Меган Дэвидхизар
Пропавшая сестра

© Megan Davidhizar, 2024

© Перевод. М. Лысенко, 2024

© Перевод. Е. Макаркина, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Перевод с английского М. Лысенко (главы 1–6), Е. Макаркиной (главы 7–30)

Дизайн обложки В. Давлетбаевой

Глава 1
Грейс

27 апреля

Я не должна была узнать лицо пропавшей. Пожелтевшие листовки, сложенные стопками в продуктовых магазинах, – это лица детей, пропавших пятнадцать лет назад. Оповещения о похищении – это дети из других штатов, чьи родители борются за право опеки над ребенком. И все же с экрана телевизора на меня было обращено девичье лицо, запечатленное под истошно кричащими красными буквами «ПРОПАВШАЯ».

Это я.

Если и существует лицо, которое я должна бы распознать сразу, то это мое собственное. Я видела его миллион раз в каждом зеркале и на каждой моей фотографии. Но смотрящую на меня девушку я не узнала. Я словно смотрела на кого-то другого, а не на себя. Приславший фотографию обрезал фото нашей волейбольной команды, где я запечатлена в форме, с идеально прямыми каштановыми волосами и сияющей улыбкой. Изображение на экране – счастливая, смеющаяся, очаровательная и живущая полной жизнью Грейс. Совсем не похожая на ту Грейс, какой я сейчас являюсь: ослабшая, с синяками и переломами.

Звук телевизора приглушен, но в ушах внезапно раздается тихий гул кондиционера. Одна фотография сменяется другой, где мы с сестрой запечатлены щека к щеке. Подписей нет, но я могу представить голос ведущего новостей, холодный и отстраненный, сообщающий о ходе поисков: «Грейс Столл была найдена на обочине дороги вчера рано утром, но поиски ее сестры Мэдди продолжаются».

Как по команде экран снова переключается, на этот раз на фотографию Мэдди. Мы похожи, как близнецы. На этой фотографии она похожа на меня больше, чем я сама. Мои волосы все еще спутаны, и хотя с лица смыли засохшую кровь, сегодня утром, когда я смотрела в зеркало в ванной, я заметила несколько пятен вдоль линии роста волос. Я выгляжу именно так, как и следовало ожидать после того, как меня нашли. Но не я одна все еще официально числюсь пропавшей. Мэдди тоже пропала. Прошло чуть больше суток с тех пор, как я проснулась и узнала об исчезновении сестры. Я пыталась убедить себя, что еще рано… Еще есть время… Еще не прошло сорока восьми часов. Мы найдем ее. Найдем. Может быть, это хорошо, что я так выгляжу, что отражение в зеркале мне незнакомо, что мне не нужно видеть в зеркале Мэдди, зная, что она все еще где-то там. Неизвестно где.

Входит мама, держа в одной руке букет цветов, а другой вытирая опухшие глаза. Наблюдать за ее болью хуже, чем испытывать собственную. Мама изо всех сил старается не расплакаться передо мной, а вот я не могу перестать плакать с тех пор, как она побывала в больнице днем ранее. Сначала я подумала, что она плачет от облегчения, что со мной все в порядке, но потом папа рассказал мне о Мэдди. Мама бросает взгляд на экран, где идут новости, прежде чем выхватить пульт у меня из рук.

– Давай выключим это. – Она покашливает, прогоняя слезы и беспокойство. – Доктор Тельман говорит, что единственное, что ты можешь сделать прямо сейчас, – это отдохнуть, и они не сообщили ничего такого, чего бы мы уже не знали.

Она ставит вазу с цветами на столик под телевизором, рядом с пультом дистанционного управления, подальше от меня.

– Я отдыхала.

Мой хриплый голос звучит грубо и чуждо. Я проваливаюсь в слишком мягкую подушку, а жесткие простыни прикрывают длинную царапину на левой икре. Полиция забрала одежду, в которой меня нашли. Когда больничный халат сползает с моего плеча, я осторожно поправляю его, стараясь не выдернуть катетер от капельницы, прикрепленный пластырем к тыльной стороне ладони. Я едва могу встать с постели без того, чтобы кто-нибудь приподнял мой халат или распутал трубки капельницы, не говоря уже о том, чтобы помочь Мэдди.

– Кто-то из школы приходил, чтобы передать это, – говорит мама, игнорируя меня и указывая на цветы, окруженные другими яркими букетами, открытками и подарками.

В зал ожидания постоянно заходят люди, в основном соседи и друзья, ведь мои родители были единственными детьми в семье, а наши родственники живут далеко. Никто не задерживается надолго. Мне нельзя принимать посетителей. К тому же желать мне здоровья, сидя в вестибюле, бесполезно. Лучше потратить это время на поиски Мэдди. Мама вручает мне открытку с пожеланиями выздоровления, написанными золотыми буквами. Внутренняя сторона усыпана подписями учеников: Мэнди, Маккайла, Джейд, Николь…

– Николь, – медленно произношу я. – Она была с нами.

– Ты помнишь?

Мамины глаза расширяются, но не от удивления. Мне не следовало ничего говорить. Слишком поздно мне удается понять, что это была надежда.

– Нет, не совсем, – отвечаю я. В прошлый понедельник мы стояли возле школы перед тем, как сесть в автобус. Пять дней назад. Это последнее, что я помню. Мы все записались, собрали вещи и были готовы к часовой поездке в лагерь «Тенистые дубы», а потом… ничего. – Ничего нового. Перед поездкой все было спокойно.

– О, – ее плечи опускаются на долю дюйма.

– Я дам тебе знать, когда что-нибудь вспомню. – Мама улыбается. Искренне. Первая искренняя улыбка, которую я увидела с тех пор, как проснулась сегодня утром. Но мое сердце сжимается еще сильнее, потому что я сказала «когда», а хотела сказать «если». Врачи не могут сказать, вернется ли память…

– Папа привезет кое-что из твоих вещей, – говорит мама.

– Значит, меня скоро выпишут? – спрашиваю я с надеждой в голосе.

Вчера врачи провели все возможные анализы. Пока медсестры брали образцы крови, я практически не просыпалась. Мои глаза открылись, лишь когда вдалеке завыла сирена скорой помощи, извещая о прибытии в больницу. Врачи и медсестры назвали мое имя. Кто-то спросил меня, помню ли я, что произошло. Я не знаю, сколько времени прошло до приезда родителей. Мама заплакала, уткнувшись мне в плечо, а папа убрал волосы и поцеловал меня в лоб, прежде чем я снова заснула. Ни снов, ни кошмарных видений не было, я не теряла сознания, из-за чего меня могли бы отправить в больницу. Не было ничего, кроме темноты. Лишь сон. И тишина. Но сегодня мне не спалось. Я полностью осознаю все вокруг, но ничего не помню о нашей недельной поездке. Мы с сестрой пропали вместе, но я единственная, кого нашли.

– Доктор Тельман хочет, чтобы ты провела еще одну ночь под наблюдением, а затем, если все остальное прояснится, завтра утром он надеется тебя выписать.

Отпустите меня. Врачи и больничные стены не единственное, что удерживает меня в ловушке. Раздается быстрый стук в дверь и приглушенное: «Мисс Столл?»

Высокий мужчина средних лет распахивает дверь и входит в сопровождении чисто выбритого парня. Оба одеты в полицейскую форму. Первый мужчина переводит взгляд с моей мамы на меня, и его лицо расплывается в мягкой улыбке.

– Рад видеть вас в сознании. – Пара седых волос блеснула на его редкой бородке. – Я детектив Говард, а это офицер Джонс.

Я пожимаю протянутую им руку и киваю младшему офицеру, который машет мне в ответ.

– Надеюсь, вы сможете ответить на несколько вопросов.

– Я не знаю, готова ли она, – говорит мама, положив руку на спинку моей кровати. – Доктор сказал…

– Доктор сказал, что со мной все в порядке, – перебиваю я. – Результаты всех анализов на данный момент хорошие.

– Вряд ли ты в порядке, если…

Офицер Джонс встревает:

– При всем моем уважении, вашей дочери восемнадцать, и по закону она может принимать решение самостоятельно.

От удивления у мамы отвисает челюсть, но детектив Говард начинает говорить первым:

– Все в порядке. Мы понимаем, что это может быть сложно. – Он говорит со мной, но переводит взгляд на маму. – Мы просто хотим собрать как можно больше информации, чтобы помочь найти вашу сестру.

– Я хочу это сделать! Я хочу помочь!

Я должна найти Мэдди. Я должна что-то сделать, чтобы найти сестру и убедиться, что с ней все в порядке. И если я застряну в этой комнате, если это единственный способ быть полезной, то ничто меня не остановит. Мама сглатывает и кивает в знак согласия, независимо от того, требуется это по закону или нет. Детектив Говард пододвигает стул к краю моей кровати и опускается на один уровень со мной:

– Что вы помните из поездки?

– Ничего, я… я ничего не могу вспомнить.

Доктор Тельман сказал, что потеря памяти является довольно распространенным явлением после травмы головы или травмирующего события. Хотя никто не знает, что это было за событие, совершенно очевидно, что его можно классифицировать как травмирующее. Детектив Говард делает паузу.

– Вы не знаете, как могли оказаться на Олдхэм-Каунти-роуд?

– Нет, до этого момента я даже не знала, где это.

– Трент Гаттер нашел вас там вчера утром.

– Твой учитель математики? – спрашивает мама.

– Истории, – поправляю я.

– Он был сопровождающим в поездке, – уточняет детектив Говард.

– Мистер Гаттер был там? – спрашиваю я. – Но на встрече были только мистер Холтсоф и миссис Сандерсон. Именно они изначально организовывали поездку для старшеклассников. – Затем, увидев удивленное выражение на лице детектива Говарда, я добавляю: – Я помню все, что было до поездки. Все.

Он кивает и сверяется со своими записями:

– Мы поговорили с мистером Трентом Гаттером и миссис Кэти Сандерсон, сотрудниками Академии Форест-Лейн, которым было поручено сопровождать вас.

Я молчу, детектив Говард обменивается взглядом с офицером Джонсом. Тот что-то набирает в своем телефоне, возможно, заметку, чтобы потом вернуться к этому разговору. Детектив медленно продолжает:

– Вы можете вспомнить кого-нибудь из участников поездки, кто мог желать вам или вашей сестре зла?

– Нет, определенно нет, – ни секунды не колеблясь отвечаю я.

Мама ободряюще сжимает мое плечо, но ее пальцы дрожат. Детектив Говард выжидает, как будто пытается проследить, как мои воспоминания вдруг начнут проноситься у меня перед глазами, словно кадры из фильма. Но мне, увы, больше нечего сказать. Там были мои друзья. Никто не желал причинить нам боль.

– Вы уверены?

– Да, я… – Я замолкаю, желая ухватиться за ниточку воспоминаний. Это усилие вызывает вспышку острой боли. Я потираю виски, желая избавиться от нее.

– Вы не ссорились с сестрой или с кем-то еще во время поездки?

– Нет, – говорю я, качая головой. – Я… я ничего не помню после того, как села в автобус в понедельник утром.

Детектив явно разочарован услышанным – его лоб прорезают глубокие морщины, но я не спускаю с него глаз, потому что наблюдать за ним легче, чем за мамой, которая, я знаю, смотрит на меня точно так же. Мэдди нуждается во мне. Я могу сделать это для нее.

– Вы покидали лагерь по какой-либо причине?

– Насколько я помню, нет.

И затем, в отчаянной попытке быть полезной, я добавляю:

– За исключением того, что, очевидно, в какой-то момент я это сделала, если меня нашли на этой дороге.

– Вы помните, как это произошло?

– Нет. Я помню только, как садилась в автобус. А потом… ничего. Пока меня не погрузили в машину скорой помощи.

Я убираю волосы с лица, стараясь, чтобы заколка не зацепилась за швы на затылке. У меня под волосами рана, ее не видно – в отличие от фингала под глазом, царапины на щеке или заживающих синяков, – но врачам пришлось наложить семь швов, и эта рана болит сильнее, чем все остальное, вместе взятое.

– Я думаю, этого достаточно, – говорит мама, делая шаг вперед, указывая рукой на дверь. – Моей дочери нужно отдохнуть, так что, если у вас нет никаких новостей о ходе поисков…

Детектив Говард игнорирует ее. Я чувствую, что он смотрит на меня, но держу подбородок поднятым, сосредоточив взгляд на рифленой плитке, покрывающей потолок, и хочу лишь, чтобы головная боль, которая расцвела у меня в висках, исчезла. Я крепко зажмуриваю глаза, пока не слышу скрежет стула детектива Говарда, возвращаемого на место у стены.

– Все в порядке, – говорит он. – На сегодня достаточно. Обязательно позвоните нам, если вспомните что-нибудь о той ночи.

Он протягивает мне визитку с логотипом полицейского управления. Я тянусь за ней, но от его последних слов у меня в голове снова начинает пульсировать.

– Подождите, я думала, мы пропали утром.

Я обращаюсь к маме, единственному источнику новостей, который у меня был, за подтверждением. Она кивает, но ее брови в замешательстве сходятся на переносице.

– Вчера утром нам позвонили из школы и сказали, что девочек не нашли.

– После разговора с сопровождающими и студентами во время поездки мы составили отчет, который подтверждает, что кого-то из них видели в четверг, двадцать пятого числа, около девяти вечера.

У мамы морщится подбородок и слезятся глаза. Двенадцать часов. Мэдди пропала на двенадцать часов раньше, чем мы думали. Я подавляю растущую панику. Я знаю, что говорят о первых сорока восьми часах. Все знают. И мы потеряли двенадцать, сами того не осознавая.

– Я не понимаю, – говорит мама, ее голос дрожит, угрожая сорваться. – В школе сказали, что они начали поиски, как только сообщили о пропаже девочек. Это было только в пятницу утром.

– Их соседи по комнате и еще один мальчик, э-э-э… – Детектив Говард листает свой телефон, снова сверяясь со своими записями. – Райан Джейкобс первым заметил отсутствие девочек в шесть утра двадцать шестого числа и сразу же сообщил об этом школьному персоналу. Они обыскали лагерь и его территорию, а затем позвонили нам – в то же время, когда уведомили вас.

– Который сейчас час?

– Начало пятого, – говорит офицер Джонс. Это означает, что если Мэдди не найдут в течение следующих пяти часов, то она, вероятно…

Они не говорят, насколько важно для меня помнить об этом. Они и не обязаны. Мэдди пропала. И я единственная, кто был с ней, когда она исчезла.

Глава 2
Мэдди

20 апреля

Сорок два дня до выпуска. Четырнадцать дней до выпускного бала. Два дня до академического отпуска. Семь минут (возможно) до того, как моя жизнь (надеюсь) изменится навсегда. Я неустанно постукиваю ручкой по блокноту, лежащему у меня на коленях, и борюсь с желанием снова проверить телефон. Ничего не изменилось. Возможно. Прошло всего две минуты с тех пор, как я в последний раз обновляла свою электронную почту, но результаты должны быть объявлены сегодня. Мне нужно перестать думать об этом. Я остановлюсь прямо сейчас. Хорошо, сейчас. Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп. Но мне, наверное, стоит проверить, все ли в порядке – мой телефон вибрирует, и я чуть не падаю с кровати, хватая его с подушки. Это не электронное письмо. Появляется сообщение от Эрики: фотография ее кошки, животное выглядит возмущенным. Этого достаточно, чтобы рассмешить меня, и я забываю о пустом почтовом ящике на время, достаточное для ответа.

«Ты снова пошевелилась и разбудила ее, когда она спала на тебе?»

Ее ответ приходит незамедлительно:

«Нет, просто я должна была покормить ее три минуты назад».

Я отправляю плачущий смайлик и спрашиваю, не хочет ли она прийти сегодня вечером. Всю неделю в школе она избегала упоминаний о своих планах на сегодня. Понятно почему. Она моя лучшая подруга – о’кей, моя единственная подруга, – и мы всегда удивляем друг друга. Это наша фишка. Мы случайным образом дарим друг другу подарки, и всегда с наклеенными маленькими игрушечными глазками. Утром я принесу ей чашку кофе с двумя большими пластиковыми глазами, приклеенными к крышке. Через несколько недель она принесет мне пончик с глазами сверху. Бомбочки для ванны. Карандаши. Чехлы для телефонов. Косметика. Подарки, большие и маленькие, все с забавными приклеенными глазками, чтобы рассмешить друг друга. Но с тех пор, как два месяца назад я забила ее машину воздушными шариками с игрушечными глазками, она ничего не подарила мне взамен. А значит, она определенно планирует что-то грандиозное, и я подозреваю, что это произойдет сегодня вечером.

На этот раз молниеносной реакции не последовало. Я ухмыляюсь. Хорошо, дайте мне почитать. Скоро Эрика расскажет о своих планах. Я услышала, как она говорила о музыкальном фестивале, когда зашла в кабинет английского во вторник. Она остановилась, как только заметила меня, и я прекрасно все разыграла. Она понятия не имеет, что я все слышала. Дорога до города займет не менее тридцати минут, и еще десять – на парковку. Плюс время собраться всем вместе… По моим расчетам, в течение следующего часа она будет вынуждена признаться и прислать фотографию билетов, на которых изображены глаза. Может быть, к тому времени я буду знать, смогу ли позволить себе учебу в колледже в следующем году. Слишком много ожиданий хороших новостей одновременно. Не могу этого вынести. Я бросаю телефон обратно на кровать и сосредотачиваюсь на чистой странице блокнота, лежащего передо мной.

Мое портфолио и заявка на получение стипендии для писателей имени Дорена Уильямса были поданы несколько месяцев назад, так что никто не заставляет меня заполнять эту страницу. Но поэзия меня расслабляет. Обычно. Но не сегодня. Получить поздравительное электронное письмо означало бы уехать из штата и поступить в любую гуманитарную школу, которую я захочу, но удивительно, как большие деньги могут задушить все мои творческие способности так же быстро, как слухи разрушают репутацию в средней школе. Мои родители не знают, что я хочу поступить в Университет Тринити. Я никогда не смогу сказать отцу, сколько это стоит. Все же лучше, когда его глаза остаются на месте. Но эта стипендия все изменит. Это не просто деньги, это инвестиции. Это означало бы, что кто-то читает мою работу и думает: «Она того стоит». Боже мой. Мое сердце замирает от приглушенной вибрации, доносящейся со стороны моей подушки. Я тянусь за телефоном, но колеблюсь. Вероятно, это Эрика. Но, может, и нет. Может быть, это внук Дорена Уильямса или он сам – или, что более вероятно, один из членов правления – сообщает мне, что мои работы произвели на них неизгладимое впечатление и они никогда еще так не радовались возможности вложить деньги в молодого писателя. При этой мысли у меня пересыхает во рту. Я прижимаю телефон к груди. Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и…

– Фу-у-у, – Грейс вбегает в нашу комнату и осматривает пол, не скрывая отвращения. – Что ты делаешь?

– Ничего, – отвечаю я, перекладывая телефон на колени.

– С этим? – Она морщит нос и указывает на миску рядом с моим блокнотом, одновременно вытягивая шею, чтобы заглянуть за край моей кровати.

– Ем. – Я беру тонкий ломтик желтого болгарского перца и обмакиваю его в соус «ранч». – Хочешь?

Грейс давится:

– Ты хочешь, чтобы меня снова вырвало на твою кровать?

– Нет, спасибо, мне хватило того, что было после вечеринки у Александры, – я с аппетитом откусываю кусочек перца.

Она устремляется в свою часть комнаты, а я бросаю быстрый взгляд на телефон, все еще ожидая очередного сообщения от Эрики. Но это не оно. Это электронное письмо. Это электронное письмо от Дорена Уильямса! Это письмо из Фонда Рене Уильямса!!!! Грейс приподнимается на краю своей кровати и медленно произносит:

– Ты не видела мою… майку?

– Что? – Я поднимаю испуганный взгляд, не готовая открывать письмо, когда в комнате есть кто-то еще. Мне нужно побыть одной, невзирая на то, какие новости меня ждут, хорошие или плохие.

– Мою волейбольную майку, – повторяет она, распахивая дверцу шкафа. – Ты ее видела?

– Нет, – отвечаю я, молясь, чтобы она не слышала, как колотится мое сердце. – Может, она в стирке?

– Нет, я думала, что она в сумке с прошлой недели, но теперь не могу ее найти. – Она внимательно рассматривает себя в зеркале и собирает длинные каштановые волосы в высокий хвост.

– Тренер убьет меня, если я сейчас же не соберусь и не приду на игру вовремя.

– Дай-ка мне. – Я успокаиваю свои нервы с помощью телефона, подпрыгиваю, встаю на колени и тяну сестру за руку, отчего ее волосы рассыпаются по плечам.

– Ты меня спасла. – Она принимает свою обычную позу на полу, а я кладу ноги по обе стороны от ее плеч, затем начинаю быстро водить расческой по волосам. Этот ритуал существует с тех пор, как мне исполнилось семь. Раньше Грейс всегда плакала, когда мама безуспешно пыталась ее расчесать. Тогда я взяла дело в свои руки. Под моими прикосновениями всхлипывания старшей сестры сменялись улыбкой.

Через минуту коса спустилась по плечам Грейс, аккуратная, без единого выбившегося волоска. За это время мне пришлось всего двенадцать раз подавить рвотные позывы от нарастающего внутри волнения.

Она встает и возобновляет свои поиски, роясь в ящиках, а затем отбрасывает в сторону покрывало.

– Этот литературный фонд объявляет сегодня о выборе стипендиатов, верно? Ты что-нибудь слышала?

– О, м-м-м, нет, – вру я. Мы с Грейс делим комнату, ванную и даже кое-что из нашего гардероба, но я не хочу делиться с ней этим. Крупица надежды теплится во мне, то чувство, что вся моя тяжелая работа дала плоды, и электронное письмо, ожидающее меня на моем телефоне прямо сейчас, будет той новостью, которую я так долго ждала. Но облако сомнений мешает мне быть честной.

– Если ты напишешь о себе, я уверена, им понравится, – говорит она.

Я стараюсь улыбаться. Ей легко говорить. Все любят Грейс. Не зря на эти выходные она строит планы сразу с двадцатью друзьями, а я все еще жду вестей от одного-единственного.

Снизу доносится мамин голос:

– Мэдди! Я имею в виду, ГРЕЙС! Кто бы ты ни была!

Грейс закатывает глаза. Всякий раз, когда мама нервничает, она называет не то имя, что вызывает еще больший стресс, и так продолжается бесконечно. Мама появляется в дверях и швыряет Грейс в лицо голубую футболку с золотыми цифрами.

– Через двадцать минут нам нужно быть в спортзале. Бегом!

Грейс стягивает футболку через голову, игнорируя мое предупреждение не портить прическу.

– Где ты ее нашла?

– В сушилке. Твой папа постирал ее вчера вечером. Не забудь сказать спасибо.

– Уже обуваюсь! – Грейс выбегает из комнаты.

– Удачи! – кричу я.

– Ты уверена, что не хочешь пойти с нами? – спрашивает мама.

– Уверена. У меня не готово домашнее задание, – объясняю я и указываю на тетрадь, лежащую рядом со мной на кровати. Мой телефон все еще лежит экраном вниз прямо рядом со мной, и я в шаге от того, чтобы щелкнуть по экрану и открыть заветное письмо. Наличие финансов, необходимых для поступления в Тринити, будет означать отъезд из дома, создание новой версии себя, основанной на том, кем я хочу быть, а не кем хотят видеть меня другие. Я стану самостоятельной личностью со своими достижениями, я больше не буду тихоней рядом с Грейс, непринужденной экстраверткой. Мое трудолюбие отразится на моих оценках, а не притупится на фоне плюсов, которые она ставит мне за все достижения. Я не буду лишь сестрой популярной в школе волейболистки.

– Мама! – кричит Грейс откуда-то снизу.

– Пошли!

Мама хлопает дверью, сигнализируя о том, что вышла на улицу:

– Не забудь выпустить собаку.

– Конечно, – кричу я маме вслед.

Я жду, пока дверь внизу закроется, и хватаю свой телефон с пола быстрее, чем на него падает печенье «Орео». Вот оно, на экране жирным шрифтом выведено: Фонд Рене Уильямса. Он здесь! Он действительно существует! Письмо здесь, здесь, здесь!

Мэдлин Столл,

Благодарим вас за подачу заявки в Фонд Дорена Уильямса на получение стипендии этого года.

С сожалением сообщаем Вам, что стипендия была присуждена другому поэту.

Дальше можно не читать. Остальное я и так знаю. Телефон падает мне на колени. Не знаю, как долго я сижу неподвижно, но в конце концов Физзи вваливается в комнату и кладет свою лохматую каштановую голову мне на колени. Я почесываю ее за ушами, и она смотрит на меня так, словно знает, что мое сердце разбито.

– Ты права, – говорю я ей. – Я не должна позволить этому растревожить меня.

Но это не так. Я дважды чешу ее за ушком, прежде чем взять блокнот и ручку. Признает ли комитет по поэзии это или нет, но писательство – единственный способ показать миру свою истинную сущность.

– Я составлю список всех причин, по которым эта стипендия не имеет значения.

Физзи запрыгивает ко мне на кровать и сворачивается клубочком, пока я пишу. Закончив, я зачитываю список вслух Физзи.

Какой-то другой писатель сейчас просто офигенно счастлив.

Творческий отпуск по-прежнему начинается в понедельник.

Местный колледж – это вариант даже без стипендии.

Я все равно не хотела получать эту дурацкую стипендию.

Внук Дорена Уильямса, вероятно, унылый, озлобленный человек с прыщами на спине.

Физзи на мгновение приоткрывает глаза, прежде чем снова закрыть их.

– Что? – спрашиваю я. – Последнее утверждение вполне обосновано.

Я перечитала первый пункт в моем списке, хотела найти в этом успокоение, но потерпела неудачу. У меня был план на следующий год. Все должно было измениться. Я мечтала быть независимой, жить в кампусе, делать записи в каком-нибудь университетском кафе или читать книги на скамейке в парке. Друзья – во множественном числе – должны были узнавать меня издалека и болтать со мной в перерывах между занятиями. Там должно было быть солнечно и тихо – так, как я мечтала. Но теперь картины моего будущего сменились пустотой, и на глаза навернулись слезы.

Нет. Я не буду этого делать. Я вытираю щеки. Стипендия в любом случае была чем-то невероятным. Мне не стоило позволять себе мечтать о такой возможности. Я кладу в рот еще один кусочек перца и задумчиво жую. Творческий отпуск – это хорошее развлечение. У меня еще много времени на подготовку к поездке, завтра целый день, но я все равно достаю из шкафа спортивную сумку. На доске объявлений над комодом Грейс прикреплен список того, что нужно взять с собой, а также табель успеваемости – 4.0, который она получила несмотря на то, что никогда хорошо не училась. Рядом с ним висит официальная рекламная брошюра. Творческий отпуск для старшеклассников – это шанс сплотиться с одноклассниками, развить навыки командной работы и открыть в себе что-то новое. Конечно, они не упоминают о нескольких сотнях долларов для поездки. Мой учитель естествознания жалуется на недельные пропуски занятий каждый раз, когда часть класса записывается на следующую экскурсию, но школа остается непреклонной: Академия Форест-Лейн завела эту традицию более пятидесяти лет назад, и они не собираются отказываться от нее сейчас.

Мы пропустим целую неделю занятий в школе. Четыре ночи и пять дней в лагере «Тенистые дубы». Я отсчитываю по паре нижнего белья на каждый день и кидаю их в сумку. Не лучше ли взять с собой запасное на всякий случай?

Я не знаю, чего ожидать. Все говорят, что творческий отпуск непременно повлечет за собой изменения. Они, конечно, не могут рассказать, что именно изменилось для них, из-за некоего священного обязательства держать мероприятия в секрете. Обсуждать творческий отпуск разрешается только с теми, кто уже посещал его. То, что происходит в «Тенистых дубах», остается в «Тенистых дубах».

Или, по крайней мере, это оправдание, что с октября приводила Эрика, когда уехала. Выпускной класс слишком большой, чтобы оставаться всем сразу, поэтому нам приходится ездить группами по тридцать человек. Мы с Эрикой должны были поехать вместе, но на той неделе у Грейс был выпускной вечер в спортивной школе, так что этот вариант отпал сам собой. Если бы мама не заставила меня, я бы пошла с семьей и вывела ее на площадку с плакатами и цветами. Я уверена, что Грейс поддержала бы меня в подобной ситуации.

Эрика не захотела ждать последней поездки в этом году, чтобы поехать со мной. Я бы подождала ее, но не уверена, что она поступила бы так же. Эрика не такая. Она импульсивная, непредсказуемая и забавная, экстраверт во всех отношениях, в отличие от меня. Я по природе своей интроверт.

Мы всегда были вместе, с первого года в колледже. Мэдди и Эрика… по крайней мере, пока Эрика не вернулась из поездки.

Я достаю телефон, чтобы спросить ее, что еще взять с собой в отпуск, и письмо с отказом снова высвечивается у меня перед глазами. Проведи пальцем – оно отправится в корзину. Закрой папку «Входящие», выбрось все мысли об этом из головы. Я не прикасаюсь к маленькой иконке с буквой «М» в течение нескольких дней, независимо от того, сколько уведомлений приходит. Когда я открываю чат с Эрикой, меня уже ждет сообщение:

«Я не могу встретиться с тобой сегодня вечером. Я иду на музыкальный фестиваль».

Так и знала. Ее признание – это маленькая победа, помогающая стереть из памяти поражение с грантом.

«С кем?» – спрашиваю я, заставляя ее набрать мое имя. Многоточие появляется и исчезает несколько раз.

«Какой топ лучше надеть – зеленый или голубой, как у Грейс?»

Но когда я снова проверяю свой телефон, на экране высвечивается не мое имя. Это имя Зои. Зои. Соседки Эрики по комнате во время сборов. Девушка, которая превратила наш дуэт в трио с тех пор, как у них возникла таинственная, невероятная связь из-за какого-то занятия, о котором они даже не говорят. Я весь год твердила себе, что Эрика по-прежнему моя лучшая подруга. На самом деле ничего не изменилось. Она была занята и не забывала обо мне. Она не отстранялась. Я была слишком восприимчива.

«Ты тоже можешь пойти, если хочешь».

Следующее сообщение поражает меня до глубины души. Это не приглашение. Это подтверждение того, что они с Зои планировали что-то всю неделю. Или даже дольше. Мой желудок сжимается, как будто кто-то скребет его изнутри. Зои не третья лишняя. Это я. Я запихиваю пару спортивных штанов в сумку с бóльшей силой, чем они того заслуживают. Если бы я получила стипендию, я могла бы учиться писать. Я могла бы начать все сначала с новыми друзьями и знакомыми, быть замеченной, наконец-то мой голос услышали бы. Но стипендии не будет, так что все это не имеет значения. Я достаю шорты и легинсы из ящика и бросаю их на кровать рядом с собакой. Физзи спрыгивает с кровати и подходит ко мне. Эрике следовало предупредить меня. Очевидно, она чувствовала, что должна скрывать это, что только доказывает, что мы уже не так близки, как раньше. Сосредоточься на чем-нибудь другом.

Отпуск. Сбор вещей.

Я хватаю побольше носков и запихиваю их в сумку вместе со своими эмоциями. Опусти их и застегни потуже. Если я дам Эрике понять, что меня это задело, есть шанс, что я узнаю кое-что похуже: ей все равно, больно мне или нет. Безопаснее притвориться, чем рисковать.

«Я только что вспомнила, что сегодня вечером мне нужно посидеть с ребенком. Желаю отлично повеселиться».

Она, вероятно, распознает ложь, но мне не о чем беспокоиться. В понедельник я буду на сборах. У меня будет своя соседка по комнате и свои секреты. Я беру лимонно-зеленую ручку из стаканчика на комоде Грейс и снимаю календарь со стены. Пять дней никаких занятий. Никаких сроков получения стипендии или результатов заявок. Эрика и Зои не вертятся под ногами в коридорах. Все пять дней я рисую маленькие звездочки. Проверив телефон, я обнаруживаю новое сообщение от Эрики, но даже не открываю его. Но есть еще одно сообщение от Грейс.

«Игра закончится поздно. Мама просит поставить пиццу в духовку на ужин. Уже объявили конкурс на поэтическую стипендию?»

Я начинаю набирать сообщение, которое будет правдивым, но мне слишком больно облекать свою неудачу в слова. Я нажимаю клавишу пробела, пока поле не опустеет и курсор снова не замигает.

«Результаты будут получены на следующей неделе. Дата указана неверно. Кхм… Надеюсь, ожидание не испортит мне поездку».

Я бросаю спортивную сумку на пол и падаю на кровать. Я уже опустилась на самое дно и вырыла маленькую нору, чтобы спрятаться в ней. Ничто не испортит мне поездку.

Многие вещи – связка ключей

от машины на пляже,

очки на макушке,

средний балл после теста по химии,

уважение к твоим кумирам,

дружба с десятками ее секретов,

обувь в забитом доверху шкафу,

единственная милая игрушка из твоего детства,

монетка, закатившаяся под пассажирское сиденье,

уверенность в себе после отказа,

пульт дистанционного управления, спрятанный между диванными подушками, человек, которого ты любишь больше всего на свете, твое здравомыслие, твоя способность воспринимать реальность – все это может быть УТРАЧЕНО.

Глава 3
Грейс

28 апреля

– Дом, милый дом, – устало вздыхает мама, когда на следующий день мы подъезжаем к дому.

Пять часов после того, как детектив Говард покинул мою комнату, пролетели быстрее, чем когда-либо в моей жизни. Первые сорок восемь часов прошли без каких-либо признаков существования Мэдди. Подразделение К-9[1] учуяло запах возле домика, где мы остановились, но потеряло его на опушке леса. Беспилотники, отправленные в обход горы, также не обнаружили никакой новой информации. Прошло уже больше шестидесяти часов с тех пор, как кто-либо мог видеть Мэдди в последний раз. Возможно, я видела ее совсем недавно, но, пока ко мне не вернется память, это не имеет значения.

Детектив Говард сказал, что полиция прочесала территорию вокруг домика и попросила жителей, проживающих неподалеку от того места, где меня нашли, просмотреть записи с домофонов и камер наблюдения на предмет обнаружения чего-либо подозрительного. Пока ничего полезного не сообщалось.

Мне нужен был список всех, кто участвовал в поездке. Возможно, увидев все имена, я смогу… что-нибудь, что угодно. Поскольку мой телефон все еще у полиции, я даже не могу заглянуть в Интернет или связаться с кем-либо для получения информации самостоятельно. По крайней мере, пока.

Детектив Говард упомянул, что меня нашел некий мистер Гаттер. Если я смогу связаться с ним, спросить, что он знает, может быть… Мне кажется опасным произносить конец этого предложения, надеяться.

Мамин взгляд прикован ко мне. Я не обращаю внимания на тревожные морщинки на ее лице и сосредотачиваю свой взгляд на облупившейся краске на медленно поднимающейся двери гаража. Над нами нависают темные окна спальни с опущенными жалюзи. На передних полках – тюльпаны, но их листья пожелтели, а лепестки увяли и опадают. За последнюю неделю столь многое изменилось.

– Папы еще нет дома. – Голос мамы напряжен, как натянутая проволока, способная спровоцировать взрыв, если до нее дотронуться. – Он сказал, что скоро вернется. Такие дела, – говорит она, и разочарование исчезает из ее глаз. – Давай я возьму твою сумку.

Я ожидала, что в доме все будет как-то по-другому, но холодильник стоит там же, где и всегда, увешанный магнитиками и напоминаниями о неоплаченных счетах. Столешница как новая, я уверена – мама натерла ее до блеска. Пол вокруг кухонного стола до сих пор исцарапан, потому что мы не обращали внимания на неоднократные предупреждения папы поднимать стулья, а не двигать их. Физзи по-прежнему встречает меня у двери.

– Привет, девочка!

Я опускаюсь на колени и зарываюсь пальцами в шерсть моего голдендудля, а она в ответ лижет мне лицо, виляя хвостом от восторга и непрестанно прыгая на меня. Физзи точно знает, что мне нужно, чтобы снова почувствовать себя как дома. Она настолько взволнована, что не может перестать крутиться и не дает себя погладить; бросается к маме, потом бежит к двери, как будто ждет, что войдет кто-то еще. Как будто ждет Мэдди.

– Иди сюда, – зову я, стоя на коленях. Она скулит и садится у двери. – Все в порядке, Физзи. Я здесь, – заверяю я ее.

Она все еще подвывает. Я опускаюсь на пол и сжимаю ее в объятиях.

– Я не знаю, когда она вернется, – шепчу я как можно тише, чтобы слышала только она. Но я должна верить, что это произойдет.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает мама.

Я перестаю гладить Физзи и отмахиваюсь от нее:

– Просто немного болит голова.

– Доктор Тельман сказал, что этого следовало ожидать.

Она говорит об этом так, как будто меня не было в той комнате, когда нам отдавали выписку. Доктор Тельман выписал меня сегодня утром, когда пришли результаты последних анализов, свидетельствующие об отсутствии серьезных физических повреждений. Однако он не смог гарантировать полное восстановление памяти.

– Почему бы тебе не прилечь, пока готовится обед?

Мама открывает холодильник, содержимое которого, как и положено на Среднем Западе, показывает, что все соседи в радиусе мили принесли еду. Я вежливо игнорирую слезы, которые неожиданно наворачиваются на ее глаза. Возможно, теперь это наша жизнь: плакать, когда мы этого не хотим, и притворяться, что никто этого не видит.

– Вы не знаете, как долго они собираются держать у себя мой телефон?

Мне не нужно объяснять, кто они такие. Расследование, Мэдди, полиция – все это постоянно крутится у нас над головой, невидимый контекст каждого разговора. Полиции кажется бессмысленным искать что-то в телефоне, конфискованном сразу по прибытии, но я не собираюсь подвергать сомнению тот факт, что это поможет быстрее найти Мэдди.

– Они не сказали.

На кухонном островке стоит маленькая ваза с желтыми цветами. На открытке написано, что они от семьи Эрики и что они молятся за нас. Если бы только жест лучшей подруги Мэдди принес утешение, а не ощущение болезненного опустошения.

– Я думала о том, чтобы попытаться наладить контакт с несколькими людьми. Доктор Тельман сказал, что для меня важно чувствовать поддержку. Общение с друзьями может помочь мне переключиться.

Я опускаю ту часть, в которой описывается, как я пытаюсь самостоятельно найти информацию о расследовании, ведь мама прикладывает все возможные усилия, чтобы уберечь меня от волнений.

– Мы могли бы купить тебе телефон в «Уолмарте». – Выражение ее лица меняется, будто она нашла то, что искала, то, за что можно зацепиться, что могло бы отвлечь ее от мучительных мыслей о Мэдди. – Какой-нибудь из недорогих, чтобы просто звонить и переписываться… Подожди-ка. – Она исчезает в своей комнате и возвращается через несколько минут, держа в руках розовый смартфон, который я не видела года четыре. – Номер тут, конечно, старый, но мы могли бы отнести его в магазин и подключить к нашему тарифу.

Наш телефон из средней школы. Я говорю «наш» потому что нам с Мэдди пришлось делить один телефон целых два года – ненавистное время. Родители сказали, что хотят, чтобы мы научились нести ответственность и понимать, что существуют ограничения, но мы обе прекрасно знали, что главная причина – стоимость двух новых телефонов и двух номеров с ежемесячной оплатой, что неизбежно влетит в копеечку. В старших классах они купили нам отдельные телефоны. Даже с учетом стипендий, которые мы получали в Академии Форест-Лейн, плата за обучение была столь высокой, что маме с папой пришлось сократить иные траты. Мы сказали, что не против пожить в одной комнате, поэтому переехали в дом поменьше, но зато нам купили два новых сотовых телефона.

Мама смотрит на часы:

– Я собираюсь позвонить твоему отцу и узнать, где он.

Когда я беру сумку, Физзи, кажется, инстинктивно разворачивается и мчится вверх по лестнице, обгоняя меня. Она добирается до верха и, тяжело дыша, ждет, пока поднимусь я, но я не могу заставить себя это сделать. Я вспоминаю нашу спальню: неубранные кровати по обе стороны большого окна, телевизор над комодом, одежда, разбросанная по полу. Я представляю мои школьные фотографии, прикрепленные к доске старые волейбольные нашивки, выцветшие за годы пребывания на солнце. Каждую уютную мелочь в нашей комнате. Но когда я войду в эту дверь, Мэдди все еще не будет. Несмотря на то что этот факт приковывает меня к земле, другая часть меня надеется, что в комнате будет достаточно того, что будет о ней напоминать – ее тетради, игрушки, книги – и я смогу представить, хотя бы ненадолго, что она никуда не делась, что она все еще со мной. Если я не прогоню эти мысли, то, возможно, никогда больше не сдвинусь с места, поэтому я поднимаюсь в нашу комнату.

Открыв дверь, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Конечно, я была наивна, представляя нашу комнату до несчастного случая. Конечно, мама, как только мы уехали на неделю, поменяла постельное белье, застелила кровати и сложила книги в стопку. Конечно, все будет не так, как раньше. Я падаю на кровать. Частички Мэдди в комнате – ее книги в жанре фэнтези на полке, ее лосьон без отдушки на туалетном столике, ее фотографии в рамках – кричат о том, что ее здесь нет. Лучше бы я была на ее месте, а Мэдди бы утешала Физзи. Она смогла бы выдержать мамину заботу или поймать папу, бессмысленно уставившегося в пустоту. Она могла бы жить в комнате, где вообще нет жизни.

Задев царапину на щеке, по моему лицу скатилась слеза. Я продолжаю прокручивать в голове все возможные варианты, всегда начиная с самого невинного – истории, за которую я не могу не цепляться: мы с Мэдди, возможно, отправились на прогулку и заблудились. Я дотрагиваюсь пальцем до особенно неприятного синяка, все еще видневшегося на моей голени, и морщусь от внезапно пронзившей меня боли. Возможно, я получила его во время прогулки, возможно, при падении. Возможно, сначала я ударилась головой, а Мэдди пошла за помощью, но заблудилась. Но тогда где же она? Как бы мне ни хотелось верить, что все это ужасная случайность, ошибка, другая часть меня знает, что это всего лишь принятие желаемого за действительное, основанное на отрицании, а не на логике.

Полиция, допросы, новости – все, кто видит ситуацию со стороны, знают, что нужно искать что-то зловещее, что-то, о чем я даже думать не хочу. Они знают, что подобные случаи – обычная практика. Я тоже знаю, но не… не для моей сестры.

Мои друзья знают, почему я ушла той ночью. Мне нужно поговорить с Николь.

Я проверяю телефон, который дала мне мама, – он полностью заряжен, но, насколько я помню, он разрядится до восьмидесяти процентов всего за несколько минут. Батарея тут всегда была ужасной, и это стало одной из причин, почему мы с Мэдди так часто ссори- лись.

«Я зарядила его, как и обещала». У меня в голове звучит голос Мэдди. Я сжимаю телефон обеими руками. Сейчас мне все равно, будет ли она кричать, визжать или орать во весь голос. Я бы сделала что угодно, лишь бы услышать ее снова…

На экране блокировки видна фотография, на которой мы прижаты щекой к щеке, у обеих брекеты, а волосы зачесаны на косой пробор. Я непроизвольно морщусь, вспомнив, каким чудесным нам казался этот снимок. Ностальгия не покидает меня.

Многие приложения здесь – это игры, в которые я не играла много лет. Я помню Николь и Калеба, они были с нами в той поездке, но в телефоне нет их номеров. Я вытягиваюсь на кровати, подключаюсь к вайфай и просматриваю приложения. Единственная социальная сеть, которую мама и папа разрешили нам с Мэдди скачать в младших классах, устарела, и я не уверена, что она по-прежнему популярна и что в это приложение вообще кто-то заходит. Загрузка современных приложений занимает всего несколько секунд, но после того, как я ввожу свое имя, мои пальцы замирают.

Все приложения, установленные на моем телефоне, не требуют ввода пароля, но номер телефона, который привязан к учетной записи, – у полиции. Восстановление через электронную почту – мой единственный шанс. Я пытаюсь войти в свою учетную запись Форест-Лейн.

Имя пользователя и пароль не совпадают.

Я пытаюсь снова. И снова. Проклинаю себя и школу за требование менять пароли каждые девяносто дней, я с рычанием закрываю браузер. Я прокручиваю список приложений до значка почты. В папке «Входящие» открывается учетная запись, мы с Мэдди создали ее, будучи подростками: StollSisters4eva@mail.com.

От пятизначного числа непрочитанных спам-сообщений мурашки бегут по спине, но когда приступ паники проходит, я осознаю, что не знаю адресов электронной почты ни одного из моих друзей, потому что: (а) кто пользуется электронной почтой, и (б) в тех редких случаях, когда мне приходилось делиться документами, адрес появлялся в строке поиска, если я начинала вводить чье-то имя.

Я полностью лишена возможности обмениваться сообщениями с друзьями. Физзи, кажется, чувствует мое желание закричать, потому что запрыгивает на кровать рядом со мной. Но я не могу сдаться так просто. Я открываю другую вкладку и ввожу имя мистера Гаттера в строку поиска. Адресов электронной почты учащихся нет в общем доступе, но не адресов учителей, и если я не могу получить ответы от своих друзей, я могу обратиться к кому-нибудь еще, к любому, кто поможет мне вспомнить, что произошло.

Сначала появляется веб-сайт школы, но мое внимание привлекает заголовок ниже: «Причастен ли учитель истории к исчезновению сестер Столл?» Я нажимаю на ссылку. Новость вышла сегодня утром, и у нее уже более ста тысяч просмотров. Какую известность получила наша история? У меня скручивает живот при мысли о том, что люди по всей стране обсуждают нас у себя на кухне, как будто мы герои последнего сериала «Нетфликс» о серийных убийцах.

В верхней части – баннер с надписью «Секреты и теории о сестрах Столл», а сбоку даны ссылки на четыре другие публикации.

Трент Гаттер преподает историю в Академии Форест-Лейн более двадцати пяти лет, но могут ли его отношения со студентами быть чем-то большим? Будучи сопровождающим в поездке для старшеклассников, Гаттер имел доступ к обеим девушкам, которые пропали в ночь на 25 апреля. Однако изначально Гаттер не был назначен сопровождающим. Некоторые источники сообщают, что он добровольно согласился на поездку, так как его коллега заболел. Другие сообщают, что школа проводила беседы с учениками об их взаимоотношениях с учителями во время сборов, что породило предположение, что школа якобы начала собственное расследование. Предположительно, он также нашел одну из сестер на обочине дороги в то утро, когда было объявлено об их пропаже. Откуда ему было известно ее местонахождение? С тех пор он посещал все поисковые мероприятия. Отзывчивый гражданин, оказавшийся в нужном месте в нужное время? Или учитель-извращенец, пытающийся вмешаться в расследование?

Я закрываю вкладку, ощущая приступ тошноты. Мистер Гаттер всегда был человеком со странностями, но не ли все учителя в этом схожи? Не могу поверить, что он мог быть опасен. Люди привыкли шутить, что он извращенец, но для этого не было никаких реальных оснований, не так ли? Большинство девочек-подростков, по крайней мере, опасаются одиноких мужчин средних лет, которые проводят время наедине с детьми. Но назвать его хищником?..

«Другие сообщают, что школа проводила беседы с учениками об их взаимоотношениях с учителями…» Кто эти «другие»? Школа не разрешила бы ему сопровождать учеников в недельной поездке, если имелись серьезные подозрения. Однако он нашел меня на Олдхэм-Каунти-роуд.

На меня накатывает новая волна тошноты. Я хочу вернуться к мысли, что никто не мог причинить нам вреда, что, должно быть, это был несчастный случай во время пешего похода, вследствие чего у меня появилась глубокая рана на затылке.

Олдхэм-Каунти-роуд. Переключая вкладки, я открываю нужное место на карте. Извилистая дорога проходит рядом с Французским озером. Мне нужно уменьшить масштаб, чтобы найти лагерь. Как далеко он находится? Я выбираю случайный дом на Олдхэм-Каунти-роуд, не зная точно, где меня нашли, набираю адрес, чтобы проложить маршрут до «Тенистых дубов», и жду, пока приложение загрузит результаты. Больше мили, почти тридцать минут ходьбы. Тогда шел дождь. Мама сказала, что меня нашли дрожащей под дождем, всю в грязи. Мы забрались так далеко пешком, ночью, одни?.. Возможно. И даже если это правда, то что ударило меня по затылку с такой силой, что я потеряла память?

Или кто…

Глава 4
Мэдди

22 апреля

Ябы убила за то, чтобы мне разрешили сойти с этого автобуса. Но не из-за тесных сидений и ухабистой дороги. Не потому, что я не могла уснуть с тех самых пор, как мы в него сели – тогда на часах было 6 утра. И даже не потому, что я сижу рядом с Тори Сиблонски. В конце концов, это я подвинулась, когда ей нужно было сесть. Нет, я хочу выйти из этого автобуса, потому что мне очень нужно в туалет. Казалось бы, я уже должна была привыкнуть к тому, что мой мочевой пузырь размером с орех, но позыв в туалет почему-то всегда застает меня врасплох. Грейс, напротив, может накапливать в себе жидкость, словно верблюд, и всегда дразнит меня по этому поводу во время семейных поездок.

Из задней части автобуса доносится громкий смех моей сестры, ее друзья хором подхватывают его. Я понятия не имею, над чем все они смеются, но это типично для Грейс, поскольку она, кажется, всегда отдаляется, когда мы оказываемся в компании ее друзей. Сегодняшний день ничем не отличается от других: Грейс запрыгнула на заднее сиденье автобуса вместе с Николь, как только мы в него сели. Они движутся по своей собственной орбите, вращаясь друг вокруг друга в гравитационном поле. Я же скорее одиноко и бесцельно летящий по космической спирали астероид.

– Думаю, мы почти на месте, – говорю я Тори, поджимая ноги и нарушая неловкое молчание, повисшее между нами в последние пятнадцать минут.

Только когда она села рядом со мной, я вспомнила об одной маленькой проблеме: я совершенно не умею поддерживать беседу. Хотя, честно говоря, Тори, может, и вовсе не хотела говорить со мной.

– Угу, – бормочет она, что, возможно, означает согласие, а возможно, у нее комок в горле. В любом случае, она приподнимает свои очки – что не имеет особого значения, поскольку они по-прежнему занимают половину ее лица – и снова задумчиво смотрит в окно.

Я мало что узнала о Тори из ее односложных ответов или многословных историй о ее кошках, которые слушала последний час, но я искренне восхищаюсь ее самоуверенностью. На ней нет ни грамма косметики, а волосы просто зачесаны назад – их можно было бы распрямить или завить, но она предпочитает естественность.

Автобус едет по извилистой дороге, впереди за деревьями открывается поляна. Ярко-желтые буквы названия «Тенистые дубы» выделяются на фоне черного дерева вывески. На вершине холма стоит большое здание из красного кирпича, увитое плющом почти по всей правой стороне. Квадратные окна первого и второго этажей отделаны белым камнем. Архитектура навевает воспоминания о пятидесятых годах. Сплошной винтаж! К главному входу ведут потрескавшиеся бетонные ступени, но в темных окнах, увы, интерьера не рассмотреть.

– Ты знала, что он такой большой? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Тори.

– Довольно уединенно.

– Да.

– Похоже, это место, куда серийные убийцы приводят своих жертв, чтобы никто не слышал их криков.

– О! – Она двигается чуть ближе к краю сиденья.

Что ж, отлично. Я нашла баланс между тем, как поддержать разговор, и тем, как сделать его странным.

Голова Райана Джейкобса выглядывает из-за спинки сиденья.

– Не-а, – говорит он, и его мягкие и податливые волосы падают набок. – Если ты думаешь, что это жутко, подожди, пока не увидишь пещеры.

Он подмигивает со смесью дерзкого обаяния и высокомерного юмора. Что в значительной степени характеризует его. Тори вжимается обратно в сиденье.

– Ты ведь не слишком напугана, правда?

Его и других футболистов, которые и так невыносимо шумели большую часть поездки, захлестывает волна смеха.

– Я уверена, что он преувеличивает, – говорю я Тори.

– Хорошо.

Три слога, и ни одного о кошках. Маленькая победа выпадает на мою долю, когда автобус, накренившись, подъезжает к остановке. В воздухе чувствуется утренняя прохлада, а в волосах гуляет свежий ветерок. Дрожь, пробегающая по моей спине, может быть вызвана холодом или волнением.

– Итак, господа!

Миссис Сандерсон, одна из сопровождающих, стоит у парадных дверей здания и, сложив руки рупором, громко сообщает всем нам о дальнейших действиях. Она старше, чем кажется, ее дети учатся в колледже, но на ее голове почти нет седых волос, а на лице не видно морщин. Она сменила юбку-карандаш и брюки-слаксы на джинсы, из-за чего стала еще меньше похожа на учительницу. Те из нас, кто сидит к миссис Сандерсон ближе всех, выжидательно смотрят на нее, остальные продолжают смеяться и болтать.

– Итак, господа! – повторяет она.

Все разговоры резко обрываются – быстрее, чем сигнал сотового, когда мы добираемся до гор. Очевидно, что ни у кого из моей группы миссис Сандерсон не вела алгебру на первом курсе. Она не любит, когда приходится повторять дважды.

Ее лицо смягчается.

– Добро пожаловать в лагерь «Тенистые дубы».

Райан Джейкобс и его друзья, Калеб и Брайсон, разражаются аплодисментами. Грейс и ее подруга Николь присоединяются к ним. Миссис Сандерсон продолжает, когда все замолкают:

– В течение следующих четырех ночей и пяти дней вы узнаете что-то новое о себе и своих самых близких друзьях.

Мне придется довольствоваться только тем, что я узнаю о себе. У меня здесь нет друзей. Грейс не в счет. Судя по тому, как я провела этот час рядом с Тори, завести новых друзей будет нелегко. Миссис Сандерсон снова обращает мое внимание на Тори.

– Вы узнаете о своих одноклассниках больше и сможете стать друзьями даже с теми, с кем вы совсем не ожидали завести дружбу. У вас появятся новые друзья, они будут с вами и после окончания школы!

Это кажется невозможным, но я не хочу иметь много друзей. Может быть, нескольких. Или даже одного. Единственного человека, с которым я смогу общаться. Кого-то, кто не является моим родственником, но подумает о том, чтобы пригласить меня в первую, а не в последнюю очередь. Кого-то, кто меня знает.

В руке звонит телефон – сообщение прорывается сквозь горы, окружающие лагерь, несмотря на плохой прием сигнала. Всплывает фотография Эрики и Зои, их улыбающиеся лица прижаты друг к другу, и надпись «Дыши пятым». Я хмурюсь, не понимая, что означает эта фраза, но понимая, что она связана с поездкой.

– Спасибо, что напомнили мне, мисс Столл, – говорит миссис Сандерсон, указывая на телефон у меня в руке и протягивая руку с сумкой. – Прежде чем мы начнем, – она снова обращается к толпе, – придется сделать шаг, который некоторые из вас сочтут самым трудным за неделю. Да, именно так. Пришло время сдать свои телефоны на все пять дней.

Мистер Гаттер, еще один учитель, назначенный сопровождать нас в поездке, выходит вперед, держа в руках сумку. Возможно, он улыбается, но его улыбка скрывается за чрезмерно длинной седеющей бородой. Он был бы похож на лесоруба, если бы не был таким бледным, худым и высоким. Сейчас он больше напоминает сбежавшего заключенного.

– Бросайте их сюда, – говорит он.

– Похоже, пересылать друг другу фотографии лошадей не получится, – бормочет Калеб достаточно громко, чтобы большинство людей, включая мистера Гаттера, услышали.

Николь издает звук, похожий на стон. Я ахаю, хихикаю и игриво ударяю Райана по руке, но тот лишь покатывается со смеху. Я сама с трудом сдерживаю рвотный позыв при воспоминании о фотографии, которая потрясла школу во время обеда на прошлой неделе. Кто-то – крайне возмущенной администрации академии еще предстоит выяснить, кто именно – приделал лицо мистера Гаттера к фотографии человека, гордо восседающего верхом на лошади. Все бы ничего, если бы тело не было практически полностью обнаженным. Подпись гласила: «Мне нравятся молодые и необузданные».

Усы мистера Гаттера сливаются с бородой из-за сжатых в тонкую линию губ, но он продолжает делать вид, что не слышит комментарий Калеба. Миссис Сандерсон, с другой стороны, по-видимому, действительно ничего не услышала и продолжает обращаться к группе:

– Вы все знали об этом, когда соглашались с условиями поездки. В любом случае, обслуживание здесь отвратительное, а ваши «СнэпТок», «Тик Фэйсэз», или что там еще, будут ждать вас в пятницу.

Некоторые закатывают глаза в ответ на ее попытки быть «на короткой ноге» с молодежью, но ее ухмылка заставляет меня задуматься, не получает ли она от этого удовольствие.

– Если возникнет чрезвычайная ситуация, – продолжает она, – в лагере есть множество надежных стационарных телефонов, причин для беспокойства нет. Согласно прогнозу погоды вероятность дождя минимальна. Если вашим родителям понадобится связаться с вами, они могут связаться со школой. Вы получите свои телефоны в день отъезда, когда мы снова сядем в автобус. Смелее, кладите телефоны в сумку. Да, конечно, сначала выключите их, потому что нам с мистером Гаттером явно будет чем заняться, кроме как копаться в ваших телефонах.

Я игнорирую ее сарказм, выключаю свой телефон и, следуя примеру остальных, кладу его в сумку.

– Что, если мы захотим сфотографироваться?

Грейс крепко сжимает свой телефон в руках.

– У нас на каждом столике в главном зале есть пленочные фотоаппараты.

– Пленочные?

На лице Грейс появляется гримаса отвращения, и она неохотно убирает телефон в сумку. А после театрально надувает губы.

– Могли бы хоть «Полароиды» привезти.

– Наверное, это такая же традиция, как и все остальное в Форест-Лейн, – говорю я ей. Она берет меня под свободную руку и поправляет спортивную сумку, перекинутую через плечо.

– Наверное. Держу пари, это сделано еще и для того, чтобы никто не выложил фотографии в Сеть. Они слишком беспокоятся о том, чтобы все, что связано с творческим отпуском, осталось в тайне.

– Да, наверное.

Хотя это звучит удивительно. Слух о том, чем занимались Криста Хоторн и Райан Джейкобс на выходных, распространился по школе подобно лесному пожару, но все, кто уже был в подобных поездках, умеет сохранить все в тайне, допуская лишь туманные намеки в загадочных фразах вроде «Дыши пятым».

Прежде чем мы проходим через парадные двери из темного стекла, миссис Сандерсон делает еще одно объявление:

– Отпуск для старшеклассников – это особое время, и здесь есть правила, которые обеспечат вашу безопасность. Никакой смены комнат. Никакой еды и напитков в спальнях. И ни в коем случае нельзя покидать дом без разрешения. Особенно после наступления темноты.– Ее губы сжаты в тонкую линию, такую же прямую, как палец, которым она указывает на нас. Обведя взглядом собравшихся, она добавляет: –  Еще один важный момент заключается в том, что ваши одноклассники делятся с вами своими историями. Каждый из вас обещал хранить в тайне наши традиции и не предавать доверие своих друзей. Срок действия этого обещания никогда не истечет, до конца ваших жизней. В противном случае вам придется держать ответ передо мной.

Она использует гиперболу для создания драматического эффекта, и это работает. Вся группа словно остолбенела. Все закрыли рты. Все на взводе. Миссис Сандерсон не нужно нас убеждать. Все остальные старшеклассники следуют букве этого закона, и мы не собираемся нарушать соглашение о творческом отпуске для выпускников Академии Форест-Лейн.

Эта неделя посвящена новым возможностям. Веселье. Волнение. Открытия. Творческий отпуск для выпускников – это то, что оставит воспоминания на всю жизнь.

Приключение начинается!

Анаграмма – это когда вы берете слова и перемешиваете буквы, как в супе.

Некоторые из них просты, например «ГРОЗА» и «РОЗГА».

Некоторые сочетаются в паре, например «ВЕРНОСТЬ» и «РЕВНОСТЬ».

Некоторые предостерегают, как «НЕОПРЯТНОСТЬ» и «ПОТЕРЯННОСТЬ».

Некоторые потакают нашим желаниям, как «ЖЕЛАНИЕ» и «ЛЕЖАНИЕ».

Некоторые ироничны, например «БАРСТВО» и «РАБСТВО».

Некоторые показывают одну медаль с разных сторон, как «РАВНОВЕСИЕ» и «СВОЕНРАВИЕ».

Некоторые открывают мудрость или дают наставление, например «ПРОСВЕТИТЕЛЬ» и «ТЕРПЕЛИВОСТЬ».

Но нельзя так просто переставить события моей жизни, чтобы они принесли мне счастье.

Глава 5
Грейс

28 апреля

Физзи выбегает из комнаты и с лаем несется вниз по лестнице. Хлопает дверь гаража. Папа, должно быть, уже дома. Я закрываю карту Олдхэм-Каунти-роуд и лагеря на своем старом телефоне, когда вижу, что из кухни звонит мама.

– Твой папа дома, а обед будет готов через минуту.

– Иду, – отвечаю я.

Снова начинается приступ головной боли, как это бывает каждый раз, когда я заставляю себя вспомнить что-нибудь полезное за последние два дня. Доктор Тельман предупреждал об этом, и мне, возможно, придется принять обезболивающее. Спускаясь по лестнице и пытаясь избавиться от тревожных подозрений о том, как я могла получить травмы, я осторожно провожу рукой по швам на затылке и по волосам. Внизу меня встречает запах запеканки с сыром, а затем папины объятия.

Звонит мамин телефон, заставляя нас всех подпрыгнуть. Мама кидается к нему, и на ее лице появляется странная гримаса облегчения и разочарования.

– Это всего лишь Мэри спрашивает, не слышно ли чего нового…

О Мэдди по-прежнему никаких новостей.

– Сегодня утром они отправили команду дайверов на озеро, – сообщает папа, пока Физзи вертится у него на коленях. – Пока никаких известий. Как у тебя дела?

Его вопрос кажется риторическим, но это лучше, чем попытки притворяться, что все мы не оборванные нити, которые ждут, что кто-нибудь снова свяжет их воедино.

Прежде чем я успеваю ответить, вмешивается мама:

– Ты бы знал, если бы был в больнице сегодня утром, как обещал.

– Я же говорил тебе, – папа втягивает воздух. – Я вернулся, чтобы помочь в поисках.

– Ты сказал, что они не пускают горожан, что они расчистили место для тепловизионных камер.

– Я должен был быть там.

– Но почему? Почему ты не мог быть здесь, с нами? – Мама указывает на меня. – Она все еще здесь. Ей все еще нужна поддержка отца.

Ее слова на мгновение повисают в воздухе, словно граната. Папа сжимает челюсти, а мама расправляет плечи в ожидании взрыва. Я бы бросилась навстречу взрыву, чтобы защитить их от последствий начинающейся войны, но слова застревают у меня в горле. Срабатывает таймер духовки – напряжение рассеивается. По крайней мере, на время. Мама отворачивается и берет губку, чтобы вытереть раковину. Папа выключает звуковой сигнал, достает блюдо из духовки и подает мне кусок запеканки с курицей и сыром с красными и зелеными вкраплениями. Перец. Я хочу отметить, что Мэдди он нравится, а мне нет, но я не подаю вида, мне кажется неправильным жаловаться на еду, в то время как Мэдди все еще неизвестно где…

– Я в порядке, – отвечаю я и беру тарелку. – Устала, но…

– Этого следовало ожидать, – подхватывает мама.

Я слабо улыбаюсь папе, показывая, что меня не задело его отсутствие в больнице этим утром. Я понимаю, почему он держит дистанцию. Это проще, чем поддаться боли. Он был со мной весь день в пятницу, когда меня только нашли, и ушел в субботу только для того, чтобы принести мне одежду. Все есть как есть. Папа пытается отвлечься хоть на что-то, а мама хочет найти убежище, где мы будем вместе, пытается сберечь то, что у нее оста- лось.

Мама откладывает губку в сторону и сама накрывает на стол. Мы вдвоем садимся на табуретки у стойки, а папа продолжает стоять: четыре пустых стула у стола лучше, чем один у стойки.

– Хочешь еще? – спрашивает мама.

– На самом деле я не так уж голодна, – говорю я, и, увидев беспокойство на их лицах, незамедлительно добавляю: – Со мной все будет в порядке.

После двух дней безделья в больнице этот день кажется очень долгим.

– Ты уверена? Я могу… – говорит мама, откладывая вилку. – Я могу…

– Джули, – перебивает папа, отправляя в рот очередной кусочек. – Все в порядке.

– Когда всем разрешат вернуться в «Тенистые дубы»? – спрашиваю я, отвлекая их внимание друг от друга.

Папа заканчивает жевать.

– Я думаю, сегодня, но позже. Хотя полиция и заявила, что не может официально пустить людей на территорию из соображений безопасности, но они не могут совсем отказать.

– Я хочу помочь.

Поездка туда может вызвать воспоминания, там может быть кто-то из волонтеров, кто участвовал в поездке, с кем я смогу поговорить.

– Детектив Говард сказал, что мы должны быть готовы ответить на любые вопросы, которые могут возникнуть, – говорит мама, снова рассеянно проверяя телефон. – По крайней мере, на данный момент.

– Я думаю, присоединиться к поискам – отличная идея, – говорит папа. – Почему бы нам не прокатиться куда-нибудь после обеда?

– Ты только что вернулся домой, – мама продолжает ковыряться в запеканке.

Папа кладет вилку:

– Если ты хочешь остаться и принять душ – пожалуйста. А мы можем заняться тем, что нужно сделать.

– Прости, но разве оставаться у постели нашей дочери в больнице после самого травмирующего события в ее жизни – это не то, что нужно сделать? – Слезы снова наворачиваются на глаза мамы, но на этот раз она не пытается их скрыть.

– Мы мало что можем сделать дома.

– И мы мало что можем сделать там. Доктор говорит, что ей нужен отдых, и тебе он тоже не повредит.

– Я в порядке, – рычит отец.

– Ты не пробыл дома и пятнадцати минут с тех пор, как нам позвонили. Ты не можешь продолжать избегать нас.

– Я не собираюсь!

Я притворяюсь, будто не воспринимаю их разговор как ссору. Я притворяюсь, что мне нужно выйти из кухни. Притворяюсь, что устала. Притворяюсь, что наелась. Притворяюсь, что не слышу их резких слов, догоняющих меня на лестнице, притворяюсь что меня они не тревожат, что понимаю, что на самом деле они злятся не друг на друга, а на сложившуюся ситуацию.

Я падаю на идеально заправленную кровать, прижимаюсь спиной к идеально мягким подушкам, чувствуя себя совершенно чужой в собственной комнате. В собственном доме. В собственной жизни.

Приглушенные голоса родителей проникают сквозь закрытую дверь. Закат отбрасывает оранжевый свет через окно за моей спиной и подсвечивает календарь на стене. Мэдди всю прошлую неделю рисовала зеленые звездочки. Она была так взволнована. Даже больше, чем я.

Я пересекаю комнату и переворачиваю календарь на июнь. В клетке первой субботы большими буквами отмечено: «ВЫПУСКНОЙ БАЛ», а в конце месяца – «ВРУЧЕНИЕ ДИПЛОМОВ».

Это все не имеет значения, пока мы не найдем Мэдди. Я ненавижу это. Меня бесит, что ее нет рядом, когда я здесь. Меня бесит, что доктор Тельман точно предсказал характер моих головных болей, и что они подкрадываются в то время, как полиция задает вопросы или мама просит меня что-то вспомнить. Я ненавижу притворяться сильной, как будто мое сердце не разбито вдребезги камнем сожаления. Я ненавижу эту чистую комнату, заправленную кровать и аккуратную стопку книг. Я опрокидываю книги, сдергиваю покрывало и комкаю простыни, разбрасываю подушки, устроив полный беспорядок, валюсь на пол, даже не потрудившись убрать волосы с лица.

Разгром не приносит облегчения, лишь утомляет. Я очень устала. Я пытаюсь вспомнить, что случилось с нами в ту ночь, чтобы найти разумное объяснение тому, почему мы были на улице, чтобы понять, могла ли я что-то предпринять, но головная боль сводит на нет все мои попытки.

Моя нога во что-то упирается – книга, которую я уронила. Записная книжка. Записная книжка Мэдди. Она всегда покупает записные книжки. Эта – «Молескин» с эластичным ремешком на обложке. Она всегда держит ее рядом с кроватью, на тумбочке.

Я открываю ее на случайной странице и нахожу стихотворение. Мэдди всегда говорит, что поэзия – это ее способ во всем разобраться, она может найти несколько слов, чтобы выразить то, что ее беспокоит, и оставить достаточно свободного места на странице, чтобы скрыть то, что никому знать не нужно.

Я выбираю ручку – любимую ручку Мэдди с зелеными гелевыми чернилами – и переворачиваю несколько страниц, пока не нахожу чистую. Страницу пересекают четкие линии. Белый, свежий лист бумаги. Никаких ожиданий. Возможно, мне поможет, если я напишу все, что приходит в голову относительно поездки.

Я подношу ручку к странице. На ум ничего не приходит. Никаких идей, зацепок или воспоминаний. Я рисую круги, все темнее и жестче, пока на странице почти не остается пустого места. Затем бросаю ручку и закрываю блокнот, но тут замечаю фотографию на полу. Это мы с Николь в бикини на фоне заходящего солнца. Мы обнимаем друг друга за плечи, а одна рука поднята вверх. Возможно, это было прошлым летом, в ее домике у озера. По моей руке пробегают мурашки, словно от прикосновения льда. Что-то всплывает в памяти. Я помню, как мы были на озере. Во время поездки. С Мэдди. Было темно. Ночь. Я тащила ее по воде. Она была тяжелая. Такая тяжелая. Я добралась до усеянной листвой отмели. Попыталась проверить, дышит ли она, но мешала темнота. И меня трясло. Я помню это. Сильную дрожь. Я бросаюсь к двери и несусь вниз по лестнице.

– Мама!

– Что? Ты в порядке?

Я натыкаюсь на нее. Она убирает волосы с моего лица:

– Ты вспотела.

– Я… я помню, – говорю я. – Я видела ее.

– Ты видела? Ты уверена? Что ты помнишь?

Ее вопросы падают на меня, как капли дождя в ту ночь.

– Когда мы были на озере, шел дождь. Мы были в воде…

На мгновение я замолкаю, увидев, как бледнеет ее лицо, и не знаю, как рассказать остальное:

– Мы должны немедленно вызвать полицию!

Папа идет на кухню, дрожащими руками роется в ящике стола, находит визитку и достает из кармана телефон. Мое воображение не может перестать рисовать эти картины. Моя сестра лежит на земле лицом вверх. Ее мокрые темные волосы наполовину прикрывают щеки. Глаза закрыты. Одежда испачкана песком и грязью.

Это первое воспоминание, с тех пор как я очнулась в больнице. Я пытаюсь удержать его, запомнить, чтобы рассказать полиции. Но каждая деталь – холодная вода, тяжесть ее тела, звук падения ее безжизненной руки на мокрый песок – вызывает у меня желание поскорее обо всем забыть.

Глава 6
Мэдди

22 апреля

Яхочу запомнить каждую деталь этого места.

Закинув сумки за спину, мы входим через главные двери, и хотя снаружи лагерь «Тенистые дубы» выглядит старым, внутри его явно недавно отремонтировали. Полы, стены и потолок отделаны деревом и покрыты лаком цвета золотистого дуба, поэтому создается впечатление, что все вокруг словно обмакнули в мед. Арки с замысловатой резьбой имитируют вьющийся снаружи плющ. Справа находится большая открытая комната с квадратными столами, у каждого из которых по три изящных стула с красными, желтыми или оранжевыми подушками,– это придает помещению осеннюю атмосферу. С потолка свисают гирлянды электрических люстр из кованого железа, но большая часть света проникает через исполинские от пола до потолка окна на задней стене. Солнце освещает зеленую траву, вьющуюся по горам, и деревья, растущие вдоль дороги.

– Комната как будто из Ривенделла, – говорю я, затаив дыхание.

– О чем ты? – спрашивает Николь, странно глядя на нас с Грейс. Из всего, что я знаю о подруге Грейс, ничто не указывает на то, что она поклонница «Властелина колец». Чтению она предпочитает поиски учебников по макияжу, чтобы подобрать подходящие оттенки, которые подчеркнут ее льдисто-голубой цвет глаз. У нее прямые и блестящие волосы и зубы. Будь она на восемь дюймов выше, смогла бы сыграть роль эльфа в одном из фильмов по мотивам книг Толкина, но не стоит сравнивать.

– Не важно, – бормочу я. Меня бесит, что меня волнует, что Николь думает обо мне.

– Места распределены? – стонет Грейс.

На каждом стуле лежит папка с именем, и Грейс уже осматривает ближайшие столики в поисках наших имен. Мне бы следовало поддержать ее недовольство, как это делают все в первый день в школе, когда учителя заявляют, что это единственный для них способ выучить наши имена. Но втайне я рада, что места за нами закреплены. Нет необходимости изучать аудиторию и искать место рядом с кем-то, кто не будет надо мной смеяться, в то время как я буду постоянно беспокоиться, не расстроит ли кого-то мое соседство. Но я не стану говорить об этом вслух. Мы просто ставим наши сумки вдоль стены, как и все остальные.

– Грейс, сюда! – зовет Алисса Гриффин, размахивая папкой с пустого места, практически подпрыгивая на месте. Грейс подскакивает, чтобы обнять ее, а я поднимаю повыше подбородок, чтобы не выдать обиду за то, что никто не позвал меня.

Я нахожу свою папку у пустующего пока стола. Столешницы изготовлены из массивных древесных стволов, покрытых прозрачной смолой, благодаря чему кольца блестят. В дополнение к папке на каждом сиденье также лежит записная книжка с мраморной текстурой на обложке и карандаш. В центре стола половина листа бумаги, на котором написано, что все сидящие за столом должны сыграть в «Две правды и одна ложь».

На нем пошаговые инструкции, хотя разве кто-то не знает правил? В других папках: Райан Джейкобс и Эдриан Клемент. Кошмар. Два парня, ни одного из которых я не знаю достаточно хорошо. Не совсем то расположение мест, о котором я мечтала, но мне ли жаловаться? Поэтому, когда Райан Джейкобс садится, я улыбаюсь. Однако вместо того, чтобы признать мое присутствие рядом, он смотрит на друга, сидящего в другом конце комнаты, что-то произносит одними губами и смеется. Все четыре года он считался одним из главных сердцеедов нашего класса, но я, честно говоря, этого не понимаю. Высокомерия достаточно, чтобы даже самая милая ямочка на его щеках выглядела отталкивающе. Я ковыряю щепку на краю стола, когда подходит Эдриан. У него достаточно длинные вьющиеся волосы и всегда торчат в разные стороны, поэтому невозможно сказать, задумано ли это как прическа или он просто отлежал волосы во время сна. На его толстовке изображена удочка и надпись «Реально крутой дедушка».

– Привет, привет, мои фанаты! – Эдриан протягивает руку мне и Райану, ожидая, что мы отобьем пять. Ответный хлопок Райана следует незамедлительно, хотя я не припоминаю, чтобы они хотя бы разговаривали. Я никак не реагирую, все выходит несуразно и неловко.

– Хорошо, – говорит Эдриан, берет стул, разворачивает его и садится верхом, скрестив руки на спинке. – Кто хочет начать первым? – Он просматривает правила игры.

– Мелоди может, – говорит Райан, кивая в мою сторону.

– Мне еще нужно время подумать, – говорю я.

– Подожди, – говорит Эдриан. – Ее зовут Мэдди. Она сидела позади тебя на математике весь первый семестр. Как ты можешь не знать ее имени?

Мы с Райаном оба замираем, Райан, вероятно, потому что не привык, чтобы его одергивали за незначительное упущение. Или за любое другое упущение. Я же ошеломлена, обнаружив, что Эдриан знает не только мое имя, но и то, где я сидела в прошлом семестре по математике. Он всегда казался мне слишком импульсивным, чтобы помнить подобные детали. Не думаю, что я запомнила бы самого Райана, сидевшего передо мной, если бы не тот факт, что мне без конца приходилось хлопать его по плечу, напоминая вернуть бумаги, которые он вечно забывал. Райан из вежливости опускает взгляд на свои ботинки и бормочет что-то вроде:

– Так и знал, что имя начинается на букву «М».

– Все в порядке, – быстро говорю я, отмахиваясь от беспокойства Эдриана. Я больше беспокоюсь о том, что скажу, когда настанет моя очередь. Ложь выбрать легче. А вот сказать правду – трудно. Из-за того, что я сломала руку, когда мне было шесть, я кажусь скучной. Я не собираюсь признаваться в том, что я еще ни разу не целовалась. Миссис Сандерсон понятия не имеет, какой стресс у меня вызывают эти несколько коротких минут на то, чтобы разобраться в той правде о себе, которой я готова поделиться с этими почти незнакомыми мне людьми.

– О’кей, сейчас, – говорит Райан, очевидно, оправившись от смущения, и Эдриан машет ему рукой, чтобы тот сделал ход. – У меня две сестры. У меня карие глаза. И, м-м-м, в следующем году я собираюсь играть за «Пэтриотс».

Мы с Эдрианом смотрим друг другу в глаза. Наверное, мне не стоит усердствовать.

– «Пэтриотс», – говорю я.

В ответ он щелкает пальцами и наставляет на нас воображаемый пистолет.

– Ладно. Моя очередь. – Эдриан впечатляюще быстро потирает руки и резко останавливается. – Я тайный битбоксер. Я выиграл стипендию в двадцать тысяч долларов от Гугл. У меня две татуировки.

Райан изучает его с ног до головы, настроенный на серьезное обсуждение:

– Готов поспорить, ты мог бы отбить ритм, но я не вижу никаких татуировок.

Эдриан поднимает брови и опускает уголки рта, обдумывая оценку Райана. Он не сильно изменился с девятого класса. Я отчетливо помню того Эдриана. Однажды я была так напугана предстоящей презентацией на уроке истории у мистера Трикера, что вбежала в зал, задыхаясь. Эдриан догнал меня и сказал, что вместо того, чтобы представлять аудиторию в нижнем белье, мне следует представить нашего волосатого учителя средних лет в ярко-оранжевых плавках и такой же шапочке для плавания. Сочетание его невозмутимого выражения лица и образа, что он создал в моем воображении, заставило меня расхохотаться, и я забыла о своих переживанях. Эдриан, может, и остался тем же клоуном, каким был на первом курсе, но он внешне изменился. Раньше он был худощавым, весьма худощавым, но сейчас он заметно окреп. Его руки и плечи стали крупнее. Насколько я знаю, он не занимается спортом во Флориде, но, возможно, он работал физически.

– Татуировки могут быть скрыты под одеждой, – предполагаю я.

– Перестань так на меня смотреть! – Эдриан опускает руки, прикрывая одной грудь, а другой пах. Я игнорирую его, стараясь не покраснеть.

– Я думаю, что вся эта история со стипендией – ложь.

Эдриан переводит взгляд с меня на Райана и обратно.

– Сказать правду? – Он делает глубокий вдох и отбивает несколько ударов, прежде чем сказать: – У меня действительно есть две татуировки. Нет, вы их не увидите, и хотя я выиграл стипендию, она была не на двадцать тысяч.

– Она выплачена полностью? – спрашивает Райан, а затем добавляет: – В следующем году я буду играть во втором дивизионе. Я не могу представить, что мне придется самому оплачивать расходы и заканчивать школу со всеми этими долгами.

Я поеживаюсь при мысли о своих собственных оставшихся без ответа вопросах о колледже и нервно ковыряю что-то на столе. Заметив, что Эдриан наблюдает за мной, я замираю.

– Нет, ничего подобного, – говорит он Райану.

– Все в порядке. Студенческие займы – это еще не конец света. Со мной все будет в порядке. – Он поворачивается ко мне лицом:

– Итак, давайте послушаем. Две правды и ложь.

Я надеялась, что они, возможно, забыли обо мне. Мои пальцы непрестанно теребят подол рубашки, и я засовываю их под ноги, чтобы успокоиться:

– Ладно. Я знаю, как делать искусственное дыхание. Я очень гибкая. И у меня есть близнец.

Райан фыркает:

– Что ж, видели мы твоего близнеца. – Он указывает на другой конец комнаты. Грейс что-то говорит своей группе, драматично пожимая плечами, и двое других смеются. – Готов поспорить, что это искусственное дыхание.

Эдриан поджимает губы, делая вид, что размышляет. Я не привыкла, чтобы кто-то наблюдал за мной так долго. Наконец он говорит:

– Согласен. Искусственное дыхание.

– Мне пришлось пройти курсы первой помощи, чтобы стать няней. И… – Я сцепляю ладони вместе и выкручиваю их в стороны.

– Ого! – воскликнул Эдриан, откидываясь на спинку стула, в то время как Райан прикрывает глаза рукой и кричит:

– Это отвратительно!

Я опускаю руки, когда понимаю, что это еще не конец.

– Подождите, – говорит Райан. – Это нечестно. Тут все правда.

– Нет у меня близнеца. Грейс на десять месяцев старше меня.

Райан выглядит еще более растерянным, чем на прошлой неделе на уроке английского, когда миссис Хейнс задала ему выучить стихотворение лорда Теннисона. Я продолжаю сыпать объяснениями:

– Она родилась в начале августа, но мама снова забеременела, и в июне следующего года родилась я.

Райан трижды переводит взгляд с меня на Грейс.

– Ты была такой умной, что они не смогли тебя задержать, да? – шутит Эдриан.

– Что-то в этом роде, – отвечаю я. – Уход за ребенком и так влетает в копеечку, а если бы я ходила в детский сад, это обошлось бы в несколько тысяч долларов в год.

– Подожди, – говорит Райан. – Но вы почти одинаковые.

– Так бывает.

– Я не знаю, – осторожно отвечает Эдриан. Его темные глаза останавливаются на моем лице и не отпускают. – Не совсем одинаковые.

Я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь – и вовсе не из-за его растрепанных волос или нелепой рубашки.

– Так, орлы! – кричит миссис Сандерсон с другого конца комнаты, не давая мне возможности понять, так ли выглядит флирт. – Теперь, когда вы немного узнали друг о друге, пришло время узнать больше о себе.

Каждый по-своему придает индивидуальности своей записной книжке. Я пишу фломастером свое имя на обложке, а на обороте оставляю кучу непонятных каракулей и рисунков без какого-либо определенного смысла.

Миссис Сандерсон говорит, что цель первого дня – открыться друг другу, но для этого мы должны сначала узнать больше о самих себе. Мистер Гаттер раздает различные личностные тесты, которые мы заполняем и кладем в наши папки. Час спустя я обнаруживаю, что у меня тип 9 по эннеаграмме, INFP по тесту Майерса – Бриггса и синий цвет по цветовому тесту. Все это говорит о том, что я ставлю других выше себя, забочусь обо всех и делаю многое для других, зачастую в ущерб себе.

– А теперь перейдем к вашим соседям по комнате, – призывает миссис Сандерсон.

О нет. Соседи по комнате. Я не хочу портить никому поездку, ведь я, очевидно, не самый желанный кандидат, но я благодарна миссис Сандерсон за то, что она сама нас распределит. По крайней мере, мне не придется беспокоиться о том, что меня никто не выберет. В седьмом классе мы попросили соседей по комнате забронировать нам номера в отеле для поездки в Вашингтон, округ Колумбия. Никто не внес мое имя в свой список. С тех пор, когда учителя объявляют, что мы можем сами выбирать себе партнеров, моя уверенность рушится на корню. Я ненавижу боязнь быть отвергнутой. Мы с Грейс четыре года жили в одной комнате, и, благодаря стипендии, которую я не получу, мы, вероятно, будем делать то же самое в колледже Файв-Лейкс. Сомневаюсь, что миссис Сандерсон поселит нас вместе.

Я осматриваю комнату в поисках других вероятных соседей. Тори Сиблонски смотрит в окно, накручивая на палец свои густые волосы, и совсем не слушает миссис Сандерсон, которая делает, возможно, самое важное заявление за всю неделю. Поездка на автобусе, возможно, была не самой комфортной, но с Тори все будет в порядке. Есть шанс, что меня поставят в пару с Алиссой Гриффин. Она чирлидерша, но никогда не замечена ни в одной компании. Форест-Лейн не отличается разнообразием национальностей ее учеников, поэтому Алисса – единственная японка в нашем потоке. Каждый день она переходит от одного обеденного стола к другому, спокойно общаясь со всеми и не вызывая ревности у других. Мы не занимались вместе со второго курса, но если кто-то и захотел бы узнать меня настоящую, то, держу пари, это была бы она.

– Эдриан Клемент и Клайд Гейбл, комната 103.

– Да, Клайд! – Эдриан тянется, чтобы дать Клайду пять, но не может дотянуться. Он бросает быстрый взгляд на миссис Сандерсон, прежде чем совершить сальто через весь зал и приземлиться прямо перед Клайдом, подняв руку, чтобы тот дал ему пять. Клайд с удовольствием подыгрывает.

– Я бы хотела напомнить всем, – говорит миссис Сандерсон, неодобрительно взирая на Эдриана, – чтобы вы оставались на местах, пока я не назову каждого.

Эдриан извиняющимся жестом машет рукой, прежде чем ползком вернуться на свое место. Если бы подобное попробовал исполнить Райан Джейкобс, это было бы отвратительно. Но что бы ни сделал Эдриан, это неизменно вызывает у всех смех, включая персонал. Как и Алисса, он не состоит ни в одной компании. Вернувшись на место, Эдриан встряхивает волосами, усиливая эффект, который он и так произвел на публику.

Миссис Сандерсон называет еще несколько имен, прежде чем произнести:

– Грейс Столл и Тори Сиблонски, комната 114.

Тори вскидывает голову при звуке своего имени; Грейс широко улыбается ей и машет рукой.

– Мэдди Столл и… – Она сверяется со своим списком. – Джейд Коулман, комната 118.

Джейд сидит через четыре сиденья слева от меня. Ее ярко-рыжая крашеная челка закрывает лоб. В рыжий выкрашен лишь верхний слой волос, что резко контрастирует с темно-коричневым нижним цветом. Она одна из немногих девушек, не носящих джинсы. Вместо этого на ней черная юбка-клеш на подтяжках, кружевные колготки в цветочек и армейские ботинки. Два пучка на ее макушке напоминают мне плюшевого мишку. Уверенность в себе придает ей тот особый шарм, о котором я могу только мечтать. Да, Джейд, возможно, подойдет.

Миссис Сандерсон перечисляет остальные имена, после чего все начинают суматошно разбирать сваленные у стены сумки. Я держусь в стороне до тех пор, пока Райан Джейкобс не выбегает за дверь с сумкой на плече. Мистер Гаттер призывает всех идти спокойным шагом, но все попытки утихомирить толпу не увенчиваются успехом.

С каждым шагом вверх по лестнице я заготавливаю еще один вопрос, который смогу задать Джейд, чтобы завязать беседу и показать, что мне с ней интересно, попытаться ей понравиться. Все будет хорошо. Обязательно будет. Мне нужно перестать волноваться. Остановка. Стоп-стоп-стоп.

Когда я добираюсь до комнаты, Джейд уже заняла нижнюю койку. Места едва хватает – беспрепятственно добраться до комода у окна не получится. В зеркале на стене отражаются серые тучи, закрывающие солнце.

Джейд перестает копаться в своей сумке, когда я вхожу, выражение ее лица неуверенное. Безупречно нанесенная подводка и идеально выщипанные брови подчеркивают невероятные темно-карие глаза.

– Мэллори, верно?

– Мэдди, – поправляю я. Люди всегда забывают имена учеников, которые не разговаривают на уроках.

– Да, извини. Плохо с именами.

– Все в порядке. По крайней мере, ты не назвала меня Грейс, – шучу я.

Она не реагирует и возвращается к подушке, пытаясь разместить ее на кровати. Ничего, все в порядке. Некоторым людям нужно больше времени, чтобы оттаять.

– Ого, они действительно не хотят, чтобы мы проводили много времени в своих комнатах, не так ли? – спрашиваю я, протискиваясь мимо нее к ко- моду.

– Надеюсь, в следующем году комнаты будут побольше.

Вот и ответ! У меня получилось! Все не так уж плохо!

– Ты определилась с колледжем? – спрашиваю я, выуживая вопрос из памяти.

– Да, и я специализируюсь на моде и дизайне.

– О, это… – Я оборачиваюсь, но останавливаюсь, когда вижу, как Джейд листает что-то в своем телефоне. – Как тебе удалось пронести его мимо миссис Сандерсон?

Она смотрит на меня так, словно я спрашиваю, как ей удалось достать шоколадный батончик из торгового автомата.

– Я оставила его в кармане. Не похоже, что за нами будут следить. Ты же меня не выдашь, правда? – Она смотрит на меня выжидательно, я качаю головой, она продолжает смотреть в телефон.

– Итак, мода, – говорю я, пытаясь показать, что мне совершенно неинтересно заниматься доносами. Но у меня нет готовых вопросов на этот счет, чтобы поддержать разговор. – Значит ли это, что ты будешь изучать одежду?

– Это сложнее, чем кажется, уверяю.

Я выдвигаю второй ящик и вытаскиваю из него сумку.

– Мы с сестрой собираемся в местный колледж. Я отложила немного денег, и мне не нужны проблемы с соседкой по комнате, понимаешь?

Но она не услышала моего вопроса – когда я поворачиваюсь, чтобы узнать ответ, Джейд и след простыл.

– Неплохо побеседовали. Рада, что узнала тебя получше, – бормочу я, не обращаясь ровным счетом ни к кому, кроме зеркала.

С таким же успехом я могла бы просто промолчать.

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Люди будут любить меня такой, какая я есть

Никто не смог бы полюбить меня так.

Глава 7
Грейс

28 апреля

Я хочу увидеть Мэдди, притворяющуюся спящей на диване, чтобы не выпускать Физзи, и услышать как она смеется, норовя поймать попкорн. Вместо этого образы плавающей в воде Мэдди приливают и отливают, словно волны. Я вижу ее умиротворенное под дождем лицо. Я чувствую ее холодную руку в своей руке. Я хочу, чтобы это прекратилось. Прошу. Я не хочу помнить ее такой. Но я должна держаться. Должна рассказать полиции все, что знаю.

Мама сидит рядом со мной, пока детектив Говард просматривает что-то на своем ноутбуке. Он говорит, что разговор записывается, но в центре стола нет коробочки с мигающей лампочкой, так что я не знаю, так ли это.

– Водолазы уже обыскали озеро, – говорит детектив.

– Я знаю, – говорю я, – но ее там и нет. Я подвела ее к… небольшой песчаной косе.

Детектив Говард делает заметки:

– Песчаная коса?

– Что-то вроде того.

Я различаю детали на смутных изображениях, мелькающих в голове, и перебираю пальцами. Ее лицо преследует меня, но детали по-прежнему трудно уловить.

– Это был не только песок. Скорее, это были сорняки и другие растения. Я не знаю, что это, но мы там были. Вы должны найти ее там.

– Ваша соседка по комнате, с которой вы были в поездке, сказала, что, когда она проснулась, вас не было в комнате, и похоже, что вас не было всю ночь. Где или с кем вы могли быть?

– На что вы намекаете, детектив? – вмешивается мама.

Детектив Говард не отвечает, но и не отводит от меня пристального взгляда.

– Я… я не знаю.

– Вы помните что-нибудь еще о том месте? Какие-нибудь ориентиры, положение солнца, или…

– Было темно. Я уже говорила вам об этом.

– Вы можете вспомнить что-нибудь еще? Что вы делали?

– Нет, я… – Я замолкаю, безуспешно пытаясь отыскать в тумане памяти еще одну зацепку. Это усилие вызывает вспышку острой боли. Я потираю виски. Если бы я не забыла дома лекарства, которые дал мне доктор Тельман, я, возможно, смогла бы что-то вспомнить. Но это причиняет боль. Я провожу руками по волосам. Это будет стоить того, если мы найдем Мэдди. Я могу сделать это для нее. Я могу преодолеть боль. Я…

– Я помню только, как я скользила по воде, держа Мэдди под руки, а потом вытаскивала ее из озера.

Мама заерзала на стуле:

– А как насчет каких-нибудь домиков у озера? Ты можешь что-нибудь вспомнить?

– Нет. – Хотела бы я предложить что-то большее, повод для надежды. Но это все, что я помню, и этого должно быть достаточно. Должно быть. – Мне жаль.

– Закрой глаза и расслабься, – говорит мама, но это звучит как «Постарайся, прояви усердие».

Я следую ее совету, но боль в голове сводит меня с ума. Я делаю низкий, медленный выдох сквозь стиснутые зубы. Я единственный человек, способный найти Мэдди и при этом совершенно бесполезный. Я концентрируюсь на точке на столе, чтобы не смотреть на маму:

– Я стараюсь, мам.

– Может быть, – говорит детектив, откидываясь назад, – мы сможем найти пару банок содовой. – Он улыбается, пытаясь разрядить обстановку. – Или «Поп». Извините, я не со Среднего Запада.

Дверь открывается, и входит еще один полицейский в форме.

– Миссис Столл, не могли бы вы проводить офицера Джонса к торговому автомату и выбрать что-нибудь, что придется по вкусу вам и вашей дочери? Своего рода успокоительное.

Мама колеблется.

Я потираю виски:

– Газировка была бы кстати.

– Я сейчас вернусь.

Она еще раз бросает на меня взгляд, прежде чем переступить порог. Детектив Говард ждет, пока закроется дверь.

– Я знаю, какими могут быть матери, – сухо говорит он.

Я не отвечаю, но я должна признать, что атмосфера в комнате изменилась, когда удалился всего один че- ловек.

– Что произошло после того, как вы вытащили ее на песчаную отмель? – спрашивает детектив Говард.

– Я пыталась выбраться на берег сама. Но я не помню, что произошло. Должно быть, я потеряла сознание и упала, прежде чем успела позвать на помощь.

– Из-за травмы головы? – Он указывает на мою голову.

– Так мне сказал врач.

– Но вы же не думаете, что кто-нибудь из школы хотел причинить вам вред?

– Я уже все сказала, нет.

Но это было до того, как я прочитала ту запись в блоге о мистере Гаттере.

– Как вы думаете, откуда у вас этот ушиб? Или синяк?

– Я… я не знаю.

Но это не совсем так. Даже если я не знаю наверняка, я не могу отрицать, что детектив Говард прав: возможно, кто-то из участников поездки действительно хотел причинить нам вред. Думать об этом страшно, но еще страшнее признать вслух. Должно быть другое объяснение. Пожалуйста, пусть будет другое объяснение…

– Может, я упала или что-то в этом роде, – бормочу я. Пока детектив Говард может сомневаться в том, что кто-то сделал это со мной – с ней, с нами, – тогда, возможно, я смогу продолжать отрицать это.

Детектив Говард наклоняет голову и проверяет свой компьютер:

– Когда я разговаривал с учителями, они сказали, что покидать лагерь было категорически запрещено.

Это утверждение, поэтому отвечать не требуется. Я уверена, что выходить из лагеря было грубым нарушением, но я не слышала об этом. И не помню, чтобы я его покидала.

– Вы знаете, почему вы с сестрой посреди ночи оказались на Французском озере, в полутора милях от лагеря?

– Нет. Я же сказала, что больше ничего не помню.

В его глазах мелькнуло подозрение.

– Иногда подростки боятся заработать себе проблемы, поэтому их память немного… затуманивается. Но если в деле были замешаны алкоголь или наркотики, этого скрывать не стоит.

– Нет. Ничего подобного не было, – не задумываясь, отвечаю я.

– Мы нашли две разбитые бутылки из-под водки на территории лагеря.

Я пожимаю плечами:

– Я ничего об этом не знаю.

– Что вы можете рассказать о своей старой школе? Зимние танцы?

Я не двигаюсь. Я не моргаю. Я не дышу.

Детектив Говард наклоняется ко мне.

– Ничего, – отвечаю я. – Это было четыре года назад.

– Вы не думаете, что это может иметь отношение к делу?

– А вы?

Он складывает руки перед собой и изучает мое лицо. Хотела бы я знать, что он мог увидеть.

– Что еще вам известно? Как вы добрались до озера? Почему вы были там под дождем?

– Я бы не стала ничего скрывать, если бы это помогло найти Мэдди. – Он перестает печатать, а я добавляю: – За исключением…

Я не знаю, почему я еще не рассказала ему остальное. Может быть, потому, что я не могу поверить, что это правда.

Детектив Говард склоняет голову набок и прищуривает глаза, словно ему любопытно или он пытается разгадать головоломку, но при этом молчит. Так или иначе я должна рассказать ему все, если хочу найти свою сестру.

– С тех пор как я проснулась, у меня было несколько вспышек в памяти. Я продолжаю прокручивать их в голове. В моей руке фломастер. Мэдди бежит по коридору рядом со мной. Крик в темноте…

Воспоминания ничего не значат. Это проблески, вспышки. Ничего, что могло бы помочь в поисках. И все же они мучают меня. Фломастер. Кеды. Крик. Фломастер. Кеды. Крик.

Мой мозг тшетно пытается успокоиться: тсс, тсс, тсс.

– Кеды, вы сказали? Вы уверены?

– Да. Мэдди всегда носит конверсы, и они звучат совсем не так, как мои шлепанцы.

Детектив Говард отодвигает свой стул и смотрит на мои ноги под столом.

– Ваши шлепанцы, – говорит он, делая пометку.

Я скрещиваю ноги и засовываю их под стул:

– Вы же найдете мою сестру?

Он перестает печатать, и я не знаю, хочу ли я, чтобы он сказал мне правду, или хочу, чтобы он солгал. Я просто хочу перестать чувствовать себя бесполезной.

– Да, – говорит он. – Мы проверяем телефонные данные, просматриваем записные книжки и опрашиваем участников после поездки. Мы обязательно найдем ее!

Дверь снова открывается, и мама возвращается с двумя банками в руках.

– Я думаю, на сегодня все, – говорит детектив Говард, поднимаясь на ноги. – Я обязательно буду держать вас в курсе. Миссис Столл, можно вас на пару слов?

Обрывки разговора доносятся до меня.

«… проблемы… Мэдди… монитор… Грейс…»

Головная боль пронзает так резко и внезапно, что я задерживаю дыхание и крепко зажмуриваю глаза. Я смогу. Я сосредотачиваюсь на дыхании, но мое сердце рвется из груди, пытаясь исследовать те моменты, что я помню, и обратить внимание на то, что меня окружает.

Вопросы детектива Говарда звучат у меня в ушах: «Как вы думаете, откуда у вас этот ушиб? Или этот синяк? Как вы добрались до озера? Почему вы были там под дождем?» Но я прислушиваюсь к своим сомнениям, которые шепчут, что знание может оказаться хуже, чем я себе представляю, и я стараюсь прогнать эти мысли как можно дальше.

Выйдя из здания полицейского управления, я ощущаю дуновение теплого весеннего воздуха, делаю глубокие, судорожные вдохи, желая унять боль в голове и стараясь не обращать внимания на подозрение, растущее в моей груди… На то, от чего волосы встают дыбом у меня на затылке: в тот момент мы не просто бежали. За нами гнались.

Может быть… это действительно был кто-то, кто ездил вместе с нами. Мэдди вскрикнула, значит, мы бежали недостаточно быстро, чтобы…

Справа от меня хлопают дверцы сразу нескольких машин, и к парадной двери подходят двое мужчин в деловых костюмах и девушка. Миниатюрная девушка с длинными светлыми волосами.

– Николь! – зову я.

Ее взгляд проясняется, словно рассеивается туман и она наконец узнает меня. Несколько быстрых шагов, и вот Николь уже около меня. В ту же минуту на ее лице появляется знакомое до боли беспокойство, к которому мне, очевидно, нужно привыкнуть.

– Ты в порядке? Я слышала, что ты в больнице, и…

– Да. – Я опускаю голову, будто пытаясь скрыть следы на своем лице. – Врачи привели меня в чувство.

В какой-то момент я понимаю, что при обычных обстоятельствах мы бы обнялись, но Николь не пытается приблизиться. Моего заявления о состоянии здоровья, должно быть, недостаточно, чтобы убедить ее, что прикосновение не сломает мне ребро и не добавит синяков. Волосы Николь по-прежнему идеально уложены. Ее наряд по-прежнему «с иголочки». Но глаза… Никакой косметике не по силам скрыть отечность и темные круги от постоянной тревоги и стресса. Исчезновение Мэдди никого не оставило равнодушным.

– Я бы позвонила, но… – она бросает быстрый сердитый взгляд на приближающихся мужчин, – мой отец заблокировал мой телефон. Никаких социальных сетей. Все общение только с семьей.

Так что, даже если бы я заглянула в свой аккаунт сегодня утром, Николь бы так и не прочла ни одного моего сообщения.

Мужчины останавливаются позади Николь. Если я представлю себе поло вместо костюма и покрытое красными пятнами лицо, кричащее на судью, а не невозмутимые черты, я могу узнать в мужчине справа отца Николь. Он играл в волейбол, когда она была маленькой.

– Нет, все в порядке, мой телефон до сих пор в полиции, и…

Внезапно мне приходит в голову, что полицейский участок – это не то место, где я ожидала бы встретить Николь.

– Что ты здесь делаешь?

– Они вызвали меня, чтобы…

Другой мужчина, мне незнакомый, делает шаг вперед, нежно кладет руку на локоть Николь и наклоняется, чтобы поговорить с ней наедине:

– Помнишь, о чем мы говорили. Не давай никакой информации без необходимости. Не обсуждайте ничего, что связано с событиями или вашим участием в них, предварительно не обсудив это со мной.

– Ладно, извини, – говорит она.

Решив, что я все же могу удостоиться его внимания, мужчина протягивает мне руку:

– Я Марк Рейес-Кастильо, адвокат мисс Харрис.

Словно на автопилоте, я пожимаю ему руку и медленно обрабатываю информацию, которая словно бисер рассыпается передо мной. Николь допрашивает полиция, и это настолько серьезно, что ей нужен адвокат.

– Я позвоню тебе, как только смогу, – бросает она через плечо, пока отец, положив руку ей на поясницу, ведет ее за адвокатом в здание…

Мои легкие сжимаются, как будто я пропустила последнюю ступеньку, спускаясь по лестнице. Только когда они исчезают внутри, а дверь с лязгом закрывается, я понимаю, какое утешение должна была принести мне встреча с моим лучшим другом. Я должна была упасть в ее объятия, поделиться всеми мыслями и страхами, которые роились в моей голове. Я должна была почувствовать облегчение при одном звуке ее голоса. Но ничего этого не произошло. Я чувствую себя опустошенной, как никогда. Николь исчезла в дверях, а я осталась гадать, правда ли, что адвокат нужен лишь виновным…

Глава 8
Мэдди

22 апреля

Как только старшеклассники заканчивают обед, нас выводят за пределы лагеря, где до кромки леса простирается примерно пятьдесят ярдов зеленой лужайки. Западная сторона тянется до горной гряды, а восточная спускается к главной дороге и городу. Отсюда его не видно, но я знаю, что где-то в том направлении находится озеро. Детьми мы с Грейс часто ездили на рыбалку во время летнего лагеря. Грейс никогда не нравилось прикасаться к червям. Или к крючкам. Или к рыбе. И все же ее улов всегда был больше моего.

Тридцать человек из нас следуют за миссис Сандерсон, а мистер Гаттер замыкает шествие.

– Предполагалось, что поход состоится в четверг, – обращается к нам миссис Сандерсон, – но в четверг ожидается небольшой дождь, поэтому сегодня наш шанс. В прошлом году тропы полностью размыло дождями и мы отменили мероприятие. В позапрошлом году в этом районе было предупреждение о торнадо, и мы провели вечер в подвале домика, так что это будет первая апрельская поездка за несколько лет. Весна на Среднем Западе такая непредсказуемая, не так ли? Я права?

Она смеется и устремляется вперед между деревьями. Джейд шагает впереди группы, а я оказываюсь рядом с Грейс.

– Разве ты не должна была взять с собой трекинговые ботинки? – спрашиваю я ее.

Она указывает на мои конверсы:

– А это что?

– Это лучше твоих шлепанцев.

Эдриан оборачивается:

– Тебе нужно остерегаться ядовитого плюща.

Грейс в испуге прыгает ближе к середине тропинки, Эдриан начинает смеяться.

– Перестань издеваться надо мной, – говорит она, игриво шлепая его по руке, как будто в этом нет ничего особенного – непринужденно и без усилий. Я никогда не могла понять, как ей это удается.

– Я серьезно, – повторяет Эдриан, но его ухмылка говорит о том, что он лжет.

– Где? – Грейс внимательно изучает растительность по краю дорожки, как будто ее попросили указать имя преступника в списке подозреваемых.

– Вы двое нечасто бываете в походах, не так ли? – спрашивает он.

– Я так понимаю, ты бываешь частенько?

– В моей семье четверо детей. Походы – обычный вариант отдыха.

Он хватает с земли палку и изображает Гендальфа из «Властелина колец».

– Это мой образ жизни.

Я не ходила в походы с третьего класса. Я помню, как мне было жарко, липко и как я уставала. Совсем не так, как сейчас. В тени воздух все еще прохладный и свежий. Несмотря на то что мы идем друг за другом, нужно заранее решить, куда поставить ногу при следующем шаге – на ветку или на камень. Это требует гораздо большего внимания, чем прогулка по торговому центру. Мой мозг вынужден концентрироваться на дороге, а не на чем-то другом. Я бы хотела, чтобы в детстве мы чаще ходили в походы. Возможно, воздух здесь разреженный и мне не хватает кислорода, но это словно придает мне сил, будто я способна карабкаться на многие вершины, не думая о результате. Я вдыхаю это чувство уверенности и задерживаю его в легких.

– Ты живешь в одной комнате с Джейд, верно? – спрашивает Грейс, когда я выдыхаю свои сомнения по поводу предстоящей недели. – И как?

– Она кажется… милой. Как Тори? – шепчу я.

– Она прикольная. Ты знала, что ее отец был кинорежиссером в Голливуде?

Она сказала, что отец Тори был кинорежиссером в Голливуде. За час езды на автобусе самой интересной историей, которую я от нее услышала, был подробный рассказ о том, как мистер Миттенс запрыгнул на жалюзи в ее спальне.

– Она жила в Калифорнии, пока он не ушел из шоу-бизнеса после того, как заболели ее бабушка и дедушка. Вот почему в этом году она переехала сюда.

– О, – говорю я. – Отстой.

Переход в школу за пределами округа в начале первого года обучения – удовольствие так себе.

– Рада, что вы нашли общий язык.

Как будто кто-то сомневается, что Грейс поладит с кем угодно. Подъем становится круче, дышать становится труднее, и болтовня стихает. Николь и еще несколько человек слегка отстают и начинают разговор с Грейс. Перед нами открываются бескрайние зеленые просторы. Я никогда в жизни не видела столько деревьев. Они простираются до самого горизонта. Мне вдруг всем сердцем захотелось объять этот маленький кусочек такого большого мира.

– Смотрите, отсюда видно озеро! – Николь надевает дизайнерские солнцезащитные очки, откидывает назад свои шелковистые светлые волосы и встает на цыпочки. – Держу пари, если бы у меня был бинокль, я бы увидела наш домик у озера. Интересно, закончили ли подрядчики с отделкой внутреннего дворика? Пришлось ремонтировать его после прошлогоднего наводнения.

– Мы идем купаться? – спрашивает Калеб и обнимает Николь за плечи, но она игнорирует его, очевидно, находя свой второй дом на озере более интересным, чем своего парня.

Мистер Гаттер указывает на облака:

– Даже если дождь все-таки будет, вы действительно думаете, что мы с миссис Сандерсон хотим присматривать за вами в воде?

– Я надеюсь, мы все-таки посетим пещеры, – шепотом говорит Николь.

Думаю мистер Гаттер либо не стал вмешиваться, либо не знал, что ей известно о тайных мероприятиях.

– Шелли Грабер сказала, что существует традиция писать имя на стене пещеры рядом с именами твоих друзей.

Она достает свой одноразовый фотоаппарат и делает снимок.

– Интересно, хорошо ли получилось, – говорит она, надувшись.

Рядом с ней появляется миссис Сандерсон:

– Ни одна фотография не заменит того, что вы увидите собственными глазами. Впитывайте в себя как можно больше.

Я мысленно запечатлеваю эту панораму, вдыхая каждую частичку этого момента. Я читала много стихов, воспевающих красоту природы, – Уитмен, Фрост или Силко, но я не могу вспомнить ни одного из них сейчас. Иногда слов действительно не хватает, и ни одно из них не способно передать эмоции. Это совершенно невероятно. Миссис Сандерсон удаляется, чтобы убедиться, что Клайд захватил с собой ингалятор. А я, чтобы не слышать новых историй о домике Николь у озера, подкрадываюсь к Грейс, разговаривающей с Тори.

– Хочу приехать сюда в следующем году, – говорит Грейс, от волнения ее голос становится на октаву выше. – Я не могу поверить, что твой папа тоже учился там.

– Да, – говорит Тори. Она дергает за рукав своей толстовки, на лицевой стороне которого изображена кошачья мордочка. – Потом он получил работу в Калифорнии.

– Подождите, – говорю я, подходя к ней вплотную. – Твой отец окончил колледж Файв-Лейкс?

– Нет. – Тори выглядит смущенной. – Он окончил Тринити.

– Но Грейс поедет со мной в Файв-Лейкс.

Грейс ковыряет носком ботинка землю, осматривая ее.

– Э-э-э, – Тори переводит взгляд то на меня, то на Грейс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кинологическая полиция в США. (Здесь и далее примеч. ред.)

Вернуться