Виктория Мальцева
Царство красоты

…И пусть на куртке осядет пыль, и пусть ботинки сотрутся в хлам, пока ты веришь в меня – я жив, и пусть тебе говорят, что я – всего лишь сказка, безумный миф, мозг пожирающий страшный яд, пускай меня отрицает свет, пусть от меня отказался бог, пусть я безмолвен, и глух, и слеп, и с губ слетает последний вздох, пускай меня замели пески, пусть под ногами дрожит земля, не отнимай от меня руки, не отрекайся, держи меня.

И до тех пор, пока ты со мной, пока ты веришь в меня еще, и на губах твоих моря соль, кусает ветер поверхность щек, а сердце гулко стучит в груди, и твой румянец затмил зарю, иди за мной, лишь за мной иди.

Ищи.

Я тоже тебя ищу.

Джио Россо

Глава 1. Пробуждение

30 seconds to mars – The Story

Утро началось над унитазом.

Основательно проблевавшись, я сползаю на холодный кафель. Пытаюсь вспомнить, где так налакался и по какому поводу.

Память услужливо предлагает пьяные глаза Итона, пластиковые пакеты с порошком. Всплывает фраза: «Лёгкий наркотик, попробуй, тебе понравится. Трахаться – вообще, улёт под этой дурью, парень!».

Голова раскалывается. Боль слишком сильна, чтобы быть способным быстро восстановить хронологию и суть событий.

Внезапно кадры: синие глаза Софьи… испуганные, ненавидящие, полные слёз. Это воспоминание цепляет за собой другие: её кожа, грудь…

Стоп… Что это?

Она подо мной, и я…

Что за хрень? Я что, во сне Софью… С какой стати?

Я приехал в клуб, разобрался с бумагами, интервью с менеджером, чертежи склада. Итон, Стив и три девки с ними, мы сидели за столом, пили. Когда я принял наркотик?

Когда увидел Софью.

Чёрт, это реально было. Софья вчера была в клубе. С ней её подружка и ещё пару каких-то отморозков. Один лапал её, но без драмы.

Так, дальше. Что было дальше?

Дальше её глаза. Она ела меня глазами. Ну, как обычно. А что я? Я… левой рукой ублажал одну из девок.

Господи… Мои ладони автоматически вжимаются в глазницы.

Стоп, ничего не понимаю. Если у меня была девица, то какого чёрта я вижу под собой Софью?

Тру виски́, не спешу напрягать атрофированную память – страшно.

С трудом вползаю под душ. Сперва горячий.

Снова Софья. Я сзади, она стонет… или плачет? «Мне больно, Эштон! Мне так больно!»

Твою ж мать!

Меняю положение смесителя на «максимально холодный». Стою.

Говорю себе: это сон, это просто дурной сон, ничего этого не было. Я ничего подобного не делал. Не мог. У меня извращённые мозги, мне приснился кошмар. Не было ничего.

Стою под ледяными струями до тех пор, пока меня не начинает трясти от холода. Или это отходняк?

В памяти всплывает второй пакет, и я в ванной принимаю порошок. Голый.

Снова вспышка в памяти: заламываю Софье руки, резко раздвигаю её бёдра. Она беззвучно плачет, закусив нижнюю губу.

Да что же это такое?

Меня так бьёт дрожь, что я с трудом добираюсь до постели. На ней обнаруживаю совершенно голый матрас – простыни нет. На матрасе два небольших пятна. Я наклоняюсь максимально низко, присматриваюсь, трогаю пальцем и не могу понять, что это.

Бёдра Софьи… в крови.

Рвотный позыв и ноги едва успевают донести моё тело до унитаза, чтобы я мог выблевать остатки вчерашнего дня.

Меня рвёт без остановки, выворачивает кишки наружу, а в голове отрывки, куски, картинки складываются в длинную ленту, которую словно киноплёнку я буду прокручивать в голове всю оставшуюся жизнь: этой ночью у меня был секс с отцовской любимицей. Необычный секс: я грубо трахал её. Так грубо, как ни одну женщину в своей жизни. И самое страшное, кажется, я лишил её девственности. Зверски.

Снова кафель, снова душ.

Осознаю себя сидящим на полу душевой: по лицу, голове, всему телу струятся ледяные ручьи. Мои руки то сжимают виски́, то закрывают лицо. Никак не могу до конца осознать то, что сделал. Мой мозг не вмещает этого.

Мои глаза выучили наизусть узор этой кафельной плитки. Мне кажется, я смогу воспроизвести каждый бежевый квадратик и шесть его хаотично рассыпанных оттенков с точностью сканера.

Поднимаюсь: ноги затекли, руки онемели от холода. Не с первой попытки, но всё же умудряюсь выключить душ.

Меня так тошнит от вида этой комнаты, что принимаю решение уничтожить всё в ней и переделать её в какую-нибудь подсобку.

Мне не хватает мужества ещё хотя бы раз взглянуть на кровать: на ней те пятна.

«Софья – половина моего сердца!» Сколько же сотен или даже тысяч раз отец повторял эту ненавистную фразу?

Мои пальцы никак не попадают в нужное поле на экране телефона – я вот уже вечность пытаюсь набрать её номер. Не знаю, зачем. Хочу услышать голос? Живой голос. Её голос.

Трубка выскальзывает из моих деревянных от холода пальцев, на экране расцветает сеть изящных трещин, но свет за ним продолжает жить.

Я набираю номер – уже в семнадцатый раз, и получаю семнадцатое приветствие автоответчика.

Одно сообщение в никуда: «Прости!», и надежда, что она всё-таки получит его. Когда-нибудь.

Почти два часа спустя после таблеток Адвила, мне удаётся окончательно прийти в себя. И чем яснее мой разум, тем мне хуже.

Я не понимаю, как, в какой момент… стал тем, кем стал. Я не должен был, не имел права.

Мне нужно в дом на берегу острова Бёйнбридж.

Не успеваю даже выехать из даунтауна, как разбитый экран телефона показывает вызов от отца.

Я, конечно, поднимаю:

– Эштон, привет.

– Привет.

– У меня к тебе просьба: нужно приехать на встречу вместо меня, через час в центральном офисе.

Я боюсь задавать свой вопрос, но отец и не ждёт его.

– Кое-что произошло, Эштон.

– Что?

– Соню… изнасиловали.

Последнее слово он словно выдохнул с частью самого себя.

В телефонной трубке виснет пауза. Мне сдавило грудь, отцу, очевидно, тоже, но его выдержку можно выставлять в качестве музейного экспоната. Сглотнув, он продолжает:

– Пришла домой вся в синяках. Молчит, как партизанка – не признаётся ни кто это сделал, ни где всё случилось. Глупый ребёнок, я же всё равно выясню. Выясню и убью их. Или его.

Кожу на моих руках и шее вспучивает мурашками. Я открываю было рот, чтобы сделать признание, но отец отключается прежде, чем успеваю произнести хоть слово.

Около восьми вечера мне, наконец, удаётся добраться до острова и того самого дома. Мне страшно, стыдно, но всё это чепуха в сравнении с тем… что сейчас, должно быть, с ней.

Я изнасиловал Софью. Не кто-нибудь, не отморозки из клуба, а я – её семья. Тот, кто должен был защищать её.

За весь этот день мне так и не удалось до конца понять произошедшее, обозначить в собственной голове веские причины.

В холле меня встречает Валерия – жена отца, мать Софьи. Она ненакрашена, у неё красные глаза, а на лице лица нет.

– Соня? – спрашивает рассеянно. Потом, словно опомнившись, сообщает сквозь слёзы: – Отец увёз её в больницу. Ей… перевязка нужна. А на днях мы уедем… раны… зализывать. У нас беда случилась, Эштон. Но Алекс, наверное, уже рассказал тебе?

– Нет, – вру.

И думаю: «Какая ещё на хрен перевязка?»

– Соню… то ли изнасиловали, то ли нет. Она говорит, что сама добровольно ввязалась в какой-то жёсткий секс. Но… слабо в это верится: руки в синяках, запястья – сплошная синева, на шее синяки, на груди, на бёдрах, в общем, кошмар. Но это не самое… худшее… Она, словно мёртвая, Эштон! Будто умерла внутри… Это же пройдёт потом? Да? Позже пройдёт? Спустя время всё пройдёт… У неё ж это в первый раз было. И чтобы так и добровольно… Отец ей не верит. Я тоже.

Лера поднимает на меня глаза, но я не могу вынести ни её взгляда, ни её слов. Закрываю лицо руками, чтобы спрятать перекошенное выражение своей паршивой физиономии.

– Не надо, не переживай… Папа… Алекс поможет ей. Он знает, как. Он всё сделает. Всё будет хорошо.

На слове «хорошо» её голос срывается. и она начинает рыдать, причём с такой силой, что всё волосы на моём теле встают дыбом.

– Господи, Эштон! Если б ты знал, как же больно! Как больно, когда с твоим ребёнком происходит такое, а ты ничего не можешь сделать! Не можешь вернуть вчерашний день и защитить её! Веришь, вот всё бы отдала, что б только не случалось с ней этого! – всхлипывает. – На неё невыносимо смотреть… Тело есть, пусть и в синяках и ссадинах, а Сони нет! Нет больше моей жизнерадостной, дерзкой, всегда открытой Соняши…

Наверное, это самое большое наказание для преступника – услышать стенания матери. Увидеть боль.

Лучше б меня совсем не было на этом свете.

Какого чёрта я сотворил?

Отделение и нужная палата в госпитале находятся даже слишком быстро. В иной ситуации побродил бы по лабиринтам коридоров, но когда ты на грани отчаяния, ноги сами несут сразу туда, куда нужно.

Они сидят рядом на кушетке и оба повёрнуты в сторону окна, спиной к входу, создавая иллюзию уединённости. Конечно, он обнимает её, причём обеими руками, и прижимает к себе так, будто, если не сделает этого, она умрёт, или он умрёт, или они оба умрут.

Мне видна часть её лица: там кровоподтёк и, судя по повязке сбоку головы, ей накладывали швы.

Я бил её, что ли? Неужели ж я ещё и поднял на неё руку?

Перед моими глазами темно. Просто кромешная тьма. И тошнота. Меня выворачивает в прямом и переносном смысле, заставляя концентрироваться, чтобы не блевануть в этом стерильном больничном коридоре.

Уже в уборной я жадно обливаю лицо и голову холодной водой и с ужасом понимаю, что именно со мной происходит – чёртовы гены. Он наградил меня своей больной психикой, и это – первый приступ. Я действую неосознанно, помогая себе водой, но, очевидно, имея представление о том, что мне поможет, только потому, что видел, как это происходит у него.

Глава 2. Полпуда соли

Woolookologie – Forest

Дома, вернее, в квартире, подаренной отцом, я не включаю свет. Не сплю и не бодрствую, существуя в кромешной темноте без единой мысли о будущем. Единственное, что теперь имеет для меня значение – реакция отца. Не то, чтобы я боялся его гнева или тюрьмы, куда он мог бы упечь меня… но я боюсь увидеть в его глазах разочарование.

Я должен сказать ему. Утром.

Посреди ночи мой измотанный мозг пронзает мысль: видео. Отморозки из клуба, те, которые в охране, установили в блядской комнате камеру наблюдения и снимают клиентов ради развлечения, прикрываясь профессиональной надобностью. Я же об этом знал. Так какого чёрта потащил туда Софью?

Сразу же, не дожидаясь утра, срываюсь в клуб. Всё закрыто – сегодня понедельник, народ разбредается раньше обычного. Загружаю сервер охраны – благо знаю, как это делать – и нахожу нужный файл. Конвертирую, перематываю, пауза… Мы входим в комнату, я что-то говорю, она отвечает. Камера не записала звук, и я понятия не имею, о чём мы говорим. И снова говорим. И снова.

Потом я стягиваю с неё майку, бюстгальтер – всё это грубо, бесцеремонно – она остаётся в одних джинсах, я замираю, очевидно, опять что-то говорю, но она не отвечает. Поднимаюсь, скрываюсь из радиуса, покрываемого камерой. Софья подскакивает и одевается.

Господи, она ушла… Она же ушла! Иди, беги и не возвращайся Софи, умоляю тебя! Пусть это буду не я… пусть это кто-то другой, только не я…

Но она возвращается, и я нажимаю на паузу: знаю, что будет дальше. И помню свои мысли, омерзительные свои мысли.

Я хотел наказать её. Сознательно, намеренно сделать ей больно. Мне жутко хотелось унизить её, растереть, как женщину. Хотел увидеть любимую и избалованную дочь отца шлюхой, паршивой девкой. Я хотел не просто выдворить её из своей жизни, а пнуть под зад так, чтобы забыла все пути туда, где есть я.

Я окаменело пялюсь на экран с застывшей картинкой – не хватает смелости смотреть дальше. Но мне важно знать, в какой момент дошёл до того, что ударил её.

Снова включаю видео и вижу всё: как снова срываю её одежду, как заламываю руки, как она плачет.

Я извращенец, зачем смотрю?

Гадко видеть себя… в таком обличии. Я жалок, будучи сильнее, я омерзителен, пользуясь этим.

Она повторяла много раз, просила меня остановиться. «Хватит, Эштон! Пожалуйста, перестань, мне больно…»

Моя рука на моём лбу, прикрывает глаза, я пытаюсь спрятаться от отвращения к самому себе, от стыда. В этот момент мне наплевать даже на последствия – до того тошно смотреть на себя в действии. Это видео не для возбуждения, это видео для культивации ненависти и презрения к самому себе. Но я досматриваю до конца и даже узнаю, куда девалась простыня с кровати – Софья уволокла её. И мне даже не нужно напрягать свои воспалённые мозги, чтобы понять зачем: ясно же, не хотела, чтобы я понял, что всё-таки стал первым.

В окне напротив небо светлеет и окрашивается розовым – рассвет.

Внезапно задумываюсь о смерти.

Что есть смерть? Переход из одного состояния в другое. Вот ты был и вот тебя уже нет. Ты не можешь огорчиться – тебя ведь уже нет. Выходит, не жить лучше, чем жить – нет боли, нет страха, ненависти и злости, нет переживаний. Просто вдохнуть чуть больше порошка и всё исчезнет. Всё прекратится. Остановится. Для тебя.

А для остальных продолжится, и только ты останешься в их памяти, как есть – со всеми своими подвигами. И уже никогда их не исправишь.

И мать…

Мать – самое важное в жизни каждого человека. Она, в сущности, пожертвовала собой ради меня. В чём её счастье, где оно? Она полжизни копила мне на операцию, отказывая себе в мелочах, делающих женщину женщиной, потому что я – единственный, кто у неё есть.

Я – единственный, кто у неё есть.

И я не бил Софью: нет этого ни в моей памяти, ни на видео.

Главное, не бил. Руку не поднял.

Когда утром получаю сообщение от директора клуба о том, что ночная охрана в количестве трёх человек уволена в связи с пропуском смены, я сразу понимаю, что дела мои плохи.

Этой самой стрессовой главе своей жизни я дам название: «На крючке».

Мой голый зад на видео мало кому интересен, а вот насилуемая по доброй воле девушка – очень. Тем более, если она – дочь одного из известных и влиятельных людей.

Я жду приговора почти месяц. Теряю восемь килограммов веса, ночной сон и желание жить. Хотя последнее было утеряно ещё раньше.

Отец давно уехал вместе с Софьей, я не успел поговорить ни с ним, ни с ней, и теперь проблема совести и достоинства, если, вообще, уместно о нём говорить – наименьшая из всех проблем.

Через двадцать восемь дней после дня Х я получаю сообщение:

«Думал, уничтожишь исходники на сервере, и шито-крыто? Смешно.»

Нет, не думал. И мне не смешно, потому что жду вас вот уже почти месяц.

Не смешно до седых волос в моей некогда безупречной шевелюре.

Через неделю ещё сообщение, на этот раз с другого номера:

«Десять миллионов».

Отвечаю:

«У меня их нет».

Спустя сутки ответ:

«Позвони риелтору»

Я нанимаю оценщика, и когда он объявляет мне результаты своей работы, седею ещё сильнее – десять миллионов. Это не один человек из охраны, а много, и куда более информированных.

Первая мысль – позвонить отцу. Идею вынашиваю сутки – больше мне не дали. В итоге решаю, что смогу выпутаться сам – выставляю лот, и уже через несколько часов моя квартира выкуплена инвестором с переплатой.

Отправляюсь в банк и делаю перевод на указанный счёт, переговорив предварительно с двумя клерками и подписав кипу банковской документации – такие крупные суммы требуют «особого порядка обработки транзакций».

Вечером того же дня ещё сообщение:

«Ты слишком долго возился. Ставка выросла: ещё миллион»

И переплата отправляется туда же.

Поскольку требованием инвестора было «освободить недвижимость завтра», утром пакую свои книги и вещи и переезжаю в гостиницу. Зарплата у меня высокая – на отца же работаю, поэтому могу себе позволить. Пока…

Глава 3. Ответственность

The Who – Behind Blue Eyes

Отец и Софья возвращаются из путешествия два месяца спустя после случившегося. К этому моменту я уже бездомный, похудевший, немного поседевший топ менеджер.

– Ты не слишком ли усердствуешь на работе? – спрашивает отец.

Судя по его глазам, он всё ещё не знает. Софья так и не сказала, а церберы не смогли вынюхать, ну, или не там искали.

– Были некоторые проблемы… – отвечаю.

– Решил?

– Вроде бы…

– Это не результат, Эштон! – восклицает строго. – Любая проблема должна быть раз и навсегда решена, иначе работа сделана плохо!

– Понял, – говорю.

– Работай! Но и отдыхать вовремя не забывай.

Отец разворачивается и входит в зал, где его встречают аплодисментами: шутка ли, шеф отсутствовал почти два месяца.

«Когда такое было?» – шепчутся сотрудники. «Сто лет назад. Когда был болен смертельно…» – отвечают старожилы.

Мне нужно поговорить с отцом, но судьба не желает давать шансы. Вечером того же дня он уезжает и снова с Софьей – на этот раз в Германию.

Никто ни о чём мне не говорит: ни отец, ни Алексей, ни Лурдес – похоже, Софья так и не раскрыла тайну своего «изнасилования», а для меня она уже превратилась в груз, не позволяющий двигаться.

Я жду возвращения отца, перебирая в голове сотни вариантов этого разговора, думаю о том, как сознаться в содеянном, пока однажды вечером мой телефон не высвечивает знакомое имя: «Валерия».

– Эштон…, – она не здоровается, и тяжкое предчувствие заполняет оставшиеся пустоты в моей душе.

– Да, Лера…

– Мы с твоим отцом впервые за последние эм… двенадцать лет поссорились.

Я выдыхаю: господи, да какое мне дело до ваших ссор?

– Он вернулся?

– Три дня назад. Об этом я и хотела тебе сказать. Но не только.

– Не только?

– Эштон, твой отец выхаживает все последние месяцы Соню. Дело в том, что она беременна… была.

– Беременна…

– Я считаю, тебе стоит об этом знать. Собственно, по этой причине мы с ним и поссорились: его твёрдое мнение заключается в том, что тебя не стоит вмешивать в это дело.

Она знает. Она всё знает. Валерия, мать девочки, которую я изнасиловал, всё знает, и говорит со мной ровным, сдержанным тоном.

– Почему? – не могу окончить фразу, не способен сформулировать мысль, одеть её в «подходящие» слова.

– Хочешь знать, почему она «была» беременной?

– Да.

– Ну… технически, она всё ещё… через час ей проведут операцию по удалению плода. Её ребёнок умер, Эштон, – вздыхает. – Ещё вчера.

Я опускаюсь на пол, не сознавая силу, с которой собственная рука вжимает тонкий смартфон в ухо.

– Аномалия развития плода – сердечная патология. Алекс… твой отец сделал всё, чтобы сохранить эту жизнь, и шансы были – планировалась операция в Германии… внутриутробно, но всё пошло не так. В общем, через час её будут… а нет, уже чистят. Он только что сообщение мне прислал. Эштон?

Я не могу разжать рот. Челюсть сковало.

– Эштон? – громче и строже настаивает она.

– Да, – отвечаю я едва слышно, приложив для этого все силы.

– Я подумала, ты повесил трубку. Ладно…

– Спасибо… что позвонила.

– Не за что.

Lana Del Rey – Heroin

Я сижу на полу, опустив голову в собственные раскрытые ладони, вжимаю пальцы в кожу, силясь пережить этот момент.

Одна, две, три, четыре… шестьдесят секунд.

Мои глаза смотрят на погасший экран телефона и… и ничего не видят.

Я не понимаю, что происходит вокруг. Почему мир в хаотичном беспорядке проносится мимо, а я будто застрял на детской карусели, и никто не может её остановить уже который час подряд? Меня тошнит, и зрение не в состоянии расчленять пёстрые картинки, пролетающие мимо…

Её ребёнок вчера умер.

Мой ребёнок.

Умер.

– Меня нет, меня нет, меня нет… – твержу сам себе, как попугай с черепно-мозговой травмой.

Часы в смартфоне показывают почти полночь – Валерия звонила больше пяти часов назад.

За то время, которое потребовалось машине, чтобы довезти моё тело до госпиталя, я прожил целую жизнь.

Никогда, ни разу в своей истории я не думал о детях. Даже когда Маюми вплетала в свои ласки тонкие намёки на материнство, я не воспринимал ни их, ни её саму всерьёз. И даже когда предъявила мне тест… я и тогда ничего не почувствовал. Потому что не было никакого ребёнка, и я знал об этом.

Но теперь, когда он есть… был, физически существовал, когда какие-то сутки назад он жил внутри неё… внутри Софьи, я понимаю, что вот такой боли не испытывал ещё никогда в жизни.

Тянущая, рвущая кишки, вынимающая сердце, выдирающая душу боль – страдание мужчины, потерявшего ребёнка. Своего первого ребёнка.

За тот час, что мой автомобиль добирался до госпиталя, я успел стать отцом, быть отцом, узнать смерть.

Я вижу маленькую руку на своей ладони, рассматриваю крохотные розовые пальцы… Чувствую тепло и едва ощутимую тяжесть в своих руках, словно держу в них младенца, и вот этот вес становится ощутимее – на моей груди засыпает мой сын; вот его маленькая, но уже крепкая ладонь вновь зажата в моей, и мы бежим, что есть мочи, несёмся по песку, прибитому дождём, по берегу моря, разбивая накатывающие волны своими ступнями…

Почему всё это так реально для меня? Потому что я вижу сны, и в них есть всегда дети. Мои дети.

Сегодня умер самый старший из них. Сегодня умер мой сын.

В госпитале пустынно. На мгновение мне кажется, будто я сплю и вижу странный сюрреалистичный сон: брожу в длинных запутанных коридорах давно заброшенного людьми здания в поисках выхода на свет божий.

Дверь в её палату открыта настежь. На широкой больничной кровати Софья. Её волосы спутаны, под глазами синяки. Всё её лицо будто отекло – она плакала, много. Отец обнимает её, повторяя своим телом её позу. Он тоже спит.

Я прижимаюсь спиной к стене рядом с дверью и стою так, пока боль в ногах не становится нестерпимой. Я терплю. Изо всех, из последних сил терплю, хоть понимаю, что это ничтожное самоистязание просто смешно.

Сползаю по стене на пол, вытягиваю ноги.

Что мне сделать?

Войти в это маленькое царство и потребовать у него… уйти? Отдать мне моё место?

Спустя время деликатный стук чьих-то туфель о больничный, залитый бледно-жёлтой резиной пол заставляет меня открыть глаза: это Валерия. Она обёрнута в один из своих элегантных костюмов, делающих её первой леди… английской королевой, дающей уроки математики ради развлечения. В руках у неё два высоких стакана Старбакс, на одном из которых чёрным маркером написано её имя, обрамлённое в сердечко – ей попался креативный бариста. Из безупречной причёски выбились пряди всегда ухоженных волос – сегодня она ещё не была дома, на острове Бёйнбридж. Они рассорились из-за меня, но оба здесь – рядом со своей дочерью.

Валерия молча протягивает мне стакан с сердечком и входит в больничную комнату.

– Алекс… – тихо зовёт, – Алекс, твой кофе.

Он поднимается, принимает из её рук стакан и на время застывает, словно пытаясь окончательно проснуться. Затем совершает резкое движение, и вот уже его щека прижата к животу жены. Он обнимает её обеими руками, с силой вдавливая в себя. Она зарывает пальцы в его волосы и делает это с такой нежностью, что он стонет.

– А твой кофе… где? – внезапно спрашивает её.

– Выпила.

Он переводит взгляд на меня, и выражение его лица из страдающего трансформируется в железную маску.

– Выпила, говоришь…

Отец спокойно возвращает жене свой кофе, поднимается, снимает со спинки кровати пиджак. Я тоже поднимаюсь.

– Через час в офисе, в моём кабинете, – назначает.

Sia – Angel By The Wings (from the movie "The Eagle Huntress")

В его кабинете ни один из нас не включает свет – нет надобности: огни города освещают наполовину прозрачное помещение. Это одно из самых впечатляющих мест, какие я видел в своей жизни.

Отец открывает спрятанный в одной из чёрных панелей стены бар, достаёт бутылку и два низких бокала.

– Зачем? – спрашивает.

Я так давно уже жду этот вопрос, что… не хочу отвечать. Важным теперь стало совсем другое.

– Как ты узнал?

– Как? – только в этот момент он позволяет своему взгляду встретиться с моим. – Эштон, я никогда не считал тебя идиотом, и, кажется, не давал и тебе повода думать так обо мне.

– Как ты узнал? – повторяю свой вопрос, и, честно говоря, не понимаю сам, откуда во мне взялась вся эта смелость и даже агрессия.

– Хочешь знать, была ли это Софья?

– Нет. Хочу понять, как давно ты знаешь.

Он морщит лоб и смеётся. Невесело. Горько.

– Соня молчала, молчит и будет молчать. И это и есть ответ на твой вопрос.

Я смотрю в его глаза, пытаясь хотя бы в них найти ответы, потому что слова этого человека не способны внести ясность в мои вот уже три месяца спутанные мысли.

Он видит это и разъясняет мне, как пятилетнему ребёнку:

– Как думаешь, много ли наберётся в жизни моей дочери парней, которых она покрывала бы с таким… остервенелым упорством? Даже учитывая всю грязь и жестокость случившегося? Правильно, Эштон! Такой есть только один – ты! И, я думаю, совсем уж не стоит упоминать о службе безопасности, которая спустя сутки это подтвердила.

– Почему ты до сих пор молчал? – мне важно это знать.

Он замирает, проводит ладонью по подбородку и смотрит не на меня, не на город, а будто в глубины самого себя.

– Хотел понять до конца, что ты за человек. Признаешься сам или так и будешь прятаться за чувствами покалеченной физически и духовно девочки.

– Я не прятался…

– А что ты делал?

– Я не знаю… Я… думал! Думал, как выгрести из этого дерьма!

– То есть, о себе думал?

– Не о себе… точно не о себе. Я не насиловал её. Это был просто жёсткий секс…

– Лучше заткнись, Эштон! – внезапно рычит он. – Лучше заткнись, или я решу, что тебе нужны уроки того, как следует обходиться с женщинами в постели! – в его тоне появляется сарказм. – Или, может, тебе и впрямь это нужно? Может быть, ты хочешь, чтобы я популярно, как отец сыну, объяснил тебе, что следует делать с девушкой, согласившейся с тобой переспать?

– Нет, не нужно. Но я не насиловал её…

– Чёрт возьми, Эштон! – теряет он, наконец, самообладание. – У меня их были сотни… сотни! И ни одна из них не ушла из моей постели хотя бы с одним синяком!

– Да, знаю я! Наслышан!

Ещё бы, о нём же до сих пор ходят легенды. А с тех пор, как он стал спать только со своей женой, его образ получил ещё больше загадочности. Теперь женщины произносят его имя почти с мистическим придыханием, будто мой отец не обычный человек из плоти и крови, а древнегреческий недостижимый для простых смертных бог. Собственно, он и для меня именно им и являлся все последние годы… Да почему последние? Всю мою жизнь!

– У неё всё тело было в синяках! Голова разбита!

– Она упала… – пытаюсь встрять, но так тихо, что сам себя едва слышу. – На видео это видно…

– На неё ещё неделю после твоих «ласк» без слёз и взглянуть было невозможно!

Отец резко опрокидывает содержимое бокала себе в горло, закрывает глаза, скривившись.

– Мой сын изнасиловал мою дочь!

– Я не насиловал её… – повторяю.

Я не знаю, откуда во мне эта одержимая потребность оправдаться, донести до него главное – я не поднимал на неё руку. Нет, не так – хоть немного очиститься в его глазах. И хоть и чувствую себя первоклассником, снова повторяю:

– Я НЕ НАСИЛОВАЛ ЕЁ!

– А что ты делал? – совершенно спокойно спрашивает он, заглядывая в мои глаза.

– Воспитывал.

– Что?

На этот раз, кажется, мне удалось пошатнуть его знаменитую выдержку.

– Это было лекарство от затяжной хвори, – удаётся, наконец, выразить свою мысль.

Отец резко дёргается и, прежде чем я успеваю что-либо сообразить, наносит только два метких удара: в лицо и живот.

На мгновение свет меркнет для меня, земной шар останавливается, но не для того, чтобы дать возможность перевести дух, пережить острую боль, а для того, чтобы я чётче услышал его голос.

– Не приведи тебя бог, щенок, пережить эту боль, когда кто-нибудь решит так же «воспитать» твоего ребёнка! – цедит сквозь зубы.

Пока я силюсь прийти в себя, он покидает поле битвы и напоследок бросает:

– Завтра летишь в Австралию. Будешь реанимировать отмирающие ветки. И мозги свои на место вправлять.

И в этот момент я, наконец, окончательно осознаю источник свой неприязни к Софье: всё дело не в ней, а в нём! Это он относится к ней так, будто она не человек, а диковинное растение в оранжерее. Это он оберегает, нежит её и лелеет, закрывая от мира и от настоящей реальности. Это он отдаёт ей всю свою любовь, забывая о других своих детях. Он – идеальный отец для всех, но любит только одного – Софью.

Глава 4. Канитель

Vibrasphere – Breathing Place

Вся эта канитель началась с журнала.

Мне пятнадцать, и я стою на автобусной остановке, обнимаясь со своей подругой. Мы вот уже две недели как начали целоваться, и в тот солнечный мартовский день наш прогресс достиг той точки доверия, которая необходима девушке, чтобы позволить парню трогать её грудь.

Её зовут Филис, и она мне дико нравится. Главным образом тем, что я у неё первый.

У каждого человека есть свои собственные тараканы в голове, у меня их больше, чем у других, но в 15 лет сложно понять, что с тобой что-то не так, и я просто иду на поводу у собственных идей. И именно в этом возрасте, когда влечение к противоположному полу выходит на первый план, главная из них касается моих предпочтений в выборе девочек: я не вижу слишком смелых, ярких, доступных. Одноклассниц, уже имевших сексуальный опыт, вообще не отождествляю с женским полом как таковым – меня интересуют только те, кого не касались мужские руки, и нравственная сторона этой моей придури в этом возрасте заботит меня меньше всего.

Филис – никем до меня не целованная, чистая, скромная девочка из полной семьи со строгим отцом доктором. Она не только позволяет мне целовать и трогать себя, но и обещает секс, как только ей исполнится шестнадцать, а это уже через два месяца…

И вот я стою чуть поодаль автобусной остановки, спрятавшись за раскинувшим свои лотки газетным киоском, сжимаю её в своих объятиях, жадно вбирая все доступные при данных обстоятельствах прелести, мечтаю о том, как медленно стану снимать с неё одежду в нашу первую ночь, и уже почти вижу в своём гормонально обусловленном воображении фантастически заманчивую обнажённую грудь, как вдруг Филис резко отталкивает меня с возгласом:

– Мой автобус, Эштон!

Открываю глаза, стараясь урвать напоследок ещё один поцелуй, и невольно упираюсь взглядом в стенд с журналами.

Я вижу лицо…

Бывают ли у вас такие моменты, когда в одну секунду в сознании словно открывается дополнительный портал, и из него внезапно вываливаются необычно мудрые для тебя мысли, выводы, знания?

Это был один из таких моментов: всё, абсолютно всё, что занимало мою голову до этого момента, в одно мгновение было отброшено в сторону. Я увидел на обложке журнала знакомые черты – такие же точно глаза каждое утро смотрят на меня в отражении зеркала нашей ванной.

Мне не нужны были размышления, время, чтобы сопоставить факты, даты, потенциальные возможности и разумные допущения: уже в тот момент, когда Филис всё ещё в моих руках, отталкивает, но и не спешит покидать мои объятия, я уже знаю, кто этот человек на обложке, и понимаю, что этот день станет поворотной точкой в моей жизни.

Моя мать никогда не внушала мне ненависти к моему отцу и уж тем более не препятствовала нашим встречам. Она просто не знала, где его искать. Он жил какое-то время в Париже, они однажды пересеклись, между ними вспыхнули чувства, а потом он уехал домой – в США. С тех пор ни моя мать, ни я никогда не видели его. И она не могла сообщить ему, что ждёт от него ребёнка, что врач на УЗИ узнал в нём мальчика, что в не самом лучшем Парижском роддоме появился на свет я, весом 4200 граммов и ростом в 55 сантиметров, что у меня родовая травма, и нам очень нужна помощь, не только финансовая, но и просто рука, на которую можно опереться.

Моя мать никогда не скрывала от меня правды. Я не слишком хорошо помню, что именно она отвечала на мои вопросы, когда я был ребёнком, но последний наш разговор о НЁМ случился семь лет назад:

– Это была любовь, правда, только с моей стороны. Он уехал, а я не спросила его адреса. Когда узнала, что скоро появишься ты – была счастлива! Была бесконечно счастлива, потому что он оставил мне больше, чем я могла бы мечтать! Я не знаю, где он теперь, не знаю его полного имени, не имею представления, кто он и как живёт, но если бы вдруг ему случилось узнать о тебе, поверь: уже в самое короткое время он был бы здесь! Он очень хороший человек, Эштон! Очень! Лучший из всех, кого я знала…

Семь лет назад она сказала мне всё это. Семь лет я жду его. В девять, вследствие детской наивности пробовал даже искать, вглядываясь в чужие мужские лица, которых на улицах Парижа бесконечные, бесчисленные потоки…

В моей груди, где-то очень глубоко, всегда было спрятано чувство, что мой отец не может быть просто человеком, обычным мужчиной – он особенный, он не такой как все, и я люблю его, не зная, кто он, и никогда не видя его лица. Всё, что у меня есть – найденная у матери фотография, где он, откровенно говоря, снят в более чем интимном виде – полуобнажённым, спящим в её постели. Его черты сложно разобрать, но даже по этому фото можно с уверенностью сказать, что мы сильно похожи. Поэтому журнал в моих руках, на обложке которого я вижу до боли знакомый взгляд карих глаз – самое ценное в моей жизни приобретение.

В его объятиях я вижу хрупкую в сравнении с ним женщину. В ней нет ничего общего с моей матерью, кроме того, пожалуй, что у неё красивое лицо. Её глаза – вечернее море, отражающее в своей спокойной глади небесную синеву. Фото сделано папарацци: двое, нечаянно пойманные камерой, замерли в ожидании неизбежного снимка.

Этот снимок приносит мне боль: непредвиденную, не поддающуюся осмыслению. Он не просто обнимает, а загребает её хрупкое тело своими большими руками, словно хочет закрыть от всего мира, но даже в этих поспешных объятиях читается бесконечная нежность. Мне пятнадцать лет, в моей голове десятки видео-уроков по занятию паркуром, виртуально обнажённая грудь Филис, финальные тесты перед весенними каникулами, субботний концерт школьной рок-группы, любовные сообщения одноклассниц, но в этот момент какой-то взрослой частью себя я понимаю, вижу, как сильно человек на фото, так фантастически похожий на меня, любит обнимаемую им женщину.

Он живёт своей жизнью, работает, рожает детей. Это нормально, так и должно быть – объясняет мне моя рациональная половина. Но та часть меня, где правят эмоции и чувства, ненавидит это фото, этот журнал и блондинку с умными глазами – я хочу, чтобы в его руках её не было. Я хочу, чтобы его руки были пустыми и неприкаянными, хочу, чтобы он искал мою мать, чтобы хранил память о ней и место рядом с собой для неё! Для нас…

«Александр и Валерия Соболевы в очередной раз отказали People в совместном интервью… стр. 3», гласит надпись под фото на обложке.

Открываю третью страницу журнала:

«Известный меценат присутствовал в эту среду на открытии передового онкологического центра во Флориде в сопровождении своей супруги Валерии. Фонд Соболевых инвестировал более 500 млн. $ в строительство и оснащение центра, предназначенного для лечения больных детей со всего мира.

– Доступность адекватной и своевременной медицинской помощи всем детям, но в большей степени тем, чьи семьи не в состоянии самостоятельно покрывать расходы, должна быть сегодня в приоритете, – заявил Соболев на конференции, посвящённой открытию центра.

Вклад известной четы в развитие отрасли, безусловно, неоценим, однако Соболевы до сих пор никак не прокомментировали произошедшее три года назад нападение на Валерию. Случившееся до сих пор остаётся одной из мистических тайн, хранимых Соболевыми. На просьбу нашего корреспондента поднять завесу Александр ответил очередным отказом и предложил взамен рассказать о своих планах инвестирования в создание и развитие исследовательских лабораторий при новом онкологическом центре…».

Моя мать знает только его имя – Алекс. Алекс и Александр… это ведь одно и то же? Проверяю, google говорит, что да. Интересно, что скажет мать.

Вечером, подняв этот ценнейший в моей жизни журнал со стола, она долго смотрит на фото, я вижу, как эмоции радугой рассеиваются по её лицу, она, так же, как и я, рада, смущена и расстроена одновременно.

– Это он…

Значит, я всё-таки нашёл его.

Самое смешное в нашей с матерью истории то, что мы оба никогда не читаем подобных журналов: у матери для этого нет времени, а для меня подобное чтиво лежит слишком далеко за пределами моих интересов. Но если бы хотя бы один из нас интересовался подобного рода периодической литературой, мы бы давно нашли его: оказалось, что лицо моего отца не сходило с таблоидов всего каких-то десять лет назад, и только в последнее время журналисты интересуются им всё меньше и меньше.

Я открываю для себя, что мой отец – действительно особенный, но совсем не в том плане в каком мне бы хотелось. Статьи о нём, коих в сети бесконечное множество, создают противоречивый, а местами даже скандальный образ. В молодости он – никому не известный студент-изобретатель новых технологий в строительстве, которые сегодня стали уже традиционными, в зрелости – известная личность, преуспевающий бизнесмен и… человек, на время утративший моральный облик. Таблоиды обвиняют его в жадности по отношению к бывшим жёнам, беспорядочных половых связях и злоупотреблении алкоголем. Но в последние десять лет он – примерный семьянин, отец, муж и один из самых достойных членов общества.

В одном из интервью он говорит, что больше всего в жизни гордится своими детьми: на фото обнимает миловидную, совершенно не похожую на него девчонку, и в его объятиях легко читается слепое обожание. На другом фото они тоже обнимаются, но уже смотрят друг на друга, и в его взгляде так много любви, что я буквально захлёбываюсь завистью…

Отец…

Этой мой отец…

Это МОЙ отец!

И он даже не знает обо мне. Он никогда НЕ ХОТЕЛ знать обо мне. За все годы, за все последние шестнадцать лет он ни разу не связался с моей матерью.

Беспорядочные половые связи – такой была его жизнь в то время… Как раз в то самое время, когда зачали меня.

Я – результат одной из его беспорядочных связей… Незапланированный, побочный эффект.

Он наверняка ведь даже не вспомнит имя моей матери, да что там: скорее всего, он и её саму вряд ли вспомнит.

Я любил его семь лет, пока не знал, пока думал, что он – хороший человек, который просто не знает, что я существую.

Но теперь, когда мне посчастливилось его найти, я его ненавижу…

Все последующие два года я отказываюсь от любого контакта с ним и легко читаю в материнских глазах разочарование. Я не знаю, чего она хочет больше: помочь мне обрести то, о чём я больше всего в жизни мечтал, или просто, наконец, встретиться с ним? В жестокие шестнадцать лет парням не свойственно знать, как изнуряюще болезненно порой бывает любить. Я ревную мать к отцу, отца к его жене и детям, ревную весь мир, обижен на всё и вся, и моя собственная ненависть пожирает меня живьём.

В семнадцать расстаюсь с Филис – наши отношения стали не просто занудными, а тошнотворными, и начинаю в своей жизни главу под названием «Беспорядочные половые связи», и мне вдруг становится легче.

Женские тела могут быть лекарством, оказывается. Но я разборчив: моим лекарством может быть только самый чистый, никем не тронутый до меня продукт. И как ни странно, мне его хватает с лихвой.

Внезапно я открываю для себя, что привлекателен. Это и раньше было в общих чертах почти догмой, но только в семнадцать становится наиболее очевидным и выходит на первый план. Я популярен у противоположного пола: девочки хотят меня не только физически, но и каким-то странным образом находят в моих психических и нравственных изломах нечто притягательное для себя.

Я иногда бываю даже груб с ними и заметил странную вещь – многим это нравится. Не только опытным, но и скромницам тоже. Чем жёстче я веду себя, чем больше потребительского эгоизма в моём отношении, тем больше бабочек слетается к моему огню. И этот факт сам по себе вызывает во мне некую тень отвращения к женскому полу. Только тень, потому что, по существу я не брезгую физическими контактами и в ближайшей перспективе не намерен менять своих предпочтений.

Я более никого не выделяю, ни с кем не отождествляю себя настолько, чтобы рассматривать возможность каких-либо отношений, не говорю о «любви», потому что от самого этого слова меня мутит, беру от женщин то, что они могут дать, но при этом всегда долго и тщательно выбираю, как и прежде заботясь, в первую очередь, о качестве.

К восемнадцати годам я – потребитель. Жестокий, безнравственный, чёрствый и холодный эгоист, спрятавшийся в панцире цинизма.

И вот наступает этот день – второе марта, когда мать сообщает мне, что скопила денег для того, чтобы отправить меня в хороший институт.

– Ты ведь хотел учиться в престижном месте? Доктора мы не потянем, но бизнес-администрирование вполне.

– Что за институт? – спрашиваю.

– Вашингтонский Университет, это в США.

Она могла бы и не говорить мне, где это. Потому что я знаю. Там работает ОНА – ЕГО жена, преподаёт математику.

– Так что скажешь?

Пожимаю плечами:

– Почему бы и нет?

Я делаю вид, что ничего не понял в этой примитивной женской стратегии, а мать радостно вздыхает.

Интересно, как она рассчитывает финансировать моё обучение? Уверен, что максимум, на что ей хватит денег – это один семестр и билет до Сиэтла. А дальше что?

Но мне нравится эта авантюра. И нравится материнский план: забавно будет увидеть это синеглазое холёное лицо купающейся в любви и деньгах женщины, когда она увидит МЕНЯ!

Да, моё внешнее сходство с отцом принимает пугающие масштабы: те различия, которые были до этого, все до единого являлись следствием молодости, но с каждым годом моего взросления юность уступает место зрелости, делая черты моего лица более мужскими, а значит сильнее похожими на ЕГО черты.

Я смотрю на фото старого журнала, затем на своё лицо в отражении зеркала всё той же ванной и злорадно улыбаюсь: оно разорвёт ко всем чертям их милое царство, когда она узнает …

Глава 5. Аромат Валерии

Body Positivity: Paloma Elsesser in “Honey & Dirt” | She’s Mercedes

На ней нежно-голубая блузка и бежевые брюки, обтягивающие стройные женственные бёдра. На шее тончайшая цепочка с крошечной подвеской, сверкающей бриллиантовым блеском.

– Знакомься, это – самый сексуальный препод не только на курсе, но и во всём универе. Но, имей в виду, слюни пускать можно, руками трогать нельзя: у неё серьёзный муж, и она однозначно не любит мальчиков, – подмигивает мне мой однокурсник Итон.

Дело в том, что я прибыл с опозданием – вышла задержка с оформлением студенческой визы. К превеликому огорчению матери, мой первый семестр в Университете начался не первого числа месяца, как у всех нормальных людей, а двадцатого. У меня почти сразу же завёлся товарищ – рыжеватый балагур и повеса Итон: ни разу не услышав от меня ни единой просьбы, он как-то сразу возложил на себя обязанность курировать мою адаптацию на новом месте и исправлять мой «невыносимо приторный» французский акцент.

– Разговорчики в строю, Итон! – внезапный спокойный, женственный, но при этом жёсткий голос, такой, с которым страшно спорить, боязно ослушаться.

Она смотрит на нас какое-то время, затем переводит взгляд на меня и, ни на мгновение, не меняя выражения своего лица, замирает.

Один, два, три, четыре… восемь, девять… Сколько времени взгляд учителя может задерживаться на студенте, не рискуя быть обвинённым в ином интересе, нежели преподавательский?

Она отводит взгляд, медленным шагом направляется к своему столу со словами:

– А скажи-ка мне, Итон, решил ли ты уравнение для тугоумных?

Она находит на своём столе папку с бумагами, открывает её, перебирая какое-то время листы с таблицами.

– Ээм… я честно пытался, и даже гуглил, но гугл не знает ответа…

– А между тем, у него целых два решения, – сообщает всё тот же уверенный голос.

Наконец, она вынимает из кипы бумаг нужное, ведёт по списку пальцем, находит то, что искала, и поднимает свои глаза, чтобы встретиться с моими.

– Кто сегодня порадует меня адекватным решением или хотя бы своими мыслями на его счёт? – обращается к раскинувшейся перед ней амфитеатром аудитории, не отрывая своих глаз от моих.

Желающие находятся: симпатичная блондинка пробирается к доске, а Валерия берёт со стола свой телефон и медленным, размеренным шагом направляется к окну. Я смотрю на её фигуру в дорогой небесной блузке и невольно отмечаю, что каждая линия, всякий её изгиб, излом, длина, ширина, объём – первозданно прекрасны. Это женское тело вылепил самый талантливый божественный скульптор.

Она смотрит какое-то время в окно, затем, чуть наклонив голову, набирает номер и быстро, коротко, едва слышно говорит. И это не английский язык.

– Миссис Соболев, за использование телефона в аудитории положен штраф в двести баксов, вы помните? – мой сосед не знает покоя в жизни.

Она не реагирует, продолжает делать то, что делала, словно прозвучавших в тишине слов Итона и не было вовсе.

Вдруг резко разворачивается со словами:

– Двести баксов, говоришь…

Быстрым уверенным шагом возвращается к своему столу, вновь ищет что-то среди бумаг, находит, затем вынимает из своего клатча деньги и направляется к нам.

Этот её путь от стола и по ступеням вверх к нашему с Итоном месту – самое нервное ожидание в моей жизни.

Её рука с чувством кладёт перед носом Итона исписанный лист и 200 долларов:

– Вот мой штраф и вот твои задолженности по моему предмету, Итон. Ты ведь на бизнес-администрировании? Проведи-ка подсчёт своих финансовых долгов перед университетом, особенно обрати внимание на графу «необоснованные пропуски».

Всё это время она в упор смотрит на меня, не отрывая глаз. Эта миниатюрная в сравнении со мной женщина кажется мне сейчас гигантом, она давит своим авторитетом, достоинством, выдержкой.

От неё пахнет дорогими духами и… женщиной. Я никогда ещё в жизни не ощущал настолько влекущего, дурманящего запаха.

На её лице непроницаемая маска, но я каким-то странным образом чувствую, читаю в глубокой синеве боль.

Я хотел этого, мечтал об этой боли, но сейчас не рад ей. Мне плохо вместе с ней, и я не хочу, чтобы ей было больно, нам обоим. Она выпрямляется, не отрывая от меня своих глаз, а мои видят её губы, их женственный изгиб, и я не могу остановиться, меня несёт дальше, взгляд уже скользит по неглубокому декольте и ниже к талии, обтянутым бежевой тканью бёдрам.

К своему позору и удивлению, я твердею. Мне жутко стыдно, потому что то, что в данную секунду со мной происходит, я не могу контролировать, а неуместность моей физической реакции прямо посреди лекции в университетской аудитории не требует комментариев.

– Кто вы? – внезапный вопрос.

– Он новенький, – спешит ответить за меня Итон.

– Я не тебя спросила! – резко одергивает она. – Ты задание получил? – на этот раз её негодующий взгляд, наконец, оторвался от меня.

– Получил, Валери… простите если я…

– Вот и занимайся своим делом! – строго приказывает.

Вновь смотрит в мои глаза:

– Так кто вы?

Она, эта хрупкая женщина, стоит перед нами, а мы, двое молодых жеребцов, сидим – мне стыдно, нужно же встать, а я не могу. Не могу выставлять напоказ то, что в этот момент самым безнравственным образом происходит в моих штанах. Поэтому я отвечаю ей сидя:

– Меня зовут Эштон Дикстра, я опоздал к началу семестра из-за проблем с визой.

– Французский акцент…

– Да, я из Франции, из Парижа, если быть точнее.

– Прямиком из французской столицы значит?

– Точно, – отвечаю, улыбаясь.

Да, я улыбаюсь ей, как полный придурок, и сам от себя пребываю в шоке: я почти никогда этого не делаю. Мои губы не знают улыбок, потому что я просто не умею их растягивать в нужный момент. Вернее, не знаю, когда эти моменты бывают.

А её синие глаза продолжают сканировать меня, она не улыбается мне в ответ, она разглядывает… моё лицо.

Узнала. Конечно, узнала. Любой, кто видел Его, узнал бы. А она, эта необычная, умная женщина и подавно.

– Вас не учили, молодой человек, что перед началом лекций необходимо познакомиться с преподавателем?

– Простите… я не подумал.

– Надеюсь, вас не затруднит подойти ко мне на перерыве?

– Конечно нет, я подойду.

– Спасибо.

Она разворачивается, и я прячу глаза в своей тетради: не могу смотреть на неё сзади, моя эрекция уже пугает меня самого.

Мне восемнадцать, и ни разу ещё в моей истории со мной не случалось подобного: я никогда так остро не ощущал потребности в близости, меня не влекло к женщине настолько старше меня, моё сердце не билось с такой силой, а физиологические процессы в моём теле не были настолько вне контроля.

И всякий раз, как я поднимаю свои глаза и вижу черты её лица, подбородок, скулы, о которые можно порезаться, губы в которые хочется уткнуться своими, в моём животе поднимается щекочущая изнутри волна, она опрокидывает меня, и не даёт подняться вновь.

Я кайфую от изгиба её шеи, нежности ушных мочек, украшенных маленькими бриллиантами, светлых волос, стянутых в лаконичную причёску. Её руки сводят меня с ума своими запястьями, и каждый раз, как она берёт ими мел и пишет на доске свои формулы, я чувствую волшебство, плотной вуалью накрывающее мою душу.

Я запрещаю себе смотреть на её бедра, потому что знаю: успокоюсь нескоро, а она в любой момент может вызвать меня к доске, выписывать очередное не укладывающееся в моей голове уравнение. Я никогда ещё не ощущал себя таким тупым, особенно в те моменты, когда она стоит так близко, что я могу уловить её запах.

Но самое необыкновенное в ней, самое необычное, неподражаемое – её глаза, их глубина и мудрость. Кажется, она знает всё, видит насквозь, чувствует каждую твою вибрацию. И в этих глазах хочется тонуть, причём добровольно, не страшась потеряться в них навеки, забыть путь домой, отказаться от всего, что прежде считал важным, дорогим, стоящим внимания. Хочется идти за ней, куда бы она ни пошла, слепо следовать, лишь втягивая носом её божественный аромат.

В тот самый первый день моего знакомства с Валерией я понял, что у моей матери нет шансов и, по всей видимости, никогда не было.

По окончании лекций случилось то, чего я ждал всю свою жизнь – я впервые увиделся со своим отцом, но мои чувства и эмоции оказались совсем не теми, каких я ожидал.

Для отца я оказался таким же «сюрпризом» в подарочной упаковке, как и для его жены. На его лице шок, в глазах страх, и вот она уже обнимает его, успокаивая. Он твердит ей какие-то свои оправдания, но её они не интересуют, как и меня.

Моё существование в принципе – его косяк. Я – случайность, следствие необдуманного поступка.

Я не чувствую любви, не ощущаю восторга от долгожданной встречи с ним, нет… Ничего этого нет, зато есть кое-что другое: я не могу оторвать своих глаз от его жены и с удивлением прислушиваюсь к своему сердцу, которое забыло, похоже, что такое ритм, и трепещет как лихорадочное. Мне всё равно, что скажет он, мне важно, чего пожелает она. А она предлагает:

– Эштон, в гости к нам хочешь?

– С удовольствием! – отвечаю, захлёбываясь собственной неожиданной радостью.

– Тогда все вместе и поедем, заодно сразу все и перезнакомимся, чего уж там! Какой смысл тянуть? А никакого! – заявляет, вытирая уголки своих глаз.

Да! Только с появлением отца маска с её лица спала, и она стала мягкой, нежной, ранимой женщиной, умеющей чувствовать, не знающей, как спрятать раздирающие её эмоции.

Мне показалось в тот момент, что сама она и её душа – тонкие паутинки, слабые, бессильные, и только он, мой отец, умеет, знает, как делать их крепче.

Я заметил, как она смотрит на него: будто кроме него во всём мире нет ничего более материального, и он – единственное, что ей нужно для жизни. Она взглядом ищет в его глазах нечто, известное только им двоим, и находит. Они вжимаются друг в друга, забыв обо мне, и мне вдруг становится бесконечно больно и страшно.

Как много любви заключено в этих объятиях? Ни разу не виданный мною доселе концентрат. Как много отдать её они согласятся?

Она знакомит меня со своими дочерьми, их три: самая старшая – Софи, та самая, которую отец так самозабвенно обнимал на фото, только теперь она уже не девочка, а девушка. Красивая, стройная, очень похожая на Валерию внешне, но больше всего глазами и тем, что в них – особенная глубина.

Средняя и самая красивая из всех – Лурдес: темноволосая, кудрявая, с идентичным моему, а значит, и отцовскому, разрезом карих глаз. Лурдес ещё сосем ребёнок, но взгляд у неё не детский – женский.

Самая младшая – Аннабель, голубоглазая девочка блондинка. Ей достаётся меньше всего Его внимания, как и мне впрочем. Это легко увидеть в деталях, например, в том, как долго он обнимает каждую из своих дочерей при встрече, и только одну из них целует – Софью.

А вот Валерия, напротив – ко всем одинаково расположена, всем уделяет равное количество своего внимания и любит, кажется, тоже всех одинаково сильно.

Лурдес тут же ставит меня в известность о том, что Аннабель – не родная дочь её матери, мне об этом известно из моих журналов, но я замечаю другую важную деталь – то, что сама Аннабель называет Валерию матерью, а Софья неродного отца отцом.

Мне всё это кажется противоестественным, но та любовь, в которой они купают друг друга, поселяет во мне неистребимое желание стать их частью.

Собственно, именно это уже и произошло, когда Валерия в приватной беседе сказала мне, что дом моего отца – мой дом, и что если я хочу, считаю уместным, то могу переехать жить к ним. Если же я считаю её предложение неудобным, то завтра же отец займётся решением вопроса моего жилья.

Я удивлён:

– В каком смысле жилья? Я живу в кампусе, условия отличные, мне ничего не нужно.

– Я в этом не сомневаюсь, но у твоего отца в некотором роде есть обязательства перед тобой, поэтому в самое ближайшее время он купит тебе квартиру и всё необходимое. Это не обсуждается.

Уже через неделю все мои студенческие счета были оплачены на четыре года вперёд – я понял, на что рассчитывала моя мать. Но ещё более важным оказалось для меня открытие того факта, что путь, который она придумала, был самым коротким и эффективным. Только спустя время мне станет очевидна та неприступная крепость, какой окружил себя и свою семью мой отец. Просто приехать и попытаться связаться с ним было физически невозможно – он окружён охраной и закрытыми дверями. У него бывают аудиенции в строго отведённые для этого часы, но в очереди мне пришлось бы стоять месяцы, и я совсем не уверен, что моя гордость выдержала бы эту нагрузку.

План моей матери оказался гениален: мягкая тонкая рука Валерии, однажды обнаружив меня, запустила мой звездолёт на сверхсветовой скорости к звезде по имени «отец».

Только спустя годы я пойму, как обманчива была та лёгкость, с какой я попал в их дом – никому ещё ни до меня, ни после не удавалось проделать подобное.

Глава 6. Царство Красоты

Max Richter – Dream 3

Их дом похож на отдельное государство со своей властью, законами, охраной, настолько многочисленной и совершенной, что её запросто можно считать серьёзной оборонной единицей. Я прозвал его Царством. «Царством Красоты», потому что всё здесь пронизано ею, начиная с людей и заканчивая любой мелочью – каждая деталь, даже самый невинный предмет интерьера вопит о достатке, вкусе и стиле его обитателей.

Но эталоном красоты был и остаётся отец. И не только внешней, он задаёт тон внутреннему миру каждого из тех, кого считает членами своей семьи. И никто из них, кажется, даже и не осознаёт до конца всей мощи его влияния на них. Он красив от природы, он одевается только в красивые вещи, ездит на красивых машинах, живёт в дорогом и самом красивом в Сиэтле доме. У него красивые дети. Часть своей красоты он умудрился передать своему потомству: мне и Лурдес. Мы привыкли к восхищённым взглядам, к извечной заинтересованности противоположного, а иногда и своего пола. Мы рождены с этим наследством, и каждый из нас будет решать сам, как им воспользоваться в жизни.

Но главное – это его поступки и его отношение к жизни, его принципы – всё это пронизано идеей его субъективной внутренней красоты. Он не делает того, что считает уродливым, не важно, в физическом воплощении или же с идейно-нравственной точки зрения.

Его жена неповторимо красива, но совсем не той красотой, которую навязывают стандарты, и никто, совершенно никто не сравнится с ней. Её не назовёшь идеалом, но именно в этом, кажется, и заключён её шарм. Но и не только в нём дело – она завораживает взглядом, умом, характером, манерой двигаться, невыразимой глубиной своих синих глаз, которые умеют совершенно искренне светиться теплом, а главное – мягкой, укутывающей в кокон безмятежноти женственностью. Это и есть то, чего всякий мужчина ищет в женщине – бесконечная, умиротворяющая нежность, способная поглотить все его терзания, поражения, неудачи и боли.

Объективно, у Леры совсем не модельная внешность, да и фигура далека от идеала – у неё слишком широкие для современной моды бёдра, но при этом, настолько полно соответствуют её образу, настолько возбуждают мужской пресловутый интерес своей формой, женственными линиями, что я каждый раз твердею в её присутствии. Хочу её иногда до безобразия сильно, но знаю, что никогда не получу ни на один раз, ни на многие, и по этой причине хочу ещё сильнее.

Она – Его женщина, и разумеется, он не мог выбрать просто девушку, он нашёл лучшую из лучших, ту, которая способна свести с ума любого. И не важно, какого он возраста, вкуса или склада ума. Все на моём курсе её хотели. Но, что интересно, осознание этого приходит не сразу, а только после того, как она хоть немного приоткроется, пусть в рамках своих профессиональных обязанностей, но хотя бы раз сделает это. И всё, тебя примагничивает.

И вот оно понимание: сексуально не столько её женственное тело, сколько личность, не хотят её первокурсники из-за стройных ног и бёдер, обещающих на уровне инстинктов здоровое и многочисленное потомство, а влюбляются в её персональное, неповторимое очарование, несущее главное – женственность.

Она в вечных заботах о своих детях и муже, её жизнь положена на алтарь счастья семьи, и это создаёт иллюзию полной лишённости эгоизма, добавляя её образу ещё больше света, заставляя мечтать любого, кто её узнает, только о том, чтобы попасть под это заботливое крыло.

А меня туда занесло одной мощной волной, которую было уже не остановить с того момента, как она впервые увидела меня. Я буду помнить его всю свою жизнь: красивая умная женщина смотрит на тебя, узнавая в твоих чертах то, что выжжет ей душу ревностью, болью предательства. Никто не посвящал меня в детали, но я знаю, каждой клеткой своей кожи чувствую, что в ту ночь, когда отец был с моей матерью, он предал именно её, Валерию.

Она долго смотрела на моё лицо, в глаза, застыв в оцепенении настолько очевидно, что абсолютно каждый из почти сотни студентов, присутствующих на её ценных лекциях, понял, что между новеньким мной и профессором, более похожем на нимфу или ангела, имеется весомое «личное».

И я не отрывал, не прятал взгляда, потому что хотел этой её боли, мечтал о ней долгими одинокими ночами в нашей с матерью убогой квартире. А когда увидел, больно почему-то стало самому.

Я был юн, глуп, необоснованно обозлен и совершенно неопытен. Я и понятия не имел о той боли, на которой они построили своё Царство Красоты, скрыв её в подвалах и тайниках собственных душ, строго наказав им радоваться и любить, пока есть такая возможность, ведь её может и не быть, в одно мгновение не стать: не важно, автокатастрофа заберёт твоих самых дорогих близких или неизлечимая болезнь – жизнь бывает, порой, безжалостна, потешаясь над нами.

Мне было невдомёк, что разорвать их, растащить в разные стороны невозможно. Нет в природе силы, кроме смерти, способной сделать это .

Я не собирался им мстить, но и не ждал жаркого приёма. А они приняли, причём все и без единого вопроса. Никто в тот самый первый мой вечер в их доме, который Валерия упорно нарекала и моим тоже, не задал главного вопроса: откуда я вылез? Из какой забытой Богом дыры? Как посмел ворваться в своих нищих тряпках в их Царство?

Я ждал ненависти с их стороны, жадности, упрямого желания не мириться с отцовским финансовым вниманием в мой адрес, но так и не дождался. Им всем до единого оказалось всё равно.

Сколько же у него денег? – подумал я тогда. Оказалось, так много, что умом не осознать, и он раздаёт их по строгой системе, выделяя в первую очередь тех, кому нужнее – онкологическим больным. Я знал и раньше, что отец и Валерия курируют фонд имени некоего Джоша, почти полностью покрывающий немыслимые медицинские расходы на детскую онкологию. Но только теперь понял, что всё это из его, отцовских личных денег, не его компании, а его собственных, тех, которые он мог бы потратить на себя и своих детей.

Самым трудным для моего меркантильного ума, слишком хорошо знающего, что такое выживать и даже недоедать, не получать элементарных продуктов, таких как фрукты и мясо, например, оказалось принятие того факта, что все его дети прекрасно знают о том, куда уходят их, по сути, деньги. Каждой из дочерей с рождения привита мысль о необходимости поиска своего призвания. В Царстве никто не использует таких слов как "выгодно", "престижно", "денежно", "перспективно", когда говорят о выборе будущих профессий. Они говорят о способностях, совместимости личности и темперамента с выбранным занятием, но главное, о желании им заниматься, о степени интереса.

И тут я вдруг вспомнил, как в детстве, лёжа в больнице, считал своего хирурга едва ли не Богом, и поклялся себе, что когда вырасту, обязательно обучусь именно этой профессии и стану лечить всех до единого детей бесплатно. Но память хранит и то, как рассыпались мои детские мечты от материнских слов о том, как дорого может стоить такое образование, и что, скорее всего, мы никогда его не потянем.

И я рыдал от бессилия. От обиды на жизнь и судьбу, ведь я ж хотел лечить всех бесплатно, так почему же нельзя выучить одного меня без денег?

Вот так детские радужные мечты разбиваются о гранит реальности, которую мы называем жизнью.

Почти сразу моё внимание привлекает самая старшая из сестёр – Софи. Высокая, гораздо выше матери, девочка с синими как небо глазами. Её тёмные волосы заплетены в аккуратную косу, кончик которой она иногда нервно теребит своими пальцами. Софи разглядывает меня с по-детски неприкрытым интересом: слишком явно, слишком открыто, слишком безбоязненно.

«Хорошие девочки так не ведут себя с парнями», – говорю себе и игнорирую её. Я знаю, что она единственная из троих не имеет со мной общих генов, а это означает очень многое и очень мне ненужное.

Валерия выделяет меня из толпы своих студентов. Профессорская справедливость и равные возможности для всех – это не про неё. И наличие личного между нами она даже не собирается скрывать, чтобы не вызвать негодования остальных её подопечных в кампусе – ей незачем! Её авторитет так необъятен, что никому не приходит в голову и мысли хоть в чём-то её обвинить.

Она относится ко мне, как… мать? Странно и необычно это признавать, но именно это я и наблюдаю. Да что там! Моя родная мать никогда не излучала столько тепла в мой адрес. Валерия всегда мне улыбается, её интересует, где я был, что делал, всё ли у меня есть, что нужно, и хорошо ли меня накормили в столовой. Это не совсем нормально, но приятно. Я чувствую, как втягиваюсь, привыкаю к этой её вездесущей заботе, расслабляюсь, плавая в ней как в первичном бульоне.

В моём мобильном наибольшее количество звонков от Валерии, и меня даже уже не удивляет тот факт, что если я кому и звоню, то в основном ей.

Отец как бы есть, но в большей степени номинально. Он без церемоний обрисовал своё состояние, свои предпочтения и цели в жизни, и при мне его адвокат вписал моё имя в его завещание. Я не ожидал. Я думать не мог, что всё это будет развиваться в таком космическом темпе. Но самое странное то, что он ни разу, ни единого, не усомнился в том, что я – его сын. Ведь в жизни возможно что угодно, мошенников никто не отменял и тому подобные вещи. Да и охотниц за его состоянием, я думаю, он повидал в жизни немало. Внешнее сходство… А если это всего лишь совпадение? Как можно так легко ставить свой росчерк на дорогой мелованной бумаге, отдавая миллионы?

Теперь у меня есть всё. Всё, о чём я даже и не мечтал. А о чём я мечтал? О том, как обнимет меня отец при встрече. О том, как возможно, он заплачет, сожалея о тех моих восемнадцати годах, которых не было в его жизни. О том, что почувствует свою вину за мою беспризорность и местами нищету и обнимет ещё крепче.

Но он не обнял. При первой встрече ему было не до моих объятий – всё, что его волновало – Валерия. Я понял, что она – главное в его жизни, и не стал обижаться, но ждал, что отец обнимет меня позже, когда придёт в себя, когда осознает произошедшее и примет его… его и меня в свою жизнь.

И он принял, ещё как принял, но так и не обнял. Тогда он обнял свою любимую не дочь – Софью. А мои объятия случились гораздо позже и, скорее, по моей нетерпеливой инициативе, нежели по его желанию. Я видел его поступки по отношению ко мне, они внушали уважение и рождали в моей душе… счастье? Да, пожалуй, это было именно оно. Я был счастлив от той скорости, неоспоримости и отсутствия с его стороны каких-либо колебаний в отношении принятия меня в семью. А ведь в тот момент я даже и понятия ещё не имел, что она означает для него, и в какой закрытый храм меня впустили.

Отец купил мне квартиру в самом центре Сиэтла, и я прожил в ней достаточно долгое время, прежде чем узнал, в каких немыслимых хоромах живу – ведь столько денег стоить могут только… дворцы? В тот день у меня случился шок: не для обычных людей этот город, этот небоскрёб и эта квартира с частично прозрачными стенами, открывающими моим неискушённым глазам потрясающий вид на один из самых печальных и красивых городов в мире, на мой Университет, прямые и простые в своих строгих геометрических очертаниях улицы, вечно бегущих людей с бумажными стаканами горячего кофе Starbucks. Другая страна, другие привычки, нравы, другие образы. Но жизнь моя стала похожа на восхитительную картину. Одну из тех, что легко и быстро продаются, будучи популярными у покупателей благодаря своей яркости, насыщенности цветом и событиями.

Цветные картинки мелькают перед моими глазами одна за другой, складываясь в пёструю, но счастливую плёнку моей теперешней жизни. Кажется, теперь у меня есть то, чего никогда не было до этого – полная, любящая семья.

И больше всех меня любит…, чёрт возьми, Софья!

А я охотно бы поменялся с ней местами.

Девчачьи романтические ожидания в мой адрес написаны красным маркером на её лице, и то, как смешно она старается это якобы скрыть, рождает в моей душе странное тепло. Я всеми силами стремлюсь дать ей понять, что между нами возможна только дружба, и она, кажется, понимает. Я рад и горд, что управляюсь с такими незначительными недоразумениями как тинейджерские чувства одной из отцовских дочерей, доволен собой и жизнью.

Пока не приходит самое первое и самое фатальное для моего счастья разочарование.

Моя дружба с Софи сплоховала лишь один раз – мы поцеловались. Это был ничего не значащий, почти невинный поцелуй двух подростков с разгулявшимися гормонами, случившийся в сказочно красивый, фантастически счастливый Рождественский вечер. Жизнь, как никогда, казалась наполненной смыслом, мне хотелось любить всех и всё вокруг, и я поцеловал её в губы. Мягкие малиновые губы своей сводной сестры. Любимой дочери моего могула-отца. Он был приятен, как и все поцелуи юных невинных девочек в моей жизни, и я не знаю, во что он мог бы вылиться, по какому пути двинулись бы наши души, если бы не последовавший в тот же самый вечер разговор с ним, с человеком, которого больше всех на свете жаждало моё сердце.

Отец вызвал меня в свой кабинет и без прелюдий расставил все точки:

– Соня из тех редких людей, кто умеет чувствовать глубоко, как и её мать. Но Лера всегда могла держать удар, стиснуть зубы и идти дальше. Лера умеет говорить себе: “нет, это не для меня”. Она будет страдать, но искать варианты. Соня, нет. Соня бесконечно ранима, хоть и пытается скрываться за своим сарказмом – это всё напускное! Она – самый тонко чувствующий и сопереживающий ребёнок из всех, кого я знал. Лурдес и Аннабель, хотя они и младше, уже сейчас умеют защищаться, даже показывать зубы миру, если в этом есть необходимость. А Соня нет. Я противник любых вмешательств, всегда был убеждён, что только двое вправе решать, что им делать, и не важно, правильно это или нет. Будь на её месте Лурдес, в том же самом возрасте, разумеется, я никогда бы не позвал тебя в этот кабинет. Но Соня… Соня, это половина моего сердца и моя боль. Наверное, потому что сам такой же. Поэтому, Эштон: не уверен – не обещай, не давай ей ложных надежд! Ты мужчина и на тебе ответственность. Не дай ей упасть!

Сказал, как отрезал. Ткнул меня носом в моё непотребство. Нельзя ранить его девочек, нельзя начинать с ними то, что не имеет гарантий качества.

Здравствуйте, я Эштон Дикстра, русский по отцу, поляк по матери. Рождён и взращён в одном из самых нищих районов Парижа, принят в семью богатого и влиятельного отца. Но, как и любому безродному щенку, мне указали на место, очертив границы дозволенной для перемещения территории.

Глава 7. Ревность и зависть

Max Richter – Dream 13

Ревность и зависть – две мои сестры-подруги, всегда со мной, всегда рядом.

Её влюблённые глаза бесят меня до умопомрачения, да само присутствие этой девчонки вызывает зубовный скрежет! Вечно маячит на горизонте её лицо, вечно высматривает меня, выслеживает, не давая и шагу ступить без этого невыносимого шлейфа её взгляда: «ты предатель!».

Да, предатель. И мне по фигу на это. И ты не будь дурой, у папочки своего не единокровного поинтересуйся, почему.

Отец… Бросает все дела и мчится спасать свою обожаемую «не дочь». Пилит час до места назначения, это если без пробок, находит тебя, прижимает к себе, ласкает, будто тебе пять лет, а не семнадцать, а потом домой ещё часок. Да знаешь ли ты, сколько народу мне пришлось отшить с тех пор, как стал вхож в вашу семью? Десятки! Десятки или сотни, мать вашу, попрошаек или гениев умоляли меня устроить с Ним встречу!

Но он непоколебим:

– Есть время для семьи, а есть для работы, Эштон. Занимать семейное время и посвящать его работе – это самое тупое, что можно сделать!

И плевать ему, по какой причине просят встречи, нужна помощь, умирает кто-то или просто денег хотят срубить, разжалобив могула – он скала! Есть часы приёма, по пятницам вроде, все туда, все в очередь! А очередь эта стремится к бесконечности.

А он вот так одним махом спускает три часа на подтирание соплей влюблённой дурочки, подбирая её на вечеринке, где, о, страшная кара, снизойди на меня за это, её посмел обидеть сводный брат и его сын. Да она же тебе, чёрт тебя возьми, даже не дочь! И что? Извозчиков мало у тебя? Водителя прислать не мог, сам припёрся!

Я ненавижу её… НЕНАВИЖУ!

У нас прям любовный треугольник: она слюни пускает по мне, я жду с замиранием сердца от отца хотя бы внимания, а он не отрывает своих глаз и рук от неё. Любит её. До потери сознания любит, только не мужской, а отеческой любовью. Да! Мать вашу, той самой, которая должна была достаться мне, Лурдес, Аннабель. Да хотя бы им, девчонкам, но нет! И они подбирают только крошки с Её стола…

Он настолько идеален, что даже тошно: редко выходит из себя, умело скрывает ненужные эмоции, свободное и несвободное время распределяет с исключительной целесообразностью, посвящая каждую потенциально возможную минуту своей семье. И он спит только со своей женой! Это уже нонсенс! Тошнотворный нонсенс! После стольких лет жизни с женщиной, на сексуальность которой неумолимо давит возраст и… шрамы пережитого прошлого, вряд ли он не хочет других – просто маниакально печётся о её спокойствии.

Вначале я наивно верил, что он так обожает свою Леру, что других просто не видит. Ещё как видит. Видит, но не реагирует. Сам вызывает шквал реакций в свой адрес. Женщины хотят его, причём одержимо. Сам я никогда не испытывал недостатка в женском внимании, даже наоборот, слишком много его всегда было, но чтобы так, как у него… Такого не было никогда. Я так и не понял, как это у него получается, что он делает с ними? Может, неосознанный гипноз какой-нибудь?

При этом одним взглядом убивает на корню любые поползновения в свой адрес. Останавливает их глазами прежде, чем они решатся подойти и прикоснуться. Когда-то я восхищался такой силой в нём, сейчас же всё это бесит!

Во всей этой буре эмоций я не замечаю, как мои приоритеты смещаются, как медленно и незаметно трансформируются желания.

Мне нравится Валерия. Нет, то, что я реагирую на неё физически, меня не удивляет, хотя подобной реакции на взрослых женщин никогда за собой не наблюдал, но то, что она занимает большую часть моих мыслей и восхищает так, как никто до этого не восхищал – меня пугает.

Пугает, потому что Валерия – женщина отца, а значит никогда и ни при каких обстоятельствах для меня не доступная. Он не просто любит её, он ею одержим: это видно в его взглядах, жестах, стремлении сдерживаться при детях, именно стремлении, потому что иногда это плохо у него получается. Я заметил, что ему совсем сносит крышу, когда она возится на кухне. В такие моменты его самообладание трещит по швам: он не отходит от неё, всё время крутится рядом, настойчиво предлагая свою помощь, но, по сути, больше мешает ей. Она тоже сдерживается – старается не гнать его, но, бывает, он переходит границы… и однажды я это наблюдал.

Max Richter – Dream 1 

У него есть привычка обнимать её сзади в то время, когда она сосредоточенно что-нибудь нарезает или смешивает в миске. Эти объятия обычно переходят в ласки: он убирает волосы с её шеи и целует. Никто на это не обращает внимания, все остальные дети в этом доме, похоже, давно привыкли к подобным сценам и не реагируют, занимаясь собственными делами. Поэтому никто не наблюдает за родителями, кроме меня. А я смотрю и вижу, как он целует её, как увлекается, и это видно в позе его тела, стремящегося обернуть эту невысокую женщину со всех сторон, и как совершает то, что не укладывается уже даже и в ЕЁ рамки: он кусает её шею, чувствительную затылочную часть. Она дёргается, словно ошпаренная, хотя ясно же, что ей не больно, нет… это был укус совершенно иного характера. Отец тут же отскакивает от своей жены с виноватым лицом, и, наверное, его ждало бы распятие, если бы не мои глаза. Валерия смотрит то на своего мужа, то на меня, и хотя она ничего не говорит, негодование радирует от всей её сущности, отталкиваясь от стеклянных стен этого дома и заполняя всё его пространство.

Я умею хорошо готовить, но уже понял, что с этим умением не стоит высовываться. Кухня – запретная зона, там часть их мира, и мне в нём не место.

Но потребность в Её внимании с каждым днём растёт всё больше и больше. И я замечаю, что думаю только об одном – как найти повод, чтобы увидеть её. И желательно наедине. Прикидываюсь тугодумом – мне плевать, какого она мнения о моих умственных способностях, главное – занимается со мной дополнительно и в индивидуальном порядке, чего не достаётся ни одному из её студентов.

У Валерии нет никакой одержимости своей работой. Она любит математику, но не преподавательство. Она никого не подпускает к себе близко и никогда не интересуется успехами своих же студентов. Все они для неё – серая масса. Она великолепно читает свои лекции, но лабораторные и практикумы ведёт не она. Эта женщина не карьеристка, самое важное в её жизни – семья. Поэтому в три часа дня, ещё до того, как закончится её последняя лекция, отцовская машина уже стоит под окнами её аудитории.

Обычно неуспеваемость – проблема студента, но никак не профессора Соболевой. Но мой случай необычный. Я не знаю почему, но Валерия как будто считает себя обязанной помогать мне, и я этим нещадно пользуюсь. Она отвечает ровно на столько вопросов, сколько я задам. Иногда, правда, намекает на излишнее усердие:

– Эштон, эта теорема уходит слишком далеко за рамки программы, но если тебе интересно, я объясню.

– Мне это очень интересно! – улыбаюсь ей так, как никогда и никому не улыбался.

И я стану слушать все теоремы мира, если только её голос будет звучать в моих ушах, обволакивая полем необъяснимого кайфа…

Я стараюсь не думать о происходящем, о своих чувствах, которые, оказывается, у меня всё-таки есть. Да, именно так, ведь до этого был уверен, что их нет совсем: женщины, вернее, девушки, всегда оставались для меня существами, чьи поцелуи приятны, но ещё приятнее иные места, которые я использовал с целью удовлетворить свои потребности.

Я никогда и ни к кому не ощущал…нежности? Да, пожалуй, это именно то слово. Или как называют желание прикасаться так, как это делает отец, например? Теперь я не просто её ощущаю, теперь у меня имеется острая потребность эту нежность куда-нибудь деть… Вернее, не куда-нибудь, а вылить всё, что накопилось почти за год, на один единственный, вполне конкретный объект.

Недавно я узнал, что мой отец в своей бурной молодости дарил направо и налево деньги и недвижимость. Двухспальную квартиру,  например, или студию за секс. Я тоже заслужил: подарили и мне квартиру – в Париже. Честно заработал – выручил его дочь, вовремя предотвратил групповое как минимум изнасилование, как максимум с последующим лишением жизни.  Я думаю: а чего в Париже-то? С чего вдруг? Меня вроде тут приняли, в дом впустили, сыном назвали, наказали любить сестёр и в любое время являться к ним в гости без приглашения – потому что в семье так и поступают. И тут вдруг Париж…

– Зачем? – спрашиваю.

– Не стану врать, что в Сорбонне тебя будут учить лучше, чем здесь, – мягко объясняет отец. – Скажу честно: так будет лучше для всех.

– А все, это кто? – интересуюсь.

– Все – это все, но лучше будет тебе, твоей матери и Соне.

– Ах, Соне! – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не блевануть от приторной отцовской любви.

– Ты и сам видишь, что она творит. Нужно вас развести на время, иначе она совершит что-нибудь непоправимое.

– Так её и отправляй! Я-то тут при чём?!

– А при том, что я не могу выпустить её из-под контроля, Эштон! Она сейчас в крайне опасном состоянии – дай ей волю, ещё с собой покончит!

– Тогда объясни мне, почему за её проступки наказание несу я?

– А ты совсем ни при чём у нас, да, Эштон? Глупая дурочка чудит, а ты герой! Не так ли?

– Не понимаю, на что ты намекаешь.

– Разве не ты провоцировал её? И тогда, у Алексея на вечеринке, и два дня назад на собственной.

– Зачем?

– Тебе виднее, зачем ты это делаешь. Но метод выбрал неверный!

– А какой верный?

– А вот этот и верный, который я озвучил тебе раньше: не можете вести себя как взрослые люди, значит, я разведу вас по разным углам до тех пор, пока не повзрослеете. Чтобы все остались целыми и невредимыми, и те, кто дразнит, и те, кого дразнят.

– Да с чего ты, блин, взял, что я её провоцирую? – и вот сейчас мне действительно интересно.

– Из своего собственного жизненного опыта: ни один разумный мужик не станет заниматься петтингом с другой на глазах у влюблённой до беспамятства девчонки. В её возрасте и неудачная стрижка может привести к летальному исходу, а такое, как ты творишь…

– Я понял, – прерываю его. Достал своими нравоучениями.

Я понял и первое же место, куда меня несёт подаренный отцом же Мерседес кабриолет – остров Бёйнбридж. Сегодня у Неё нерабочий день. Сегодня она дома.

Она дома, а мне сорвало крышу: я ненавижу отца, но ещё больше – Софью. Я несусь на скорости, выжимая рёв из немецкого автомобиля, чтобы не натворить каких-нибудь других глупостей, потому что моя энергия в этот момент мне кажется неуёмной…

Я вхожу в их дом, потому что у меня есть электронные ключи и доступ по скрину отпечатков пальцев. Я не предупреждал её, потому что такие визиты не требуют предупреждения. Она на кухне готовит обед, но меня не слышит – слушает музыку в наушниках, так ей больше нравится.

Валерия замечает меня только в тот момент, когда я максимально рядом, в каких-то пяти сантиметрах от неё.

По взгляду вижу – она уловила моё настроение. Мы оба замираем, мы оба ждём неизвестно чего. Вернее, я жду момента, любой провокации с её стороны, и она об этом знает, потому и не делает ничего, только смотрит в мои глаза.

Этот взгляд ни с чем не сравнить, его не описать словами, не передать его мощи и паранормального смысла, он убивает и возрождает, забирает все силы и тут же наделяет ещё большими…

Наконец, Лера поднимает руку, чтобы снять свои наушники, и успевает произнести только:

– Что случилось, Эштон?

И всё. Мои тормоза вырывает ко всем чертям с болтами. Мои руки на ней, губы тоже… Я целую так, как не целовал никогда в жизни, я хочу её так, как никогда и никого не хотел, я сжимаю её своими руками с такой силой, что у неё нет даже малейшей возможности пошевелиться, сопротивляться, остановить меня. Я целую её губы и замечаю, что она сладкая, как и те маффины, которые сейчас печёт, я целую её лицо, шею плечи, и ничего не понимаю из того, что она мне говорит одним из своих металлических голосов, которые я никогда не слышал в этом доме, но не раз в её аудитории.

В какой-то момент моя хватка ослабевает, она мастерски его ловит и вырывается, тут же залепив мне пощёчину…

О! Этот удар вряд ли можно назвать таким невинным словом, хотя он и пришёлся по щеке. Меня били девочки и не раз, и то были нежные поглаживания в сравнении с этим. На секунду мне показалось, что она вышибла своей маленькой рукой все мои мозги на хрен…

Но как только темнота в глазах рассеялась, сменившись картинкой всё той же кухни и разъярённой Валерии, я тут же испытал острейшее желание объясниться:

– Я люблю тебя! – хотелось сказать, но вышло так, что прокричал.

Она ответила не сразу. Только спустя время, когда мои мозги уже могли воспринимать то, что она говорит:

– Я знаю. Но это не даёт тебе права делать то, что ты только что сделал. Я замужем, и мой муж – твой отец. Я люблю его больше, чем ты можешь себе представить. И это не изменится никогда. НИКОГДА! Даже если он умрёт, я буду любить его до конца и своих дней тоже.

И я словно падаю на землю… с очень и очень большой высоты.

– Я знаю, что тебе больно от его решений. Но он мужчина, поэтому я обязана принимать их. Для тебя он отец, и ты тоже обязан принимать их. Иди и делай то, что он говорит. Придёт время, и ты вернёшься. А когда-нибудь мы вместе просто посмеёмся над тем, что сейчас произошло. Вдвоём! Он никогда! НИКОГДА не должен узнать об этом! Понял меня? – последнюю фразу она произнесла с такой экспрессией, что мне ничего не оставалось, кроме как дать ей тот ответ, который она хочет:

– Понял.

Только он всё равно узнает. Он всегда всё узнаёт.

А дальше три года сытой и обеспеченной жизни студента Сорбонны. Рядом мать, и это плюс. Но нет Её и это… это почти невыносимый минус. Иногда она приезжает, с отцом или дочерьми, которых регулярно привозит… ко мне! Меня вышвырнули с материка, но не из жизни, и этот факт понемногу отогревает моё сердце. Отец приезжает чаще всех, помогает получить интересную работу – я управляю стартапом строительной компании и учусь.

– Лучшая учёба – на практике, – заявил мне отец. – Я всему учился на собственных ошибках, у тебя есть теория в Вузе, практика на работе и я – чтобы давать дельные советы. Учись.

И я учусь.

Маюми привлекла моё внимание своим открытым при всех признанием в том, что девственно чиста, и что близость с мужчиной в её индивидуальном случае возможна только после брака – из-за веры. Я был заинтригован и… пойман на своей слабости – тяге к девственницам. Пришлось призвать весь свой шарм, коего в моей личности кот наплакал, и удариться в ухаживания. Мне и самому было интересно: а смогу ли я раскрутить азиатку с кукольной внешностью на секс? Разумеется, не обещая ей женитьбу. О какой свадьбе может идти речь в двадцать два? Зачем?! Проходили месяцы, но результата не было, и меня охватил настоящий азарт. Я менял тактики, тратил деньги и время… И не заметил сам, как привык к ней, стал испытывать потребность в её присутствии, милом вездесущем лепете, лишённом, как правило, всякого смысла, утренних массажах – да, она легко оставалась ночевать у меня, зная наверняка, что никогда к ней не прикоснусь, если сама не позволит. И она готовила мне еду… Именно тогда я впервые понял, как много для мужчины значит забота. Жизнь и её восприятие меняются, если около тебя стабильно порхает твой ангел, всегда готовый услужить, порадовать, изнежить.

И вот, я уже почти потерял надежду добиться желаемого результата, как вдруг, совершенно неожиданно это происходит. А наутро я понимаю, что мы уже давно живём вместе…

Но я не из тех, кто дарит кольца девушкам, впервые позволившим мужчине быть с ними. Тем более что я, многократно опытный Эштон, удивился тому, насколько раскрепощённой и умелой оказалась в постели японская девственница. Она, словно считав мои мысли, предъявила пятно и признание в том, что в их роду: «…девушек обучают всему, что важно в браке. А дарить радость мужчине в постели не менее важно, чем умение крутить роллы и сушими!». С этим сложно не согласиться, единственное, на что я не спешил подписываться, это на использование слова «брак» для характеристики наших с ней отношений.

Не спешил, пока одним прекрасным утром не получил подарок – положительный тест на беременность. В то же самое утро я понял, что весь последний год был вовсе не охотником! Нет! Я был кроликом. И меня поймали. Или развели.

Я стал размышлять и понял: если опираться на собственное давнишнее понимание того факта, что на такое эфемерное чувство как любовь я не способен в принципе, и единственная женщина, к кому я испытывал нечто похожее, замужем за моим отцом, то какая разница, кем окажется моя жена? Точно так же нет принципиальной разницы в том, в каком году женщина наденет кольцо на мой безымянный палец.

Произошедшему с Валерией у меня нет объяснения. Но мне кажется, что любовь так не выглядит. Выглядит… не так.

Мы решили пожениться. Вернее, я решил – ребёнок ведь.

Маюми намекнула, что в её семье очень строго относятся к соблюдению традиций, очень ценят мужские поступки. Поэтому мы вместе выбрали «достойное» её семьи кольцо. На бриллиантовое доказательство моей «любви» ушёл почти весь заработок студенческих лет. Эти деньги предназначались моей матери, но, разумно рассудив, что настоящая работа не за горами, я решил не расстраивать свою будущую супругу. Мы назначили дату свадьбы на декабрь, выбрали место – Сиэтл. Маюми захотелось, чтобы вся её родня использовала такой важный повод для того, чтобы посмотреть мир и то место, где теперь будет жить её дочь… и внучка… и правнучка – семья у Маюми большая, если не сказать необъятная.

И вот, было нечто, что-то глубоко внутри меня, что не позволило привести невесту в дом матери. Какой-то стопор, необъяснимый внутренний барьер, словно моя душа знала, что всё это – ненастоящее и скоро закончится.

Случилось то, чего я не ожидал от себя. То, чему у меня до сих пор нет объяснения. Это был пеший поход в Канаде – развлечение для всей молодёжной части семьи. И мы с Софи «случайно» отбились от группы, потерялись, оставшись наедине на двое суток. Ежу понятно, что вся эта смешная ситуация была подстроена Алексеем, но когда я понял, что у нас совсем нет никакой связи с миром, по-настоящему испугался – никто и никогда не учил меня выживать в лесу. И на моей совести была ещё и девочка Софи. Да, та самая, которая так усердно выбешивала меня в мою прошлую жизнь в Сиэтле, и из-за которой отец отправил меня в ссылку на три года в Париж.

Я так до сих пор и не знаю, была ли она причастна к организации нашего «уединения», но с её стороны больше не было никаких поползновений в мой адрес. Ни одного. Ни единого. А я их ждал, нахохлился весь, приготовился отбиваться… А когда понял, что ничего не будет, не заметил, как потянулся к ней сам. Я целовал её, и она думала, что я делаю это во сне. Ни черта я не спал – просто не мог сдержаться, делал то, чего дико хотелось в ту секунду. А вот источник и причины желания были не ясны, и это испугало меня. Я убеждал себя в том, что просто реагирую на её юное тело и чрезмерную близость, всё валил на свой зашкаливающий в последнее время тестостерон, пока не полез голым в её постель уже в отеле. Только тогда дошло, что меня влечёт к ней.

Я понял, что играю в её любовь, она, действительно, игрушка в моих руках, отец был прав. Не люблю её, отшвыриваю от себя, но как только она теряет интерес, меня душит желание вернуть всё обратно, также видеть влюблённые синие глаза девочки, которую уже привык считать своей тенью.

Мне стало тошно от себя, и я уехал, пока не случилось непоправимое – секс. Мы уже как минимум дважды были в шаге от него, и если бы я только раз сделал с ней это – отец бы не простил. Он бы стёр меня в порошок, у меня в этом не было сомнений. Поэтому я уехал и постарался свести эпизоды наших семейных встреч к минимуму.

И это шаткое затишье продлилось всего три месяца. Я совершил ошибку, пригласив Софи на празднование своего Дня Рождения, но и поступить иначе не мог – вся молодёжная часть семьи была в сборе.

И случилось то, что случилось: Софи словно с цепи сорвалась, такого открытого вызова на секс я не ожидал от неё. Она предложила себя, заявив, что давно мечтала, чтобы именно я был у неё первым.

Интересно, это совпадение? Неужели судьба так с нами играет? Ведь не могла она знать о моей слабости к девственницам – нет в мире ни единой души, с кем я хотя бы раз обсуждал этот свой заскок.

Я оказался в ситуации, где от меня мало что зависело: моего внутреннего монстра, питающегося девственницами, уже было не сдержать. И я бы сделал то, о чём меня попросили, и чего как животное желал сам, если бы в спальню «неожиданно» не вошла Маюми.

Так Софи легко и непринуждённо поставила точку в моей женитьбе.

О том, что ребёнка не будет, я узнал после произошедшего скандала с Софьей. Маюми рыдала, сообщая мне о замершей на фоне стресса беременности. Заявила, что это я виновен в смерти нашего ребёнка. Я не разделил её истерики – наверное, попросту не успел ещё достаточно хорошо привыкнуть к мысли об отцовстве. Огорчило другое: Маюми разобралась с медицинскими проблемами сама, не посчитав нужным взять меня с собой на операцию. Тот путь, который непоколебимый Эштон проделал от желания секса с чересчур открытой девственницей до решения заключить брак с ней, наталкивал на определённые мысли. Я поинтересовался у своей почти состоявшейся жены, где именно врачи удалили из неё нашего умершего ребёнка, она, конечно, ответила, чего не скажешь о самом госпитале, работники которого не нашли никакой информации о пациентке с интересующим меня именем.

Я почти женился. Я почти связал свою судьбу с женщиной, дважды солгавшей в очень важных и интимных вещах!

И остановила меня в этой ошибке не кто-нибудь, а Софи. Только понял я это намного позже. А в то время, казалось, достиг апогея своей ненависти к Софье, уже не только из-за её поступков, но и по причине своих собственных. Я тешился, виня её во всех смертных грехах, но главное, в расстройстве свадьбы с девушкой, которую никогда не любил. И да, я какое-то время верил, или же хотел верить, что ребёнок Маюми умер из-за выходки Софи, хоть и знал глубоко в душе, догадывался, что никакого ребёнка никогда и не было.

Всё это стало таким очевидным только теперь, а тогда я целиком погрузился в аквариум, до краёв наполненный ненавистью…

Глава 8. Укусы совести

Max Richter – Non-eternal

Я всегда отталкивался от других, а теперь вот настал момент, когда моё собственное мироздание переворачивается, потому что впервые отталкиваться нужно от самого себя.

Раньше я был обижен на отца, на мать, на свою судьбу и рок, или как там это называют, пенял всем за свою безотцовщину, за отсутствие его поддержки, и не только финансовой, его слова, да пусть даже и крепкой трёпки за какие-нибудь косяки. Они ведь всегда есть у мальчишек, а как же без них? За то, что не было в моей жизни спорта, даже самого дешёвого и безобидного, просто никто и никогда не посчитал нужным отвести в секцию, даже не озвучиваю какую, потому что мне что тогда, что теперь тупо всё равно, лишь бы было как у всех, как у других!

Теперь вворачивать нужно себе самому – изнасиловал девушку. Хорошую девушку. Очень хорошую. Сестру свою сводную. Именно сестру, потому что мой генетический отец любит её как дочь, и даже больше. Он родных своих дочерей так не любит, и никто толком не знает почему. Но главное, они за это не в обиде ни на него, ни на неё: все давным-давно привыкли к тому, что есть отец и его любимая дочь Соня, за которую он голову открутит любому, кто посмеет… Никому не позволит тронуть её даже пальцем.

И никто в его семье не знает, каким жестоким он является на самом деле, как безжалостно давит конкурирующие фирмы, как выбрасывает людей из своей конторы за малейшую провинность, за малейший намёк на сексуальный интерес к нему или какому-либо другому своему работнику. И ему плевать на то, что семье нечем будет выплачивать баснословный моргидж, который до этого пожирал весь семейный доход, что будут урезаны и другие обычные минимальные семейные расходы, как оплата футбольной секции, например. Или семейный отпуск раз в году и на десять дней, а не как у него, когда вздумается и захочется его жене или всё той же дочери Соне. И ему плевать на всех с высокой колокольни, пока в его семье все до единого, включая и меня, купаются в деньгах, будто в сливочном масле. А всё из-за его дебильного заскока на сексуальной почве – он ярый противник измен, адюльтеров, секса и любых личных отношений на работе. Я даже знаю, что есть пары, вынужденные скрываться, были и такие, кто по добру уходили в другую компанию, чтобы только не быть выставленными с выговором и позором. А ему плевать, и он это чётко обозначает своим неофициальным лозунгом, который известен абсолютно всем, от директоров до уборщиков: «Инстинкты свои нужно сдерживать, если вы хотите работать в моей компании».

И люди боятся его до одури, страшатся смотреть на противоположный пол и на него самого, не то что отношения мутить. И никто понятия не имеет, в кого он превращается, когда попадает в свой дом, который действительно можно назвать крепостью – столько охраны следит за безопасностью и поблизости, на самом острове, и дистанционно. Сколько денег на это уходит, знаем только я и Алексей.

Человек с двумя лицами: одно для внешнего мира, другое – для семьи. Семья у него – святыня, а он – её сектант, одержимо и с полной самоотдачей следящий за её сохранностью.

На эту Хелен, помощницу его, страшно смотреть – женщина зомби. Она одержима им, смотрит как на Бога, за выслугу лет он её не вышвыривает, а та, не будь дурой, на рожон не лезет, молча глазами его жрёт. И даже если захотела бы она хоть как-то сместить с пьедестала царицу, к ней ведь не подступишься! Столько охраны, что мать вашу, президентов и тех охраняют не так тщательно. Я знаю, что даже среди студентов есть её охранники, и она об этом не знает, даже не догадывается. Каждый новый год подбираются специально обученные подходящие молодые парни, и она не обращает внимания на упорную статистику «пришёл-выбыл», а может, и замечает, но просто вид делает, что не знает ни о чём?

Ей тоже на всех плевать, кроме своих детей и мужа. В этом они спелись как нельзя лучше, недаром же говорят, что муж и жена – одна сатана. И эти двое сатана и есть, для всех, но только не для тех, кто входит в семейный клан.

А внешне – идеальная картинка: он известный меценат и успешный бизнесмен, слышал даже, что и в политике без него не обходится, только остаётся он в тени, скорее всего, всё из тех же соображений безопасности. Слава и признание ему ни к чему, всё, что его заботит: доехала ли любимая дочь до своего института целой и невредимой, всё ли в порядке с женой, и только после этих двух он поинтересуется родными своими кровными детьми. После них, но всё же поинтересуется, а больше – никем! Никто больше ему не интересен.

В друзьях у него один только Марк – чувак с давними датскими корнями. Интересный экземпляр, главным образом тем – почему именно он в почётном звании единственного друга? Только ему позволено быть у трона, и только он один вхож в святое – в семью.

А теперь главное: даже матери моей туда вход воспрещён. На мою просьбу мне было сказано твёрдое и непоколебимое «нет!». Ни на окончание института, ни на празднование помолвки с моей так и не состоявшейся женой, вообще ни по какому поводу. Его семья – закрытый элитный клуб, куда меня самого-то едва впустили. Не удивлюсь, если сперва проверили вдоль и поперёк: чем живу, чем дышу, где замечен, в чём уличён. Никто туда не войдёт, пока его не просканируют до самых внутренностей.

Но матери моей и это не поможет. Она для него – чужой человек из внешнего мира, и там ей и оставаться. И по фигу ему, что ребёнка его выносила, родила, чуть не умерла сама при этом, да и сын её пострадал, отчего едва не остался инвалидом на всю оставшуюся жизнь. И плевать ему, что до восемнадцати лет одна тянула меня, что из кожи вон лезла, работая на трёх работах, добиваясь главного – операции для сына, пока не поздно, пока у него есть ещё шанс остаться нормальным человеком с нормальными ногами и нормальной походкой, способного бегать, но не прыгать, и быть более-менее сносно похожим на мужика во взрослой жизни. Плевал он на всё это. Есть у него его женщина, его дочери, а остальные – провалитесь пропадом.

А теперь у него нарисовался взрослый и практически здоровый сын, ночей в больнице не нужно проводить со мной, пока восстанавливаюсь от очередной операции, и денег копить на реабилитацию и тупо экономить на еде. Я ведь в детстве не то, что спорта, я фруктов элементарно не видел, пока мать училась, работала и меня лечила – на всём же экономили. Я матери своей почти не знал, она вкалывала с утра и до ночи, потому что массажи нужны были без конца, чтобы тонус снять, чтобы на консультацию к ортопеду сходить, которая стоит как вся материнская месячная зарплата. И ведь он как бы и ни при чём, не знал же ведь о моём существовании! Просто вставил понравившейся девке и свалил по своим делам, он ведь всю жизнь такой занятой был, работал, зарабатывал состояние! Некогда ему шалавам всяким звонить, в которых он кончал по неосторожности, забывчивости или тупо по пьяни. Я и не знаю, как там у них всё было-то. Нетрезвый он был или просто безразличный. Не побрезговал моей матушкой без резинки, и то хорошо. Жизнь мне типа дал. А я просил его о ней? Их обоих?! Я о ней просил?

Глава 9. Первый разговор с отцом

Max Richter – On Reflection . . .

Я наблюдаю за тем, как тонкая медицинская игла прокалывает кожу, разрывая ткани, как входит в вену, и получаю особенное извращённое удовольствие от этой незначительной боли, от присутствия инородного предмета, несущего моему телу потенциальное разложение и… смерть.

Смакую это слово, верчу его на языке, давно приучая собственное сознание не реагировать на него эмоциями, давлю естественное желание выжить, выгрести любой ценой.

Содержимое шприца медленно соединяется с током моей крови, разнося по телу сладкую истому расслабления, феерии, наслаждения собственным телом.

Я никогда не делаю этого в ванной или сидя в полусогнутой скрюченной позе на полу, как часто показывают в кино. Нет, я ввожу в свою кровь наркотик только лёжа на кровати и только ночью, чтобы обеспечить процессу получения кайфа нужный мне уровень полноценности.

Эйфория растекается по телу подобно волшебству, принося наслаждение и невыразимое чувство покоя. Она стирает все переживания, страхи, боли, но главное – единственная способна убить чувство вины и стыд. Не навсегда, на время, но тем не менее.

Мне хорошо, я плыву в спокойной реке, позволяя её водам ласково нести моё тело к тому берегу, за которым больше ничего нет. И эта перспектива не пугает, нет, она радует. «Собаке собачья смерть!», любила говаривать моя мать. Возможно, она была права, вопрос лишь в том, насколько справедливым можно считать моё самоопределение в качестве собачьих.

За прошедший год в моей жизни изменилось больше чем за все предыдущие. Год назад отец отправил меня в изгнание – в увядающий австралийский филиал одного из направлений своей компании. Я трудился в центральном офисе, расположенном в Мельбурне, около пяти месяцев, работая за десятерых – хотел доказать себе и людям, что чего-то стою. Порученное отцом дело оказалось безнадёжно мёртвым: конкуренты жёстко задвинули наши позиции на нашем же рынке, используя наши технологии и наши же идеи. Борьба за правду и место под солнцем плавно перетекла в плоскость экономического суда, который я благополучно проиграл.

Но не это добило меня окончательно, а то, что отец не проявил никакого интереса к происходящему: я попросил у него помощи, и он прислал юристов, сам даже не посчитал нужным созвониться со мной. А его присутствие в суде могло серьёзно определить наши шансы на успех. Ему происходящее оказалось не интересно: в это самое время он отдыхал со своей семьёй на своей вилле в Испании.

Незадолго до этого я занялся проблемами Брисбенского филиала – единственного, имеющего ощутимые позиции на рынке и два государственных тендера, обеспечивающих прибыльность всего австралийского подразделения. В Брисбене на закрытой вечеринке в клубе мне «посчастливилось» познакомиться с Янг – рыжеватой австралийкой, гордо носящей китайское имя. Янг оказалась презабавнейшей девицей, обожающей сёрфинг и героин.

Мы плотно сдружились организмами, и в один прекрасный день, а точнее в тот самый, когда судья отказал в нашем иске по причине отцовского отсутствия, на меня снизошло озарение: я хочу стать художником и жить в Брисбене до конца своих дней.

Отец никак не прокомментировал мою отставку с доверенного поста, а я ждал, что он позвонит хотя бы по этой причине. Но нет, секретарь принесла факс моего дважды пересланного заявления с его размашистой подписью.

Вот так легко и непринужденно мой лайнер отправился в свободное плавание: я съехал из казённого фешенебельного жилья в арендованную дешёвую студию безо всякого вида на море, но зато с живой кирпичной кладкой, отчего Янг пришла в неописуемый восторг и явилась со мной жить без приглашения.

Янг не из тех женщин, которые готовят блинчики по утрам. Не из тех, кто с нежностью трогают твой лоб в том случае, если ты плохо выглядишь, но зато она не даёт цвести моей депрессии и клёво трахается. Вот прямо клёво, настолько улётно, что уже это одно становится моим героином, помимо основного.

Да, я пробовал наркотик и раньше, но до этого момента моё баловство никогда не приобретало характер системности, и именно последнее уже давно не смущает мою трезвую половину сознания. Я привык к мысли, к идее, что наркозависим, и у моего пути имеется вполне определённый не слишком дальний маршрут.

Из плюсов: под кайфом я гениально рисую… ну, так полагают мой наставник и Янг. В художественной школе, куда меня занесло, я стал делать успехи с самого начала, поразив преподавателя своим видением композиции и особенной философией цвета.

Мы с Янг, которая, не желая оставаться в квартире одна на время моего отсутствия, тоже увязалась со мной на уроки, не устаём ржать над его комплиментами, потому что свои творения я создаю в крайне обдолбанном состоянии. Мы прозвали мой талант «пьяным вдохновением Геры», не стесняясь обращаться к нему всё чаще и чаще.

Самое смешное, что после выставки, куда случайно попали несколько моих героиновых работ, их стали покупать настоящие живые люди. Причём продавались не только абстрактные разливы краски на белом или чёрном полотне, но и мои потуги рисовать человеческие лица.

– А кто эта девушка, которую ты всё время рисуешь? – интересуется однажды Янг.

– Не знаю… я думал, они разные, – честно отвечаю.

– Разные, но все с синими глазами и коричневыми волосами. Это твоя бывшая?

– Нет.

– Тогда почему ты рисуешь её без одежды?

А хрен его знает, почему я рисую её без одежды? И кто это вообще на моих рисунках? Но на выставку эти работы я отправлять не стал.

Из этого эпизода вышла ссора: Янг сфотографировала моих девушек и выложила в сеть. Тут же нашёлся желающий приобрести, но я отказался продавать. Покупатель попросил продать ему, по крайней мере, один рисунок, где девушка лежит со связанными руками, её глаза закрыты, а по щекам ползут грязные из-за косметики слёзы. Я не знаю, чем его привлекла именно эта картина, но менять своего решения не стал, и тогда он предложил сумму в десять раз больше стандартного гонорара. Я снова отказался, и это вызвало самую большую ссору в истории наших… отношений? Я и сам не знаю, что это между нами было, но Янг ушла.

Спустя две недели она вернулась, и у неё была куда как более веская причина, нежели желание меня видеть – её попросту безбожно ломало. Конечно, у меня было чем ей помочь, но сам я тогда… испугался? Да, наверное, впервые понял, как гадко им будет, когда однажды они увидят меня таким. А это неизбежно: точка невозврата давно осталась позади.

Янг резко открывает дверь в квартиру, моя и без того уже неуверенная рука вздрагивает и предательская игла пробивает вену.

– Чёрт… Синяк останется… В эту жару такое палево!

– С длинным рукавом наденешь что-нибудь, в первый раз что ли?

– Да какого чёрта, Янг? Нельзя нормально входить без такого грохота?

– Если я так тебя раздражаю , зачем мы живём вместе?

– А я это знаю? Ты припёрлась, вот и живём.

Девушкам нельзя говорить подобные вещи, я в курсе. Но мне плевать. И по большей части потому, что я знаю: Янг не обидится. Она вообще уже очень давно разучилась обижаться, её интересует только одно: получит ли она вовремя то, что ей так нужно. И она получит, потому что у меня это есть. И хватит нам обоим надолго.

Дрейф беззаботного вольного художника длился недолго. В один прекрасный день происходит то, что я, в сущности, предвидел и чего ждал, я получаю сообщение:

«Ещё 5 миллионов»

Еду в Париж к матери, продаю подаренную отцом квартиру, выручив за неё 800 тысяч евро, повторяю всю известную уже процедуру со счетами, но мой далёкий «друг» не удовлетворён:

«Ещё 4 миллиона»

« У меня их нет!»

« Это твои проблемы, парень. Срок – неделя».

А у меня нет денег даже на билет до Сиэтла.

Я в тупике и отчаянии. Настолько беспомощным не чувствовал себя даже в то время, когда одна за другой операции не приносили желаемого результата, оставляя мне перспективу хромого. Я прожил часть своего детства в боли, госпиталях и страхах, но так как в этот момент мне ещё не было страшно, как и не было такого засасывающего в депресняк чувства безысходности.

Rhodes – Home

Я долго не мог подсчитать разницу во времени: в Сиэтле на восемнадцать часов меньше, чем у нас – этот город одним из самых последних завершает наши земные сутки. Я звонил ночью, так, чтобы у них было десять утра – рабочее время.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй, Эштон.

– Мне нужна помощь.

Он некоторое время молчит

– Деньги?

– Да.

– Сколько?

– Четыре миллиона.

– Много.

– Да, много.

– Зачем, скажешь?

– Меня шантажируют.

Отец некоторое время молчит, затем спрашивает изменившимся голосом:

– Сколько у тебя времени?

– Неделя.