Макс Фрай
Ловцы книг. Замечательный предел

© Макс Фрай, текст, 2025

© Екатерина Ферез, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что это – последняя, третья часть. И если вы до сих пор не читали две предыдущие, лучше бы всё-таки их сперва прочитать. Впрочем, сами разберётесь, не маленькие. Ну, или не разберётесь. В любом случае довольно нелепо пытаться из прошлого (марта двадцать четвёртого года) на ваше поведение повлиять.

• Что мы знаем об этой книге?

Что её, предположим, автор (тот, который писатель из ТХ-19) сидит сейчас дома, время почти пять утра, но не по какой-то особой причине так засиделся, просто автор – так называемая «сова». Он, она (понятия не имею, кто я, когда пишу; подозреваю, ни то ни другое, а какая-то левая контрабандная штука, которой в человеческом теле вообще не положено быть) – короче, автор всегда работает ночью и издевательски спит по утрам.

Так вот, автор книги сидит в своём кабинете, залитом зелёным светом (у меня всюду в доме светодиодные ленты и просто зелёные лампы, я этот свет натурально ем). И думает, что не обязан вот прямо сейчас писать продолжение истории про Ловцов. Никто его (автора) в шею не гонит, можно хоть до лета гулять. Или до осени. Или до Нового года. Да можно вообще не дописывать книгу. Пусть так и останется незаконченной. Предположим, это такая творческая концепция: события третьего тома каждый читатель должен нарисовать в воображении сам.

• Что мы знаем об этой книге?

Что оставить её незаконченной мне заказчик не даст. Вот так начинаешь писать ради собственного удовольствия, и вдруг выясняется, что это на самом деле заказ. Голос заказчика звучит из моего сердца, из всех четырёх его областей. Ходят слухи, что этот голос существует (сияет) извечно в моём собственном разуме, но такую гипотезу поди при жизни проверь.

• Что мы знаем об этой книге?

Что у меня уже давно нет иллюзии, будто она хотя бы отчасти подчиняется моей воле. И вот прямо сейчас я понятия не имею, к чему приведёт нас её финал. Предполагаю примерно три варианта (из них мне нравится только один), но заранее ясно, что в итоге будет какой-то немыслимый (пока) для меня четвёртый. Или вообще девятьсот шестьдесят второй.

Вильнюс, никогда

Альгис Косински просыпается от девичьих воплей: «Love must die! Love must revive!» – открывает глаза и с ужасом понимает… нет, пока просто так понимает, без ужаса, ужас охватит его потом; в общем, Альгис Косински, ведущий вечерних эфиров Заречного радио, открыв глаза, понимает, что он проснулся не дома в постели, а на работе, в радиостудии, в прямом эфире, это полный провал. Кто-то (вероятно, он сам) поставил Dakh Daughters[1], собственно правильно сделал, девчонки огонь, но песня почти закончилась, музыка затихает, с этим срочно надо что-нибудь делать, в смысле, хоть что-то сказать. И вот тогда-то его наконец охватывает обещанный ужас, реально волосы дыбом, тонкая струйка холодного пота медленно ползёт по спине, но это полезный, рабочий ужас, от которого не замираешь, а действуешь единственно правильным в такой ситуации образом: открываешь рот и начинаешь (неважно, что именно) говорить.

– Девочка-девочка, – говорит Альгис Косински почему-то по-русски; на самом деле, он просто не помнит, на каком сейчас надо говорить языке.

– Но не по-русски же, – панически думает Альгис. – Я не могу быть ведущим русской радиостанции, меня бы не взяли, у меня кошмарный акцент.

На самом деле, акцент у него не кошмарный, а почти незаметный, причём красивый, приятный для слуха, и с этим красивым акцентом Альгис Косински говорит в микрофон своим неповторимым бархатным баритоном, в который полгорода по уши влюблено:

– Девочка-девочка, Чёрная Рука уже на твоей улице, но в твой дом она сегодня, к сожалению, не зайдёт, потому что в соседнем баре всю зиму по вторникам наливают фирменный Чёрный грог, первая кружка бесплатно, ребята знают толк в искушениях, девочка-девочка, не грусти. По специальной заявке Чёрной Руки у нас весёлая песенка – для тебя и всех остальных, у кого этим вечером обломалось свидание, ничего, какие наши годы, наверстаем ещё.

Альгис Косински выдыхает (думать: «Боже, что я нёс, идиот, позорище!» – он будет после эфира, потом), мысленно перекрестившись нажимает на кнопку пульта (он спросонок не помнит, что означают все эти кнопки, но многолетний опыт – великое дело, руки сами всё знают, они у Альгиса молодцы). «Bei Mir Bist Du Schön», – поёт женский голос. «Ага, Hot House West Swing Orchestra», – вспоминает Альгис Косински. Он рад, что всё получилось, и что сразу узнал музыкантов и композицию, значит с головой не так плохо, как кажется. Ему нравится выбор Чёрной Руки.

Пока звучит песенка, Альгис Косински пытается разобраться, что вообще происходит. Я уснул на работе? Прямо в студии? Под вопли Dakh Daughters? Не может такого быть. Я что, напился прямо перед эфиром? Да ну нет, не настолько я идиот. К тому же, – внезапно вспоминает Альгис Косински, – я в последний раз напивался ещё студентом, я вообще не по этому делу, у меня от любого бухла болит голова. Максимум – бокал вина в хорошей компании, бутылка холодного сидра летом, кружка глинтвейна в морозный день. А может, мне стало плохо, и я грохнулся в обморок? Непонятно, с чего бы, вроде никогда припадочным не был. Но предположим. А как ещё объяснить? Тогда я молодец, получается. Быстро очухался, не погубил эфир.

Альгис Косински смотрится в зеркало; хрен знает, зачем оно нужно в радиостудии, но сколько он здесь работает, столько оно и висит. Ну вот, наконец пригодилось! Бывают, оказывается, такие моменты, когда зеркало – единственный способ быстро вспомнить, кто ты такой. В зеркале отражается немолодой человек с орлиным носом и небольшими, но яркими голубыми глазами, седые волосы небрежно связаны в хвост. По-зимнему бледное лицо отражения выглядит безмятежным. Ну да, – сердито думает Альгис, – это же у меня проблемы, а он мираж зазеркальный, ему-то что.

Музыка умолкает; господи боже, – думает Альгис Косински, – почему такая короткая песня, я ещё ничего не успел понять. Ладно, – говорит себе он, – потом разберёмся, что это был за обморок, главное, я живой и в прямом эфире, значит, надо хоть что-то сказать.

Когда не знаешь, о чём говорить, говори о погоде; Альгис Косински трепло от бога, идеальный ведущий прямого эфира, поэтому за всю свою (почти сорокалетнюю) карьеру на радио он схватился за спасительную погоду всего в третий раз.

– Погода сегодня хорошая, – Альгис Косински говорит по-литовски, потому что на пульте литовские надписи. «Значит, я на литовском радио, – думает он. – И кстати, понятно же, почему я гнал про Чёрную Руку по-русски: эту страшилку я впервые услышал в детстве от друга Лёшки, который жил в нашем доме на втором этаже. На самом деле даже хорошо получилось, красивое напоминание, что языков в нашем городе ненамного меньше, чем жителей, но все всегда понимают всех».

– Изумительная погода, – повторяет Альгис Косински. – Даже не верится, что формально ещё зима. Не удивлюсь, если на газонах Бернардинского парка уже цветут маргаритки; кстати, надо будет проверить по дороге домой.

Его голос звенит от потаённого торжества, потому что он наконец-то вспомнил, как тут всё на этом чёртовом пульте устроено, в каком порядке идут композиции, заранее подготовленные для эфира, и как этим хаосом управлять.

– Ну, так уже вполне можно жить, нормально всё будет, я справлюсь, – думает Альгис Косински, а вслух говорит:

– В честь хорошей погоды и маргариток – Folknery[2]! Чтобы наша ранняя весна поняла, что она не такая уж ранняя, раз пришла, так пусть остаётся до самого лета, чего туда-сюда бегать. Vesna krasna!

Эта Vesna krasna, к сожалению, очень короткая, всего две с половиной минуты, но Альгис Косински всё равно успевает задремать, провалиться в тёплую тьму, проспать, если верить ощущениям, вечность и проснуться от непривычно острого счастья: я в прямом эфире! На радио! Я тут работаю! Как же мне повезло!

– Я с детства мечтал работать на радио, – говорит вслух Альгис Косински, бессменный ведущий вечерних эфиров. Он сам не заметил, как перешёл на польский, потому что до школы жил у польской бабушки Ядзи, Ядвиги, они вместе слушали радио, и бабушка Ядзя, за день уставшая от его болтовни, смеялась: вот куда тебя отдать надо, всех бы вусмерть заговорил.

– То есть, – признаётся Альгис Косински, – сначала об этом мечтала только бабушка Ядзя. Но я подумал и согласился: отличная работа, хочу. Главное, я же теперь могу крутить свою любимую музыку всему городу сразу. Это проще, чем бегать за каждым из вас в отдельности, хватать за рукав и требовать: «Ты только послушай!» Кнопку нажал, и привет.

Альгис Косински смеётся так заразительно, что невозможно не рассмеяться за компанию с ним. И нажимает кнопку. И исчезает. В смысле, засыпает так крепко, что не слышит даже первых аккордов, никогда теперь не узнает, что он поставил (но мы-то знаем: «Ride the wild wind» Queen).

– Только что, – говорит, проснувшись, Альгис Косински, уже по-литовски, потому что мультикультурность мультикультурностью, а всё-таки он на литовском радио ведёт эфир. – Вот буквально только что, – повторяет он, – пока вы слушали музыку, я уснул. Не представляю, как так получилось, но факт остаётся фактом. А когда проснулся, вообще ничего не понял. Где я, что происходит, кто я такой? Но знал, что я счастлив… нет, я не знал, я был. Я ничего не знаю, я счастлив, я – счастье. Пусть вам Айвёр[3] споёт, как она заблудилась в тумане. Кто блуждал в тумане, нас с Айвёр поймёт.

– Волки и стрелы, холмы и цикады, папоротники и осьминоги бегут и поют, и ликуют, и кружатся, кружатся, и всегда, и прилив, – говорит, не просыпаясь, Альгис Косински на неизвестном ему самому языке; во сне ему кажется, что его слова полны глубочайшего смысла, хотя, с точки зрения бодрствующего человека, это полная ерунда.

* * *

• Что мы знаем о радио?

Что это способ передачи звуков и знаков (в том числе свыше, судьбы и богов) на расстояние – без проводов и кабелей, посредством радиоволн.

• Что мы знаем о радио?

Что это важный канал для получения новостей и другой информации. Особенно другой информации! Чего только некоторые приёмники время от времени не принимают. И невозмутимо преобразуют в (предположим, условно) понятный нам звуковой сигнал.

• Что мы знаем о радио?

Что слово «радио» происходит от латинского «radio» – «излучать во все стороны», что «radius» – это «луч». Что всякий луч имеет начало и не имеет конца (финала), луч устремлён в бесконечность, как всё живое, он – вечный путь.

Вильнюс, январь 2022

Самуил (Шала Хан) иногда приходит в «Крепость» один, без компании. Не потому, что друзья очень заняты (они-то, может, и заняты, но Самуил об этом не знает, он их не спросил). Ему нравится заходить сюда, как в любимые бары Лейна – вечером, на час-полтора, без долгих сборов и разговоров, кто готов, а кого надо ждать. Не по делу, а просто для удовольствия, потому что соскучился по обстановке, здешним напиткам и бутербродам, знакомым лицам и голосам. А что «Крепость» не за ближайшим углом, а в потусторонней реальности, так подобное обстоятельство не препятствие для Ловца.

Был конец января, Рождество давно миновало, а за ним усвистел Новый год, но Самуил явился в «Крепость» как Санта-Клаус с туго набитым мешком. Дана с Артуром и вся остальная компания прочно заняли в его сердце место дополнительных любимых племянников, которых при каждой встрече обязательно надо чем-нибудь угощать. Главное – приносить гостинцы без этикеток, фирменных упаковок и других свидетельств бытия иной (невозможной!) реальности, чтобы друзьям из ТХ-19 не перестали казаться смешными шутки про марсиан. Сласти из домашних пекарен, фермерский сыр, завёрнутый в простую бумагу, фрукты, вино на разлив. А однажды он припёр в «Крепость» целый ящик разноцветных стаканов из портового бара «Булочка»; этот бар – последний осколок былых времён, когда ещё соблюдалось правило: чем умильней выглядит вывеска, тем ужасней за ней притон. Но Шала Хан (Самуил), если что, не добыл те стаканы по старинной традиции, в драке с хозяйкой один на один, просто она обновила посуду и раздавала старую всем, кто согласен немедленно её унести.

А сегодня у Самуила был с собой полный мешок сладких яблок из пригорода, так называемых «зимних», хотя они не обязательно созревают зимой. В Лейне зима наступает, когда захочет, а этим яблокам для достижения полной спелости в любую погоду нужно оставаться на ветках примерно полторы сотни дней. Поэтому в самые длинные годы урожай собирают второй или третьей осенью, а в короткие, вроде минувшего – аж следующей весной.

– Боже, – ахнула Дана, роняя крышку кастрюли, которую только что сняла; коснувшись пола, крышка не упала плашмя, а закружилась, как огромный волчок. – Вот такого пальто я ещё не видела. Ни на тебе, ни в кино, ни в модных журналах, ни в страшных снах.

– Да почему же именно в страшных? – рассмеялся страшно довольный её реакцией Самуил.

– Потому что оно – апокалипсис, – объяснила восхищённая Дана. – Пламя, охватившее мир.

Крышка кастрюли, устав вращаться, упала на пол с таким восторженным лязгом, что всем стало ясно: даже она по достоинству оценила пальто.

Пальто Самуила и правда было из ряда вон выходящее (даже из его персональных рядов). Длинное и просторное, из лохматой ярко-оранжевой ткани, похожей на мех. Шала Хан (Самуил) купил его в Тёнси, давным-давно, когда попал туда в первый раз (в Тёнси вообще всё отлично с нарядами, весёлые духи, хоть и называются «духами», не порхают по улицам голышом). Шала Хан тогда был потрясён, очарован и собирался носить пальто не снимая до конца своих дней. Но не вышло: ткань слишком тёплая, а зимы в Лейне короткие, к тому же бывают не каждый год. Поэтому он щеголял нарядом из Тёнси дней сорок – в общей сложности, за восемь, кажется, лет. А потом заметил, что пальто сидит на нём хуже, чем раньше, стесняет движения, стало узким в плечах. И рукава чуть короче, чем надо, потому что он вырос. Что нормально, когда ты ещё очень молод, но обидно до слёз. Шала Хан всегда легко избавлялся от пришедшей в негодность или просто надоевшей одежды, но с этим пальто из Тёнси он, конечно, расстаться не мог. Даже не оставил его у родителей, где до сих пор хранится добрая половина его гардероба, таскал за собой по съёмным квартирам – бывает такая роковая любовь.

Всё это Самуил (Шала Хан) с удовольствием рассказал бы Дане с Артуром, затем и нужны друзья, чтобы выслушивать наши смешные признания и ещё больше за них нас любить. Однако про Лейн и Тёнси лучше пока помалкивать. Всё-таки «Крепость» находится в ТХ-19. И Дана с Артуром – местные жители, хотя поверить в это часто бывает непросто. Но правила поведения в потусторонних реальностях и без веры приходится соблюдать.

Поэтому Самуил опустил интересные географические подробности. И сказал:

– Это лучшее пальто в моей жизни. Но я уже много лет его не ношу: жмёт в плечах.

– Разве? – удивилась Дана. – Вообще не заметно.

– Это только тебе не заметно. Потому что ты ослеплена его красотой! – Самуил поднял руку: – Того гляди треснет. Видишь, как морщится шов? А я всё равно не могу с ним расстаться. Хотя другу бы с удовольствием подарил. Но с друзьями мне до сих пор не везло.

– Ну здрасьте! – фыркнула Дана. – Всем бы так не везло.

– Мои друзья или слишком консервативны в одежде, или носят другой размер. И вдруг меня осенило, что эти двое рождены друг для друга, – заключил Самуил, снимая пальто. Накинул его на Артура: – Ты примерно одного со мной роста и тоньше. Я уверен, отлично будет сидеть.

Артур просиял:

– Ни хрена себе! Ты серьёзно?

– Зависит от того, готов ли ты его иногда носить. Потому что в шкафу оно уже на сто лет вперёд нависелось. Пускай тогда лучше в моём висит.

– Не иногда. Всегда! Пока слишком жарко не станет. Но осенью снова начну, – пообещал Артур, надевая пальто. Застегнул две верхние пуговицы, сунул руки в карманы, неторопливо прошёлся к окну и обратно. Спросил: – Ну как? Хорошо?

– Как по твоим меркам сшито, – внимательно оглядев его, сказал Самуил.

– Мне даже почти не завидно, – вздохнула Дана. – То есть, завидно не настолько, чтобы силой его отнять. Потому что я буду каждый день это видеть. И по улице рядом ходить.

– Да, – энергично кивнул счастливый Артур. – Каждый день. По каким хочешь улицам. И делать селфи в витринах. Отличная будет жизнь.

– Wunderbar[4]! – воскликнул Труп. – Wonderful[5]! – И на всякий случай, чтобы точно-точно все поняли, добавил по-русски: – Капец.

– Капец – не то слово, – согласилась с ним Дана. И только тогда поняла, что Отто похвалил не пальто. Он вообще не смотрел на Артура, а достал из мешка здоровенное жёлтое яблоко и алчно вгрызся в него.

– Я очень голодный, – с набитым ртом объяснил Труп. – Извините-простите. Тут яблок полный мешок! Unmöglich[6], нельзя было ждать. Поэтому я одолжил… нет, неправильно. Спёр! Самое вкусное яблоко про мою жизнь… в моей жизни. Ещё заберу.

– Да ешь хоть все, – улыбнулась Дана.

Самуил пообещал:

– Я потом ещё принесу.

– Все нельзя, – серьёзно ответил Труп. – Вам тоже надо. Это великое яблоко. Вкусное, как обретённый pragaras[7].

– Чего?! – изумилась Дана.

Остальные молча переваривали метафору. Обретённое пекло! Вот уж сказал так сказал.

– Das gefundene Paradies[8], – невозмутимо пояснил Труп. – Я забыл по-русски, сказал литовский. Неправильно, да? Ничего, уже помню: как рай. Обретённый рай.

Вильнюс, январь 2022, никогда и снова январь

– Привет! – громко крикнул Миша (какой из него Анн Хари, когда он в ТХ-19, в городе Вильнюсе, размахивая руками, перебегает центральный проспект).

Самуил (Шала Хан) знал, конечно, что Миша теперь постоянно крутится в Вильнюсе, сам же в прошлом году его сюда притащил. Но всё равно было странно и удивительно встретиться с ним на улице, не в Лейне, а здесь, среди ночи, зимой.

– Как же я рад! Обожаю случайные встречи, – сказал Миша, повиснув у него на шее. И это тоже было странно и удивительно: прежний Анн Хари, которого Шала Хан знал многие годы, ни с кем особо не лез обниматься, держал дистанцию (хоть и непонятно, зачем).

– А почему ты раздетый? – спросил он. – Забыл, что сейчас тут зима?

– Такое захочешь, а не забудешь, – усмехнулся Самуил. – Просто я только что был в «Крепости» и пропил своё пальто.

– Как – пропил? Там же всем просто так наливают, можешь положить в кружку деньги – спасибо; нет – ну и ладно, оставишь потом. Это сколько же ты там выпил, что у Даны нервы не выдержали? Она что, вот прямо так и сказала: «Раз нет денег, отдавай нам пальто»?

– На самом деле, сначала я добровольно подарил пальто Артуру, а уже потом они меня напоили, – признался Самуил. – Но я думаю, это тоже считается. Результат-то в итоге один.

– Ты уже говоришь совершенно как местный. Шикарный безответственный гон! Но это не объясняет, зачем ты шляешься на морозе в одном тонюсеньком пиджаке.

– Ерунда, я умею не мёрзнуть. Меня в своё время Рамон Мария Лодброг[9] научил.

– Да ты что. Вы были знакомы?

– Он был у нас руководителем практики в тот единственный год, когда, заскучав в отставке, решил, что хочет преподавать. Но надолго в Университете не задержался. Собственно, как раз потому, что притащил нас сюда.

– В Вильнюс, что ли?

– Да если бы! «Сюда» – это в смысле в ТХ-19. А конкретно – в город Свердловск.

– Это где?

– На Урале. Иными словами, в аду ледяном. Представь: зима, мороз минус сорок, в книжных магазинах ни черта интересного; неинтересного, впрочем, тоже практически нет…

– А зачем тогда магазины?

– Ну как зачем. Для умножения скорби. И чтобы было куда зайти погреться с девяти до шести. Вот сразу видно, что ты в восточноевропейском секторе никогда не работал! А то бы сразу вспомнил понятие «дефицит».

– Ай, ну да, – спохватился Миша. – Я вспомнил, в то время было какое-то странное «эсэсэр», занимало огромную территорию, чуть ли не четверть пригодной для жизни земли[10]. Ребята рассказывали, там интересные книги почему-то нельзя было просто купить в магазине, приходилось разными хитрыми способами добывать. И Рамон Мария Лодброг потащил туда практикантов? При всём уважении – это он спятил совсем.

– Вот именно. По его замыслу, мы должны были сами, без подсказки догадаться, что можно таскать книги из библиотек. Четверокурсники! Которых надо водить за ручку. И кормить специально припасённой домашней едой. А не посылать в гастроном за водкой и вафлями. Больше там особо нечего было купить.

– Хренассе экстрим вам устроили! С одной стороны, даже завидно. А с другой, я бы сдох.

– Семь из девяти моих однокурсников тоже так подумали. И сбежали домой до срока. В деканате схватились за голову и отправили их проходить практику на какой-то средиземноморский курорт. А мы с Ларой остались в Свердловске. Потому что герои. И пять дней ели на завтрак жуткие вафли, а потом выскакивали на мороз.

– И пили водку?

– Хотел бы похвастаться, что хлебал её вёдрами. Но всё-таки нет. Лара наловчилась, не поморщившись, выпивать рюмку залпом, а я даже пытаться не стал. Выпивать должно быть приятно, в этом, по-моему, смысл. Зато я принёс добычу.

– Ограбил билиотеку?

– Я был не настолько гений. Кто-то забыл детектив в автобусе, я его подобрал и принёс. Детектив оказался довольно захватывающий, мне повезло. Долго потом этим хвастался. Сам Рамон Мария Лодброг мне поставил зачёт! Но важно сейчас не это. А что он научил нас с Ларой не мёрзнуть. Вот это был драгоценный подарок! С тех пор тёплые зимние вещи нужны мне скорее для красоты.

– Знал, что ты крут, но не представлял, до какой степени, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Но я всё равно намерен тебя спасти. У меня ключи от квартиры Тима. Вдвоём мы с тобой там отлично поместимся. Пошли?

– Спасибо, – сказал Самуил. – Даже не помню, когда меня в последний раз от чего-то спасали. Это, оказывается, приятно. Я оценил! Но вообще я собирался немного проветрить голову и сразу вернуться в Лейн. Когда так много работы, спать лучше дома. Ну или вовсе не спать.

– Ты же говорил, что вторая книга уже в типографии. Или новых успел набрать?

– Не успел. Чёрт меня дёрнул посмотреть переводы книг, которые Тимка отдал в Даршони. Ну, или не чёрт. Какой у чёрта антоним?

– Ангел, – подсказал ему Миша. И зачем-то повторил по-польски: – Anioł.

– Ну, значит меня дёрнул ангел. И правильно сделал, что дёрнул. Спас прекрасные книги. Потому что переводы ребят из Даршони их натурально убили, – вздохнул Самуил. – Причём формально не придерёшься. Грамотная работа. Были бы это обычные книги из ТХ-19, я бы первый сказал, что переводчики молодцы. Но они потеряли самое главное. Восходящую интонацию и вот этот удивительный ритм, который сперва не замечаешь при чтении, а потом понимаешь, что уже какое-то время дышишь в полном согласии с ним. Да чего я тебе объясняю. Ты-то всё понимаешь про ритм.

– И ты сел переделывать?

– А куда деваться. Полкниги уже воскресил. Ещё полторы осталось, надеюсь, дело пойдёт быстрее, я всё-таки руку набил.

– Покажешь, что получилось?

– Ещё бы. Даже если будешь отказываться, я тебя как-нибудь упрошу. Ты же единственный настоящий эксперт на всё Сообщество. Ты в той невозможной реальности долго жил. А я только час просидел в пиццерии. И был там счастлив, примерно как той ночью в Грас-Кане, когда ты нас в свою школу водил.

– Так ты там был всего один раз?

– Ну да. Я же тебе рассказывал…

– А хочешь ещё? – перебил его Миша.

Самуил кивнул и одновременно пожал плечами. Дескать, мало ли чего я хочу.

Миша что-то неразборчиво пробормотал и коротко торжествующе рассмеялся:

– Done!

Это не было похоже на Переход, ощущения от которого описать невозможно, но они знакомы любому Ловцу. А сейчас Самуил вообще ничего не почувствовал и даже успел подумать, что у Миши не получилось; к счастью, не успел за него испугаться, потому что увидел, как изменился окружающий мир. Никакого центрального проспекта вокруг больше не было. И вместо ночи поздние сумерки. Не темнота – сине-сизая мгла. Сквозь эту мглу, освещённую зеленоватыми фонарями, виднелись высокие деревья с по-летнему пышными кронами и ярко раскрашенные, как на той улице с пиццерией «Голод и тётка» дома. И сразу стало тепло, совершенно как в Лейне, где сейчас заканчивалась весна.

– То есть, ты вот так запросто попадаешь в их несбывшуюся вероятность? – наконец спросил он. – Как в обычную потустороннюю реальность? Сказал, и всё?

– В нашу, – откликнулся Миша. – Не «их». Я здесь свой, хоть и беглый. Всё-таки целых четырнадцать лет вместе с ней исчезал. Может, поэтому. А может быть, ещё по какой-то причине. Не знаю. Но да, мне легко сюда проходить. Правда, взять кого-то с собой получается редко. Обычно такое сильное внутреннее сопротивление, что лучше даже не начинать. Но сейчас с тобой было просто. По-моему, мы тут оказались чуть ли не раньше, чем я открыл рот. Извини, если у тебя были другие планы. Надеюсь, хоть не свидание. Но если даже оно, я уверен, за глинтвейн из «Исландии» ты мне всё простишь.

– Я же сам хотел, – напомнил ему Самуил. – Но это не значит, что можно обойтись без глинтвейна. Где он? Веди!

– Так уже пришли, – улыбнулся Миша, толкая ближайшую дверь с таким усилием, что Самуил сразу кинулся помогать.

Но помощь не понадобилась, дверь и так поддалась. Переступив порог, Миша выкрикнул что-то вроде «блишут[11]», в его исполнении это незнакомое слово прозвучало как сказочное заклинание, Самуил даже внутренне приготовился во что-нибудь превратиться, но превращаться всё-таки не пришлось.

Миша сразу рванул куда-то вглубь помещения, а Самуил застыл на пороге, разглядывая обстановку. Здесь были тёмно-синие стены, на которых висели афиши, плакаты и какие-то старые карты, схемы улиц неведомых городов. Над барной стойкой сияли лампы, почти не освещавшие зал. В тёмных углах притаились столы и кресла с диванами, мягкие и удобные даже на вид. Отличное место, если бы сразу прямо здесь оказались, Самуил решил бы, что каким-то неведомым образом вернулся в Лейн.

– Сейчас, минуту, – сказал ему Миша, разжигая огонь под огромной кастрюлей. – Я его подогрею. Невозможно в это поверить, но глинтвейн немного остыл.

Голос его звучал так восторженно, словно он всю жизнь мечтал об остывшем глинтвейне, как о великом сокровище, и вот наконец смог его обрести.

Самуил сразу вспомнил, как в пиццерии «Голод и тётка» Юрате им объясняла, что здесь еда всегда остаётся горячей, потому что в несбывшейся вероятности нет времени, а значит, не происходит никаких изменений, если их не внесёт кто-то пришедший извне.

– Это что же, тут время пошло? – спросил он.

– Вот и я о том же подумал, – энергично кивнул Миша (Анн Хари). – Но пока больше думать на эту тему не буду. Чтобы на радостях не свихнуться. Мне нужна нормальная голова.

– Ладно, – кивнул Самуил. – Тогда я тоже не буду. Благо здесь проще простого отвлечься от размышлений о времени. Хорошее место. Спасибо, что взял с собой.

– Тебе спасибо! – воскликнул Миша.

– Мне-то за что?

– Да просто за то, что таким уродился. Так легко оказалось тебя сюда привести! Мне тут здорово не хватало компании. Это же наша «Исландия». В смысле, так бар называется. Мы здесь встречались с друзьями. А теперь прихожу и сижу один. Но сейчас-то не один, а с тобой. И грею нам Инкин глинтвейн. Это такое огромное счастье, что плохо в меня помещается. Но поместится, куда оно денется… Так, всё. Выключаю. И наливаю. Сейчас попробуешь. Теперь твоя очередь невыносимое счастье терпеть.

Счастье оказалось вполне выносимым. Ну, Самуил, как известно, здоровый лось. Он буквально через пару минут снова обрёл дар речи. Пришлось! А куда деваться, если допил глинтвейн и хочешь ещё.

– Сам наливай, – ответил Миша. – Мне, если что, не лень. Просто хочу, чтобы ты сам прикоснулся к кастрюле. Вдруг ей это полезно? В смысле, нам всем.

– Ты думаешь? – удивился Самуил, оглядываясь в поисках черпака.

– Слева, – подсказал ему Миша, – лежит на подставке. Ничего такого я, конечно, не думаю. Просто пробую наугад. Никогда не знаешь, что станет последней каплей. Какая малость нас воскресит.

– Воскресит, – повторил Самуил (Шала Хан). На родном языке не решился бы. А на лживом чужом – легко.

– Я сам в такое не верю, – усмехнулся Миша (Анн Хари). – Всё-таки жизнь, а не книжка с хорошим концом. Но верить необязательно, главное – действовать. Пробовать, пробовать, пробовать. А если не помогает, придумать, что сделать ещё. Но кстати! Смотри, вы здесь побывали. Ели пиццу у Тётки. Юрате, ты, Надя и Тим. И после этого – необязательно вследствие, я просто не знаю, но мало ли – что-то явственно сдвинулось. Разные интересные вещи стали происходить. Я пришёл с вами в сбывшийся Вильнюс и вспомнил, как в несбывшемся зажигал. В Эль-Ютоканском Художественном музее, по слухам, планируют выставку наших картин. Дома в Лейне у Саши поселилась здешняя кошка, тьфу-тьфу-тьфу на неё, заразу, вечно спать не даёт. И глинтвейн в кастрюле, сам видишь, немножко остыл. И ещё много всякого… нет, не буду рассказывать. Я сейчас слишком счастлив для серьёзного разговора. Лучше как-нибудь дома. Заодно и проверю, что получится сформулировать, а чего произнести не смогу.

– Договорились, – кивнул Самуил. – Если что, я напомню. Ты свой последний телефон ещё не разбил?

– Будешь смеяться. Его Бусина три дня назад уронила с подоконника, метко, прямо в сад на каменный стол. Хорошая кошка. Помогает мне поддерживать репутацию буйного разрушителя. Поэтому у меня опять новый номер. Сейчас, погоди.

Он огляделся, наконец отцепил со стены открытку, изображавшую девчонок с трубами и плакат на четырёх языках «Осенний Огонь». Зашёл за барную стойку, долго там рылся, нашёл карандаш. Записал размашистым почерком цифры, такие крупные, что еле вместились в три строчки. Отдал Самуилу. Сказал:

– Вот это я классно придумал. Мой лейнский номер на несбывшейся здешней открытке. Пусть она теперь в твоём доме лежит.

– На стену повешу. Возле кровати. Чтобы каждый раз, просыпаясь, сразу видеть её.

– Совсем отлично. Спасибо! «Осенний Огонь» – это такой ежегодный концерт, точнее, масштабная импровизация, продолжавшаяся почти целую ночь. Великое было событие. Я застал несколько самых последних Огней, где играли уже только наши, местные, человек пятьдесят. А когда-то на «Осенний Огонь» приезжали сотни музыкантов со всех концов света, чтобы вместе сыграть на площади перед нашей Большой Филармонией. Там заводились знакомства, начинались романы, подписывались контракты, рождались идеи и выпивались моря вина. Но самое главное – музыка. Неповторимая, невоссоздаваемая. Разрешалось записывать только фрагменты, ни в коем случае не всё целиком.

– Вот это обидно.

– Обидно. Но правильно. На то и настоящее чудо, чтобы было нельзя его повторить. Это все понимали. И музыканты, и публика. Уж на что меломаны буйные, а никто ни разу не попытался схитрить. Ты допивай давай поскорее, нам тут, по моим расчётам, не очень долго осталось. Добавку лучше прямо сейчас налить. А хочешь, пойдём погуляем? Ты же совсем мало видел.

– Только улицу, на которой та пиццерия.

– Ну вот. А здесь – зашибись!

Пошли гулять прямо с кружками, допивая на ходу горячий глинтвейн. Самуил пытался смотреть во все стороны сразу, а Миша – рассказывать одновременно обо всём. Оба не преуспели, но им всё равно понравилось: бывают неудачи слаще побед.

У распахнутых настежь ворот Бернардинского сада Миша горько вздохнул:

– Вот и всё.

Самуил в первый миг не понял – какое может быть «всё», мы же так отлично гуляем! А потом полез в карман за сигарой из Тёнси. Сказал:

– Я её приберёг для Юрате. Но Юрате в «Крепости» не было. Видимо, так проявилось её милосердие. Нам сейчас точно нужней.

– Слушай, тема! – одобрил Миша, затянувшись зелёным дымом, горьким как морская вода. – Натурально спасение. А то каждый раз, когда назад возвращаюсь, повеситься хочется… да ну нет, ещё чего не хватало! Дурацкое выражение. Но настроение, мягко говоря, так себе. Не представляешь, как меня задолбало. Терпеть не могу грустить.

– Я в ближайшее время выберусь в Тёнси, – пообещал Самуил. – Долго откладывал, но сигары закончились, эта была последняя. А Юрате их любит. Не могу её подвести. На твою долю брать?

– Наверное. Раньше я их не курил. Для меня это было слишком. Чересчур хорошо. В обморок падал примерно на третьей затяжке. А теперь даже после пятой хочу ещё.

– Значит, надо, – заключил Самуил. И вдруг рассмеялся: – Слушай, а кружка из бара никуда не девалась. Это я, получается, несбывшуюся посуду стащил?

– Получается. Знаешь, о чём я думаю иногда? Если наша реальность однажды всё-таки сбудется, меня в «Исландии», чего доброго, поколотят и вышвырнут за порог. Мало того, что я украл у них кошку и опустошил винный погреб, так ещё и половину посуды домой уволок.

– Половину?

– Да чёрт его знает. Наверное, всё-таки меньше. Но каждый раз что-нибудь с собой уношу. Я, конечно, не верю, что это поможет, но важно не верить, а делать. Ну, я это уже говорил.

* * *

• Что мы знаем о читателях?

Что без читателей (их восприятия) нет и книг. Как ветер есть, пока дует, так и текст существует, пока его кто-то читает, вкладывает своё внимание, опыт и смысл.

• Что мы знаем о читателях?

Что читателям с нами, наверное, сложно. Как минимум многим из вас. Вон как Миша (Анн Хари) говорил про огромное счастье, которое плохо в него помещается. В этой книге не одно только счастье, тут много чего намешано, но что её содержимое мало в кого вот так с ходу поместится – факт.

• Что мы знаем о читателях?

Что многие (хоть и не все) читатели – люди, представители цивилизации ТХ-19, уроженцы Терры, Земли. А значит, по изначальному замыслу, созданы для радости и познания, для игры и любви. В режиме «мучиться и, по возможности, мучить» эта штука скверно работает. Неэффективно и очень недолго. Так что имеет смысл не откладывая, вот прямо при жизни попробовать до изначального замысла себя дорастить.

Подсказка: помните, как в начале первого тома Юрате учила свою новую группу дышать и ходить? Вдох макушкой (с вниманием на макушке), выдох и вдох ладонями (с вниманием на ладонях), выдох ступнями (представлять, как воздух выходит из них прямо в землю), а потом снизу вверх, повторить, повторить, повторить.

Вильнюс, январь 2022

Самуил (Шала Хан) устал. Уставал он так редко, что это состояние казалось ему скорей удивительным, чем неприятным. И как всякое необычное ощущение, хотелось его пережить, распробовать, растянуть. Поэтому, расставшись с Мишей, Самуил не сразу вернулся в Лейн, а пошёл вниз по улице, сперва сам не зная, а потом уже зная, куда. Туда, где роща, пруд и тропинка, где растёт друг Юрате, огромная старая ива с двойным стволом, дерево, которое с первого взгляда так его полюбило, как только весёлые духи из Тёнси умеют любить. Самуил давно хотел навестить эту иву, но опасался показаться назойливым, надеялся, что новый приятель сам подаст ему знак. То ли приснится, то ли позовёт человеческим голосом, то ли притянет к себе, как магнитом и внезапно возникнет у него на пути. А сейчас, когда он так устал, что глаза на ходу закрывались, всё наконец стало просто. Хочешь – делай. Зачем какие-то знаки? Не сомневайся. Иди.

Шёл недолго, благо роща была в центре города, хотя окружавший её район выглядел дальним пригородом; «Почти как у нас на окраине Козни», – невольно подумал Шала Хан (Самуил). Впрочем, глупо сравнивать Вильнюс с Лейном, они совсем не похожи. И вообще находятся в разных мирах. «Я, – напомнил себе Самуил, – сейчас в ТХ-19. Реальность для настоящих героев, так все Ловцы говорят. Она нам настолько чужая, что не только для постоянной работы, а даже для короткой командировки мало кому подойдёт. Сюда, между прочим, наши философы ходят изучать экстремальную теологию, причём не столько смотреть на храмы, обряды и ритуалы, сколько в почти безнадёжных попытках понять, как у здешних людей в самых разных культурах раз за разом возникала концепция „ада“, на какой опыт они опирались и чем вдохновлялись тогда. И в этом конкретном городе столько кричали от боли, что непонятно, как он вообще уцелел. Столько крови пролили, что на целое море хватило бы. На несколько страшных бездонных морей. А всё равно в голову лезут сравнения. Совершенно нелепые. Вильнюс – не Лейн. Ужупис даже отдалённо не смахивает на Козни. И проехавший мимо автобус не похож на трамвай. И зима здесь суровая, у нас таких не бывает», – говорил себе Самуил (Шала Хан).

Но это не особенно помогало. Всё равно ему нравился этот город и низкое тёмное зимнее небо над ним, и морозная ночь, и пологий склон, и замёрзший пруд, и тропинка вдоль берега. А больше всех – высоченная старая ива с раздвоенным толстым стволом и перекрещенными ветвями, образовавшими почти правильный ромб. Увидев её, Самуил так обрадовался, что побежал, хотя ботинки ужасно скользили, он только чудом не грохнулся в заиндевевшую ледяную траву. Поскользнулся уже возле самого дерева, обеими руками ухватился за ствол, и это было так похоже на объятия после долгой разлуки, что Самуил чуть не заплакал от счастья (и не от него одного). Явно удивлённое его смятением дерево спросило практически человеческим голосом (нет, конечно, но Самуилу так показалось): «Эй, ты чего?»

– Я ничего, я в порядке, – вслух ответил дереву Самуил. – Просто я человек. Для человека любовь не только радость, но и смятение. К тому же у нас обострённое чувство времени. И при этом всегда куча дел! Я не приходил к тебе больше года, хотя очень хотел. Это необъяснимое противоречие довольно характерно для человеческого поведения. Да ты сам всё про нас знаешь, наверное. Давно живёшь рядом с людьми.

Сказал, а потом осознал, что говорит с ивой на своём родном языке, как будто они встретились в Лейне. Впрочем, дереву по идее без разницы, оно же не слова понимает, а то, что за ними стоит.

– Я сегодня страшно устал, – сказал Самуил. – Но пошёл не домой, а к тебе. Получается, правильно сделал. Думал, что не помню дорогу, но нашёл тебя с первой попытки. Как же я этому рад!

– Устал так садись, – откликнулось дерево. – Можешь со мной поспать.

Говорить с этой ивой было так же просто, как с уроженцами Тёнси. Легче лёгкого слышать и понимать.

Самуил уселся на дерево в том месте, где ствол раздваивался, развалился как в кресле, закрыл глаза.

– Ты прекрасный, – сказал он дереву на своём языке. И добавил по-русски: – Лучше всех в мире. – И по-литовски, вспомнив, как Дана его учила делать комплименты местным девчонкам: – Gražiausia pasaulyje[12]!

Так и сидел долго-долго. Но не замёрз, хотя приёмы Рамона Марии Лодброга затруднительно применять в полусне. Просто, когда дремлешь на дереве, сам немножко становишься деревом. А старые большие деревья не мёрзнут зимой.

Самуилу почти приснилось (поди отличи сон от яви, когда явь так похожа на сон), что они с этой ивой близкие родичи, выросли из общего корневища, просто в разных мирах. Для деревьев, кстати, подобные связи обычное дело, во сне Самуил это знал как нечто само собой разумеющееся, ничего не пришлось объяснять. Деревьям вообще не нужны объяснения, у них в этом смысле всё просто: на что направишь внимание, то и будешь с полной ясностью знать. Например, что родича-иву зовут Эш-Шшон (это имя надо молчать и думать, настоящие имена деревьев никогда не произносятся вслух). Он прожил на свете уже триста четырнадцать человеческих лет и плевать хотел на смену реальностей, его корни по-прежнему в той земле, куда когда-то воткнули юный росток и сказали: «давай, живи». То есть, – знал во сне Самуил, – земля вокруг этой ивы теоретически несуществующая, несбывшаяся. Но на практике нет ничего реальней этой земли.

Будь его воля, Самуил так и спал бы – до утра, а может до самой весны. Но проснулся от чьей-то улыбки, как от звонкого смеха, потому что для дерева человеческие улыбки довольно громко звучат. А проснувшись, снова стал человеком и растерянно озирался, вспоминая, где он находится, как сюда вообще попал. С интересом разглядывал женщину в белом спортивном костюме – я её, кажется, знаю. Хорошая. Надо бы с ней поздороваться. Но на каком языке?

– Что, пришёл на свидание? – весело спросила Юрате, и тогда Самуил наконец её вспомнил. Всё сразу встало на место и улеглось в голове. Он кивнул:

– Что-то вроде. Получается, с вами обоими. С деревом и с тобой.

– Ну ты шустрый! – рассмеялась Юрате. – Ишь, свидание ему подавай!

– Подавай, – безмятежным эхом повторил Самуил. – Сам понимаю, что хочу невозможного. Но это нормально, я всегда хочу невозможного. Просто так, ни на что не надеясь. И сейчас не надеялся. Но ты здесь. А я не готов.

– К чему ты не готов? – удивилась Юрате.

– Так к свиданию же! С тобой. Пришёл как дурак без подарка. Мою последнюю сигару из Тёнси мы с Мишей нынче ночью скурили. После того, как посидели в «Исландии». Нам было очень надо. Прости.

– Ничего, – отмахнулась Юрате. – Твои сигары у меня ещё с прошлого раза остались. Могу угостить.

Уселась рядом, похлопала рукой по стволу, сказала иве:

– Рада, что ты не скучаешь, друг.

– Угощай, – решил Самуил. – А то сначала «Исландия», потом это дерево. Я задремал, и какой мне приснился сон! Проснулся, а тут уже ты. Слишком сильное счастье. Невыносимое. Надо срочно это дело перекурить.

– От сигары из Тёнси невыносимого счастья только прибавится. Мне не жалко, но ты сам говоришь…

– Так оно же совершенно другой природы. Два таких разных счастья друг друга удачно уравновешивают. И оба легче переносить. Когда я это понял, моя жизнь стала гораздо проще. По крайней мере, как видишь, не чокнулся до сих пор.

– Это тебе только кажется, – усмехнулась Юрате, прикуривая сигару. – Но вообще, конечно, прекрасные у Ловцов из Лейна проблемы. Как справиться с невыносимым счастьем, не прекращая его испытывать. Нет слов.

– Ну, положим, не у всех такие проблемы. Мы же разные, – напомнил ей Самуил. – Только и общего, что все странные. Но каждый по-своему. Лично я до сих пор не встречал хотя бы двоих похожих друг на друга Ловцов.

Юрате кивнула, протянула ему сигару, спросила:

– В «Исландию» Миша тебя привёл?

– Ага. Сам привёл и мне же сказал спасибо. За то, что это оказалось легко.

– Так ещё бы. Миша как раз бесился, что не может водить туда толпы друзей и знакомых. Даже меня всего два раза удалось провести.

– Всё-таки, – вздохнул Самуил, – удивительно, что ты по собственному желанию не ходишь туда-сюда.

– Удивительно не это. А что я иногда там бываю. И вообще хоть где-то да есть. И теперь уже прочно. Надёжно и основательно. Не мерещусь сама себе. Спасибо тебе за это.

– Именно мне?!

– А кому же. Мощная штука ваш правдивый язык! С тех пор, как ты год назад здесь, на этом же месте сказал, что я есть во всех вариантах будущего, много чего интересного успело произойти. А с остальным как-нибудь разберёмся. Жизнь – вечная. Время есть.

– Я рад, – улыбнулся ей Самуил. – Если что, за тебя я бы умер, ни о чём не жалея, и сразу же снова родился адрэле из Лейна, чтобы было кому ещё раз за тебя умереть. Но, справедливости ради, мне тогда было очень легко говорить. Знаешь, что это значит?

– Знаю. Что ты – лось здоровенный. Оглоблей не перешибёшь. И что я тебя обожаю.

– Вообще, я имел в виду, что и без моих слов всё отлично сложилось бы. Но твоя трактовка мне нравится больше. Пожалуйста, обожай!

Юрате укоризненно покачала головой, улыбнулась, задумалась. Наконец сказала:

– Ты знаешь что? Сперва поживи подольше. Не спеши умирать.

– Ну, вообще, я так и планировал. Если уж повезло родиться Ловцом из Лейна, глупо такое на середине бросать.

– Хорошо. А потом родись в Тёнси. По идее должно получиться. С учётом того, какие страшные тысячи их сигар ты в этой жизни скурил!

– Получится, не сомневайся. У меня в ту жизнь, можно сказать, уже лежит приглашение. Как на праздничный бал.

– Вот и отлично, – заключила Юрате. – Через пару тысячелетий я тебя там найду. И вот тогда у нас с тобой всё получится. Для таких как я ничего нет лучше, чем крутить романы с весёлыми духами, точно тебе говорю.

Самуил (Шала Хан) закрыл лицо руками и долго молчал. Думал: хорошо, что я так сильно устал. И всё ещё сонный. И до сих пор чуть-чуть дерево. А то бы сейчас, чего доброго, зарыдал. Наконец сказал:

– Умеешь ты назначать свидания.

– Умею, – согласилась Юрате. – Я ещё и в ежедневник обязательно запишу.

* * *

• Что мы знаем о деревьях?

Что они могут жить одновременно в двух (или больше, если сами так захотят) разных мирах.

Пока мы читаем (и пишем) фантастику о чудесных параллельных реальностях, их обитатели живут рядом с нами. Их на этой планете, слава богу, всё ещё больше, чем нас.

• Что мы знаем о деревьях?

Что они не просто «тоже разумны», не «почти как люди», а круче. У старых деревьев сознание более развито, чем у среднего человека. И чем у не среднего. Вообще никакого сравнения нет.

• Что мы знаем о деревьях?

Что люди обращаются с ними даже хуже, чем с собой и друг с другом (куда, казалось бы, хуже, но всегда есть куда). Каждый раз, когда человек рубит дерево, он разрушает ещё один мост между собой и чудом. Чем меньше таких мостов, тем сильнее становится ад.

Ад – это (в том числе) жизнь без возможности чуда. Угадайте, что тут у нас.

Лейн, весна второго года Этера

– Её первое слово было «прости», – сказала Сарелика Та Митори. И улыбнулась так растерянно и беспомощно, словно ей не девять с хвостиком сотен, а одиннадцать лет.

– И как, простила? – спросил Ший Корай Аранах.

– Так давным-давно. В ту же ночь, когда она у меня появилась. А как могло быть иначе? Это не та проблема, которую нам с Там Кином надо срочно решать.

– Но какую-то надо? Кофе – дело хорошее. Однако вряд ли ты только ради него меня позвала.

– Мне не нравится имя.

– Ого! У девчонки уже появилось имя?

– Не знаю. Наверное, да. Она била себя в грудь кулачком и вопила: «блясаши», «блаваши». У всех детей поначалу с произношением просто беда. Но я всё равно поняла. Девчонка считает, что её зовут Бла Саваши. И я, с одной стороны, понимаю Там Кина. Это имя – его добыча. Все забывают имена, которыми нас называют в потусторонних мирах. А Там Кин запомнил. Ему было важно. Он… она это имя из своей прошлой жизни сюда сквозь смерть принесла.

– Ну так да, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Ещё какая добыча! Ничего себе чудеса! Лично я до сих пор ни о чём подобном не слышал. Вообще никогда.

– Вот, – кивнула Сарелика Та Митори. – С одной стороны, добыча и чудо. А с другой, мне страшно так её называть. Это имя из Шигестори. Из потусторонней реальности, где люди постоянно воюют, убивают друг друга. И самого Там Кина убили там.

– Там Кин любил Шигестори, – мягко сказал Ший Корай Аранах. – Почему – я не знаю. Не понимаю. Но любил, это факт.

– Да. Я тоже не понимаю. Он и сам, по-моему, не очень-то понимал. Вроде ужас кромешный. Волосы дыбом. Там Кин среди ночи подскакивал с криком, когда ему снилось, что он в Шигестори. А потом наяву туда возвращался. По собственной воле. Потому что сам захотел. Ему казалось несправедливым, что у людей в Шигестори настолько короткая, трудная жизнь и такие прекрасные книги, которые даже читать почти некому, там мало грамотных, детей из простых семей первым делом учат не буквы складывать, а драться, прятаться и стрелять. Тиражи – сотня-две экземпляров, книги – это предметы роскоши, ими обставляют офицерские клубы и квартиры начальства, чтобы было красиво, как на старинных картинах про мирную жизнь. Только потому и существуют издательства. И офицерам не возбраняется сочинять на досуге, хобби не хуже других. И они пишут. Как они пишут! А, ну кому я рассказываю, ты же все находки Там Кина из ТХ-04 читал.

– Ещё как читал. Всегда удивлялся, сколько в этих книгах – как бы поточней сформулировать? – потустороннего вечного света. О котором эти люди-убийцы по идее не могут знать.

– Да. Там Кин говорил то же самое. Слово в слово. Он так рассуждал: мы не можем ни изменить этот мир, ни спасти оттуда писателей, но раз мы читаем их книги, значит, они жили не зря.

– Правильно рассуждал.

– Правильно. Но не в одних книгах дело. И даже не в первую очередь в них. А в любви. Там Кина туда как магнитом тянуло. Уходил в этот ад, сияя, как на свидание. И возвращался оттуда счастливым. Без Шигестори он тосковал.

– Да Ловцы вообще странные, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Хрен их поймёшь. «Ужас! Кошмар! Чудовищно! Я там всё ненавижу! Завтра опять пойду!»

– Так всё и было, – подтвердила Сарелика Та Митори. – А теперь это имя из Шигестори. Оно мне не нравится. Там Кина так называли, когда убивали. А он девчонке… себе его в новую жизнь приволок.

– Но именно это и хорошо! – воскликнул Ший Корай Аранах. – Его имя – победа. Над смертью и над забвением. Там Кин умер, но всё равно вернулся к тебе. В полной памяти, это огромная редкость. Ничего не забыл. А что не в том виде, в каком уходил – это, конечно, проблема. Но лучше уж так, чем просто уйти насовсем.

– Тоже об этом думала, – кивнула Сарелика Та Митори. – Но всё равно мне не нравилось имя. Хорошо, что тебя спросила. Ты меня убедил. Ладно, хочет быть Бла Саваши, пусть будет, всё равно же настоит на своём. Могу даже называть её «генералом». За хорошее поведение. Или наоборот, за плохое? Когда слишком громко орёт.

Лейн, весна второго года Этера

Дом Таиры Аши, начальника трамвайного депо города Лейна, стоит практически на берегу моря, через дорогу от Рыжего пляжа, названного так из-за яркого цвета песка. И в саду вокруг дома почва песчаная, по идее, не плодородная, но там всё так буйно растёт и цветёт, что соседи, спросив разрешения, водят туда знакомых, как в ботанический парк. Причём Таира Аша ничего из ряда вон выходящего для своих растений не делает, не покупает им специальные удобрения, поливает только когда спохватится, что дождя давно уже не было, зато хвалит их каждый день. С такими задатками он мог бы стать выдающимся фермером; впрочем, жизнь длинная, может и станет ещё. А пока его угодья – почти сто семьдесят километров рельсов, четыре маршрута, тридцать восемь разноцветных трамваев и старинное (тысячу лет отмечали недавно, в шестом году айна), но прекрасно оборудованное депо. Плюс двухэтажный дом бирюзового цвета буквально в ста метрах от моря и три сына, хотя он никогда не был женат. Просто Таира Аша так любит детей, что они у него появляются; мы уже говорили, что в Сообществе Девяноста Иллюзий это вполне обычное дело, а всё-таки редко случается, чтобы у ещё совсем молодого одинокого человека было аж трое детей.

Скорее всего так получилось, потому что Таира Аша вырос в большой, весёлой, шумной семье. Родители, три сестры и племянники остались в Ойше, откуда он родом. Таира Аша когда-то приехал в Лейн на полгода по программе обмена студентами, всем курсом кидали жребий, чтобы судьба сама решила, кому куда, так что Таира Аша натурально выиграл Лейн в лотерею, ну или это Лейн его выиграл, как посмотреть. Факт, что Таира Аша был сражён, потрясён, очарован и перед самым отъездом написал заявление о переводе, чтобы остаться здесь насовсем. Собственно, правильно сделал, уже сколько лет живёт в Лейне, а всё так же влюблён в его зеркальное небо, трамваи, кофейни и черешневые сады. Плохо только, что к родным на выходные не съездишь, даже не каждый год получается: Ойша – это, на минуточку, вообще другой (Третий, Шри) континент.

Старший сын появился, когда Таира Аша получил диплом инженера, поступил на работу в трамвайное депо и переехал из студенческого общежития в маленький дом за Прибрежным рынком, первое в его жизни собственное жильё. Жить в одиночку ему не особо понравилось. Он, конечно, делал что мог, подружился с соседями, звал гостей, устраивал вечеринки, но это, во-первых, получалось не ежедневно, а во-вторых, всё равно немного не то. Таира Аша маялся, скучал по родне, вспоминал, как весело было в родительском доме, где постоянно крутились племянники и их дворовые друзья. Думал: где дети, там праздник, без перерывов, всегда. Поэтому, обнаружив в своей спальне новорожденного мальчишку, даже не удивился: сам понимал, что именно о чём-то таком и мечтал.

/На этом месте у меня (писателя из ТХ-19) возникает проблема. По идее, надо бы рассказать, как Таира Аша был счастлив, когда в его доме появился мальчишка (и ведь действительно был). Но чтобы в это поверить, мне надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий, а прошлую жизнь забыть. С точки зрения человека из ТХ-19, бедняга катастрофически влип. Вдруг на тебя не пойми откуда свалился младенец, с которым придётся возиться, а ты – ещё совсем юный, вчерашний студент, обожаешь свою работу, вечеринки, большие компании, путешествовать, выбирая цель наугад; у тебя пока было всего три коротких романа, и вот прямо сейчас тебе страшно нравятся бывшая однокурсница Сана Халали и новый бариста из кофейни «Сложение» (а ты им – совершенно не факт). Какой может быть ребёнок, куда это счастье девать?! Мне вообще очень трудно писать про Таиру Ашу, всё время кажется, будто я вру (нет, не вру). Так и тянет бросить на середине, просто выкинуть эту главу, благо она не особо нужна для того, что тут у нас вместо сюжета. Но бросить – это и означает соврать. Если уж берёшься рассказывать о жителях Сообщества Девяноста Иллюзий, недостаточно теоретически рассуждать, что они только с виду как люди, а на самом деле совершенно другие, и жизнь у них иначе устроена, и проблемы не похожи на наши, и ценности, вообще всё не так, как мы себе представляем. Обязательно надо наглядно, на конкретных примерах эти отличия показать./

В отличие от меня, Таира Аша не парился. Он-то родился и вырос в Сообществе Девяноста Иллюзий, поэтому знал, что ради ребёнка ему не придётся поставить крест на работе, поездках, романах, вечеринках и всех остальных увлечениях. Так вопрос вообще не стоял. Всех забот – ходить в специальную лавку за едой для младенцев и местным аналогом памперсов, иногда отвозить малыша в детский сад. А всё остальное – не заботы, а радость, жизнь, умноженная на два.

Он таскал сына на работу и в гости, знакомил с друзьями, брал с собой в путешествия, читал ему вслух многотомную «Историю изобретений» (а волшебные сказки из потусторонних реальностей, которые любят все дети, мальчишка сам потом прочитал). Когда сын немного подрос, с ним стало ещё интересней. Можно вместе собирать конструкторы, клеить модели, раскрашивать стены, вспоминать любимые игры детства и новые сочинять. Теперь сын уже совсем взрослый, учится на авиационном факультете Политехнического и заранее предвкушает, как однажды прокатит отца в своём самолёте. Вот это будет событие! Таира Аша, так получилось, в самолётах ещё никогда не летал.

Средний сын появился, когда старший стал ходить в школу, обзавёлся друзьями, целыми днями где-то с ними носился, дома почти не показывался, и Таира Аша опять заскучал, хотя работы было по горло. В Лейне тогда как раз запускали Красный трамвайный маршрут, Таира Аша был ответственным за новое расписание всего городского транспорта и целыми днями разъезжал на трамваях с младенцем за пазухой. Тот так полюбил кататься, что потом ещё долго без вечерней поездки по круговому маршруту, как другие дети без колыбельной, не засыпал. Сейчас он уже в пятом классе, запоем читает книги о путешествиях и мечтает стать машинистом поезда дальнего следования. Самого дальнего! Чтобы везде побывать.

А младший сын появился совсем недавно, в прошлом году весной; в глубине души Таира Аша уверен, что главная причина его появления – новый дом. Такой огромный по сравнению с прежним, что, переехав, Таира Аша даже слегка растерялся: ну и как, интересно, мы его обживём? Нам бы сюда, – прикидывал он, – ещё пару-тройку мальчишек, с девочкой я не справлюсь, всем известно, что девчонки – хулиганьё.

Но когда в середине первой весны Таира Аша нашёл на пороге дома новорожденного мальчишку, он здорово удивился. Он всего полгода назад вступил в должность начальника трамвайного депо Лейна и был так занят работой, что всерьёз мечтать о детях не мог. А сын, такой молодец, всё равно появился! Может быть, – думал Таира Аша, – ребёнка хотели мой дом и сад?

В любом случае Таира Аша был ему рад. Отличный мальчишка! А что времени на него сейчас не хватает – ну, ничего не поделаешь. Главное, что хватает любви.

Иногда он брал сына с собой на работу, или относил на полдня в детский сад, но чаще просто вызывал к нему няню. Сочувствовал младшему: скучно быть сыном начальника! Ни тебе вечеринок, ни путешествий на край света с палаткой, даже в трамвае катают не каждый день. Обещал ему: ничего, скоро возьму долгий отпуск, поплывём на большом корабле аж в Ойшу, на другой континент. А потом твой старший брат станет лётчиком, будем летать с ним на самолёте. Найдёшь чем в школе друзьям похвастаться! А пока не грусти.

Впрочем, мальчишка и так не грустил. Ему нравились братья и няня, отец и трамваи, одиночество и компания, спальня и сад. Ему, похоже, вообще всё нравилось. Он никогда не плакал, не кричал, даже не кривился от недовольства, зато улыбался часто, по всякому поводу, всем взрослым и детям подряд. Няня, женщина опытная, однажды сказала: наверное, прежняя жизнь была у него тяжёлая, то-то он так всему рад. Таира Аша втайне надеялся, что она ошибается. Потому что любил сына всего целиком, вместе со всеми прежними жизнями и хотел, чтобы они тоже были счастливыми, мало ли что закончились, неважно, помнит он их или нет.

Лейн, весна второго года Этера

В детском саду на улице Дивной сегодня только двое детей. Мальчишка сидит в удобной коляске, девчонка качается в гамаке.

Девчонка молчит и думает: я хотела, чтобы мы сегодня остались в саду вдвоём. И всё получилось! Здесь никого больше нет.

Мальчишка молчит: так ещё бы не получилось! Всё всегда выходит по-твоему. Ты крутая. А зачем тебе надо, чтобы здесь никого больше не было? Хочешь открыть мне великую тайну? Рассказать какой-то секрет?

Девчонка молчит: да не то чтобы тайну. Просто хотелось на прощание спокойно поговорить.

Мальчишка молчит (орёт): почему «на прощание»?! Мы что, больше никогда не увидимся? Я бы сейчас заплакал, только не знаю, как.

Девчонка молчит (сочувственно): может, ещё научишься. Плакать здорово, сразу становится легче, по крайней мере, так говорят. А мы с тобой обязательно встретимся. Просто не здесь. Я выросла, больше не приду в этот сад.

Мальчишка молчит (удивляется): как это – выросла? Вроде взрослые люди иначе выглядят. Они высокие и умеют ходить.

Девчонка молчит (смеётся): с ходьбой пока и правда проблема. Зато я уже начала говорить. Но ничего не забыла. Как и хотела. А ты? Тоже хочешь помнить про Шигестори? Как мы там жили, как нас убили, и как мы здорово вместе здесь родились?

Мальчишка молчит: сам не знаю. Трудно выбрать. Невозможно решить. Я бы хотел всё забыть. Но не навсегда, а на время. Чтобы побыть простым беззаботным весёлым мальчишкой, который не помнит, как сам убивал и как его убивали. Не знает, какая бывает страшная жизнь. Вырасти, стать человеком из Лейна, таким как папа и братья, как няня, как все. Делать, что нравится. Смеяться, когда мне весело. Без страха просить, чего хочется. Говорить о любви тем, кого я люблю. Плакать, когда мне плохо, а не молчать, каменея от боли, потому что нас в Шигестори с малолетства учат терпеть. Да, я хочу всё забыть! Но потом обязательно вспомнить. Чтобы сделать счастливым того человека, которым я прежде был.

Девчонка молчит: понимаю. На твоём месте я бы, наверное, тоже так захотела. Ладно, сделаем, не вопрос.

Мальчишка молчит (кричит): что мы сделаем? Будет, как я хочу? Я всё забуду, а потом снова вспомню? Это можно? Но как?!

Девчонка молчит: в этой жизни я адрэле великой силы. Как я скажу, так и будет. Адрэле словами творят чудеса. Ты забудешь про Шигестори. Не надо ребёнку такое помнить. И в юности тоже, пожалуй, не стоит, ты прав. А потом я тебя разыщу. Ты увидишь меня и всё сразу вспомнишь. Но это случится ещё не скоро, лет через пятьдесят.

Мальчишка молчит: лучше раньше, в пятьдесят мы с тобой уже будем старые.

– Да ну что ты! – молчит (и смеётся) девчонка. – Не будем. В Лейне люди долго живут. Когда мы с тобой познакомились, мне было почти девяносто. На старика я не очень-то был похож.

– Девяносто, – потрясённо молчит мальчишка. – Я был уверен, ты младше меня лет на десять – пятнадцать. А тебе было почти девяносто! Нет слов.

Девчонка молчит: вот именно. Так что в пятьдесят ты будешь ещё совсем молодой. По-хорошему, надо бы дать тебе спокойно дожить до сотни, а уже потом устраивать встречу бывших фронтовиков. Но за сто лет я успею слишком сильно соскучиться. Пятьдесят ещё как-нибудь потерплю.

Мальчишка молчит: ты самый лучший друг в мире. И великий волшебник. Не понимаю, откуда ты такой взялся. И почему решил со мной подружиться. Как же мне повезло!

Девчонка молчит: просто я был Ловцом книг из Лейна. А ты – мой любимый писатель. Если бы других вовсе не было, или они писали сплошное фуфло, я бы продолжал ходить в Шигестори за книгами ради тебя одного.

Мальчишка молчит: а я свои книги уже не помню. Только сам факт, что писал.

Девчонка молчит: вот и хорошо, что не помнишь, детям такое нельзя.

* * *

– Вчера мальчишка сказал мне: «папа», – похвастался Таира Аша Лае Мегони, няне, с которой оставлял сына в те дни, когда на работе случался завал. – Я пришёл за ним в сад, вроде было ещё не поздно, но он там сидел один. Увидел меня, засмеялся и крикнул: «Папа». А потом ка-а-ак заплакал! Впервые с тех пор, как у меня появился. И почти целый час рыдал, да так громко, словно решил сразу за весь год рассчитаться, сто пропущенных плачей в один вместить. Я раз десять ему сказал: «Ты здоров, у тебя ничего не болит», – но это вообще не подействовало; думаю, он и так был здоров. Успокоился только дома, да и то, по-моему, просто потому что устал. От ужина отказался, зато почти двенадцать часов проспал. А с утра снова весёлый и всем довольный, как был всегда. Но я теперь беспокоюсь. Взял бы мальчишку с собой, но день, как назло, предстоит очень хлопотный. Если он снова расплачется, обязательно мне позвони.

– Всё будет в порядке, – ответила Лая Мегони. – Не переживай. Многие дети плачут после того, как впервые заговорят. Всё-таки переломный момент. Трудный и очень важный. С первым сказанным словом заканчивается младенчество. И начинается настоящая жизнь.

– Мои старшие вроде не плакали, когда начали говорить, – неуверенно сказал Таира Аша. Нахмурился, вспоминая: – Хотя, может, и плакали, просто не так бурно. И уж точно не в первый раз. Поэтому я не обратил внимания. А младший раньше никогда не ревел.

– Потому что не умел. А теперь научился, – улыбнулась Лая Мегони. – Скажем за это спасибо его доброй судьбе. Вряд ли у твоего сына будет много поводов плакать. Но всё равно лучше уметь, чем не уметь.

* * *

• Что мы знаем о сюжете?

Что настоящий сюжет этой книги – то, что происходит с читателем, пока он её читает. И всё, что с ним случится потом.

Вильнюс, никогда

Мирка (Миша, Анн Хари, но в тот момент только Мирка, потому что он рисовал) услышал, как хлопнула дверь, и замер; впору было схватиться за сердце, да руки грязные, он как раз краску пальцами по холсту растирал. Этот звук был событием из той невозможной жизни, когда в любое время мог зайти кто-нибудь из друзей, просто потому что шёл мимо и страшно соскучился. Целых два дня не виделись, ужас, ты куда вообще подевался, эй!

Это что же, я сам не заметил, как всё получилось? И мы снова есть? Сбылись настолько, что ходим друг к другу в гости? И меня уже так заждались в «Исландии», что послали гонца? Пожалуйста, господи, пусть так и будет, – думал Мирка (Миша, Анн Хари; он, конечно, Ловец книг из Лейна, но, когда подолгу говоришь на одном из языков ТХ-19, в твоих мыслях как-то сам собой появляется всемогущий адресат по имени Господи, хотя ты человек образованный и знаешь, что на самом деле всё во Вселенной устроено гораздо сложней).

Он не верил, что такое возможно, но немножко всё-таки верил, потому что иногда здесь случались странные вещи, почти (не почти!) чудеса. Меньше, чем твёрдое обещание, но больше, чем просто фантазии о возвращении прежних весёлых времён. Митя всё чаще объявлялся в своей кофейне и был растерянный, сонный, зато настоящий, живой. Иногда за стеной в соседней квартире работало радио, какой-то музыкальный канал. Вечная тёплая осень внезапно сменилась холодным душистым маем, а потом начался то ли поздний август, то ли ранний сентябрь. Булки в соседней пекарне, прежде почти горячие, понемногу начали остывать. И под кастрюлей с глинтвейном в «Исландии» уже приходилось каждый раз разжигать плиту. Несколько раз Миша видел с балкона прохожих – женщин, державшихся за руки, мальчишку с собакой, похожей на волка, нарядную даму в широкополой шляпе, бородатого чувака с забавной подпрыгивающей походкой, явно влюблённую пару, укутанную в одно на двоих пальто. Правда, никто из прохожих не оборачивался, когда Миша их окликал, но тут сам виноват, надо было не деликатно бормотать «добрый вечер» с балкона, а орать во весь голос, выскакивать и догонять. Но на это Миша пока не решался. Думал: если они всего лишь видения, мне об этом лучше не знать.

Словом, Миша ни во что такое не верил, но всё равно успел загадать (для этого верить не обязательно): вот бы это был Лех, которого не хватает так сильно, словно он не человек, а рука. Или Принцесса, она такая умная и спокойная, что рядом с ней как-то сразу сам начинаешь ясно мыслить и рассуждать. Или Томка, оптимист, каких мало, с Томкой любой апокалипсис – ерунда. Или… – дальше он не успел придумать, кто ещё может (должен! обязан!) к нему зайти, потому что в комнату вошёл незнакомец, темнокожий, светловолосый, по-мальчишески тонкий, такой красивый, что завидно, хотя, по идее, когда в тебе умирает ещё не родившаяся надежда, не до чужой красоты.

– Ну ничего себе! – воскликнул гость. – Ты тот самый художник? У которого подпись похожа на латинскую букву «k»? Вот это номер! А мне говорили, вы все тут так крепко спите, что вас, считай, почти нет.

– А! – наконец сообразил Миша. – Так ты тот самый эль-ютоканский искусствовед, который спёр у меня почти все картины? Это ты молодец.

– Всего половину, – возразил незнакомец. – На самом деле, я не грабитель…

– Да знаю, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Юрате мне рассказала. И что у вас в музее сейчас готовится наша выставка «Вильнюс, Земля, никогда». Это же правда? Она не ошиблась? Правильно тебя поняла?

Гость нахмурился.

– Вообще-то нам нельзя разглашать музейные планы до официального объявления. Но ладно, всё равно я Юрате уже разболтал. Выставка точно будет, я под неё выбил довольно удачный зал и уговорил заняться развеской нашего лучшего инсталлятора, который уже вышел в отставку, но посмотрел на картины и согласился вернуться ради них и меня. Открытие предварительно запланировано на один из последних зелёных потоков времени Хэссе; это по вашему счёту примерно в конце текущего года… или всё-таки следующего? Что-то не соображу. Без специальных таблиц даты пересчитывать сложно, а я их с собой не ношу.

– Ай, да не важно, какая там дата! – отмахнулся Миша (Анн Хари). – Главное, что выставка будет. Какое же счастье, а. Раз так, если хочешь, можешь взять остальные картины. Чего их в несбывшемся мариновать.

– Серьёзно? – изумился эль-ютоканец. – Можно всё-всё забрать?

– Забирай на здоровье. Эль-Ютоканский музей – это круто. О чём ещё и мечтать.

– Вот это удача! А то я чуть не чокнулся, когда выбирал. И сейчас специально зашёл посмотреть на оставшиеся картины, как в жару прибежал бы попить воды. Ты великий художник. Ты знаешь?

Миша пожал плечами:

– Никогда не ставил вопрос таким образом. Не думал про свой масштаб. Но получить настолько высокую оценку из уст эксперта зашибись как приятно. Хотя до сих пор я был совершенно уверен, что мне плевать.

– Картины-то я унёс, а денег за них не оставил, – покаялся искусствовед. – Но только потому, что Юрате сказала, они здесь никому не нужны. А если нужны, заплатить вообще не проблема, ты только скажи.

– Деньги? – Миша всерьёз задумался, потому что в нём внезапно проснулся Анн Хари, деловой, прагматичный Ловец. Но спохватился: – Да нет, конечно. Какие могут быть деньги. Лучше подари мне пачку билетов в музей.

– Билетов?! Я правильно понял? Тебе нужны билеты в наш Потусторонний Художественный музей? Если да, это очень просто устроить. У нас есть бессрочные абонементы для попечителей и коллег.

– Отлично. А можно несколько? Для меня и друзей.

– И вы с друзьями будете приходить в Эль-Ютокан на выставки?

– Так ещё бы! И на всех углах этим хвастаться. По-моему, в Лейне больше ни у кого ваших абонементов нет.

– В Лейне? Так, погоди. Я запутался, – искусствовед зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза. – Ты что, Ловец книг из Лейна?

– Ну да.

– А почему ты сказал, что картины твои?

– Потому что они мои, – улыбнулся Миша (Анн Хари и Казимир). – Просто я и Ловец, и художник. У меня две судьбы.

– Вот это ты ловко устроился! – восхитился эль-ютоканец. – Даже завидно. Я о людях с двойными судьбами только слышал, а лично до сих пор не встречал. И понятно теперь, почему у тебя и остального пространства парадоксальное несовпадение коэффициентов стабильности! Мне не показалось. Надо всё-таки больше себе доверять.

– «Коэффициентов стабильности»? Это как?

– Это просто!

Миша горько вздохнул. Он знал по опыту университетских времён, что за вступлением «это просто» обычно следует невообразимо сложная, головоломная, непостижимая хренота.

– Эта реальность, – принялся объяснять эль-ютоканец, – обладает предельно высокой субъективной стабильностью. Иными словами, здесь не происходит никаких изменений без вмешательства внешних сил. И одновременно её объективная стабильность стремится к нулю. То есть для неподготовленного наблюдателя эта реальность существует примерно в той же степени, что мимолётное воспоминание о чужом, второпях пересказанном сне. А ты – вполне нормальный живой человек с умеренной субъективной стабильностью, потенциально способный ко многим, хоть и не любым изменениям. И с достаточно высокой объективной; грубо говоря, ты не наваждение, не сон и не бред. Поэтому здесь ты инородное тело. Невозможное происшествие. Настолько не совпадаешь с этой реальностью по основным показателям, что тебя здесь, считай, практически нет. Но ты есть! Стоишь и рисуешь картину. Из-за этого рядом с тобой мне немного не по себе. Хотя вообще-то я опытный. Не должен, по идее, страдать от парадоксальных несовпадений. Я даже однажды побывал внутри вымысла вымышленного существа!

– Ну хоть что-то стало понятно, – усмехнулся Миша (Анн Хари). – Вымысел вымышленного существа у меня в голове более-менее укладывается. А больше, извини, ни черта.

– Да у меня самого ни черта не укладывается, – признался эль-ютоканец. – Причём начиная с тебя. Но раз ты не вымысел вымысла, а Ловец и художник, надо нормально с тобой познакомиться. Прости, что только сейчас спохватился. Я как тебя с картиной увидел, вообще обо всём на свете забыл.

Но вместо того, чтобы представиться, он умолк и задумался. Натурально завис. Миша примерно догадывался, какие у искусствоведа сложности. Когда приходишь грабить мастерскую художника и нарываешься на хозяина, поди определись, то ли ты сейчас на работе, то ли просто в гостях. Поэтому подсказал:

– У нас с тобой друзья общие. Юрате и ребята из «Крепости», куда ты не раз заходил. Значит, то имя, которое ты назвал бы, встретив меня в каком-нибудь баре, наверняка подойдёт. А я Казимир. Это не настоящее имя, а прозвище, но оно драгоценное, так меня называют друзья. На самом деле в ТХ-19 я Миша. А дома моё имя звучит как-то иначе. Но я об этом знаю только теоретически, в университете когда-то учил. Так что, если ты однажды доберёшься до Лейна, или я до Эль-Ютокана, придётся, чего доброго, знакомиться ещё раз.

– Да, – кивнул тот, – у вас заковыристо с именами устроено. Наши учёные бьются над этой загадкой, но пока не смогли её объяснить. А я – Лийс. Хотя, если картины, которые я унёс из этого дома, твои…

– А чьи же ещё?! – почти возмутился Миша (и не «почти» Казимир).

– Тогда я Лаорги, – объявил эль-ютоканец так торжественно, словно проводил ритуал. И объяснил удивлённому Мише: – Это моё священное имя. Я не планировал его называть, но внезапно понял, что так будет правильно. Оно для самых чудесных встреч. А эта встреча и есть чудесная. С невозможным художником в немыслимых обстоятельствах. Как же мне повезло! – Помолчал, подумал, добавил: – Но вообще-то наши священные имена не подходят для дел и дружеских разговоров, так что в будущем называй меня Лийс.

– Договорились, – улыбнулся Миша (Анн Хари и Казимир).

Зря улыбался – Лийса больше не было рядом. И квартиры, и новой картины, вообще ничего. По пустой тёмной улице ехал такой же пустой троллейбус, через дорогу неприветливо блестели ставнями два закрытых (возможно, навеки) кафе.

– Так нечестно! – воскликнул он вслух, взмахнув разноцветными кулаками. – В самый неподходящий момент!

До сих пор его вопли не производили никакого впечатления на небесную канцелярию, или кто там заведует перемещениями между сбывшимся и несбывшимся. Хоть оборись, а останешься там, где есть.

Но на этот раз возмущение, как ни странно, сработало. Миша моргнуть не успел, как снова оказался в своей квартире перед незавершённым холстом.

– Извини, если это было слишком бесцеремонно, – сказал ему Лийс. – Просто не хотелось расставаться, едва познакомившись. Поэтому я твою стабильность слегка подкрутил.

– Слегка подкрутил стабильность, – восхищённо повторил Миша (Анн Хари). – Не понимаю, но всё равно хорошо.

– Это просто, – улыбнулся Лийс. И, спохватившись, добавил: – Для пограничника просто. Это азы, с которых нас начинают учить. Если к нам пришёл нежелательный гость, надо изменить его объективную стабильность до полной несовместимости с пограничным пространством, чтобы он естественным образом, без ущерба здоровью утратил способность там быть. А если гость хороший, но недостаточно опытный, надо максимально приблизить коэффициент его персональной объективной стабильности к нашему, это как за руку в дом провести. Короче, – вздохнул он, явно осознав, какой околесицей кажутся непосвящённому его объяснения, – делать гораздо проще, чем говорить.

– Да, – согласился Миша. – С самыми интересными штуками вечно так.

– Ну вот. Когда я увидел, что ты исчезаешь, временно изменил твою объективную стабильность до совместимой с данным пространством, как сделал бы на границе, если бы ты пришёл к нам во сне. Прости, что без разрешения, но я подумал, тебе самому обидно вот так внезапно исчезнуть, толком не поговорив.

– Да не то слово! Знал бы, что ты можешь помочь мне здесь задержаться, сам бы заранее попросил. Слушай, а как эту стабильность подкручивать? Можешь меня научить?

– Не могу. Для этого надо быть эль-ютоканцем. Тогда просто видишь, что и как надо делать. А тому, кто не видит, ничего и не объяснишь.

– Жалко. Мне тут сильно времени не хватает. Обычно час-полтора, и привет. Пару раз за работой аж на целых три часа задержался, но оно как-то само получилось, по заказу этот рекорд не могу повторить. Ладно, сейчас-то я здесь! И спасибо. А это надолго?

– Точно не знаю, – признался Лийс. – До сих пор я в пространствах такого типа с другими людьми не работал. Я вообще не уверен, что пространства, подобные этому, есть! Но по идее, не должно быть проблем. Пока я рядом, твоя объективная стабильность должна оставаться в заданных мной параметрах. Ну, я на это надеюсь. А как получится – поглядим.

– Тогда такое предложение. Я сейчас отмою руки и пойдём погуляем. Ты согласен? Было бы хорошо! Давно мечтаю пройтись тут спокойно, без спешки. Заодно отведу тебя в лучший на свете бар.

– Только мой руки подольше, пожалуйста, – серьёзно ответил Лийс. – Моё желание ещё раз увидеть картины не уменьшилось от того, что ты разрешил их забрать.

* * *

– Это лучшая в мире кофейня, – сказал Лийсу Миша, погладив закрытую дверь. – Хозяин гениальный бариста, я его обожаю. Причём он тут иногда появляется, вот тебе и «никаких изменений». Жалко, прямо сейчас его нет. А через дорогу пекарня. Я у них часто булки таскаю. И сейчас утащу.

– Это здание мэрии, – сказал Лийсу Миша, указывая на разноцветный, больше похожий на гигантскую авангардную скульптуру дом. – Я не застал те времена, когда её строили. Но друзья рассказывали, что эскизы заказали нескольким художественным школам, выбрали из каждого по фрагменту и поручили архитекторам придумать, как их соединить. Идея так всем понравилась, что потом по детским рисункам целый спальный район построили. Ты там бывал? Ой, сходи как-нибудь обязательно! Не могу гарантировать, что понравится, но будет зашибись интересно. Ты же не по какому-то одному, а по многим современным искусствам специалист. Район называется Новый, карты города есть почти в каждой кофейне. Далековато, но ты-то здесь можешь находиться подолгу, в отличие от меня.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – наш Бернардинский сад. Справа Тутовая аллея, слева Платановая. А почему ты не удивляешься? Ай, ну да, ты же нашу географию, наверное, плохо знаешь. Вильнюс, который сбылся, вообще-то северный город. Что говоришь? А, бывал там зимой? Ну, значит, про климат всё понял. А здесь холодных зим больше нет… то есть, не было. Не могло бы быть. Я не знаю, как об этом несбывшемся городе грамматически правильно говорить. Ладно, я хотел не о том, а о платанах с тутовником. Друзья рассказали, что зимы стали мягкими из-за них. Лет сто назад учёные узнали о том, какую власть над миром имеют деревья. Даже одно старое дерево способно на многое. А целая роща южных деревьев вполне может климат в городе изменить. И они рискнули поставить эксперимент. Посадили здесь платаны с тутовником. Молодые, но всё-таки не юные саженцы. С невероятными предосторожностями их с юга перевезли. Первые несколько зим при деревьях неотлучно дежурили ведьмы с какими-то хитрыми отопительными приборами. Чтобы всё сразу – и согреть, и уговорить. А лет через десять климат в городе стал ощутимо меняться. Морозов, говорят, с тех пор практически не было. Ну может, раз в год пару дней. Когда я здесь жил, платанов в городе было больше, чем лип и клёнов. И даже чем диких слив. А тутовник только здесь, в Бернардинском. Ну и, конечно, во дворах попадается, там, где кто-то из жильцов посадил.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – самая главная в городе лавка. Как минимум для меня. Здесь продаются кисти холсты и краски. То есть, больше не продаются, можно брать просто так. Ты не против, если я там немного пороюсь? Когда ещё будет время спокойно выбрать, а не хватать, что близко лежит.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – моё любимое зеркало. У меня здесь вечно времени ни на что не хватает, но я всё равно по дороге из лавки специально сюда сворачиваю, чтобы в нём отразиться. И ты давай отразись. Как – где? Да вот же прямо перед тобой! Ну да, совсем маленькое, но, если отойти от стены на два шага и встать на цыпочки, вполне можно вместить пол-лица. Надпись смог разобрать? Не понимаешь? Серьёзно? А, чтобы знать английский, тебе надо оказаться на территории, где это распространённый язык, и тогда само получается? Слушай, удобно! Я до сих пор в «Крепости» половину разговоров не разбираю, потому что, когда учился, балтийскую группу не брал. А переводится так: «На той стороне – реальность, где всё такое же самое, за исключением этого зеркала на стене». Дурацкая шутка, но у меня от неё всегда поднимается настроение. Нет, не моя. Я не знаю, чья.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – портовые краны. Красавцы! А ночью с подсветкой – вообще чума. Знал бы ты сбывшийся Вильнюс получше, страшно бы удивился. Там же нет и не может быть порта, Нерис – слишком мелкая для судоходства река. А здесь её ведьмы уговорили. Понятия не имею как. Вроде, у них есть… была, не была власть над миром, как у наших адрэле, только как-то иначе оно работало, основная сила у них не в словах.

– Слушай, – сказал Лийсу Миша. – Я вот чего не пойму. Вроде мы с тобой так отлично гуляем. А что город пустой, и время стоит на месте, так я здесь не впервые, уже привык. Но на меня порой накатывают приступы ужаса. Не какие-то конкретные опасения, а просто иррациональная жуть. В книгах ТХ-19 часто описывают, как люди боятся темноты; я в детстве читал и не понимал, чего там бояться? В темноте всё такое красивое и необычное, зашибись. Да и позже не то чтобы понял, просто принял как данность, что их психика так устроена, и это иногда способствует созданию необычных волнующих книг. А теперь эта сраная психика почему-то у меня самого так устроена. Причём начала бояться, не дожидаясь наступления темноты. Был бы один, вспомнил бы, как здесь крестятся…

– Так называемое крестное знамение? – оживился Лийс. – Я учил на курсах повышения квалификации! Был уверен, в жизни не пригодится. Если хочешь, могу показать. Тебе троеперстие, двоеперстие, именословное перстосложение или простой латинский обряд?

– Чего? – опешил Миша (Анн Хари, который хоть и получил лучшее в Сообществе Девяноста Иллюзий гуманитарное образование, этих слов до сих пор не знал). И поспешно добавил: – Не надо, пожалуйста, перстосложения, всё не настолько плохо, говорю же, это если бы я был один. Я бы, собственно, и не жаловался, но подумал, лучше спросить: а ты здесь не чувствуешь страха? Необъяснимого ужаса перед тьмой, которая якобы хочет тебя поглотить?

– Нет, я ничего такого не чувствую, – ответил Лийс. И вдруг рассмеялся: – Я понял! Ты же просто к такой слабой объективной стабильности не привык! А я привык. Я даже частичное воплощение переношу вообще без проблем. Давно в музее работаю. А перед этим служил на границе. Естественно, мне нормально обладать объективной стабильностью зыбкого миража. А твоему организму такое в новинку. Отсюда и страх.

– А потом моя стабильность снова станет нормальной? – на всякий случай уточнил Миша (Анн Хари). – А то мне дома голову оторвут, если вместо меня вернётся какой-то зыбкий мираж.

– Да конечно станет. Я же внёс временные изменения. А постоянные, кстати, и не умею. Мы, пограничники, никого не стабилизируем навсегда. Но если ты страдаешь от приступов иррационального ужаса, могу вернуть твою обычную объективную стабильность прямо сейчас.

– Ну уж нет! – возмутился Миша. – Лучше ещё пострадаю. Какая, к лешим, стабильность, если мы пока даже до «Исландии» не добрались. А я тебе обещал.

* * *

• Что мы знаем обо мне?

Что я стою перед длинной глухой стеной на улице Башенной, Бокшто. Стена довольно высокая, в два человеческих роста, и начала нуждаться в ремонте примерно сто лет назад. На стене висит зеркало причудливой формы, видно, что кто-то старался, вырезал волну-завиток. На зеркальной волне-завитке надпись белыми буквами, так что поди ещё разбери (разберу): «On that side it’s reality where every thing stays the same except this mirror on the wall[13]». Я читаю и думаю: да вы что, издеваетесь? Ничего себе заявление. Я почти сержусь, я смеюсь.

Лейн, лето второго года Этера

Бар «Котята». «Котята»! – восхищённо повторял про себя Шала Хан, пробираясь по тёмному узкому переулку, безымянному, потому что он был просто сквозным проходом между участками, таких много в районе Сады. Название бара, где была назначена встреча, его очень смешило. Бар «Котята»! В старину так могли бы назвать портовый притон, чей хозяин ради поддержания с трудом заработанной дурной репутации время от времени запускает стаканом в докучливого клиента и грубо ругается на каком-нибудь потустороннем языке[14].

Напротив бара «Котята», – весело рассуждал Шала Хан, – должна быть молочная лавка «Старый алкаш», просто для равновесия. Или как у Грина – ресторан «Отвращение»[15]. Шикарное было бы место! Жалко, что мы даже в шутку не можем так заведения называть.

На этом месте Шала Хан остановился и огляделся по сторонам. Вокруг были только кусты и деревья, за ними – заборы и стены. Не похоже, что где-нибудь рядом находится бар. Пора признать, что он окончательно заблудился. Полный провал!

С одной стороны, это было довольно обидно: Шала Хан гордился, что знает Лейн, как родительскую квартиру, захотел бы, мог бы водить экскурсии по тайным его закоулкам и проходным дворам. Но в районе Сады эти знания бесполезны. Здесь даже местные теряются, оказавшись всего в десятке кварталов от дома. Совершенно обычное дело – заблудиться в Садах.

С другой стороны, отличное приключение – заблудиться в собственном городе до полной утраты представления, что здесь где. Шала Хан, будь его воля, всю ночь плутал бы, такие прогулки он обожал. Но в баре «Котята» его ждала Шоки Нава. Свинством было бы опоздать.

Поэтому Шала Хан сказал вслух:

– Я быстро найду бар «Котята».

Спасибо силе слова адрэле, через пять минут он уже был там. По дороге пришлось перелезть через два (невысоких, в Лейне других не ставят) забора, чтобы срезать путь по чужим дворам.

Снаружи бар казался обычным жилым двухэтажным домом, сложенным из пёстрых разнокалиберных кирпичей и крупных камней, на первый взгляд, хаотически, как придётся, но на самом деле в подобных строениях всё очень точно просчитано, выверен каждый миллиметр. В Садах таких домов много, они были в большой моде лет триста назад, когда район активно застраивался и засаживался под влиянием прогрессивной идеи философов-практиков Простой Новой школы, что у каждого горожанина, как у фермера, обязательно должен быть собственный сад.

В общем, бар отличался от соседних домов только вывеской, на которой была нарисована пара пушистых котиков с клыками как у вампиров из ТХ-19. В смысле, как их там изображают на рисунках и в кинофильмах, настоящих вампиров Шала Хан в ТХ-19 отродясь не встречал. В лапах у котиков были ножи для колки льда и бокалы, что логично – всё-таки бар.

Внутри бар «Котята» оказался уютнейшим местом – что-то вроде прабабушкиной гостиной, как Шала Хан её себе представлял: разномастные кресла с потёртой обивкой, удобные даже на вид, из аккуратных щелей в полу, специально проделанных комнатными садовниками, пробивались пряные травы, стены украшали репродукции из «Энциклопедии Потусторонних Чудовищ» и здоровенные фермерские топоры. Барная стойка выглядела грудой ящиков из-под фруктов и успешно создавала впечатление, будто конструкция вот-вот рухнет, хотя теоретически было понятно, что ящики надёжно закреплены. И потолок, конечно, обклеен мелкими зеркалами, по моде старых времён, когда каждый житель дальних окраин Лейна, где небо не зеркальное, как над центром, старался хотя бы в собственном доме компенсировать этот ущерб.

Народу в баре было не особенно много, но и не пусто, занята примерно треть столов. Шоки Нава сидела в дальнем углу у окна. Маленькая, смуглая, черноглазая, с крупным точёным носом и торчащими во все стороны завитками коротко стриженных тёмных волос, она была похожа на птицу. Шала Хан всегда при встрече с ней думал, что галка-оборотень в человеческом облике могла бы выглядеть как-нибудь так.

Увидев его, Шоки Нава просияла, вскочила, помахала рукой. Обняла, усадила, спросила:

– Ну что, всё-таки сам нашёл?

Шала Хан отрицательно помотал головой:

– Нет. Хотя очень старался. Вышел из дома часа на два раньше, все Сады вдоль и поперёк обошёл. Однако в финале всё равно пришлось помочь себе словом. А то ждала бы ты меня до утра.

– Да я бы сама не нашла, если бы не жила в двух кварталах отсюда, – призналась она. – Извини, что предложила здесь встретиться. Очень это место люблю.

– Так наоборот. Спасибо тебе за это. Вряд ли я бы сюда сам забрёл. И не узнал бы, что в Лейне в Садах есть бар «Котята». По-моему, очень смешно.

– Даже смешней, чем ты думаешь. Хозяйку бара зовут Ора Кана, мы с ней дружим ещё с детского сада; сами, конечно, не помним, но родители рассказывали, им пришлось договариваться забирать нас обеих по очереди, потому что при попытке нас разлучить мы начинали страшно орать. Ну ничего, поделили дежурства, потом им даже понравилось: то две дочки сразу, то как в прежние времена, ни одной. Мы так и выросли на два дома и в школу, конечно, тоже вместе пошли. И однажды на школьном празднике нам пришлось нарядиться котятами. Весь наш класс, по сценарию организаторов, должен был танцевать в костюмах котят. А мы с Орой Каной хотели одеться пиратами, как в нашей любимой приключенческой книжке. Мы теми пиратами грезили, мечтали в них превратиться, нам снились про это чудесные сны. А наяву ничего не вышло. Карнавал, а у нас костюмы котят. Но мы не сдались! Стащили на школьной кухне здоровенные хлебные ножи и стали с ними плясать перед всеми, грозно, как нам казалось, ругаясь непонятными словами из книжки: «Карамба! Зюйд-вест! Абордаж!» Сейчас понимаю, как взрослые волновались, что мы сами порежемся и, чего доброго, пораним кого-то ещё. Но они молодцы, даже виду не подали. Спокойно дали нам доплясать, аплодировали, как настоящим артистам, и только потом попросили отдать ножи поварам. С тех пор слово «котята» имеет для нас с Орой Каной особенный тайный смысл. Наши «котята» на самом деле пираты! Грозные и несгибаемые. Которые умеют настоять на своём и всех победить.

Шала Хан улыбнулся:

– Ну вы хулиганки.

– Ещё бы! Я этим танцем до сих пор немножко горжусь. Как почти настоящим подвигом. Поэтому Ора Кана назвала бар «Котята» в трудные для меня времена. Сказала, по крайней мере, мне будет где напиваться с горя, бить посуду и плакать – в книгах герои, пережившие катастрофу, часто делают так. Я к ней тогда действительно каждый вечер ходила, хотя так ни разу толком не напилась. И ни одной кружки не кокнула, я аккуратная. Иногда Ора Кана разбивала их за меня.

– Она настоящий друг.

– Это правда. – Шоки Нава отвернулась к окну. Спросила: – Ты же мою историю знаешь?

– Немножко. Как все, в самых общих чертах. Что ты во время дипломной практики пропала где-то в ТХ-19, но Лестер Хана, пусть она всегда будет счастлива, через несколько лет тебя отыскала и домой привела.

– Да, – кивнула Шоки Нава. – Спасибо ей и моей доброй судьбе. Всё тогда хорошо закончилось. Но остаться Ловцом я после этого не смогла. Не потому что так уж боялась снова застрять в ТХ-19. Не особенно. В меру. Ну и можно же просто сменить направление. Многие так поступают, если в выбранном секторе с ними стряслась беда. Но я тогда даже думать о потусторонних реальностях не могла. Ни о каких, включая приятные, вроде Эль-Ютокана, куда все наши ходят не работать, а развлекаться и отдыхать. Я хотела быть только в Лейне, точка. И носа отсюда никуда не высовывать. Собственно, до сих пор это так. Я даже по Сообществу с тех пор не путешествовала. Хотела, но у меня всё время находились разумные аргументы, почему не получится уехать прямо сейчас.

– Ну это точно преодолимо, – улыбнулся ей Шала Хан. – Для покупки билетов на поезд сила слова адрэле, подкреплённая страстным желанием, чисто технически не нужна.

– Да. Я сама уже твёрдо решила, что съезжу куда-нибудь в этом году. И сам видишь, сейчас не молча киваю, а вслух говорю. Значит, так будет. Давай, что ли, выпьем. А то пригласила тебя, а сама ничего не заказываю. Прости, дорогой.

Ушла к стойке и почти сразу вернулась с бокалами. Сказала:

– Мне летний сидр, а тебе покрепче. Лиловый ром из шамхумских горных фиалок. Говорят, они очень сладкие, почти аналог сахарного тростника. Я в крепких напитках не разбираюсь, но Ора Кана сказала, фиалковый ром отличный. И стремительно входит в моду. Скоро во всех барах Лейна будут его подавать.

– В «Контексте» он уже появился, – кивнул Шала Хан. – И в «Том Самом Месте». Но я ещё не успел попробовать. Слишком много работы свалилось. Не до крепких напитков сейчас. Но теперь всё, попался, никуда от этого модного рома не денусь. А он – от меня. Кстати, вкусный. И кажется не особенно крепким. Ну, известное дело, напитки – не люди, умеют врать.

– Дай попробовать, – попросила его Шоки Нава. Пригубила, вздохнула: – Всё-таки очень крепкий, хоть и кажется, будто его разбавили лимонадом. Ещё ни одному напитку не удалось меня обмануть! Так вот, дорогой. Почему я тогда потерялась в ТХ-19. Меня поймала чужая судьба.

– Я был уверен, «чужая судьба» это просто легенда, – удивлённо сказал Шала Хан. – Наследие старых времён, когда мастера Перехода исследовали иные реальности на свой страх и риск, в одиночку, без теоретической базы. И далеко не всё, чему становились свидетелями, умели правильно объяснить.

– Это бывает так редко, что может и дальше считаться легендой. Но я, что называется, сорвала банк. Уникальное стечение обстоятельств: на меня напали на улице, оглушили и ранили, я угодила в больницу; само по себе это не катастрофа, спасибо, что осталась жива. Я бы там полежала, пришла в себя и вернулась домой. Но пока я спала под воздействием каких-то местных лекарств, рядом со мной в палате умерла молодая женщина. И её судьба поймала меня.

– Сохрани меня бездна! – вырвалось у Шала Хана, хотя он раньше это выражение не употреблял. Просто было не надо, сам прекрасно справлялся со своими проблемами, без помощи бездны, чем бы она ни была.

– Ты не бойся, – мягко сказала ему Шоки Нава. – Ни за себя, ни за своих друзей. Вероятность подобного происшествия очень мала. Просто так уж всё для меня неудачно совпало: женщина была совсем рядом, когда умирала, я – без сознания, плюс воздействие лекарства ТХ-19, грубого наркотического вещества. Кроме меня за всё обозримое время от чужой судьбы пострадали ещё два человека. Один давно, в годы тайя, попался примерно так же, как я, а второй совсем недавно, он специалист по фонетике, проводил исследования в ТХ-19 и какими-то местными шаманскими заклинаниями себя нечаянно околдовал. Но он, кстати, вернулся в Лейн сам, без помощи Лестер Ханы. Значит, не так уж крепко его держала эта наколдованная судьба. В один прекрасный день он просто вышел из вагона пригородной электрички и на перроне грохнулся в обморок; впрочем, быстро очухался и побежал на работу, записывать и обрабатывать данные, пока память свежа.

– Поразительно, – вздохнул Шала Хан. И повторил: – Поразительно. Ничего этого я не знал.

– Ну так это же личные истории. Их без особой необходимости не разглашают. Мне рассказали, чтобы я знала, что не только со мной случилась такая беда. Впрочем, фонетик из своей истории тайны не делает. Он на этом материале кучу статей написал. Но ты же не читаешь ежегодные выпуски «Вопросов фонетики».

– Не читаю. Уже понял, что зря.

– Ай, да ну их! Не мучайся. Там иногда попадается полезная для переводчика информация. Но в основном – ужасная скукота. А те статьи выходили в прошлом десятилетии. Если хочешь, я тебе позвоню, когда буду дома, скажу, в каких именно выпусках. Чтобы ты всё подряд не читал.

– Буду бесконечно тебе благодарен, – улыбнулся ей Шала Хан.

Помолчали. Шоки Нава задумчиво вертела в руках почти полный бокал.

– Это, знаешь, странный и удивительный опыт, – наконец сказала она. – Когда живёшь, считая себя другим человеком. Называешься его именем. Помнишь всё, что случилось с ним с раннего детства. И совершенно не помнишь себя. У тебя чужие привычки, чужой характер, чужие проблемы, которых, при всей начитанности, даже в самых диких фантазиях вообразить не могла. Но в то же время ты – это именно ты. В смысле я.

– А как это устроилось чисто технически? – спросил Шала Хан. – Судьба судьбой, но неужели друзья и родные как ни в чём не бывало приняли незнакомку? Или ты стала выглядеть, как она? А в ТХ-19 ещё нужны документы. Всякие справки и паспорта.

– Тут интересно совпало. Или не совпало, а только так и бывает, когда тебя накрывает чужая судьба? На этот вопрос пока нет ответа. Слишком мало материала для исследований. Три доказанных случая, включая меня. А со мной было так. Меня выписали из больницы с документами умершей женщины, а её похоронили как неопознанную, неизвестную, которую никто не искал. Женщина, которой я стала, жила одна. Некому было выгнать меня из дома с криком: «Убирайся, где наша Оля?» Впрочем, возможно, это принесло бы мне пользу. Может, дошло бы, что я – не она. Но как было, так было. Я этой Ольгой почти пять лет прожила. Работала в библиотеке, иногда за деньги убирала чужие квартиры, чтобы покупать шоколад и дешёвый коньяк. Грустила по мужу, убитому на войне. И по маме, умершей от сердечной болезни. И одновременно была очень рада, что эти двое больше не терзают мне нервы, не мешают спокойно существовать. Это было тайное, стыдное счастье, о покойниках положено горевать и вспоминать о них только хорошее. Я считала себя настоящей злодейкой, усилием воли старалась о них тосковать, но в глубине души всё равно ликовала, что больше никто не может мной командовать, требовать, запрещать. В книгах ТХ-19 часто пишут про сложные чувства, граничащие с безумием, а я сама так жила. И ничего не забыла, вернувшись домой. У меня даже некоторые тамошние привычки до сих пор сохранились. К счастью, самые безобидные. Всего лишь прошу друзей приносить мне шоколад из ТХ-19, могу спать исключительно в одиночестве, а чтобы поднять себе настроение и успокоиться, мою окно или пол. Ещё поначалу меня постоянно подмывало соврать по мелочи; это быстро прошло, но я до сих пор помню, что чувствует человек, для которого ложь естественна и желанна.

– Желанна, – эхом повторил Шала Хан. – Надо же, так я вопрос не ставил. Думал, они могут лгать. Часто бывают вынуждены. Ещё чаще просто не думают, что говорят. А что ложь им ещё и желанна – это, пожалуй, открытие. Спасибо. Теперь буду знать.

– Поэтому, собственно, из меня получился такой хороший переводчик, – заметила Шоки Нава. – Я не только умом, а всем своим существом знаю, какие они. Безошибочно чувствую, как у автора в определённых местах сбивалось дыхание. И строю предложения так, чтобы оно сбивалось и у читателя – в тех же самых местах. Это помогает добиться полного погружения в вымысел, ради которого, собственно, мы и берёмся читать.

– Факт, – подтвердил Шала Хан. – То, что ты делаешь с книгами, иначе как чудом я не могу назвать.

– А это, сам видишь, никакое не чудо. Просто естественное следствие того, что я была человеком из ТХ-19. И всё моё тело знает и помнит, как это. Не одна только голова.

– Я так и думал, что это связано. Твоё мастерство и тот факт, что ты потерялась в ТХ-19. Хотя про чужую судьбу, конечно, не знал.

– Ну вот, теперь знаешь, – сказала она.

Встала, отправилась к стойке, вернулась с бокалом. Поставила его перед Шала Ханом. Спросила:

– Как тебе мой перевод? Только, пожалуйста, не будь слишком вежливым. Я сама знаю, что формально не придерёшься, хорош.

– Хорош, – эхом повторил Шала Хан. – Не надо быть слишком вежливым, чтобы просто констатировать факт. Очень сложная книга. Я читал её в оригинале. Это же наша с Та Олой и Дилани Аной добыча. Общая, на троих. Мы тогда нашли сразу много и поделили. Они предлагали мне забрать эту книгу и перевести её самому. Но я не решился. Побоялся испортить. Взял те, которые точно мне по плечу. И получается, правильно сделал. Ты перевела её лучше, чем я мог представить. Всё-таки мне пока до тебя далеко.

– Да не особо. Просто я старше и опытней. И постоянно работаю с переводами, а не мотаюсь туда-сюда. Плюс мой специфический опыт пребывания в шкуре женщины из ТХ-19. Но ты и так неплохо справляешься. Самое главное у тебя всегда получается. То, что я называю «тайным языком языка». Ты его как минимум чувствуешь. Даже когда не умеешь правильно передать. Поэтому я и попросила тебя почитать. Больше некого. Остальные, начиная с Та Олы, в восторге. А я сама никак не пойму, что мне не так.

– Интонация, – подсказал Шала Хан. – В оригинале она восходящая. Есть ощущение приближения к радости, даже когда речь идёт об очень печальных вещах. А у тебя нисходящая. И печальные вещи остаются печальными. Не обещают ничего сверх того, о чём говорят слова.

– Вот! – воскликнула Шоки Нава. – Точно! Я так и знала. Чувствовала, что есть какой-то косяк. С первой книгой Та Олы я более-менее справилась, хотя провалила все сроки. Зато получилось как надо. А этой я недовольна, – и сердито добавила по-русски: – Всю кровушку выпила из меня!

– Ничего, – утешил её Шала Хан. – Теперь тебе с этой книгой будет легко.

– Спасибо тебе за эти слова.

– Делаю что могу. Но интонация, если чётко знаешь задачу, действительно довольно легко исправляется. Это не ритм, когда целыми днями меняешь местами слова, выкидываешь предлоги и придумываешь отсутствующий в оригинале эпитет, который добавит два позарез нужных слога, не искажая смысл.

– Вот, ты понимаешь.

– Так ещё бы. Я с весны редактирую переводы Даршони. Лучше бы сразу сделал их сам! Исправлять чужую работу, как по мне, труднее, чем переводить с нуля. Но приходится. Кроме меня, к сожалению, некому. Большинство переводчиков не знают про ритм ни черта.

– Я сама с этим ритмом намучилась. Причём не из-за недостатка опыта. Именно опыт мне и мешал. Мои представления о ТХ-19. Знание, какие книги там пишут. Понимание, как эти люди живут. А тут всё иначе. Меня не обманешь. Таким человеком, как автор, и созданные его воображением персонажи я никогда не была. Скажи, ты уверен, что книги Та Олы действительно написаны в ТХ-19? Или попали туда… я не знаю, вообразить не могу, откуда и как.

Шала Хан пожал плечами, не зная, что тут можно ответить. Наконец сказал:

– Книги мы вместе нашли в ТХ-19, это факт. Но я понимаю, почему ты спросила. Они совершенно другие. Ритм отличается. И эта восходящая интонация, характерная для высоких реальностей. В книгах из ТХ-19 я прежде ничего подобного не встречал. Но при этом узнаваемые реалии. Место действия. Собственно, сам язык.

Шоки Нава взволнованно прижала ладони к щекам.

– Так может быть в ТХ-19 кто-то из наших застрял? Я знаю, в списках Издательского Совета сейчас нет пропавших без вести. Лестер Хана, пусть она будет счастлива, этот вопрос закрыла, надеюсь, что навсегда. Но сгинуть же может не только Ловец книг из Лейна. Какой-нибудь профессор Перемещений из Мэй-Арована. Или любопытный подросток с Третьего Континента. Неважно. Кто-нибудь, кто не знает о Лестер Хане. И кого не опекает Совет.

– Ну уж нет! – невольно улыбнулся Шала Хан. – На этот счёт будь спокойна. Наши люди ни в каких обстоятельствах не станут книги писать. Просто не смогут. Ни на каком языке. Наше сознание так устроено. Мы даже в шутку говорить о том, чего не было, учимся десятилетиями, не то что истории сочинять.

– Ладно, согласна. А это может быть человек из другой потусторонней реальности, не похожей на ТХ-19? Который зачем-то пошёл туда и застрял.

– Горячо, – сказал Шала Хан.

– В смысле правильно? Я угадала? Ты знаешь? Всё так и есть?

– Не совсем, – вздохнул Шала Хан. – Гораздо сложнее. Не знаю, как сформулировать. Но ладно, попробую. Чтобы ты не беспокоилась о неведомых товарищах по несчастью и спокойно спала. Ты когда училась, ходила на публичные лекции по философии?

– Иногда.

– Про старинную гипотезу об одновременном существовании нескольких равноправных вероятностей реальности хотя бы краем уха слышала? То ли Новые Спящие Третьего Континента, то ли наша Горная Школа, я уже за давностью лет позабыл.

– Не уверена. Но, наверное, понимаю, что ты хочешь сказать. В книгах звучат голоса из другой вероятности?

Шала Хан обрадовался:

– Вот ты сразу самую суть ухватила! Светлая у тебя голова.

Шоки Нава надолго задумалась. Наконец еле слышно сказала:

– Если так, то авторам, получается, некуда возвращаться?

– Некуда. Но им есть что себе возвращать.

Вильнюс, февраль 2022

– Двести четвёртый, – сказал Миша, дописав букву «к» и аккуратно спрятав в коробку огрызок цветного мелка.

– Ты что, их считаешь? – рассмеялась Юрате.

– Естественно. В делах должен быть порядок. Контроль и учёт. Вдруг ты однажды захочешь выдать мне гонорар. А у меня как раз всё записано.

– Тебе гонорар?! А надо?

– Нет, ну а как? Всякий труд должен быть оплачен. Например, обстоятельным разъяснением, зачем тебе нужно, чтобы я рисовал Виталика. Нет никакой концепции, это просто твоя мечта, я помню, ты говорила. Но откуда взялась такая удивительная мечта? Давай рассказывай. За каждый рисунок по слову. Соглашайся, пока недорого. С тебя всего двести четыре слова – на сегодняшний день. Я же так до сих пор и не знаю, что именно делаю. Судя по тому, как в процессе колотится сердце, как становится жарко и темнеет – темно зеленеет! – в глазах, это какая-то стрёмная магия. Непонятный мне ужасающий ритуал.

– Видишь, – улыбнулась Юрате, – обошёлся без гонорара, отлично сам угадал.

– Но при этом я же с лета его рисую. Каждый раз, когда сюда прихожу. Мелом, углём, пастелью, два раза акрилом, в проходном дворе возле «Крепости» и возле вокзала на чёрной кирпичной стене. А ничего из ряда вон выходящего пока не случилось. Видимо, должна накопиться какая-то критическая масса Виталиков, чтобы начались чудеса?

– И тебе интересно, на каком по счёту Виталике они начнутся?

– Ну да. Сам понимаю, что к постижению тайной сути это меня не особо приблизит. Тем более что рисую не я один. Видел в городе пару десятков чужих картинок и целую кучу надписей: «Виталик», «Vitalik» кириллицей и латиницей; гигантские буквы готическим шрифтом смотрятся особенно хорошо. И это я ещё невнимательный. И мало гуляю. За всеми не уследишь. Но я всё равно подсчитываю свои рисунки. Мне так спокойней. Как будто всё под контролем. Хотя ясно же, что ничего.

– Так чудо уже происходит, – сказала Юрате. – Каждый день. Чудо – что наша жизнь продолжается. И фрагментами так похожа на настоящую, как будто мы действительно есть. Пошли к Данке, выпьем за это. А по дороге я тебе объясню… что пока ничего не могу объяснить.

– Зато честно, – усмехнулся Миша. – Чтобы особо губу не раскатывал. Ладно, что с тобой делать. Конечно пошли.

Шли минут десять; по Мишиным расчётам, Данин бар был где-то неподалёку, пора бы уже и прийти, но вместо «Крепости» они почему-то оказались во дворе, где росла ёлка Соня. Миша расплылся в улыбке:

– До сих пор в здешних улицах путаюсь, не знал, что нам этот двор по дороге. Думал, он где-то в другой стороне.

– Так он был в другой, – подтвердила Юрате. – Но мы схитрили. Не пошли кратчайшей дорогой. Никто не обязан ходить по прямой!

Пока Миша обнимался с подружкой (и измазал весь нос смолой), Юрате села на один из камней невысокой ограды, призывно хлопнула по соседнему – давай тоже садись.

– Я, знаешь, сама до сих пор удивляюсь, что это работает, – сказала она. – Дурацкие наши картинки и надписи. Не понимаю! Но делаю. И других припахала. Тебя и не только. Кого смогла. А потом подключились какие-то дети. Которые с готическим шрифтом. И без готического. И просто с неразборчивыми каракулями. Сами, им по приколу. Они молодцы. Чем больше, тем лучше. Тем легче быть.

– Виталику? – уточнил Миша. Хотя и так же понятно. Вряд ли от картинок и надписей про Виталика должно полегчать каким-нибудь посторонним Юргису, Свете или Али.

– Не понимаю, как это работает, – повторила Юрате. – Но работает, факт.

– А кто он?

– Ты будешь смеяться, – без тени улыбки сказала Юрате. – Но в каком-то пока бесконечно далёком и в то же время единственном смысле он – это я.

– Смеяться не буду, – вздохнул Миша (Анн Хари). – У меня так себе чувство юмора. Зато сразу захотелось на всякий случай – ну вдруг ты не шутишь? – ещё пару тысяч Виталиков нарисовать.

– Ни в чём себе не отказывай. Здесь как раз безобразно чистые стены, больно смотреть. И Сонечке будет компания. С Виталиком веселей.

– Я пришёл на неделю как минимум, – сказал Миша спустя полчаса. – Ты меня эксплуатируй, пожалуйста. В хвост и в гриву. В смысле, если в городе ещё остались чистые стены, я готов исправить этот возмутительный факт.

– Поселился у Тимки?

– Ага. Всё равно квартира пустая, у всей компании дома страшенная куча дел. С твоими, собственно, книгами. Они сейчас выходят буквально одна за другой. Самуил поначалу хвастался, что свою часть работы закончил и может гулять, но потом почитал переводы, психанул и сел всё переделывать сам. Только я нормальный Ловец старой школы: отдал добычу в издательство, забежал в бухгалтерию, а там хоть трава не расти. Не хочу ничего контролировать. Наши книги умнее, чем я. Пусть сами решают, какие им надо обложки, кто должен писать предисловия и как сохранить в переводе интонацию, шутки и ритм.

– Удобно быть фаталистом, – усмехнулась Юрате. – Насколько меньше забот! Пошли, дорогой. Трёх Виталиков, я считаю, более чем достаточно. На один-то маленький двор.

– Да, четвёртого здесь уже втиснуть некуда. Ничего, в мире много прекрасных дворов. Причём практически в каждом обитаемом мире. Наверное, любая цивилизация однажды приходит к концепции специальной территории рядом с домом, чтобы было где посидеть, покурить вечерком. В ТХ-19, насколько я помню, есть Мировое Дерево, сквозной персонаж многих космогонических мифов, кто только до него ни додумался…

– Не зря, между прочим.

– Да. Но я бы, будь моя воля, создал бы миф про Мировой Двор, пронзающий все пространства, вмещающий сразу всё. И чтобы при этом там старики сидели на лавках, дети выгуливали собак, пахли липы, скрипели качели, цвели маргаритки, дремали в лучах сверхновых коты, летали метеориты, и что ещё там бывает в космосе. Сама придумай, я астрономию не учил.

– Коты будут против. Скажут, сам валяйся в лучах своих сверхновых, а мы пошли.

– Имеют полное право. На то и коты, чтобы вносить поправки в космогонический миф. Ты мне лучше скажи, сколько ещё Виталиков надо нарисовать в этом городе? Чтобы стало совсем хорошо?

– Понятия не имею, – улыбнулась Юрате. – Инструкций не выдали. Ты учти, мы с тобой пока почти в одинаковом положении. Вместе в тумане хрен знает куда бредём.

Стоило ей сказать про туман, как тот сразу начал сгущаться. Зимний поземный виленский туман, который долго не замечаешь, пока он стелется по обочинам и прячется по углам, а потом вдруг оказывается, что уже давно идёшь по колено в тумане, таком густом, словно с неба упало облако, земли под ногами не разглядеть. Миша больше нигде такого не видел. Только здесь.

Когда туман поднялся почти до пояса, Юрате замедлила шаг и взяла его за руку. Миша, как говорят в таких случаях, чуть не умер от счастья, хотя на самом деле, это было больше похоже на «чуть дополнительно не воскрес».

– У таких как я, – сказала Юрате, – бывает начало. Как детство у человека. И как человеческим детям, нам нужно, чтобы рядом был кто-то взрослый. Учитель и опекун. Парадокс заключается в том, что нас никто опекать и учить не может. Мы не похожи один на другого, как не похожи ветер, вода, невесомость, мечта и огонь. Близость между нами возможна только на равных, когда позврослеем и в силу войдём. Но мы ничем не можем помочь друг другу в самом начале, на первых порах. Чужой опыт для нас практически бесполезен, просто потому что не наш. Опекать и воспитывать любого из нас может только тот, кем он сам когда-нибудь, спустя много вечностей станет. Совершенное, бесконечно могущественное существо. Для которого время – вообще не проблема. Не говоря уже о расстоянии и обо всём остальном. Я понятно?

Миша пожал плечами, кивнул, улыбнулся, отрицательно помотал головой.

– Чокнуться можно, – наконец произнёс он, с удивлением обнаружив, что вполне способен разговаривать вслух.

– Значит, примерно понятно, – кивнула Юрате. – Ну, хорошо. Я, по нашим меркам, ещё совсем молодой, молодая, молодое, неумелое существо. Естественно, я себя опекаю. Опекал, опекала; смешная всё-таки штука глагольные окончания: я говорю тебе правду, а грамматика хоть в мелочах да врёт.

– Кстати, – оживился Миша (Анн Хари), – в нашем языке такой проблемы не существует. Кроме мужского и женского рода у нас есть нейтральный. Не средний, ни в коем случае не «оно». Употребляется, когда пол того, о ком, или с кем говорят, в данном случае не имеет значения. То есть, гораздо чаще, чем «он» и «она». Это не только удобно, но и очень красиво. Многие интересные тонкости можно не впрямую словами, а деликатно, грамматически передать. Например, если я рассказываю, как с кем-то встречался, нейтральный род означает, что речь не о романтическом свидании. И одновременно, в исключительных случаях это может оказаться признанием – я так сильно люблю, что на всё остальное плевать.

– Красиво, – согласилась Юрате. – Ну, вам и нельзя иначе. Язык должен быть очень точным, если не оставляет возможности врать.

– Я тебя перебил, – спохватился Миша. – Это на нервной почве, прости.

– Да не страшно. Если уж начала рассказывать, с толку меня не сбить. Так вот, как у всех молодых и неопытных, у меня был лучший в мире учитель, источник сил и опора, мой идеал и смысл. Так было, пока из совокупности моих дел и внешних обстоятельств следовало, что я сбудусь, справлюсь, сделаю всё как надо, проживу сколько требуется и однажды стану этим бесконечно могущественным, непостижимым для сегодняшнего меня существом. А когда моё будущее отменилось вместе с моей реальностью, некому стало меня опекать. Это самое страшное из всего, что со мной случилось. Даже не сама перспектива скорой окончательной гибели, а прижизненная разлука с тем, без кого и чего невозможно быть. С собственным смыслом. С той бездной и вечностью, которой мы сами становимся на каком-то этапе пути. С бесконечной любовью, из которой мы, молодые и взрослые, в настоящем и будущем почти целиком состоим.

– Капец, – вырвалось у Миши, хотя он дал себе честное слово больше не перебивать.

– Да, – согласилась Юрате. – Я была уверена, он. Несколько лет назад художники из Финляндии сняли видео про последние десять минут последнего часа Земли[16]. Не знаю точно, как они это сделали, вроде бы, анимация, но выглядит, как документальная съёмка. Ты случайно не видел? Ай, да конечно не видел! Ты же сюда не на выставки, а за книгами приходил. Ничего, наверстаешь. Пришлю тебе ссылку. Обязательно посмотри. Узнаешь две важные вещи: насколько крутым здесь бывает искусство и как я жила в последнее время. Кстати, понятия не имею, сколько. Сорок лет? Двести? Год? Восемнадцать? Три? Любая версия может быть правдой. Даже что всего один день. Свидетельства и факты – иллюзия, память – тем более. И время тоже иллюзия. Не на что опереться. Слишком зыбкое всё.

– Мне уже даже твоё видео смотреть не надо, – вздохнул Миша. – Чувствую себя так, словно пришли мои последние десять минут.

– Обойдёшься! Ты мне нужен живым. Дел страшенная куча. Потому что я продолжаюсь. Оказалось, я опять вечно есть. Просто связь ненадолго нарушилась. По техническим, как говорится, причинам. Умирающая реальность неспособна вместить то, чем я стану. Для него ничего тут нет.

– Как – ничего? – опешил Миша. – Ты сейчас живёшь здесь. ТХ-19, при всех своих недостатках, не наваждение, а совершенно реальное место. Даже слишком реальное; собственно, в этом корень их бед и проблем. Общеизвестно, что чем плотнее материя, тем жизнь тяжелей.

– Плотность здешней материи – тоже иллюзия, – отмахнулась Юрате. – Эта реальность только кажется убедительно прочной. Но мало ли, что кому кажется. Время её прошло.

– Херассе новости.

– Да не то чтобы новости. Давно уже ясно, к чему идёт. Мы были великим шансом этой реальности, единственной вероятностью, у которой есть нормальное продолжение. Не дать нам осуществиться – самоубийственный шаг. Сопротивляясь изменениям, можно только продлить агонию. Но агония – это не жизнь.

– Я не особо люблю ТХ-19, ты знаешь. Но всё равно очень жутко звучит.

– Ну, теперь-то уже не жутко. Если я буду вечно, значит, однажды осуществится мой мир. Мы неразрывно связаны. Без него мне некем и незачем быть.

– Однажды осуществится, – повторил Миша (Анн Хари, Ловец книг из Лейна) сначала по-русски, а потом на своём родном языке.

– Да. Вряд ли так скоро, как нам с тобой надо. Но сроки – дело такое, можно и потерпеть.

– Можно-то можно. Но хотелось бы дожить до этого дня.

– Хочется – доживи. Кто тебе помешает? Сам говорил, у вас в Лейне легко долго жить.

– Да уж теперь придётся! Ещё чего не хватало – столько сил в это дело вбухать, а банкет пропустить.

– Не пропустишь, – пообещала Юрате. – Это технически невозможно. «Вбухивать силы» и веселиться на нашем банкете – единый, неразрывный процесс.

– Звучит как попытка зажать угощение, – рассмеялся Миша (Анн Хари). И сам удивился, услышав свой легкомысленный смех.

– Скорей как угроза. Что в вечности тебе уготована рюмка бальзама «Девятки»[17], а не только Данкин глинтвейн.

– Вряд ли я заслуживаю настолько жестокого обращения.

– Такого вообще никто не заслуживает. Но тут ничего не поделаешь, придётся выпить со мной за компанию. Мне было пророческое видение: однажды я эти «девяточки» полюблю.

– А этот будущий ты, который полюбит «девяточки», смог появиться из-за наших рисунков и надписей? Но это же просто каракули. Не понимаю, чем они помогли.

– Появился, когда нашёл способ умалить себя до такого ничтожества, которое даже эта реальность может вместить. Оказалось, только не падай, для этого надо беспробудно бухать.

– Что?!

– Что слышал. Воплощённый божественный свет распрекрасно проявляется в полумёртвой реальности в виде конченого алкаша. Ну, то есть, как распрекрасно. Изредка и фрагментами. Но это лучше, чем никак, никогда. Знал бы ты, сколько мне суждено однажды выпить местной дрянной настойки, чтобы себя молодого, потерянного обнять! Счастье, что не прямо на этой неделе, а целую вечность спустя. Заранее дурно от такой перспективы, но ладно, пусть. Главное, всё получится… получилось. Я гений. В смысле, когда-нибудь стану гением. И выход найду.

– Но зачем тогда рисовать и писать на стенах? И почему «Виталик»? Это же обычное русское мужское имя в уменьшительной форме. Тебя что, действительно в вечности так будут звать? Или фишка в том, что имя производная от «vita»? Потому что ты – сама жизнь?

– Я об этом как-то не думала. Чёрт его знает, может, и так. А наши картинки и надписи дополнительно убеждают реальность, что его присутствие здесь возможно. Уговаривают. Внушают. Как бы помогают реальности согласиться с тем фактом, что такое явление есть.

– Звучит совершенно безумно. Но главное, что работает.

– Да.

Какое-то время они шли молча. Туман рассеялся, теперь под ногами было не облако, а самый обычный мокрый от талого снега, предательски скользкий, ледяной под грязью асфальт.

– На самом деле, – вдруг сказала Юрате, – я совершенно уверена, что имя «Виталик», бутылка с крепкой настойкой, шапка-ушанка и всё остальное – излишество. И даже наши картинки не особо нужны. И без них как-нибудь получилось бы. Нет парадокса, с которым не справится всемогущее существо. Просто вот такое у него чувство юмора. У будущего меня.

– Вот эту страшную правду, – улыбнулся Миша (Анн Хари), – мне очень легко принять.

Вильнюс, февраль 2022

– Что-то совсем гадское в мире творится, – говорит Дана Артуру.

– Ты только сейчас заметила? – ухмыляется тот.

Он сидит на столе, который как бы барная стойка. То есть Дана с Артуром договорились называть его барной стойкой, а так-то он просто довольно высокий, бывший рабочий Пятрасов стол. На плече Артура удобно устроился куница Артемий. На коленях разлёгся безмерно довольный этим обстоятельством кот.

– Стало гаже, чем было. Хотя, казалось бы, гаже давно уже некуда. Но всегда есть куда! Хороший, кстати, сюжет для Борхеса. Он бы мог придумать ересиарха с учением, что адов бесконечное множество, и испытав все положенные страдания, душа опускается в новый, ещё более адский ад, где предыдущий начинает казаться раем. Про этот потерянный ад слагают легенды, передают их из уст в уста: там у чертей были вилы с тупыми концами. И температура горения дров не тысяча градусов, а всего восемьсот пятьдесят.

– Ну видишь, и без Борхеса справилась, – смеётся Артур. – А что у них там творится, нас не касается. Забей и забудь.

– «У них там» – это в смысле в Литве и в мире? Но мы-то здесь тоже живём.

– Это тебе только кажется, – улыбается ей Артур.

– Я имею в виду сугубо технические параметры. Если выйдешь из «Крепости», попадёшь не в открытый космос, а на улицу Шестнадцатого Февраля. Ну, правда, можно не выходить. Какое-то время. Пока еда не закончится и нам не отключат воду, электричество, газ.

Артур улыбается ещё шире:

– Данка. Ты почему мне не веришь? Всё будет отлично. И у нас, и на нашей улице. Точно тебе говорю.

– Я не то что лично тебе не верю. Просто чувствую надвигающуюся беду. Раньше мне тоже казалось, что нас ничего не касается, наша «Крепость» устоит в любых обстоятельствах…

– Так и есть! – подтверждает Артур, а Раусфомштранд начинает мурлыкать. Это с ним случается редко и неизменно поднимает Данино настроение. То есть самая тяжёлая артиллерия пущена в ход.

– Давай, пожалуйста, ты окажешься прав, – вздыхает Дана. – А мне просто сдуру мерещится всякая ерунда. Или чья-то чужая беда подошла так близко, что стала казаться нашей. Или я просто устала. Тяжёлая в этом году зима.

* * *

– Тяжёлая в этом году зима, – вздыхает ювелир Каралис (Борджиа, но, чтобы мне снова захотелось называть его студенческим прозвищем, он должен выглядеть повеселей). – Только-только январь закончился, а кажется, лето было года четыре назад. Я всегда говорил, что давно бы свихнулся без посиделок в «Крепости». А прямо сейчас, наверное, дуба бы дал. Вроде бы ничего не случилось, но при этом у меня ощущение, что в дополнение к старой, с которой мы худо-бедно научились справляться, сгущается новая тьма. Или это так старая выросла? Окончательно в силу вошла?

– Мне знакомая рассказала, – говорит ему Дана, – что в какой-то телепрограмме недавно проводили опрос населения с чудесной формулировкой: «Надо ли превратить жизнь непривитых в ад?» И половина опрошенных ответила утвердительно. Ад небось узнал о своей победе, обрадовался, собрал чемодан и уже приближается к нам.

– Всего половина? – удивляется Три Шакала. – Какой прекрасный результат!

– Кончай издеваться, – хмурится Дана.

– Я серьёзно. Сама подумай. Всего половина тех, кто согласился принять участие в телевизионном опросе. Это, скажем так, довольно специфическая публика. И даже они не единогласно выбрали ад! Ну слушай. Так уже вполне можно жить.

– Всё-таки ты великий гуманист, – заключает Дана.

– Звучит не особенно лестно.

– Как может, так и звучит. Но за вклад в мои персональные гуманистические идеалы ты первым получишь глинтвейн.

– Какой глинтвейн? Из чего ты его сварила? Я же только принёс вино.

Артур стоит на пороге в умопомрачительном огненном пальто Самуила, словно бы специально созданном чтобы искупить все грехи человечества, а то чего оно. В левой руке у него модная хипстерская авоська васильково-синего цвета, в правой тоже авоська, но попроще, винтажная, бабкина, из стародавних времён. Поэтому в неё влезло аж семь бутылок. А в новую – только три.

– Извини, – улыбается Дана. – Я просто забыла, что вино вчера ночью закончилось. Гости собрались, значит, надо срочно варить глинтвейн. Поэтому я достала из шкафа одну за другой три бутылки какого-то красного сухаря, вылила их в кастрюлю и только потом спохватилась, что у нас ничего не осталось, и ты побежал в магазин. Но вино всё равно никуда из кастрюли не делось. Это оно молодец. Я в него с перепугу сунула целых шесть апельсинов. На всякий случай. Ну всё-таки хрёнир[18]. Чёрт знает, какое оно на вкус.

– Я не чёрт, но теперь тоже знаю, – говорит старик Три Шакала, прихлёбывая глинтвейн. – Отличный хрёнир. Забывай так почаще, вот что я тебе скажу.

– Или просто впредь не жалей апельсинов, – отхлебнув из половника, подсказывает Артур. – Напомни мне завтра, буду идти мимо Лидла, целый ящик сюда притащу.

– А как ты туда вообще заходишь? – спрашивает Наира. – Там же всех проверяют на входе, требуют QR-код.

– Я забываю, что они проверяют, – объясняет Артур. – Это примерно как Данка забыла, что в «Крепости» нет вина. Ну правда, два раза не получилось. Сам виноват, о чём-то постороннем задумался, забыл забыть про проверки, и охранник меня заметил. Пришлось идти в другой магазин.

– Ясно, – кивает Наира. – У меня такой номер не прошёл бы. Я об этой срани всё время помню. Даже во сне. Но во сне я обычно с бластером. С бластером куда веселей! Зато наяву мы в среду отлично съездили в Польшу.

В «Крепости» воцаряется молчание. Как говорят в таких случаях, гробовое, но по сути – ровно наоборот.

– Это как? – наконец спрашивает Степан, который весь вечер долбил по клавишам своего макбука, так заработался, что не среагировал даже на волшебное слово «глинтвейн». Зато теперь встрепенулся, сверкает очами и про компьютер забыл.

– А вот так. Мне соседка сказала, что граница с Польшей открылась. Официально об этом не сообщали, но у неё тётка живёт в Сувалках[19], позвонила – эй, давай приезжай. Мы с Отто сразу взяли на день машину и поехали проверять. Думали, зря прокатимся, но ладно, всё равно путешествие. Вся эта дурная романтика: кофе на заправках, лоси на трассе, гололёд, мокрый снег и дикий восторг в финале, что удалось уцелеть. Но соседка не обманула. На границе никто не дежурит. Мы бы вообще проскочили её, не заметив, если бы не здоровенный плакат. Доехали до Августова[20], а там всё как в старые времена. Люди без масок, вход в торговые центры свободный. И в кинотеатры, и в SPA. Мы никуда не пошли, только немножко еды купили, потому что она иностранная. В смысле польская. Интересная! Не такая, как здесь у нас. А так просто шатались по городу, смотрели на нормальных людей и супермаркеты без охраны. Странное ощущение. Не то на машине времени вернулись в прошлое, не то просто очнулись от кошмарного сна. Ладно, важно не это. А что можно взять и просто поехать в Польшу. Мы теперь собираемся в Краков, а весной, когда потеплеет, в Гданьск.

– Вот спасибо! – улыбается Борджиа, мгновенно помолодевший на добрый десяток лет. – Завтра же в Августов съезжу. Если не начнётся метель.

– А я уже расхотела путешествовать, – говорит Дана. – В двадцатом чуть не ревела, что не успела съездить на море. И к румынским друзьям. И пропали мои билеты на три концерта в разных городах. А теперь – да пошли они в задницу. Поздно опомнились. Видеть ничего не хочу.

– Ну нас-то хотя бы хочешь? – спрашивает Наира.

– Так я вас уже вижу, – пожимает плечами Дана. – Чего тут хотеть или не хотеть! – И добавляет, потому что Наира насупилась, явно что-то не так поняла: – Если бы я не хотела этого больше всего на свете, может, и не было бы ничего.

* * *

Дана обнимает Юрате и Мишу – вот молодцы, что пришли! – делит между ними остатки глинтвейна, Артур открывает бутылки, чтобы сварить ещё, куница Артемий дотошно исследует карманы его оранжевого пальто, кот Раусфомштранд сидит на буфете в изысканной позе, символизируя домашний уют. В такие моменты Дане кажется, что тревожиться не о чем. Если и есть беда, она где-то там, снаружи. А мы, слава богу, здесь. Чур-чура, мы в домике. В нашей «Крепости». «Крепость» – есть.

* * *

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что наш человеческий ум оценивает всё происходящее с нами как «поражения» и «победы», тут ничего не поделаешь, в основе этого заблуждения не только сформировавшая нас культура, но и само устройство ума.

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что происходящее с нами в последние годы (да и на всём обозримом участке истории человечества) выглядит бесконечной чередой поражений – не просто какого-то абстрактного «добра», а самой жизни, которая, в отличие от примитивного биологического существования (питание-выделение-размножение-смерть) исполнена высшего смысла и имеет целью развитие, вектор, направленный вверх.

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что от ощущения поражения не избавляют ни рассуждения, ни иллюзии, ни надежды, ни фантазии, ни мечты. От ощущения поражения помогает только победа, как ни банально это звучит. Никто не в силах спасти абстрактное «добро» или конкретное (к сожалению) человечество, но каждый может превратить своё персональное существование в настоящую жизнь. Что вы делали, когда тьма сгущалась? – Шли к свету. – Что вы делали, когда света не было? – Стали светом.

Встать на этот путь хоть одной дрожащей ногой – безусловно, победа. Которую даже бесконечной чередой поражений нельзя отменить.

Лейн, лето второго года Этера

Большинство учёных Сообщества Девяноста Иллюзий, отдавая должное роли сновидений в формировании личности и судьбы, всё же склонны считать их менее значительными событиями, чем пережитые наяву. И люди обычно относятся к снам просто как к дополнительным развлечениям, о которых можно с лёгким сердцем забыть поутру.

Однако Ший Корай Аранах уверен, что между явью и сновидениями особой разницы нет: всё, что происходит с твоим сознанием, с ним происходит, точка. Не имеет значения, как, при каких обстоятельствах, где. Неудивительно, что он относится к снам гораздо серьёзней, чем принято. Не просто смотрит их как кино, а старается сохранять ясный ум, связность мыслей и память, оставаться во сне собой. Это не всегда получается, но в последнее время всё чаще. Великое дело – воля адрэле, особенно если прибавить к ней опыт, накопленный за долгую жизнь.

Поэтому, увидев во сне здоровенного огненно-рыжего лиса с крыльями за спиной, Ший Корай Аранах сразу, не просыпаясь, вспомнил, что это за существо. Так выглядят дгоххи, представители цивилизации ЭЙ-12, обитатели потусторонней реальности, которую называют Хой-Брохх, «Мир Четвёртой Радости» в переводе с тамошнего языка. В Сообществе Девяноста Иллюзий Хой-Брохх известен в первую очередь тем, что именно с их любовных романов когда-то началось книгоиздательство (профессор Перемещений Тио Орли Ай притащил пару книжек из отпуска, перевёл развлечения ради, показал знакомым, и понеслось).

Что означает появление крылатого лиса в его сновидении, Ший Корай Аранах тоже вспомнил, и ему стало очень смешно, потому что с точки зрения дгоххи присниться кому-то – это высшее проявление сердечной привязанности и одновременно сам акт любви. От смеха Ший Корай Аранах чуть не проснулся. Но привычным усилием воли удержался во сне. Потому что, во-первых, это было одно из самых удивительных приключений, какие случались с ним в сновидениях. Да и не только с ним! Дгоххи – ребята скромные и деликатные, они и друг другу-то снятся только после долгих ухаживаний, многократно заручившись согласием, не то что чужим. А во-вторых, проснуться в такой ситуации было бы просто жестоко. Бедняга, чего доброго, почувствует себя неуместным, отверженным и загрустит. Поэтому, – сообразил Ший Корай Аранах, – надо поступать, как герои хой-броххских любовных романов: говорить комплименты. Согласно тамошним правилам этикета, того, кто тебе приснился, даже если сделал это без спроса, обязательно надо сперва похвалить, а уже потом разбираться, какого чёрта он себе позволяет и как после этого жить.

– Ты очень прекрасный, – сказал он крылатому лису. – Как цветущие над морем черешневые сады.

(Может показаться, что Ший Корай Аранах подобрал слишком банальное сравнение. Но уж какое смог! Вы вообще когда-нибудь пробовали осмысленно говорить комплименты во сне?)

– Это да, – легко согласился лис. – Единственное оправдание моего непростительного бесстыдства, что ты насладишься созерцанием моей красоты.

(Лис из сна Ший Корай Аранаха не был самодовольным придурком. И в его интонации не угадывался сарказм. Просто все уроженцы Хой-Брохха считают, что красивее их нет существ во Вселенной. Даже их самоназвание «дгоххи» переводится как «прекрасные». Причём, положа руку на сердце, они скорее правы, чем нет.)

– Но на самом деле не такое уж это бесстыдство, – добавил крылатый лис. – Недавно я вспомнил, что прежде, чем родиться в Хой-Броххе, был человеком из Лейна. И этого человека ты бы с радостью согласился увидеть во сне.

Ну положим, Ший Корай Аранах с радостью согласился бы увидеть во сне вообще кого угодно, включая толпу разумных (умеренно) копских гигантских синеглазых червей. Это же только с точки зрения дгоххи общее сновидение – небывалый разврат. Но это он объяснять не стал. Какие могут быть объяснения, когда ты спишь, видишь во сне крылатого лиса дгоххи и (наверное, кажется, быть такого не может) понимаешь, кто он такой.

Лис истолковал его молчание по-своему и сказал:

– Тебе же трудно разговаривать в сновидении. Этому с детства надо учиться, а вас не учат, я узнавал. Ты и так молодец, что до сих пор не проснулся. А когда проснёшься, не забудешь свой сон. Я на это твёрдо рассчитываю. Всё-таки ты это ты! Посмотри на меня внимательно.

Он поднял вверх правую… руку? переднюю лапу? Что-то среднее между тем и другим. Дгоххи хоть и лисицы с крыльями, но телосложение у них скорее антропоморфное. По крайней мере они, когда не летают, ходят на задних лапах, уменьшая нагрузку лёгкими взмахами крыльев, а передними орудуют примерно как люди руками. Ремесленники из них, по отзывам очевидцев, так себе, зато кулинары отличные. И строители вполне ничего. И писать они научились. И издавать написанные романы. Правда, в мягких обложках и без иллюстраций, но это уж точно совсем не беда.

На лапе-руке было что-то вроде ярко-зелёной повязки или перчатки-митенки, Ший Корай Аранах толком не мог разглядеть.

– Зелёный браслет, – сказал лис. – Это важно. Такого больше ни у кого нет. У нас не принято украшать себя тканями и драгоценностями, мы и без них ослепительно хороши. Но я буду носить этот браслет не снимая, как знак отличия от всех остальных. Ты, наверное, знаешь, каким способом мы путешествуем. Найди художника. Только настоящего, вдохновенного! И попроси. Пусть нарисует дгоххи с зелёным браслетом. Если художник справится, мы скоро увидимся наяву.

– Мы увидимся наяву, – повторил Ший Корай Аранах и только потом проснулся. На всякий случай (ну мало ли, вдруг знаменитый философ Габи Шу Эритана не ошибся, предполагая, что в сновидениях можно болтать просто так, впустую и даже намеренно врать) ещё раз сказал, не ощущая ни малейшего внутреннего сопротивления: – Мы обязательно увидимся наяву.

Пока варил кофе, старался не думать. Ни об удивительном сне, ни о крылатом лисе, ни о давным-давно сгинувшем друге, вообще ни о ком, ни о чём. Только следить за кофе (и краем глаза за пёстрой кошкой, в ожидании завтрака разлёгшейся на кухонном столе).

– Ай, да о чём тут думать, – вслух сказал Ший Корай Аранах кошке Бусене (своему Состоянию, Образу Жизни и Положению Дел), когда они уселись на тёплом от солнца крыльце, человек – с кружкой крепкого чёрного кофе, а кошка – с полной миской мелких озёрных креветок, подарком друзей-рыбаков.

– И так же понятно, – добавил он, сладко зевая. – Особенно про художника. Знаем мы с тобой одного! А что он опять где-то шляется, так у меня ты в заложниках. Куда он от нас с тобой денется. Скоро придёт.

* * *

– Я вообще не понял, как так получилось, – сказал Анн Хари, выгружая из рюкзака вино из несбывшейся версии ТХ-19, упаковку кошачьих консервов из сбывшейся и купленный на конечной остановке трамвая модный в этом сезоне оранжевый шоколад. – Я взял у Та Олы ключи от его квартиры и собирался сидеть в ТХ-19 декаду как минимум. Но почему-то подорвался домой, как укушенный всего через два дня. Главное теперь не встретить на улице Ашу Кайлари. Неловко получится.

– Как ты с ней ухитрился поссориться?

– Никак. Мы не ссорились. Наоборот, отлично поговорили. Я ей книгу пообещал. Нашёл в несбывшемся Вильнюсе очень странный роман. Который начинается как детектив, продолжается как мистерия, а заканчивается… нет, всё, молчу, ты же будешь его читать. Короче, для А-∆онри – идеальное попадание. И теперь она ждёт.

– Так а почему не принёс? – удивился Ший Корай Аранах. – Не поместилась в рюкзак?

– Да уж как-нибудь поместилась бы, – усмехнулся Анн Хари. – Просто книга осталась в моём несбывшемся доме. Лежит там – нигде, никогда. Что само по себе не проблема. То есть, нигде-никогда для меня теперь не проблема! Кто бы мне год назад такое сказал. Но если бы я сейчас побежал за книгой, домой вернулся бы в лучшем случае завтра. Два Перехода за день для меня перебор. А мне натурально приспичило. Срочно! Причём без какой-то конкретной причины. Это, что ли, вы с Бусиной так соскучились без меня?

– Извини, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Я сказал кошке, что ты скоро вернёшься. Само как-то вырвалось. Просто как констатация факта. Я имел в виду, что это случится не когда-нибудь через несколько лет, а буквально на днях. Но получилось как получилось. Форменное насилие. Ты так рванул домой, что даже книгу не взял!

– Да ладно, – великодушно отмахнулся Анн Хари. – Ты сказал не подумав, я примчался, бывает. За то, что мне есть куда и к кому возвращаться – вообще не цена.

– Раньше ты бы страшно взбесился, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Ух, я бы да! – рассмеялся Анн Хари. – Устроил бы дикий скандал.

– И правильно сделал бы. Нехорошо силой слова гонять своих близких туда-сюда. Но ладно, что сделано, то сделано. А ты мне действительно срочно нужен. У меня для тебя есть заказ.

– Заказ? Принести тебе ещё несбывшихся книжек? Ты так быстро всё прочитал?

– Даже толком не начал. Мой заказ для художника. Не для Ловца.

– Но дома-то я не художник. Художник я в ТХ-19. Причём только в той её версии, которая не сбылась.

– Да, я помню, – кивнул Ший Корай Аранах. – Ты с собой договорился, что там ты – художник, а тут – Ловец книг. Может, кстати, правильно сделал. Понятия не имею. Неизвестно, как бы я сам выкручивался, окажись у меня две судьбы.

– Вот именно. Только не добавляй, пожалуйста: «Но на самом деле, в любых обстоятельствах ты – целиком весь ты». Сам знаю. Но мне пока проще аккуратно себя разделить.

– Спорить не стану. Но сделай, пожалуйста, исключение. Для меня. Один раз. Мне очень надо, чтобы ты нарисовал дгоххи. И лучше бы поскорее. Но я не буду стоять над душой и тебя подгонять.

– Тебе очень надо? – опешил Анн Хари. – Дгоххи? Нарисовать?

– Надо. Больше всего на свете.

– Ну слушай. Умеешь ты удивить!

– Ты же знаешь, как они путешествуют в другие реальности?

– Примерно. В общих чертах. В каком-то журнале читал историю, как дгоххи однажды вышел из своего портрета прямо в Эль-Ютоканском музее. И всех сразил наповал.

– Да, история знаменитая. Мне рассказывали, во всех реальностях, имеющих связи с Эль-Ютоканом, этот дгоххи был в новостях.

– Я же правильно понял, что для дгоххи это обычное дело? Они так всегда путешествуют?

– Ну да. Дгоххи не то чтобы мастера Перехода. По нашим меркам, они в перемещениях между реальностями не смыслят вообще ни черта. Но всё-таки кое-что, получается, смыслят – совершенно непонятное нам. Они попадают в другие реальности через собственные изображения. Это, конечно, редко случается. Надо, чтобы в потусторонней реальности кто-нибудь нарисовал крылатого лиса. Причём вдохновенный художник. Обычный ремесленик не годится. Я бы не стал тебя дёргать, но мне очень надо. И больше некого попросить.

– Так я же не… – начал было Анн Хари, но сам себя перебил: – Ладно, раз тебе очень надо, попробую. Но гарантий дать не могу. До сих пор из моих рисунков никто никогда не выскакивал.

– Так это потому, что ты никогда не рисовал крылатых лисиц.

– Чего не было, того не было.

– А через свои портреты только дгоххи и путешествуют. Других таких затейников во Вселенной вроде бы нет.

– Я попробую, – повторил Анн Хари. – Но чур с тебя кофе, пирог, в идеале со сливами, краски, или хотя бы карандаши, холст, бумага, картон; на самом деле, неважно, что найдётся, то и хорошо. И самое главное: мне нужно нормальное, анатомически достоверное изображение дгоххи. Я в целом знаю, как они выглядят. Видел картинки на обложках хой-броххских романов. Но в деталях могу налажать. Какой у них формы уши, кстати, совершенно не представляю. И есть ли хвосты?

– Вроде должны быть. Или нет?.. Не помню! – признался Ший Корай Аранах. – Давай просто купим Большую Энциклопедию Потусторонних Реальностей. Я слышал, в последнем переиздании иллюстрации зашибись.

– Да, их все хвалят, – согласился Анн Хари. – Хорошо, что ты вспомнил. Я эту энциклопедию давно собирался купить, но думал, что как-то глупо таскаться с книгами по отелям. А твои пустые пыльные антресоли словно бы специально созданы для хранения моих книг!

– Ладно тебе. Там ни пылинки.

– Ну раз ты так говоришь, значит, теперь уже нет.

– А, и самое главное. Пока не забыл. У дгоххи, который мне нужен, на правой руке, или лапе, должно быть что-то вроде широкой зелёной повязки. Впрочем, он сам называл эту тряпку словом «браслет».

– Повязка имеет значение?

– Ещё бы! Без этой особой приметы к нам из рисунка просто первый попавшийся дгоххи заявится. Кому повезёт. У них путешествия в другие реальности – что-то вроде лотереи. Никогда не знаешь заранее, кого притянет далёкий рисунок. И каждый с детства мечтает случайно выиграть этот приз.

– А из портрета с зелёной повязкой выйдет конкретный?

– Очень на это рассчитываю. По идее, он там сейчас во всём мире такой один. Дгоххи никаких украшений принципиально не носят, потому что и так чересчур прекрасные, ещё добавлять – только портить. Он хорошо придумал. Он вообще молодец.

– А кто он? – спросил Анн Хари. – Почему тебе так припекло повидаться? Или это тайна?

– Да не то чтобы именно тайна. Просто я пока сам толком не знаю. Ну или знаю, но не очень-то верю. Только надеюсь, что прав. Ты не рассердишься, если я потом расскажу?

– Попробую рассердиться, – усмехнулся Анн Хари. – Вдруг получится. Было бы здорово. Целую вечность на тебя не орал.

* * *

– Так не пойдёт, – мрачно сказал Анн Хари. – Никуда не годится. Я нарисовал уже восемь дгоххи. Летящих, идущих, стоящих, на каждом зелёный браслет. Могу ещё – да хоть сотню. Мне не трудно. Просто толку от этого ноль.

– По-моему, ты себя здорово недооцениваешь, – заметил Ший Корай Аранах. – Картины одна лучше другой. А что до сих пор оттуда никто не вышел, так оно вроде так быстро не делается. Нужно какое-то время, чтобы открылся проход. Та картина, из-за которой в Эль-Ютоканском музее случился переполох, в зале всего сутки висела, но перед этим долго стояла в запасниках… Эй, ты чего?

– Ничего, – скривился Анн Хари. – Просто я люблю, когда у меня всё получается. И терпеть не могу, когда нет.

– Так получается же!

– К сожалению, вряд ли. Ты же сам говорил, что художник должен быть вдохновенный. А вдохновение штука такая, по заказу его не включишь. Надо, чтобы накатило само. А оно не накатывает, зараза такая, и хоть ты что. Сижу тут, рисую красивых крылатых лисичек с крыльями под кофеёк. Приятно провожу время, грех жаловаться. Но хрен из моей картины к тебе настоящий дгоххи придёт.

– Теперь понимаю, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Извини, пожалуйста. Я почему-то был уверен, что вдохновение художника это примерно как дар адрэле, если уж проявилось однажды, то есть у тебя всегда.

– Да не за что извиняться. Мне не жалко ни сил, ни времени. Просто тебе-то нужны не мои усилия, а результат. И у меня появилась идея. Тебе очень надо, чтобы пришёл этот дгоххи с зелёным браслетом?

– Больше всего на свете. Даже не помню, когда так сильно чего-то хотел.

– Хорошо. Желание – ещё не само вдохновение. Но неплохое начало его. Накрути себя хорошенько. Чтобы процесс достижения стал таким же желанным, как результат.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Но я рисовать вообще не умею. Даже на уровне младшего школьника. Хотя ты прав, придётся попробовать. Взять у тебя несколько уроков. Или лучше сразу найти настоящего преподавателя? Чёрт с ним, если надо, найду. Даже если придётся долго учиться, это всё-таки лучше, чем никогда.

– Нет! – рассмеялся Анн Хари. – Не надо преподавателя! Я придумал гораздо лучше. Садись рядом со мной, ещё ближе, вот здесь. Рисовать ты будешь в воображении. А я – руками и красками. С меня – рисунок, с тебя – вдохновение. Или хотя бы желание, чтобы у нас получилось. Оно-то уж точно есть!

– Рисовать в воображении? Какая странная идея, – удивился Ший Корай Аранах.

– А то у нас с тобой всё остальное не странное.

– Это да.

– Ну что, попробуем?

– Так естественно!

– Тогда давай, закрывай глаза. Начинай!

* * *

– У нас получилось, – твёрдо сказал Анн Хари.

– Эй, осторожно! – подскочил Ший Корай Аранах. – Сначала думай, потом говори. Ты сейчас не в ТХ-19 болтаешь с приятелями на каком-нибудь лживом тамошнем языке.

– Да чего тут думать, – ухмыльнулся тот.

– Ты вообще как, в порядке?

– Естественно. Только очень устал. Но не от сказанного, а потому что вконец упахался. Я, если что, не пытался повлиять на результат своей волей, а просто констатировал факт. Такое ни с чем не перепутаешь, типичное состояние в финале хорошей работы – когда точно знаешь, что всё получилось, а больше вообще ничего не знаешь. Есть ты, есть картина, она закончена, всё.

– Кстати да, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Есть такое приятное чувство. Просто я не знал, как его трактовать.

– А трактовать и не надо, – зевнул Анн Хари. – То есть, если очень хочется, можно. Но лучше просто выпить вина и завалиться спать.

– Сначала накормить кошку.

– Ой, да! Обязательно. А то она нам утром жизни не даст… Эй, ты куда потащил картину?

– В спальню, естественно. Она должна всегда быть рядом со мной. Раз ты говоришь, у нас получилось, значит, дгоххи может появиться в любой момент. Знаешь, какие они поначалу? Хуже младенцев.

– Что, орут? – восхитился Анн Хари.

– Да если бы! Они маленькие и почти бесплотные. Чтобы стали нормальными, надо на них смотреть. И кормить, чем потребуют. Если всё делать как надо, дгоххи очень быстро растёт.

– Ничего себе! Но дгоххи в Эль-Ютоканском музее вроде сразу был вполне крупный. По крайней мере, так про него писали. Нет?

– То был уникальный случай. Он появился прямо во время официального открытия выставки. Поэтому на него одновременно посмотрели сразу несколько сот человек. Неудивительно, что он мгновенно вырос. Но кстати, по свидетельствам очевидцев, всего до полутора метров. А средний рост молодого дгоххи примерно три с половиной; у стариков ещё больше. Так что он в Эль-Ютокане потом ещё долго гостил, отъедался и рос.

– Ого, сколько ты про них знаешь!

– Ну так ещё бы. Пока ты не припахал меня помогать с вдохновением, я читал про путешествия дгоххи. Всё что нашёл. Не особенно, кстати, много. К нам-то они до сих пор не наведывались. Из чего, между прочим, логически следует, что обложки для хой-броххских романов рисовали без особого вдохновения. Из многих сотен переизданий ни одно не сработало. В голове не укладывается! Не так я себе жизнь художников представлял.

– Ну ты учитывай, что иллюстраторы просто выполняют заказы издательства. Думаю, с интересом и удовольствием, а то бы давным-давно поменяли профессию. Но интереса и удовольствия недостаточно. Не тот накал.

– Видимо так. Хорошо, что адрэле Тио Орли Ай в старости написал мемуары, он-то часто бывал в Хой-Броххе. Правда, не особо его исследовал, в основном он там отдыхал.

* * *

– Значит, смотри, – сказала Лестер Хана. – Прежде всего, еда. Обязательно сделай запасы. А то у тебя дома вечно шаром покати.

– Раньше такое случалось, – признал Ший Корай Аранах. – Но теперь у меня всегда полно кошачьей еды.

– Кошачья его не устроит. Дгоххи вегетарианцы. Даже иллюзию мяса не стоит им предлагать.

– Да, я читал. Давать фрукты, овощи, вообще любые растения, сласти, хлеб и чего сам попросит. Пишут, что выбор дгоххи может здорово удивить. Тот, который появился в Эль-Ютоканском музее, сперва на их картины облизывался. Но когда ему объяснили их культурную ценность, легко согласился на старые документы и упаковочный картон. Короче, с едой примерно понятно. Я уже два ящика зимних яблок в дом приволок.

– Хорошо. На первые пару часов ему как раз хватит. Пока ты ближайшие лавки оббежишь.

– На пару часов?!

– Ты не представляешь, сколько способен слопать крошечный дгоххи, когда он только что воплотился в иной реальности, и ему надо расти.

– Добрая жизнь моя, во что я ввязался?! – рассмеялся Ший Корай Аранах. – Счастье, что у меня бессрочный кредит во всех лавках. И друг богатый. Вдвоём прокормим уж как-нибудь.

– Прокормите, не сомневаюсь. Тем более, это же только в первые дни проблема. А потом можно просто отпускать его погулять. Дгоххи такие очаровательные, что окрестные жители и торговцы сами, по доброй воле ему отдадут всё, что попросит. А пока суши сухари и скупай по всем лавкам овощи с фруктами. Чем больше, тем лучше. Ни крошки не пропадёт.

– Ладно. Вот хорошо, что я догадался тебя расспросить! Вроде столько успел прочитать про дгоххи. Но нигде не написано, что с их точки зрения, целых два ящика яблок – это не много, а очень мало еды.

– Да, был бы тебе сюрприз! С продовольствием разобрались, поехали дальше. Скажи, ты готов принимать гостей?

– Ну так смотря кого, – пожал плечами Ший Корай Аранах. – А придётся?

– Придётся. Чужие взгляды для только что воплощённого дгоххи тоже еда. Жизненно необходимая. Твой взгляд, конечно, какой надо взгляд. Сотню обычных заменит. Но одного зрителя мало. Даже тебя.

– Не хотелось бы превращать его визит в представление. Я правильно понимаю, что несколько сильных адрэле вполне заменят большую толпу?

– Если «несколько» это хотя бы пара десятков, то да. Можешь звать не всех сразу, а по двое, по трое. Поначалу тебе придётся вести бурную светскую жизнь, а потом он сам справится. Будет гулять по городу и со всеми подряд знакомиться. Дгоххи общительные, неугомонные и любопытные, все как один.

– Ясно. Есть ещё что-то важное, что мне надо знать?

– Вроде бы нет. Дгоххи не доставляют особых проблем принимающей стороне. Они пластичные существа, примерно как эль-ютоканцы. Воздух любого места, где ни окажутся, им подходит по умолчанию. И еда нормально усваивается – та, которую выберет сам. И местная речь им понятна; правда, говорить начинают не сразу. Обычно несколько дней уходит на то, чтобы голосовые связки натренировать. В общем, главное – кормить и смотреть. И говорить комплименты для поднятия настроения, но это обычно само собой получается. Дгоххи же и правда прекрасные, как сон наяву. И помогать им вернуться домой не надо. Когда дгоххи вырастет до своих настоящих размеров, сам окажется дома. Не понимаю, кстати, как это у них получается. Но получается, факт.

– Да, я про это читал. И тоже не понял, как такое возможно. Но хорошо, что можно не беспокоиться о его дальнейшей судьбе.

– Главное, не пугаться и не бросаться на поиски, если он внезапно исчезнет. Такое может случиться, если дгоххи совсем молодой. Взрослые обычно заранее чувствуют скорое возвращение, успевают не просто попрощаться, а написать и раздать всем новым знакомым прощальные письма. Это их любимейший ритуал. Дгоххи обожают выражать чувства в письменной форме.

– По их романам это заметно, – невольно улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Ну да.

Лестер Хана отвернулась к окну и так долго молчала, что Ший Корай Аранах спросил:

– Ты мне ещё что-то хочешь сказать?

– Наверное. Да. Я его знаю. Нахала с зелёным браслетом. Виделись буквально позавчера.

– Так это?..

– Нет. Он не мой, как там выражаются, друг сердечный. А наш сосед. Совсем молодой по тамошним меркам. Всего лет пять как закончил университет. Вообще, в этом возрасте дгоххи ещё очень серьёзные. Учатся и работают чуть ли не через день! Им кажется важным и интересным приносить пользу, совершенствоваться в профессии, делать карьеру, становиться известными. Экономическое благополучие Хой-Брохха держится на молодых. А этот почти как взрослый. Я имею в виду, бездельник и весёлый балбес.

– Прекрасная рекомендация! – рассмеялся Ший Корай Аранах.

– Он, говорят, отличный кондитер, – улыбнулась Лестер Хана. – Сама до сих пор не пробовала, как он печёт. Потому что охота делать торты и пирожные приходит ему хорошо если пару раз в год, и за ними сразу выстраивается такая огромная очередь, что добрая половина желающих уходит ни с чем. На самом деле, неважно. Я не это хотела сказать. А только то, что он внутренне достаточно взрослый. Если захочет вспомнить побольше о том, кем был и как жил тут раньше, не надо щадить его психику. Такой с чем угодно справится. Можно ему помогать.

– Помогать, – повторил Ший Корай Аранах. – Спасибо, я понял. Больше ничего не хочешь мне о нём рассказать?

– Хочу, – вздохнула она. – Но не буду. Потому что тогда придётся рассказывать и о себе. А этого делать не стоит. Ты – адрэле великой силы. Пока ты обо мне мало знаешь, у тебя на мой счёт есть куча догадок. Разных! Противоречивых. Похожих на правду и далёких от неё. Хаос твоих представлений расширяет мои возможности. И хорошо.

– Вот поэтому я тебя никогда ни о чём не расспрашивал. Делал вид, будто мне всё равно.

– Спасибо тебе за это. А теперь пошли есть мороженое. Ты обещал меня угостить.

– Хорошо, что картина высохла, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – В трамвае проще возить.

– По моим ощущениям, – сказала ему Лестер Хана, – этот вход сегодня ещё не откроется. Навскидку как минимум дня через три. Но ты прав, в таком деле лучше перестраховаться. Будем всюду ходить с картиной, как чокнутые искусствоведы из Эль-Ютокана. Ай да мы!

Лейн, лето второго года Этера

Ший Корай Аранах зачарованно смотрел на гостя, который вспорхнул на его ладонь. И думал не «ура, пришёл, получилось!» – а «какой же он крошечный! И совершенно прозрачный. Как бы его нечаянно не раздавить!»

– С тобой всё будет в порядке, – сказал он на всякий случай. Если уж наделён силой слова, почему бы её не применить.

– Конечно, со мной всё в порядке. Есть, и было, и будет, – согласился крылатый лисёнок. – Найдётся, чем меня покормить?

Он не говорил вслух, но думал так внятно и выразительно, как будто всё-таки говорил. Ший Корай Аранах читал, что дгоххи – прирождённые телепаты. А разговаривать вслух, словами они научились просто для красоты. И для красоты же придумали письменность. Кстати, у них действительно потрясающий алфавит.

Осторожно посадил лисёнка на гору яблок и груш, которые заранее принёс из кладовки в комнату, чтобы были под рукой. Тот впился в ближайшее яблоко, чуть ли не с него самого размером. И с невообразимой скоростью его обглодал.

Ший Корай Аранах, который так сильно не волновался, даже когда был подростком и ждал свидани или списка поступивших в университет, наконец худо-бедно взял себя в руки и вспомнил, что надо говорить комплименты. Сказал:

– Ты зашибись прекрасный. Лучше, чем на картине. Хотя её крутой художник нарисовал.

Да, я прекрасный, – подумал дгоххи. – Мне приятны твои похвалы. Но можешь особо не церемониться. От тебя и взгляда достаточно. Ты так на меня смотришь, что я уже почти сыт.

Впрочем, это утверждение не помешало ему буквально за пару секунд сгрызть грушу. Ший Корай Аранах заметил, что лисёнок уже не особо прозрачный. И прилично подрос буквально за пять минут. На ладони уже, пожалуй, и не поместится. Значит, всё идёт хорошо.

– Кстати о взглядах, – сказал он. – Я с друзьями заранее договорился. Они готовы приехать в любой момент, когда позову. Звонить?

Это не срочно, – подумал дгоххи. – Я уже здесь, ем и расту. Можно не будить твоих друзей среди ночи. Пусть они завтра придут.

– А как к тебе обращаться? Можно узнать твоё имя? – спросил Ший Корай Аранах.

Крылатый лис рассмеялся. Неожиданно громко, визгливо и хрипло. Ничего себе у них голоса! А потом чихнул и зарычал на Ший Корай Аранаха. Посмотрел на его растерянную физиономию, взмахнул обеими передними лапами и снова захохотал.

Когда тебе показалось, что я рычу и чихаю, это было имя, – подумал он. – Я знаю, как нашу речь воспринимают чужестранцы. У нас об этом ходит множество анекдотов. Поэтому я так веселюсь.

– Да, с непривычки звучит очень странно, – согласился Ший Корай Аранах. – Я, пожалуй, такое не выговорю. Но надо попробовать. Вдруг научусь.

Это необязательно, – великодушно подумал дгоххи. – Не надо стараться. Как получается, так и произноси.

Ший Корай Аранах сперва честно попытался чихать и рычать. Лис смеялся так, что свалился с горы фруктов, но тут же вспорхнул обратно, как большой мотылёк.

– Нхэрка, – наконец произнёс Ший Корай Аранах. – Так нормально?

– Просто отлично, – подумал дгоххи. – Выше всяких похвал!

Он догрыз очередное яблоко и вдруг сказал вслух, с сильным акцентом, срываясь то на хрип, то на лающий визг:

– Ваша речь, знаешь, с непривычки тоже не сахар. К таким звукам жизнь меня не готовила! Но ваша речь добрая. Сама помогает. Хочет из меня говориться! Учиться будет легко.

– На её месте я бы тоже хотел звучать из такого прекрасного рта… или пасти? – галантно заметил Ший Корай Аранах.

– Завязывай с комплиментами, – сказал крылатый лис. – Я их ещё завтра наслушаюсь от твоих друзей. А ты лучше мне просто обрадуйся. Я скучал по тебе, сам не зная, о ком скучаю, всю свою жизнь. И ещё половину прошлой. Это, наверное, тоже считается, хотя я почти всё забыл.

– Я обрадуюсь, – пообещал ему Ший Корай Аранах. – Обязательно. Как только поверю, что ты – это ты.

– А ещё не поверил? – удивился дгоххи по имени Нхэрка. – Мне показалось, ты меня прямо во сне узнал. И сразу понял, почему я такой нахал. И почему хочу прийти в гости. Разве не так?

– Да. Наверное. Просто понимать и верить – это разные вещи. Иногда… Ладно. Я знаю, как быстро поверить. Но смотри, не пугайся, если заплачу. Туро Шаруми Кота, привет, дорогой.

– Так вот как меня здесь звали, – подумал крылатый лис. – Интересно, я теперь всегда буду своё прежнее имя помнить? Или забуду, вернувшись домой?

– Заодно и проверим, – усмехнулся Ший Корай Аранах, вытирая мокрые щёки.

– Я не плачу, – сказал ему Нхэрка, – потому что дгоххи не плачут. Наши учёные сделали открытие, что у нас даже этих – как они называются? Специальные штуки в глазах, чтобы плакать?

– Слёзные железы, что ли?

– Точно. Их у нас нет.

– Ну да, какие могут быть слёзы, у вас даже мир называется «Четвёртой радости». Кстати, почему именно четвёртой? Ты знаешь?

– Ой, это для меня слишком сложное, – отмахнулся Нхэрка, догрызая последнее яблоко. – Я пока молодой и не учил философию. Я повар и математик. А у нас есть ещё еда? Прости, я ужасно прожорливый. Хорошо, что мне друзья заранее рассказали, как бывает в других реальностях! А то бы я сам испугался, что так много ем.

– Мне тоже заранее рассказали. И я хорошо подготовился. Погоди минутку, остальная еда на кухне, сейчас притащу.

– Не надо тащить, я просто пойду с тобой! – сказал крылатый лисёнок. И вспорхнул ему на плечо.

– Только там кошка, – предупредил Ший Корай Аранах. – Как бы ей не пришло в голову на тебя поохотиться!

– Кошка! – воскликнул Нхэрка. – Это такой хищный домашний зверь? Я на картинках видел. А у тебя живёт настоящая? Вот это мне повезло! Кошки красивые. Думаю, мы с ней подружимся. Никто не станет охотиться на друзей.

* * *

– Ой, а куда делась кошка? – спохватился Нхэрка, покончив с коробкой салата, ведром самой ранней черешни и ореховым пирогом. – Она не обиделась, что я не глажу её, а ем?

– Положение Дел не особо обидчивая, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Просто устала от впечатлений, залезла в ящик из-под фруктов и спит.

– И ты тоже устал. Я это чувствую. Только не надо говорить, что ты бодрый. Лучше по-настоящему отдохни. И я с тобой. Это же можно, правда? Нормально, если я буду спать рядом и увижу тебя во сне? У меня дома такое после первой встречи не предлагают. Ну так она у нас с тобой и не первая.

– Не первая, – согласился Ший Корай Аранах. – А кстати, ты помнишь, что для нас это не означает ничего особенного? Снись кому пожелаешь, не спрашивая разрешения. Можешь не церемониться даже с чужими. Вообще ни с кем.

– Не помню. Но знаю. Теоретически. Я расспрашивал стариков, водивших дружбу с Ловцами из Лейна. Они говорят, что для вас сны отдельно, любовь отдельно. Разные вещи. Никакой связи. Не представляю, как такое возможно. Но верю. Понимать мне часто бывает сложно, зато верить легко.

– Если бы даже меня воспитали в Хой-Броххе, я бы сейчас всё равно сказал: «Давай, чёрт с тобой», – рассмеялся Ший Корай Аранах. – А ты не уменьшишься и не растаешь, если я буду спать вместо того, чтобы на тебя смотреть?

– Так я тоже буду спать! – воскликнул Нхэрка. – А спящему никакая еда не нужна.

– Точно?

– Точно. Я и об этом узнал заранее. Хотя до ужаса неприлично задавать вопросы про сон. Хорошо, что я от природы не особо стеснительный. Это мне повезло!

– Да уж, особо стеснительным ты на моей памяти не был, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Каким я раньше был, или не был, не помню, – признался Нхэрка. – Но в этой жизни я, если судить по поступкам, совершенно бесстыжий нахал.

Крылатый лис, конечно, изрядно подрос, но пока целиком помещался на подушке. Впрочем, Ший Корай Аранаху всё равно пришлось потесниться. Большую часть кровати занимали шесть здоровенных кочанов капусты, которую Нхэрка, вопреки собственным заверениям, что спящим еда не нужна, притащил, чтобы погрызть перед сном.

– Чуть больше года назад, – сказал Ший Корай Аранах, пытаясь устроиться среди кочанов и хотя бы условно вытянуть ноги, – мой друг внезапно вспомнил свою прошлую жизнь. Причём он давно уже взрослый. Обычно такое если вспоминают, то в детстве. Точнее, просто не забывают то, что знали, когда были младенцами. Ладно, неважно, чего там бывает обычно. Друг вспомнил, и я с тех пор постоянно думал: а вдруг однажды и ты?.. Ну, мало ли. Чего только не случается. Вдруг ты так ясно всё вспомнишь, что придёшь со мной повидаться. И расскажешь, какая у тебя теперь отличная жизнь. Меня бы это утешило. Все наши обычно в хороших местах рождаются; многие – снова где-нибудь здесь. Но я хотел не предполагать, а точно знать, что у тебя всё в порядке. Теперь наконец-то знаю. Моё сердце спокойно. Хой-Брохх – отличное место. Шикарный из тебя получился летающий лис!

– Мне повезло, – откликнулся Нхэрка, хрустя капустой. – Мог вообще никем не родиться, вот настолько себя забыл. Прямо при жизни. И даже после смерти не вспомнил. Это плохо. Трудно снова родиться, когда совсем забыл о себе!

– То есть, я не зря за тебя боялся.

– Так как раз получается, зря! Сам видишь, всё в итоге отлично сложилось. Мне кто-то помог. Или что-то. Какая-то добрая сила. Я не знаю, как оно называется. Я вообще в теориях не силён. Помню только чудесное ощущение, словно меня, как ребёнка, сонного несут на руках, и я понемногу, медленно просыпаюсь. И уже почти знаю, кто я такой. А потом и правда проснулся. Родился в Хой-Броххе. Мне там хорошо.

– Родился, проснулся и вспомнил, кто ты?

– Не сразу. Теперь по чуть-чуть вспоминаю. Это нормально. Все дгоххи, взрослея, вспоминают, кем были раньше. Старшие говорят, что помнить свою прежнюю жизнь поучительно и смешно. Но я пока слишком мало вспомнил, чтобы смеяться. Зато достаточно, чтобы знать о тебе. Наконец-то стало понятно, о ком я так сильно скучаю! И тогда я решил, что нам пора повидаться. Я же кого угодно могу заставить увидеть меня во сне. Что ты остался в другой реальности – не проблема, для спящего нет границ. У нас все так могут. Этому даже учиться не надо, оно, как говорится, в крови. Просто мы деликатные и обычно никогда так не делаем. Не навязываем незнакомцам свою любовь.

– Ну и зря, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Кучу народу из разных миров лишаете удовольствия. Никто не отказался бы однажды увидеть дгоххи во сне!

– Это так, – согласился Нхэрка. – Но нам и самим неохота сниться кому попало. Прежде чем кому-то присниться, следует его полюбить… Ты спи давай. Чтобы проснуться пораньше и сразу позвать гостей. Пусть завтра побольше народу меня увидит. А то как-то медленно я расту!

– Ну вот. А говорил, что гости не срочно, не надо никому звонить.

– Так и не срочно. Спешить мне особо некуда. Я сыт и отлично себя чувствую. Просто бесит быть таким малышом. Меньше кошки! Оно, конечно, поначалу так и положено. Я заранее знал. Но всё равно чувствую себя по-дурацки. Я же на самом деле ростом почти с твой дом. Ладно, может не с дом, но в окна второго этажа запросто мог бы заглядывать.

– Ого, какой ты огромный!

– Ну так, не особо. Конечно, повыше школьников, но большинству стариков я пока в лучшем случае по плечо… Тебе не очень мешает, что я так громко жую?

– Скорей помогает, – зевнул Ший Корай Аранах. – Это почти как кошка мурлычет. Такой утешительный звук! Ну и капусты в моей кровати становится меньше, это тоже серьёзный плюс.

* * *

– Спасибо за приглашение, – сказал Шала Хан, усевшись прямо в траву, чтобы маленькому крылатому лису было удобнее с ним беседовать. – Я так рад с тобой познакомиться! В детстве у меня, между прочим, был карнавальный костюм дгоххи, шили и клеили вместе с родителями, я его на школьные праздники раза три надевал. Только крылья мы тогда сделали маленькие и пёстрые, как у бабочки. А уши – большие, с пушистыми кисточками, вообще не как у тебя. Но мы ничего не придумывали, а скопировали картинку с книжной обложки. Теперь-то понятно, что тот иллюстратор никогда не бывал в Хой-Броххе, с чужих слов рисовал.

– Ой, нас тут в книжках рисуют! – обрадовался Нхэрка. – С большими ушами! Должно быть ужасно смешно! А у тебя дома есть эти книжки с неправильными картинками? – спросил он Ший Корай Аранаха. – Я бы с удовольствием посмотрел!

– У меня есть только энциклопедия, – откликнулся тот. – Но там рисунки не особенно интересные. Я имею в виду, анатомически верные. С таким же успехом можешь лишний раз поглядеться в зеркало. Если хочешь, я её тебе дам.

– В архивах Сэњ∆э хранятся все старинные издания хой-броххских романов, – сказал Тэко Машши. – Если зайдёшь к нам в издательство, я их тебе покажу. Заодно устроим большую пирушку, чтобы все сотрудники могли с тобой познакомиться. Они знаешь как ждут!

– Спасибо! – обрадовался Нхэрка. – Я обожаю знакомиться и пирушки. Приду обязательно, как только ещё подрасту. Люблю производить грандиозное впечатление. Такое, знаешь: вошёл, и все – ах!

– Да ты и так будь здоров производишь.

– Пока, – вздохнул лис, – я вызываю в основном умиление, как все маленькие пушистые существа. Твои сотрудники, чего доброго, примут меня за говорящего кота.

Справедливости ради, он уже был ростом не с кота, а с ребёнка-трёхлетку. И на ощупь совершенно нормальный, прикоснувшись, можно ощутить тепло и шелковистую шерсть. Колоссальный прогресс! Великое всё-таки дело – взгляды почти двух десятков сильнейших адрэле Лейна, мешок сухарей, три дюжины пирогов и примерно центнер овощей.

Визиты начались сразу после полудня, гости приходили и уходили, сменяя друг друга, те, кто сразу не сообразил принести гостинцы, убегали и возвращались с покупками, все наперебой хвалили несказанную красоту крылатого лиса, и как это обычно бывает при знакомстве с существами из потусторонних реальностей, одновременно пытались расспросить чудесного гостя и рассказать ему сразу вообще обо всём, так что гвалт в саду стоял совершенно немыслимый; Ший Корай Аранах, давно живший отшельником, с непривычки порядком от этого охренел. Шала Хан его здорово выручил, шепнув: «Могу побыть за хозяина, наливать всем вино и кофе, я свободен весь день». После этого Ший Корай Аранах с облегчением дезертировал, в смысле улёгся в гамак, уставился в небо и наконец замолчал, только изредка откликался на хриплый лающий голос Нхэрки, когда тот обращался к нему. Кошка Бусена, затисканная и захваленная гостями за компанию с дгоххи, спряталась от всеобщей любви на крыше, причём великодушно заняла такую позицию, чтобы Ший Корай Аранах мог её видеть из гамака и не беспокоился, куда она подевалась. Нервы его берегла.

– Ну ты мне сделал подарок! – сказал Тэко Машши Ший Корай Аранаху, присев на корточки возле его гамака. – Даже не представляю, как тебя отблагодарить.

– Что позвал знакомиться с Нхэркой? Так это ради него. Ему позарез нужно общество. Он не вырастет, если на него не смотреть.

– Знаю. Я сейчас о другом. Подарок – сам факт, что ты заполучил его в гости. И теперь он будет гулять по Лейну. Это сенсация, достойная календарей! Заранее ясно, что Хой-Броххские любовные романы теперь опять войдут в моду. Вряд ли надолго, но мы своё не упустим. Я имею в виду, Сэњ∆э. Всё, что у нас со старых времён залежалось на складах, раскупят влёт. И переиздать кое-что успеем. Мои сотрудники сейчас как раз сидят отбирают, с чего начинать.

– Ясно, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Сколько лет тебя знаю, а до сих пор иногда удивляюсь, какой же ты деловой! Но благодарить меня всё равно особо не за что. Я для себя старался. И для него. Тебе повезло просто так, за компанию.

– Вот это как раз совершенно не важно! – просиял Тэко Машши. – Главное, что повезло.

– Но, кстати, ты мог бы здорово мне помочь. Подскажи, как найти книги, которые Туро Шаруми Кота приносил из ТХ-17 в Сэњ∆э? Я их у себя не хранил, потому что… Ну, потому что. Неважно. Дело-то давнее. Даже не знаю, где, когда и какие были переиздания. А сейчас мне эти книги нужны.

С лица Тэко Машши мгновенно слетела улыбка. Но он не стал ни о чём расспрашивать, просто кивнул:

– Вообще не проблема. Всё, что в Сэњ∆э издавали, завтра же тебе принесу. Думаю, дня три-четыре понадобится, чтобы найти и собрать его книги, которые выходили в других издательствах. Заставить чужих сотрудников быстро работать я, к сожалению, не могу.

Ший Корай прижал ладони к щекам, чего с детства не делал – по его меркам, это слишком восторженный жест. Сказал:

– Три-четыре дня, дорогой, это и есть быстро. Всё соберёшь? Фантастика. Зашибись.

* * *

К полуночи гости почти разошлись, в саду остались только Ший Корай Аранах, Шала Хан и Нхэрка с ящиком апельсинов и двадцативосьмитомной Энциклопедией Потусторонних Реальностей; книги он глотал примерно с такой же скоростью, как еду. Время от времени восклицал: «Вот это да!» «Ну и дела!» «Ничего себе!» «Про подводных людей никто из наших не знает. Как они удивятся, когда я расскажу!»

Наконец отложил энциклопедию в сторону, ловко почесал задней лапой (ногой) под крылом, мечтательно выдохнул:

– Тут на картинке такое! Называется «поезд». Про поезда мне в детстве сказки рассказывали. Я тогда был уверен, это уж точно выдумки, на самом деле так не бывает, чтобы целый дом куда-то ехал по специально проложенным рельсам, увозя жильцов в далёкие города. Но в этой книге написано, поезда есть во многих реальностях. Вполне обычное дело. Чудеса!

– И у нас тоже есть поезда, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Если захочешь, куда-нибудь съездим. Надеюсь, тебе понравится. Почему бы и нет.

– Ещё как захочу! – воскликнул Нхэрка. И помолчав, добавил: – Только знаешь, сперва мне надо на них посмотреть. Убедиться, что такое возможно в принципе. Привыкнуть к мысли, что поезда действительно есть.

– А ещё у нас есть трамваи, – вставил Шала Хан. – Можно сказать, миниатюрные поезда. Они тоже ездят по рельсам, только на маленькие расстояния, внутри города. Можешь потренироваться заранее. Убедиться, что тебя не укачивает. Не понравится, выйдешь на любой остановке, и всё. Да хоть прямо сейчас! Трамваи по ночам очень редко, но всё-таки ездят. Примерно раз в полтора часа. Хочешь?

Нхэрка то ли от волнения, то ли просто желая покрасоваться, взлетел и сделал над садом какой-то сложный вираж. Аккуратно приземлился на прежнее место, взял апельсин. Сказал:

– Спасибо за предложение. Обязательно прокачусь в этом вашем трамвае! Но не сейчас. Мы с тобой пока недостаточно близко знакомы, но ты мне нравишься. Наверное, можно открыть тебе правду. Я уже хочу… ну, это. То, что со всеми в конце длинного дня обычно случается. – И почти беззвучным свистящим шёпотом завершил признание: – Лёжа, закрыв глаза, отдыхать!

– Спасибо за откровенность, – серьёзно ответил ему Шала Хан. – Я, собственно, тоже устал. Но сижу, потому что компания очень уж нравится. Не хочется вас покидать.

– Если ты готов спать в гамаке, оставайся до завтра, – предложил Ший Корай Аранах.

Нхэрка сдавленно хихикнул и закрыл лицо ближайшим томом энциклопедии. Ший Корай Аранах рассмеялся в голос. Сквозь смех сказал:

– Я не нарочно тебя шокировал. Извини, дорогой.

– Так я и не думаю, что нарочно. Просто культурные различия так проявляются и сбивают всех с толку, – рассудительно ответил крылатый лис. – В книгах, которые ты мне дал, про это довольно много написано. Например, я узнал, что представители многих цивилизаций смущаются, если в их присутствии посторонний снимет штаны.

– Про штаны-то как раз понятно, почему при незнакомцах их обычно без крайней нужды не снимают, – заметил Шала Хан. – А вот…

– Это тебе понятно! – перебил его Нхэрка. – А для меня такое табу за гранью здравого смысла. Мы-то всегда без штанов. И отлично без них обходимся. Ни разу ни с кем от этого не случилось беды. И уж тем более не обращаем внимания, есть ли штаны у других.

– Да погоди ты, дай досказать. Есть такая цивилизация ЫШ-04. Так вот, у них вершиной непристойности считается снять очки.

– Точно! – подхватил Ший Корай Аранах. – Мне кто-то про них рассказывал. Что там все, чуть ли не включая младенцев, на людях носят очки с затемнёнными стёклами. Даже любовники наедине остаются в очках, а если и нарушают иногда это правило, то никому об этом не говорят. А «посмотрите друг другу в глаза» – это страшное оскорбление, за которым неизбежно следует драка. Потрясающие чуваки.

– Ну это ещё хоть как-то оправдано, – заметил Нхэрка. – Взгляд действительно довольно интимная штука. Мы в Хой-Броххе смотреть друг другу в глаза не стесняемся, а всё-таки, с моей точки зрения, этот предрассудок выглядит не настолько абсурдным, как про штаны!

Лейн, лето второго года Этера

Анн Хари (Миша) вернулся в Лейн на рассвете. Перед этим полночи пил горячий яблочный сок с кальвадосом в «Крепости», потом шатался по городу, провожая всех по домам, а под утро внезапно понял, что очень скучает по Лейну, ШиКоНаху и кошке, старому саду и своему гамаку. Всего-то декаду там не был, а кажется, несколько лет. Не стал тянуть, раз припекло, значит, надо идти, пока велико желание, любой Ловец знает, как легко и приятно совершать Переход на этой волне. Даже сил от него скорей прибавляется, чем убывает, хотя по идее так просто не может быть.

Пришёл настолько удачно, что оказался не где-нибудь в центре, а сразу на дальней окраине Козни возле любимой кофейни «Красный стул». Кофейня в такую рань, конечно, ещё закрыта, но Анн Хари всё равно ей обрадовался. Потому что что до дома отсюда всего квартал.

Он был уже совсем сонный, поэтому, когда увидел, что кто-то лежит в гамаке, сперва флегматично подумал: это я, что ли, прежде себя вернулся? – и только потом сообразил, что так дела обычно не делаются. В смысле, когда видишь, что твой гамак занят, логично предположить, что там разлёгся не ты сам, а кто-то другой.

Подошёл ближе, узнал Шала Хана. Удивился. Спросил:

– А ты что здесь делаешь?

Тот открыл один глаз, улыбнулся и снова его закрыл. Сказал:

– Поскольку ты не дгоххи, то, наверное, будешь не особо шокирован, если я откровенно признаюсь, что сплю.

– Поскольку я не… – растерянно повторил Анн Хари. – Так, стоп. Значит он уже вылез из картины? Наш дгоххи пришёл?

На этот раз Шала Хан открыл оба глаза. Ответил:

– Ага. Он здесь с прошлой ночи. Вчера у вас весь день были гости, Ший Корай Аранах нас позвал смотреть на дгоххи, чтобы тот рос поскорей. Ты бы видел, сколько он ест! И читает быстрее любого студента. Чуть ли не половину Энциклопедии Потусторонних Реальностей за несколько часов проглотил, причём постоянно отвлекаясь на разговоры. Он отличный! Ну, сам увидишь. Я так засиделся, что в конце концов поленился искать такси. И занял твой любимый гамак. Прости!

– Он только днём любимый, – успокоил его Анн Хари. – А сейчас мне нужна нормальная человеческая кровать. Я скучный. Люблю спать на ровной, надёжной поверхности, которая не болтается туда-сюда.

– То есть, не надо уступать тебе место? – с надеждой спросил Шала Хан. – Я бы тогда, если можно, ещё пару часов поспал.

– Спи на здоровье. У меня есть диван на кухне. Или кровать наверху. Или три кошачьи подстилки. Это смотря кто где сегодня улёгся. Но хоть что-нибудь да свободно. Точно не пропаду.

* * *

Проснулся от строгого голоса ШиКоНаха, который говорил: «Любоваться можно, будить нельзя». Рассмеялся, спросил: «Меня или кошку?» – и только потом открыл глаза.

Вроде бы сам рисовал этого дгоххи, причём девять раз. По идее, мог бы привыкнуть. Но всё равно оказался не готов. Лежал натурально парализованный открывшимся ему зрелищем, смотрел, как рыжий крылатый лис порхает под потолком. Он был совсем небольшой, примерно с ребёнка-дошкольника. Но это как раз хорошо, кухня-то тесная, и потолки не особо высокие. Более крупный летун тут бы всё на фиг разнёс.

Наконец Анн Хари сказал:

– Ух какой ты прекрасный! Я даже не ожидал. Причём дело не только в облике. Есть что-то ещё. Ты, наверное, светишься каким-то невидимым глазу светом. Или излучаешь… не знаю что.

– Вот ты сразу понял! – восхитился Ший Корай Аранах. – А я только начал подозревать, что эти красавцы дополнительно излучают. Что именно, тоже не представляю пока.

– Наверняка излучаем, – легко согласился крылатый лис. – Должно же быть какое-то рациональное объяснение, почему мы такие прекрасные. Причём кажемся прекрасными всем, кто нас видит, без исключения. Вне зависимости от принятых в данной культуре канонов красоты.

Голос у него оказался громкий, резкий и хриплый, почти каждое слово сопровождал низкий гортанный рык. Это совершенно не вязалось с очаровательной внешностью. Хотя, собственно, как раз наоборот, – удивлённо подумал Анн Хари. – Дгоххи похожи на лис, а у нас лисы – звери. Совершенно нормально, если зверь рычит и хрипит.

– Меня зовут, – крылатый лисёнок фыркнул, рыкнул, снова фыркнул, рассмеялся и уже вполне по-человечески произнёс: – Но можно и просто Нхэрка. Так меня называет Ший Корай Аранах.

– Так у меня получается выговаривать, – пояснил тот. – Фонетика у них зверская. Не знаю, как с ней наши студенты справляются! Я бы, наверное, и с сотого раза не смог.

– Просто при изучении потустороннего языка получаешь опыт его носителя. И сразу всё нормально с фонетикой, как будто ты всю жизнь успешно рычал. Я-то сам не брал хгахху; так хой-броххский язык у нас в учебниках называется. Получается, зря! Мог бы сейчас с нашим гостем на его родном языке поболтать.

– Это не имеет значения, – отмахнулся Нхэрка. – Я и так понимаю. И сам могу почти что угодно сказать.

Он наконец приземлился. Объявил, уставившись на Анн Хари:

– Я знаю, кто ты! Ты меня нарисовал. Спасибо, друг драгоценный! Будь я родом не из Хой-Брохха, сказал бы, что я твой вечный должник. Но у нас нет такого понятия. И в языке нет слова, хотя бы отчасти похожего по смыслу на «долг». Мы просто делаем, что нам нравится. А если это ещё кому-нибудь пригодилось, так на здоровье. И никаких долгов.

– Я помню, как у вас жизнь устроена, – улыбнулся Анн Хари.

– Так ты бывал в Хой-Броххе?

– Пока нет, к сожалению. Но мой папа любил ваши романы. Собрал огромную библиотеку. Я их в детстве вместо сказок читал.

– Вот поэтому вырос таким красивым, – совершенно серьёзно сказал Нхэрка. – И хорошим художником. На пользу тебе пошло.

Ший Корай Аранах бестактно заржал. Но на него никто не обиделся. Анн Хари был занят, переваривал информацию о своей красоте, а дгоххи в принципе не обижаются. Слова «обида» у них в языке тоже нет.

* * *

– Так странно, – сказал Нхэрка, отложив в сторону книгу. – Я её помню. Немножко. Не целиком. Отдельные фрагменты и фразы. Как… – он перешёл на почти беззвучный шёпот, – приснившийся в детстве сон. И все остальные книги, где написано имя того человека, которым я был. Странная штука память. Из прошлой жизни помню только тебя и книги. А всё остальное забыл.

– Я так и думал, что книги ты обязательно вспомнишь, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Вот что значит приоритеты! Ловец есть Ловец.

– Да. Сколько гулял по городу, так и не вспомнил, в каком доме жил, в какой школе учился, где выпивал с друзьями, куда бегал на свидания. Мне даже зеркальное небо в новинку, только теоретически знаю, что раньше под ним ходил. И трамваи. До сих пор к ним никак не привыкну. Совершенно абсурдная штука – трамвай! И прекрасная, как почти всё абсурдное. Я бы… – от смущения он закрыл морду лапами (то есть, лицо руками) и признался: – Я бы, знаешь, трамваю приснился, если бы он был живой. Но не всем трамваям подряд! Ты не думай, я не такой. Только одному из них, белому, где на окнах очень толстые стёкла, из-за них всё как будто в тумане и немножечко под водой. Я на нём один раз ехал до центра и два раза возвращался домой.

– Самый старый вагон на Белом маршруте, – кивнул Ший Корай Аранах. – Говорят, на Синем тоже остался один такой. Мне он ни разу не попадался, слишком редко там езжу. Ничего, время есть, накатаюсь ещё.

– На твоём месте я бы тоже жил долго-долго, – согласился крылатый лис. – Мне нравится, как ты тут устроился. С высшим смыслом, садом, близким другом и умной красивой кошкой. Хорошая жизнь.

* * *

– О. Ты ещё не… – Нхэрка запнулся, как всегда в таких случаях, сам рассмеялся, хлопнул себя по лбу и закончил фразу: – Не отдыхаешь! Это здорово. Я хотел тебя кое о чём спросить.

– Спрашивай, – улыбнулся Анн Хари. – И давай тогда рядом садись. Так и не понял, что именно ты излучаешь, но рядом с тобой сидеть – зашибись.

– Так, может быть, просто радость? Четвёртую, – предположил крылатый лис. – Раз наш мир называется Четвёртой Радости, логично, если мы из неё состоим. Но учти, это только гипотеза, точно сказать не могу. Природу нашей реальности исследуют и объясняют философы. А я изучать философию пока не хочу.

– Я в своё время тоже отказался от философии, – признался Анн Хари. – Взял только самый необходимый минимум, чтобы было о чём подраться с друзьями в конце вечеринки. Решил, что с ума и так слишком просто сойти.

От такого единодушия они обнялись, как заново обретшие друг друга после долгой разлуки близнецы. Наверное, – подумал Анн Хари, – в романах из Сомбайи, за которыми сейчас собирается экспедиция, подобных душещипательных сцен – пруд пруди.

– ШиКоНах говорил, ты недавно вспомнил свою прошлую жизнь, – наконец сказал Нхэрка. – Это, наверное, страшная тайна, но он привык, что мне всё можно рассказывать. Ты на него, пожалуйста, не сердись.

– Да не то чтобы именно тайна, – неохотно ответил Анн Хари. – Просто мне об этом тяжело говорить.

– Так и не надо! – воскликнул Нхэрка. – Только скажи, что ты для этого сделал. Ну, чтобы побыстрее всё вспомнить. Вдруг у меня тоже получится. Я очень хочу!

– Бухал две декады без перерыва, – ухмыльнулся Анн Хари. – И без закуски. Под конец кое-что интересное стало грезиться в пьяном бреду.

– Ой, нет! – пригорюнился Нхэрка. – Твой способ мне не подходит. Я это ваше вино однажды понюхал, шерсть встала дыбом! Повторять не хочу.

– Дело, я думаю, не в вине. А в том, что я в прошлой жизни был горьким пьяницей. А в этой – нет. И вернувшись в обычное тогдашнее состояние, я вспомнил всё остальное, что к нему прилагалось. Такой механизм. Ты-то пьяницей не был, вино тебе не поможет. Зато нам известно, что ты был Ловцом. Может, книги?..

– ШиКоНах тоже так подумал. И собрал для меня все книги, которые в своё время принёс в издательства человек, которым я был. Смешно получилось. Книги я вспомнил. А всё остальное – нет. Даже не понял, почему эти книги мне нравились. Какие-то они унылые. Все герои хотят быть хорошими, у них не получается, их за это наказывают другие люди или сама судьба. Разве что про слепую девчонку из Вечного Королевства более-менее ничего.

– «История Нинни»? – обрадовался Анн Хари. – Так её принёс ты? Вот спасибо! Я в детстве до дыр её зачитал.

– Да, в детстве такое, наверное, интересно, – согласился Нхэрка. – Дети любят всё необычное, а слепых не встретишь ни здесь, ни у нас. Но остальные книжки – ужас кромешный. Так не бывает! Ну, я надеюсь, что не бывает. Не могут люди жить, рассуждать и чувствовать так!

– Я не спец по ТХ-17. Но насколько я помню, писатели там в основном реалисты. То есть в их книгах вполне правдиво описана повседневная жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Dakh Daughters – женская музыкальная группа из Киева, выступающая в жанре театрального перформанса. Неподражаемые.

Вернуться

2

Folknery (укр. Фолькнери) – украинская фри-фолк группа из Киева, её основали Ярина Квитка и Владимир Муляр в 2009 году. Группа использует аутентичные и экзотические музыкальные инструменты, вроде колесной лиры, бандуры и африканского джембе.

Вернуться

3

Айвёр Полсдоттир (фар. Eivоr Pа’lsdо’ttir) – фарерская певица и автор песен. Альгис Косински поставил её песню «Into The Mist».

Вернуться

4

Прекрасно (нем.).

Вернуться

5

Прекрасно (англ.).

Вернуться

6

Невозможно (нем.).

Вернуться

7

Пекло, ад (лит.).

Вернуться

8

Обретённый рай (нем.).

Вернуться

9

Это он в ТХ-19 Рамон Мария Лодброг, а в Лейне – Тэрси Мирано Кита, легендарный Ловец, прославившийся не столько количеством и качеством принесённых книг, сколько тем, откуда он их приносил. Тэрси Мирано Кита за свою долгую карьеру успел поработать с несколькими цивилизациями типа ТХ, причём выбирал самые опасные и просто предельно некомфортные локации, в нормальных местах он скучал. Кстати, моду на книги из Шигестори (ТХ-04, где убили Ловца Там Кина) ввёл когда-то именно он. Незадолго до выхода в отставку Тэрси Мирано Кита попытался сделать популярной советскую литературу, но особо не преуспел.

Несмотря на пристрастие к экстремальным приключениям, Тэрси Мирано Кита прожил долгую жизнь и спокойно умер от старости (на самом деле, от скуки) в своём особняке в Кеттари в возрасте пятисот двадцати семи лет.

Вернуться

10

Всё-таки не четверть, а одну шестую. Но такая ошибка простительна. Мне в детстве все уши прожжужали этой дробью, а Мише (Анн Хари) не прожужжали, ему повезло.

Вернуться

11

Блешуд, blessug, одно из исландских приветствий. Просто исландский язык Самуил (Шала Хан) не учил.

Вернуться

12

Самая красивая в мире (лит.).

Вернуться

13

На той стороне – реальность, где всё такое же самое, за исключением этого зеркала на стене (англ.).

Вернуться

14

Последним оплотом старинной традиции до сих пор остаётся бар «Булочка» в Вёсельном тупике, его хозяйка каждый вечер грозно размахивает перед чьим-нибудь носом специально затупленным для безопасности поварским тесаком и орёт сиплым голосом: «Марджед! Гэрху! Тамма!» (нецензурная брань на буньясе, общем северном языке цивилизации ТХ-08, Крапорча; в Сообществе Девяноста Иллюзий популярны их истории о благородных разбойниках, и эти ругательства знают практически все). Желающих выпить в «Булочке» толпы, записываются заранее, из чего, кстати, следует, что жители Лейна подвержены очарованию зла – как они его себе представляют, начитавшись приключенческих книг.

Вернуться

15

Ресторан «Отвращение» фигурирует в романе Александра Грина «Дорога в никуда».

Вернуться

16

Речь об арт-группе из Финляндии IC-98 (Patrik Sоderlund и Visa Suonpаа). Проект 2017 года «The Last Sixth of the Final Hour»; в интернете есть двухминутный трейлер, не знаю, где целиком найти.

Вернуться

17

Речь о литовском бальзаме «Devynerios»; наверное, надо хотя бы раз в жизни его попробовать, чтобы оценить Юратин сарказм. Но всё равно не надо! Берегите себя.

Вернуться

18

Дана цитирует «Тлён, Укбар, Orbis tertius» Борхеса, и мы, раз так, его процитируем, только более полно:

«В самых древних областях Тлёна нередки случаи удвоения потерянных предметов. Два человека ищут карандаш; первый находит и ничего не говорит; второй находит другой карандаш, не менее реальный, но более соответствующий его ожиданиям. Эти вторичные предметы называются „хрёнир“».

(Но, кстати, вряд ли найденное Даной вино было именно хрёниром. Больше похоже на ур – «предмет, произведенный внушением, объект, извлеченный из небытия надеждой».)

Вернуться

19

Сувалки (польск. Suwalki) – город в Польше возле границы с Литвой.

Вернуться

20

Августов (польск. Augustо’w) – город на северо-западе Польши, в двухстах с небольшим километрах от Вильнюса.

Вернуться