# Пустая комната №10

Серафина Нова Гласс

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Анна не может поверить в услышанное, когда муж признается ей в убийстве… Но вскоре его тело вылавливают из реки, и ее жизнь рушится. Отчаянно нуждаясь в правде, Анна собирает вещи и переезжает в захудалый жилой комплекс «Платаны», где Генри оборудовал себе художественную мастерскую. И главный вопрос, на который Анна так старается получить ответ, – а было ли само убийство? Ведь тело так и не нашли…

Касс оказалась в ловушке после того, как богатый парень променял ее на молодую любовницу. Единственное, что ей остается, – управлять неприглядным жилым комплексом и браться за любую работу. Все меняется, когда Касс встречает загадочного незнакомца. Ради денег она готова нарушить закон, но очень скоро понимает, что зашла слишком далеко. А потом появляется Анна, которая может все разрушить…

# Серафина Нова Гласс. Пустая комната № 10

> Посвящается Шелли Домке

© Рокачевская Н.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## 1. Касс

На другой стороне улицы – заправка Shell. Она первой бросилась мне в глаза, когда я приехала, потому что было темно и буква «S» перегорела. По пути к мотелю я видела на сумеречном горизонте только светящееся желто-оранжевым слово HELL – ад, и оно выглядело очень уместным для тех, кто был знаком с этим районом. А печальная S кособоко свисала на одной петле и зловеще раскачивалась. Надо было счесть это предостережением и вернуться.

На пустынном отрезке двухполосного шоссе между жилым комплексом «Платаны» и приличной частью города есть еще несколько приметных мест – кафе «У Арби», гостиница «Мотор», винный магазин Ларри, несколько супермаркетов с нарисованными от руки вывесками и мужской клуб «Задира».

Увидев эту дыру, мой новый дом, я поежилась. Когда-то здесь был мотель, и владельцы даже не потрудились сменить название. Три двухэтажных корпуса, соединенные в форме буквы П, и унылый бассейн в центре. Номера переделали под квартиры с маленькой спальней… вроде как. Они выглядят немногим лучше дерьмовых комнат мотеля, хозяева не поменяли даже цветастый ковер и бордовые шторы. Меня чуть не вырвало, когда я увидела на кровати своего меблированного оазиса заляпанное спермой покрывало.

Десятая квартира когда-то была сотой, но один ноль пропал, на его месте сейчас зияет вмятина, как будто кто-то орудовал мачете, но я не стала задавать вопросов. Это самая маленькая квартира, она примыкает к бойлерной, и теперь я Касс из десятого номера. Никто даже не называет это убожество квартирой.

Теперь я уже к ней привыкла. Шок прошел несколько недель назад, я все еще здесь, только что отпраздновала Рождество. Свернувшись калачиком перед окном, с коктейлем «Бренди Александр» в руке, наблюдаю, как град стучит по ледяной глади бассейна, а Барри из двести шестой пытается завести свой пикап на парковке.

Я снова готова расплакаться, поэтому задергиваю мерзкие шторы и сажусь за стол перед ноутбуком. Но слезы не идут. Сегодня, как оказалось, один из дней оцепенения.

Не могу предсказать, что со мной будет в тот или иной день. Иногда я превращаюсь в грустную версию себя и полдня просиживаю в соцсетях бывшего, чтобы помучить себя его фотками с Кимми, которая пришла мне на смену. Какая приличная женщина назовет себя Кимми? Иногда диазепам помогает, и пустота моего существования ощущается по-другому, тупой болью на периферии, но я способна функционировать, ставить одну ногу перед другой, слабо улыбаться, когда прохожу мимо кого-либо, иногда даже кивать в знак приветствия, чтобы казаться относительно нормальной. Однако в любой своей ипостаси я ни на секунду не забываю, что Кимми живет в центре Санта-Фе, в моем доме с четырьмя спальнями, а я – в помойной дыре жилого комплекса на окраине. И у меня ничего нет.

Все произошло слишком быстро, чтобы я успела сообразить, почему здесь оказалась. Меня вышвырнули. Не просто обманули и бросили, а фактически выселили из дома, и мне некуда было идти, поэтому, в отчаянии пролистав десятки объявлений о дешевых квартирах на короткий срок, хотя, как у безработной, у меня не было возможности заплатить и за них, я откликнулась на объявление. Здесь нужен был человек, который займется уборкой и отремонтирует квартиру вместо арендной платы.

В прежней жизни я не осталась бы тут и на одну ночь, даже если бы мне предложили за это деньги. Но та жизнь теперь настолько далека, что кажется, будто ее и не было – словно фрагменты сна, за которые пытаешься ухватиться и запомнить, когда проснешься, но они утекают сквозь пальцы. Увидев объявление, я согласилась, потому что у меня не было других вариантов.

Красный флаг, как сказал бы отец. «Мужчина, который не верит в брак, но собирается жить с тобой и играть в семейный очаг. Самый красный из красных флагов, Касс».

Я возразила, что Рид ведет себя благородно, считая брак сексистским институтом, и нам не нужна бумажка, чтобы доказать взаимную любовь. Отец чуть не захлебнулся пивом.

И он во всем оказался прав. Теперь я осталась совершенно беспомощной. Последние несколько лет я не работала, потому что это устраивало нас обоих – я могла заниматься благотворительностью и готовить по кулинарной книге Джулии Чайлд, как в кино.

Риду это нравилось, он был крупным риелтором и мог содержать нас обоих, любил, когда к его приходу дома ждали блинчики Сюзетт и киш-лорен. И все было прекрасно. В этом нет ничего плохого, твердила я себе.

А потом все пошло наперекосяк. У меня нет ни работы, ни денег. И хотя я считаю, что имела полное право врезать ему по затылку, когда застукала их вдвоем в ресторане, собственными глазами убедившись, что он мне изменяет, таким образом я сделала только хуже. Не последовало никаких рыданий всю ночь напролет, никаких споров о том, как нам пройти через это, никаких пылких извинений или отрицания с его стороны. Он не просил меня остаться и не уверял, что это ничего не значит. Рид просто хладнокровно выставил меня за дверь. Вот так все и закончилось после шести лет совместной жизни.

Обычно, если я слишком долго об этом думаю, приходится зажимать голову между коленями, чтобы восстановить дыхание, но сегодня день оцепенения, и у меня нет сил даже заглянуть в «Инстаграм»[1] Кимми. Ну ладно, я зашла туда всего на пару минут – посмотреть, нет ли чего-нибудь новенького.

Оцепенение переходит в поднимающиеся по спине мурашки, похожие на ярость, когда я вижу ее в белом пуховике и зашнурованных коньках, стоящую рядом с моим мужчиной. Это мой Рид. Не ее. Как такое возможно? Они держат два леденца, образовав сердечко. Ха-ха-ха. Улыбаются в камеру, розовощекие и со сверкающими глазами. Кимми больше похожа на его дочь, чем на новую возлюбленную.

Ладно, я просто дура. Конечно, она уж точно совершеннолетняя, ведь Рид отлично разбирается в юридических вопросах, вот почему он так хорошо подготовился и лишил меня всего, даже написал официальное письмо о выселении из дома в течение месяца, когда я отказалась уезжать.

Подпись к снимку гласит: «Славно повеселились в гостинице «Голова оленя». Меня трясет от ярости, но прежде чем я успеваю что-то сделать, например поехать туда как психопатка, столкнуть Кимми с подъемника и смотреть, как она разбивается насмерть, возможно упав прямо на леденец, проткнувший ее насквозь, гудит телефон.

Это жилец. Мэри Хиндлман из сто девятой. Я должна ответить на звонок и устранить ее очередную проблему, потому что, как ни больно это говорить, мне нужна работа.

А куда мне еще деваться? Я, уже привыкшая к этому, быстро перебираю в уме варианты и, как всегда, прихожу к одному и тому же выводу. Много лет назад, встретив Рида, я перестала общаться с друзьями, а теперь они обзавелись семьями, в их компании не нужна неудачница. Мой отец – пьяница и снимает квартиру в подвале у своего приятеля Оскара, а наши общие друзья встали на сторону Рида. Он умеет представить все так, будто я сама виновата во всем, начиная c разрушенных отношений и заканчивая «нападением» в ресторане. Поэтому я здесь. Я кто-то вроде консьержа в жилом комплексе «Платаны» и попала в ловушку.

Я стучусь, и Мэри приглашает меня зайти. Ее темную квартиру освещает только тусклая нитка рождественской гирлянды, наброшенная вокруг окна, и мерцающий телевизор. В «магазине на диване» продают комбинезоны для взрослых, похожие на жутких пряничных человечков огромного размера. Мэри в носках-тапочках, поношенном домашнем халате и без бюстгальтера. Никакого места воображению.

Она сидит на кресле-качалке, раздвинув ноги, и болтает с телевизором об экономии и диких ценах за пижамы для взрослых.

– Ты светишь своими труселями, Мэри, – говорю я будничным тоном, она сдвигает ноги и лениво отмахивается.

Она указывает на крохотную кухню. К ее губам прилипла сигарета.

– Я увидела ее под раковиной, но не знаю, куда она подевалась. Вот засранка.

Замечаю маленький пистолет, лежащий прямо на столе, заваленном пепельницами и рекламными листками из почтового ящика.

– А это еще зачем? – спрашиваю я.

– Ну я пыталась выстрелить, но решила, что сначала надо позвонить тебе. Может, ты поставишь какую-нибудь мышеловку, которая снесет ей голову. Или яд. Правда, в прошлый раз, увидев крысеныша, я налила антифриза на шматок арахисового масла, и все впустую.

Она вскакивает и нагибается в поисках крысы.

– Нельзя стрелять в квартире.

– Ну и хер с ней, если в ней постоянно шныряют гребаные крысы. А если она заберется в постель? Скоро меня навестит внук. Я не могу пускать крыс в кровать. – При этой мысли Мэри театрально хватается за столешницу, чтобы сохранить равновесие. – Владельцы должны что-то сделать.

Я оглядываю открытые консервные банки с синеватой плесенью, макароны с сыром в кастрюле на плите, спрессовавшиеся в оранжевый кирпич, и заляпанные маслом коробки из-под пиццы, разбросанные по столешнице и торчащие из переполненного мусорного ведра.

В своей квартире я никогда не видела крыс, но не говорю об этом.

– Я могу только поставить мышеловку. Не ту, которая отрезает головы, – говорю я, и Мэри пожимает плечами.

А потом я вижу, что датчик дыма вырван из кухонной стены и болтается на паре проводов. Показываю на него пальцем и вопросительно смотрю на Мэри. Она тушит бычок в банке из-под «Спрайта».

– Все время отваливается, – говорит она.

– Хм…

За короткое время, что я здесь нахожусь, мне уже стало понятно, что проблемы Мэри скорее связаны с одиночеством, чем с нашествием крыс. Конечно, и с грызунами тоже, поэтому, когда она узнает, что я ненадолго останусь, чтобы расставить мышеловки и починить детектор дыма, то радостно предлагает мне тарелку печенья, похожего на шапки Санта-Клауса, с отделкой из помадки и ставит чайник.

Забавная штука – одиночество. И это я узнала только недавно – о его силе, о том, к чему оно подталкивает.

Уже смеркается. Когда я пересекаю территорию, возвращаясь в свою пустую квартиру, из двери сто шестой доносится мелодия I’ll Be Home for Christmas. Град превратился в мягкий снегопад, и все тело ломит от горя, которое невозможно выразить.

Прежде чем открыть дверь в свою квартиру, я вижу, что рядом, в маленьком офисе администрации, горит свет. Именно там я подсовываю несчастным новичкам договоры об аренде на подпись, там же хранятся краски и чистящие средства. Кроме владельца, ключ есть только у меня, так что, наверное, я оставила свет включенным или не заперла замок.

Толкнув дверь, я вижу внутри мужчину. От страха с воплем отскакиваю, но потом замечаю, как он покачивается, приваливается к стене и смеется.

– Вот где моя кошечка, – говорит он. – А я тебя искал. Мяу!

Он так пьян, что перегаром несет уже в дверях. Мужчина явно понятия не имеет, где находится.

– Тебе здесь не место. Проваливай.

– Ой-ой-ой, кошечка перестала быть милой. Да и волосы у тебя другие, – говорит он и хватает меня, наваливаясь всем весом.

Я пытаюсь вырваться, но он целует меня, обеими руками обхватывая голову и засовывая язык прямо в рот, прежде чем я успеваю среагировать. Вскрикиваю и отталкиваю его, но он здоровенный, на голову выше меня, с толстой шеей и пивным животом, переваливающимся через ремень засаленных джинсов. Мужчина хочет просунуть руку мне в брюки, но теряет равновесие. Я отшатываюсь в сторону, и он с громким стуком падает на пол.

– Стрип-клуб на другой стороне улицы, дружок. Ты заблудился. Вон отсюда. Давай.

Я пинаю его ногой по ботинку.

– Покажи мне еще разок сиськи, кошечка. Сисястая кошечка.

Он истерически гогочет над своей попыткой сострить, а потом… умолкает.

– Серьезно?! – ору я и снова пинаю его ботинок.

Он в отключке. Вот сукин сын. Как же мне хочется залезть вместе с остатками бренди под теплое одеяло и не звонить копам, не торчать в ледяном офисе, объясняясь с ними, прежде чем они уволокут придурка в вытрезвитель или куда там принято в наши дни. Может, просто бросить его здесь? Но шкаф с документами и записями о жильцах… Нельзя дать какому-то чокнутому доступ к данным чужих кредиток и запасным ключам от квартир, вдруг он проснется и окажется полным отморозком.

Я сажусь на офисный стул и тяжело выдыхаю, обдумывая возможные варианты. И тут замечаю обручальное кольцо на его пальце и чувствую, как пылают кончики ушей и учащается сердцебиение. Он женат. Женатый парень пытается перепихнуться во время праздников.

Я думаю о его жене. Представляю ее дома с ребенком, они играют в настолку за кофейным столиком, а по телевизору идет «Один дома». Может, они едят попкорн и арахис? А на полу еще валяется оберточная бумага от вчерашних подарков. Она каждые десять минут смотрит на телефон, гадая, когда муж вернется с праздничной вечеринки в «Безумном шляпнике», чтобы к ним присоединиться. Она собиралась пойти вместе с ним, вот только няня не смогла посидеть с ребенком, и жена так и не узнала, что на самом деле он был с той в мотеле.

Может, она швырнула ему в голову «Миллер лайт» и сказала, чтобы он убирался с глаз долой в свой стриптиз-клуб, как в сериале «Копы», но это неважно, потому что в любом случае он ей изменяет. И я хочу его наказать. Это не должно сойти ему с рук.

Не знаю, почему поступаю именно так. Сначала я достаю его бумажник и разглядываю удостоверение личности. Джон Брэдвик. Сорок семь лет, живет на Эшбери-Корт на другом конце города. Внутри несколько маленьких фотографий. В камеру улыбается длинноволосая блондинка с круглыми щеками и хмурым малышом на коленях… а этот мужчина, Джон, стоит позади них, как на странной фотографии из глянцевого журнала. На обороте выцветшими чернилами написано: «Джон, Пегги и Леви, 2011». Внутри кожаного бумажника ручкой нацарапан телефонный номер. Я могла бы позвонить по нему, но, скорее всего, звонок поступит на мобильный телефон в кармане Джона, так что смысла нет. А еще там восемьдесят семь долларов наличными. Я их забираю.

А потом… Не знаю зачем, я просто это делаю. Роюсь в ящике стола в поисках тюбика помады, который там видела, – не моего, но неважно – и наношу яркую красную помаду на губы. Снимаю майку, но лифчик оставляю, я не извращенка какая-то, и ложусь рядом с громадным мужиком на пол. Оставляю следы от губ на его щеке, обхватываю Джона ногами и делаю несколько селфи. Поворачиваю его голову к себе, и она тяжело опускается на мою шею, будто он собирается меня поцеловать, а я делаю еще одну фотографию.

Затем иду к себе, накидываю на плечи одеяло и сворачиваюсь калачиком в офисном кресле. Я ищу Пегги Брэдвик и, найдя все необходимое для моего плана, смотрю «Нетфликс» на телефоне, пока этот идиот не проснется.

Утром, в тринадцать минут шестого, Джон садится с безумным видом человека, который понятия не имеет, где он. Я хладнокровно объясняю, что он надрался и ввалился в «Платаны», скорее всего, из бара напротив. Он пялится на меня, моргая, хватается за голову и встает.

– Так это… Вы просто оставили меня здесь спать?

– Ага, – говорю я.

– Вы могли бы вызвать копов. В смысле…

– Наверное.

– Ну это… Спасибо, я…

– Но это не бесплатно, – говорю я.

– Простите, – говорит он, нащупывая телефон и бумажник, которые я сунула обратно в карманы.

– Ага, я подумала, как вам неприятно будет очутиться в камере. Или что вас могут арестовать за вождение в нетрезвом виде. Или если ваша жена узнает, что вы проводили время с какой-то кошечкой…

– Эй, стойте, стойте. Что?! Как вы…

– Пегги будет интересно узнать, где вы были. Не сомневаюсь, она с ума сходит от беспокойства. Кстати, телефон у вас отключен, но она наверняка всю ночь названивала.

– Что… Кто вы? Серьезно? Откуда вы знаете мою жену? Я…

– Слушай, Джон. У меня было время, чтобы узнать кое-что про Пегги. Она медсестра. Хорошая работа. Вы живете на Эшбери-Корт, а Леви сейчас… одиннадцать или двенадцать? Уверена, Пегги не захочет это увидеть.

Показываю ему свой телефон со снимками, где я в зеленом кружевном лифчике, а его измазанная помадой щека лежит у меня на плече. К горлу подкатывает тошнота от того, что я делаю, и приходится напомнить себе – он такой же, как Рид. И получает по заслугам.

Глаза Джона стекленеют и увлажняются, я вижу, как он нервно сглатывает.

– Мы… Мы что?..

– Боже мой, конечно нет. Серьезно? Ты правда решил, что свалился у меня в офисе на пол пьяной тушей и я занималась с тобой сексом? Так у тебя обычно бывает, жеребец? Нет, это просто для страховки.

Я едва узнаю деланую уверенность в своем голосе.

– И что все это значит?

– Это значит, что, если ты дашь мне все, что нужно, я не испорчу тебе жизнь. Мне бы не хотелось этого. Честное слово, но ты изменщик, так что…

– Чего ты хочешь?! – рявкает он, брызжа слюной, а его лицо покрывается красными пятнами.

– Тысячу.

– Долларов?!

– Ага. Долларов. Я поразмыслила над цифрой, и эта показалась разумной.

– С чего ты решила… Ты не в себе? С чего ты решила, что у меня есть эти деньги и я их отдам?

Он идет к двери, но я вижу его сомнения – Джон знает, что попал.

– Ты водопроводчик. А они хорошо зарабатывают. Да и медсестры неплохо. Уверена, тысчонка у тебя найдется.

– Я…

Он открывает рот и тут же закрывает.

– В следующий раз подумай о Пегги, прежде чем шпилить стриптизерш. Насчет ее профессии могу только предполагать, но прозвище «кошечка» говорит само за себя.

– Да что с тобой? Ты сделала все это ради… Сделала ради…

– Понимаю, ты в замешательстве и, скорее всего, у тебя жуткое похмелье, но у меня есть электронная почта Пегс с ее страницы «Фейсбука». Можно я буду называть ее Пегс? Похоже, все так ее зовут. Скажи ей, чтобы не выставляла свои данные на всеобщее обозрение. Она выглядит милой, такой доверчивой, но все же. Не самое лучшее качество в наши дни. Если принесешь наличные до конца дня и просунешь их под дверь офиса… В смысле, не просто пачку банкнот, конечно же. Это было бы глупо. В конверте или еще как. Тогда я не пошлю ей фотографии и ты вернешься в свой восхитительный дом к Пегс и маленькому Леви.

Теперь лицо Джона бледное, как луна. Кажется, оно меняет цвет с каждым новым откровением. Он нащупывает ручку двери за спиной, чтобы уйти.

– А если ты все равно пошлешь ей фотографии? Откуда мне знать, что не пошлешь? – спрашивает он почти шепотом.

– Ты меня не знаешь, Джон, но я не сволочь. У меня нет причин этого делать, если ты выполнишь мои требования. Мне в принципе противно этим заниматься, но…

«Но я осталась ни с чем», – чуть не говорю я.

– Мне нужны деньги. Вот и все. Ничего личного. А ты поступил мерзко, так что…

– Если ты отправишь эти фотографии, их могут увидеть твои знакомые! Твоя семья. Я могу показать их тут, чтобы… отомстить, типа. Ты сама себя подставишь. Будешь выглядеть так же отвратно, трахаясь с незнакомцем, это может испортить…

– Джон. Оглянись вокруг. Неужели, по-твоему, мне есть что терять?

После нескольких мгновений молчания он делает жест, который можно истолковать как крошечный кивок, а затем выходит на ледяной утренний воздух и идет через улицу к бару или клубу, где, как я полагаю, стоит его машина.

Меня трясет. Руки дрожат. Не могу поверить в то, что только что сделала. Теперь даже не знаю, кто я такая.

Три часа спустя я сижу в своей квартире, ем равиоли из банки, пытаюсь настроить спутниковые каналы и тут вижу, как к зданию подъезжает «Форд». Крупный мужчина в плаще с капюшоном просовывает что-то под дверь офиса. У меня замирает сердце. Когда машина отъезжает на достаточное расстояние, я сую ноги в тапочки и бегу к соседней двери. Вхожу в офис и хватаю с пола конверт из бурой бумаги.

Вернувшись в тепло своей квартиры, я сажусь на ненавистный клетчатый диван и раскладываю на журнальном столике хрустящие купюры из банкомата. Тысяча долларов. Боже мой. Не могу поверить, что у меня получилось. Я никогда не отправила бы эти фотографии. Он сумел бы раскусить мой блеф. А еще мог не отнестись к этому так спокойно, напасть на меня… или еще что похуже.

Больше я такого делать не буду. Наверное, вчера ночью у меня помутился рассудок. Клянусь себе, что никогда не сделаю ничего подобного.

Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы я сдержала обещание.

## 2. Анна

Семь месяцев спустя


На раскаленном асфальте у заправки с шипением превращаются в пар капли июльского дождя, и я чувствую – надвигается что-то нехорошее. Меня напрягает его молчание, дрожь в голосе во время нашего утреннего разговора. Почему он не отвечает на звонки?

Бородатый дальнобойщик ставит на стойку банку «Доктор Пеппер», и я нетерпеливо постукиваю ногой, потому что кассир заявляет, что сейчас пересменок, надо подождать, пока придет парень, работающий в вечернюю смену. Он мотает головой в сторону улицы, там стоит длинноволосый юнец, видимо тот самый сменщик, но не спешит заходить внутрь. Он тушит окурок своей «Винстон лайт» за холодильником и жует батончик, сидя под навесом на баллоне с пропаном и копаясь в телефоне.

– Вы что, шутите? – бормочу я.

Дальнобойщик не устраивает сцен. Просто кладет на прилавок пару баксов мелочью, поправляет бейсболку, закрывая лицо рукой, и бежит обратно к своей фуре.

Я смотрю на телефон. Сейчас пять минут шестого, а значит, парень с батончиком уже опоздал на работу, но у меня нет времени препираться. Возвращаю обратно вино и мини-пончики с сахарной пудрой, которые так любит Генри, и мчусь к машине.

Включаю зажигание. Грохот дождя по металлической крыше оглушает. Из глаз брызжут слезы, не знаю почему, просто я чувствую – что-то случилось. Не в его стиле не отвечать на звонки. Уж точно не целый день. Я снова тыкаю в иконку звонка под именем Генри. Гудки. Черт.

Мчусь по блестящему от воды двухполосному шоссе в сторону дома. Да, последнее время выдалось непростым. Генри потерял работу преподавателя. Я журналистка, мечусь между разными работами, но у нас все в порядке. Просто временные трудности, только и всего. Мы не банкроты. У нас есть перспективы. У него появилось больше времени на творчество, мы стали чаще проводить вечера вместе, устраивать совместные ужины. Все будет хорошо. Я прокручиваю в голове ободряющую речь, чтобы она была наготове, когда найду его.

Добравшись домой, я, вымокшая до нитки и запыхавшаяся, поднимаюсь по лестнице, перескакивая через ступеньку, распахиваю дверь и… ничего. Не знаю, чего я ожидала. На журнальном столике еще стоит пустая бутылка из-под вина, вчерашний карри навынос лежит в сальных коробках наверху мусорного ведра. Стоит такая тишина, что тиканье настенных часов пугает.

Я пытаюсь придумать хоть одну причину, по которой Генри не берет трубку. Их может найтись десяток. Он умер, потерял телефон, случайно поставил его на беззвучный режим. Иногда, когда Генри рисует, он выключает звук и вибрацию у мобильного, и я это понимаю.

Но все дело в том, как он выглядел перед тем, как утром я ушла на работу. Это не напоминало его обычную депрессию, к которой я уже привыкла за последние несколько месяцев. Тогда в его голосе звучала какая-то пустота. И не то чтобы он сказал нечто тревожащее, просто попрощался, но меня что-то насторожило.

Я проверяю каждую комнату и решаю, что он наверняка в «Платанах». Больше года назад его друг предложил снять там паршивую квартирку, которая вечно пустовала, и использовать ее как студию для рисования, поскольку у нас дома для его работ быстро закончилось место. Генри платит за нее гроши и проводит там бо`льшую часть времени с тех пор, как его уволили. Я твержу себе, что так и есть. Он воспользовался дождливым днем, надел наушники и погрузился в творчество. Мое чутье – просто паранойя.

Я бросаюсь к шкафу, вытаскиваю зонтик и бегу обратно к двери, чтобы поехать в «Платаны», но тут звонит телефон.

– Генри! – выдыхаю я, чувствуя одновременно ярость и величайшее облегчение.

Но он не говорит «привет». Я слышу только шорох дождя, а потом… всхлип.

– О господи, родной, что стряслось? В чем дело?

Мы с Генри познакомились еще в колледже, и за эти пятнадцать лет я слышала его плач, может быть, раза три. Представить не могу, что могло случиться.

На другом конце линии снова тишина.

– Да в чем дело?! Я названиваю тебе целый день, что случилось?

– Анна, – всхлипывает он, а потом икота и рыдания мешают ему продолжить. – Я больше не могу.

– Что? В каком смысле? Чего не можешь?

– Я все испортил. Я в полной заднице.

– Генри, ты где? Я приеду и заберу тебя, и мы все обсудим. Все будет хорошо, просто скажи, где ты.

– Мне так жаль, так жаль. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я кое-что сделал, Анна. И теперь должен сказать тебе правду. Я разрушил всю нашу жизнь и очень сожалею, но я просто… просто больше не могу.

– Нет, ты не… Ты… Мы все исправим, что бы это ни было, ясно?

Я пытаюсь говорить спокойно, но нахожусь в полном смятении. Все свалилось как снег на голову, и я боюсь, что он может что-то с собой сделать. Последние месяцы были самыми худшими в нашей жизни, и Генри совсем расклеился.

– Прошу тебя, родной. Все будет хорошо.

– Я сделал что-то ужасное, – рыдает он.

– Что бы это ни было…

– Нет, – обрывает меня он. – Ты не понимаешь.

С его губ срываются отчаянные рыдания, и это разбивает мне сердце.

Я сажусь на край дивана и провожу рукой по волосам, пытаясь сообразить, что теперь делать, как ему помочь.

– Я… убил человека, – говорит он. – Да. Это сделал я.

А потом раздается оглушительный треск, и связь прерывается.

## 3. Анна

> Тело тридцатишестилетнего художника и преподавателя Генри Сэмюэля Хартли было обнаружено рано утром на мелководье Рио-Гранде, чуть южнее Санта-Фе. Власти предполагают, что это самоубийство.

Газеты сообщили об этом всему миру всего через несколько часов после того, как об этом узнала я, и до того, как об этом стало известно большинству членов его семьи. Статью иллюстрирует фотография, которую он ставит на все свои сайты и визитные карточки: песочного цвета волосы, слегка нависающие над одним глазом, улыбка, смотрящие прямо в камеру сверкающие голубые глаза, рубашка и галстук, выглядящие на нем совершенно неуместно. Может быть, потому, что я видела его в официальном костюме всего несколько раз в жизни. Обычно он носил заляпанные краской джинсы и винтажные футболки со старыми рок-группами – это больше в его стиле. Лучше бы выбрали фотографию, где он похож на себя настоящего.

Шок не проходит. За две недели после его смерти и похорон наша совместная жизнь канула в лету. Мои вещи упакованы в коробки, а на следующей неделе дом выставят на продажу, потому что я не могу вынести пустоту и воспоминания, преследующие меня в каждой комнате. Не могу жить в этом доме без него. Так что теперь я здесь. В «Платанах».

В этом жутковатом месте я все равно остаюсь близко к Генри, ведь он тут работал. Несколько коробок с вещами и многие часы его жизни, проведенные в этих стенах, – вот и все, что осталось от него в физическом смысле. И возможно, в коробках, на его компьютере или даже в картинах Генри найдутся подсказки, которые помогут понять, что с ним произошло.

Мне нужно знать. Почему в последние месяцы он был так печален и кого, по его мнению, убил? Это наверняка неправда, но что-то заставило его покончить с собой. Я никогда не говорила об этом ни полиции, ни его родным… Конечно, я сообщила, что он звонил, плакал, сказал, что все испортил, извинялся и бился в истерике. Они должны были узнать, что самоубийству предшествовало нестабильное состояние, но что он кого-то убил?.. Нет. Потому что это не может быть правдой.

Я тащу чемодан по бетону между парковкой и внешней лестницей, ведущей в студию Генри. Мой новый дом. Прохожу мимо бассейна, где несколько женщин сидят за белым пластиковым столом, играют в карты и пьют лимонад. Я обращаю внимание на брюнетку, потому что ее телеса выпирают сквозь вырезы в форме ракушек в спинках пластиковых стульев. Она кричит на плавающего в бассейне ребенка в надувных нарукавниках и с водяным пистолетом в виде динозавра.

Сражаясь со сломанным колесиком, я тащу мимо них свой чемодан.

– У тебя семерка, Роза. Я видела! – взвизгивает женщина.

– Я победила, Джеки! – отвечает Роза и хихикает.

– Только не говори, что у тебя нет ни одной гребаной семерки. Я ее видела! – Джеки пытается встать, чтобы выхватить у Розы карту, но пластиковый стул прилип к ее заду, и она плюхается обратно. Женщина отдирает его, поднимается на ноги и, нахмурившись, закуривает. – Ну и фиг с ним.

– Вот почему никто с тобой не играет, Джеки, – говорит третья женщина с неизвестным именем.

– Ты играешь в «Монте»? – спрашивает одна из них, и я вдруг понимаю, что они обращаются ко мне.

– Во что?

– Мы играем не в «Монте», Кристал. Мы играем в «Рыбку». К тому же она тебе не ответит. Вид у нее какой-то измученный, – говорит другая.

Я уже запуталась, кто из них кто.

– У тебя все нормально?

– Э-э-э… – начинаю я, но они уже позабыли обо мне и продолжают собственный спор.

Поэтому я с благодарностью иду дальше и потихоньку затаскиваю чемодан на лестницу, и тут у меня за спиной встает человек. Я автоматически начинаю извиняться за то, что перегородила дорогу, и пытаюсь отойти в сторону, но понимаю, что это лицо мне знакомо.

– Простите, – говорю я, пряча удивление, когда он подхватывает мой скособоченный чемодан.

– Могу я помочь?

– Ох…

– В смысле, если кто-то из нас собирается подняться по лестнице, – говорит он с полуулыбкой, и я вроде бы тоже кривлю губы в подобии улыбки, но, пребывая в оцепенении, не уверена в том, что мое лицо соответствует намерениям.

Кажется, его зовут Карсон. Нет… Каллум… что-то в этом роде. Именно он предложил Генри снять здесь квартиру.

Я встречалась с ним всего один раз, на школьном спектакле. Они преподавали в одной школе. И в антракте я познакомилась с ним и его женой. Играли «Вестсайдскую историю», а мы с Генри сидели у прилавка с пирожными, ели печенье и жалели, что вместо них не продают крепкие напитки, они помогли бы продержаться до конца второго акта. Именно в тот момент подошли Каллум и его жена.

Мне неловко, что я не запомнила, как ее зовут, но она была такой худой, что это вызвало мое осуждение, и по дороге домой в машине я в шутку сказала Генри, что надо выпытать у Каллума ее диету. Генри ответил, что она неизлечима больна, я уже толком не помню чем, кажется, саркомой кости. Но точно помню, как почувствовала себя полным дерьмом, поэтому ее красивое хрупкое лицо, редеющие каштановые волосы и щуплая фигура навсегда запечатлелись в памяти.

Генри рассказал, что Каллум с женой живут в этой дыре только потому, что у них нет медицинской страховки, а счета за лечение разорительные. Кажется, Каллум работал в школе на полставки, а ей пришлось бросить работу, и они оказались по уши в долгах. По словам Генри, она умерла несколько месяцев назад.

Я вижу в Каллуме отражение собственного горя, и мне трудно не отвести глаза и не сбежать от этого дополнительного напоминания о боли. Осознание происходит в тот момент, когда я встречаюсь с ним взглядом. Мы оба потеряли все, что нам было дорого, и жизнь забросила нас сюда как в наказание.

Прежде чем я выхожу из оцепенения и могу хоть что-нибудь сказать, он успевает затащить чемодан на верхнюю ступеньку. Поднимаюсь по бетонной лестнице и киваю ему.

– Спасибо, – тихо говорю я, делая вид, что не узнала его, и проскальзываю за дверь квартиры номер двести три.

От спертого воздуха перехватывает дыхание. Я пытаюсь включить кондиционер у окна, но он лишь дребезжит и не работает. Открываю окна и на мгновение замираю, осматривая комнату. В косых лучах света, проникающих через открытые шторы, танцует пыль.

Многочисленные мольберты, накрытые тканью в этом застывшем пространстве, напоминают призраков. Маленькая кухня в основном не использовалась, не считая россыпи кружек и нескольких пивных бутылок. Кровать завалена пустыми холстами на подрамниках и банками из-под кофе, набитыми использованными кистями. Это место больше похоже на мастерскую художника, чем на квартиру.

Мне не хочется ничего трогать. Хочется сохранить все так, как осталось после него, но надо хотя бы расчистить кровать. Я ставлю коробку с масляными красками на пол, сажусь. И начинаю плакать.

От невыносимой боли я сгибаюсь пополам. Безудержно рыдаю до боли в ребрах. Генри. Почему? Я сворачиваюсь в позе зародыша и мысленно проигрываю все наши ссоры последних месяцев. Под фасадом этих препирательств скрывались серьезные проблемы.

Мы договорились, что не хотим детей, но спустя много лет, уже после увольнения, он вдруг заявил, что передумал и давно собирался мне об этом сказать. Я ответила, что у него кризис среднего возраста, который скоро пройдет, и что это просто смешно. Мы хотели путешествовать по миру, пить отличное вино, вместе читать «Нью-Йорк таймс» на балконе нашей многоэтажки по утрам в воскресенье и следовать за своими мечтами. Только мы никогда бы не заработали для этого достаточно денег. Ну и ладно. Но нельзя же вдруг вернуться ко всему, о чем мы когда-то говорили и когда-либо хотели.

Тогда-то Генри и начал меняться, полгода назад. Как мне показалось, в какой-то момент он решил, что мы отказались от жизни, которую все еще могли создать, только потому, что мечты теперь выглядели недосягаемыми. В этом мы потерпели неудачу, но еще могли завести детей. У нас еще может появиться домик за городом, если захотим, сказал Генри. Но я не хотела. Я по-прежнему мечтала переехать на пляж где-нибудь в Коста-Рике или на Ибице и не быть рабой офиса с девяти до пяти или детей, как мы всегда говорили.

Господи, ну почему я просто не сказала «да»? Да, малыш. Все что хочешь. Что угодно. Я все готова отдать, лишь бы вернуться в тот момент и сказать «да».

Замечаю, как солнце отражается от белого треугольника возле входной двери, и приподнимаюсь, чтобы его рассмотреть. Я не заметила его, когда вошла. Это конверт. Я могла на него наступить, а может, кто-то засунул его под дверь уже после того, как я оказалась внутри.

Подхожу и поднимаю его. Переворачиваю и вижу свое имя. Анна Хартли. Наверное, это от администрации комплекса. Какие-то общие сведения, счет, что-нибудь в таком роде, но, когда я открываю конверт, рука невольно взлетает к губам, и я роняю письмо.

Клочок бумаги медленно пикирует на пол, я опускаю взгляд, и на меня снова смотрит одно-единственное слово.

УБИРАЙСЯ.

## 4. Касс

Я стою в дверях сто восьмой квартиры, и Сильви визжит, указывая на пол.

– Ну правда, Сильви, не понимаю, с чего ты подняла такой шум.

Женщина стоит на кухонном стуле в тапочках и футболке, а трое ее детей сгрудились на скромном столе, который выглядит так, будто в любой момент рухнет.

– Hay monstruos! – вопит она.

– Чего-чего? Монстры?

Я предполагаю, что у нее тараканы, но от этого слова кучка детей вопит еще громче.

– Ratas!

– Енот? – спрашиваю я, делая еще шажок в душную квартиру.

– Крыса, – тихо произносит самый мелкий ребятенок, прячущийся за сестру.

Я оглядываюсь в поисках крысы, но вижу только крохотного мышонка, поедающего крошки у плиты. Ради детей я стараюсь не засмеяться. Мышонок выглядит как звезда мультфильма, не хватает только шляпы.

– А, ясно. Ну так ты просто закрывай дверь. Чтобы они не вошли. Почему никто здесь не закрывает двери? Это общежитие, что ли?

– Gato, – говорит она, и я смотрю на мальчишку-переводчика.

– Кошка, – робко произносит он. – Она хочет знать, есть ли у вас кошка.

– У меня точно нет, – отвечаю я, беру со столешницы дуршлаг и пытаюсь поймать мелкого засранца, но в результате промахиваюсь, мышонок юркает под холодильник, и вся семейка в ужасе визжит.

– Одолжи кошку у мистера Дэвида из сто шестой! – говорит Сильви, и я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут мышонок выбегает и скрывается в глубине дома.

Сильви обмахивает себя рукой и выглядит так, будто вот-вот грохнется в обморок.

– Ну ладно, хорошо, – соглашаюсь я, отступаю к двери и бреду к квартире Дэвида.

Но по пути вижу женщину. Она сидит на кованом стуле на общем балконе – по сути, это просто узкий проход к лестнице, а не балкон. Она прямо перед дверью Генри. Меня она не видит, и я прохожу дальше, к квартире Дэвида, но прежде чем постучать, делаю глубокий вдох и трясу головой, как делаю много раз на дню, потому что до сих пор не могу поверить, что такой теперь стала моя жизнь.

Из-за тучности и проблем с дыханием Дэвид мало двигается, поэтому, чтобы поздороваться, зовет меня к себе. Он сидит в кресле, которое поскрипывает и вздыхает под его весом, когда он ерзает. Все квартиры здесь крохотные, и, когда я открываю дверь, Дэвид оказывается всего в нескольких шагах от меня. Я никогда не видела его где-то в другом месте. За последние полгода или около того я приходила по поводу засорившегося унитаза и проблем с системой отопления и вентиляции, и он словно приварен к креслу.

Войдя, я сразу вижу девять кошек. Дэвид играет в Call of Duty на приставке. Он опускает наушники и молча смотрит на меня.

– Кхе-кхе. Хочу одолжить у тебя кошку.

– Для тебя лично? – спрашивает он странно официальным тоном и без раздумий, словно это вполне обычная просьба.

– Для сто восьмой.

– У Сильви завелись мыши? Она никогда не закрывает входную дверь. Они просто заходят.

– Именно, – соглашаюсь я, и он кивает, словно мы разобрались в чрезвычайно важном вопросе.

– Возьми лучше Сестру Кристиану. Для таких целей я обычно отдаю Клавдию, но у нее болит живот, – говорит Дэвид.

Я рассматриваю кошек, гадая, как отличить, какую брать.

– Так, значит…

Я озадаченно машу рукой в поисках нужной кошки.

– Черная сибирская красавица в раковине.

Я иду на кухню и вижу на столешнице четырех кошек. Одна – толстая и черная – свернулась калачиком в раковине. Я хватаю ее, будто Симбу с края пропасти, и направляюсь к выходу.

– Пусть вернет ее завтра. Сестра Кристиана нетороплива, но поймает мышь.

Отнеся кошку к Сильви, я вижу, как по бетонной дорожке у здания бежит мышонок, и это здорово, потому что я не собираюсь дать Сестре Кристиане возможность расправиться с бедняжкой. Я хотела вернуться с куском гауды и сачком для бабочек, но вместо этого снимаю бейсболку, подхватываю мультяшного мышонка и выпускаю его в лесу за домом. Назвав его Кукиш, я машу на прощание, пока он прокладывает себе путь через листья и кусты и исчезает.

По пути обратно в офис замечаю, что девушки перед дверью Генри уже нет. Интересно, это его жена?

Конечно, все слышали о его самоубийстве, а слухи в таком месте разносятся быстро и имеют множество версий. В газетах писали, что его нашли в реке. По мнению местных жителей, его нашли «повешенным на стропилах», хотя их здесь нет, или «нашли в своей постели с пистолетом в руке», хотя выстрелов никто не слышал. Кое-кто отказывается плавать в бассейне, потому что, по их словам, Генри плавал там ничком в собственной крови, а выловили его посреди ночи, поэтому никто этого не видел.

Впрочем, в этих безумных сплетнях есть смысл. В «Платанах» живут сломленные люди. Каждый по-своему не в себе. Похоже, все здесь пытаются заполнить какую-то пустоту или оплакивают тяжелую потерю. Поскольку именно мне они звонят, чтобы починить протекающие унитазы и засорившиеся трубы, я слышу больше, чем хотелось бы. Может быть, они тоже рассказывают больше, чем хотят, просто так жильцы реагируют на одиночество, а я случайно оказываюсь рядом и могу их выслушать.

Бэбс, которая целыми днями плавает в бассейне на надувном единороге, попивая джин с мартини, каждую неделю вызывает меня в свою квартиру, чтобы достать вещи из высоких шкафов, хотя мы с ней одного роста, а потом угощает лимонным пирогом или яблочным крамблом с чаем «Липтон» из пакетиков, и я всегда соглашаюсь.

Парень с татуировками на лице из сто девятнадцатой, не раз замеченный на балконе за поеданием спагетти из банки, сообщил, что у Гвен из двести первой герпес. Та рассказала, что у Леонарда из сто одиннадцатой застрял член в пылесосе и ему пришлось обратиться в неотложку, а он в свою очередь заявил, что Гордон из сто четвертой ворует посылки с «Амазона», так что надо держать ухо востро. А еще есть Роза. Их с Кристал и Джеки называют бассейновскими девушками. Они постоянно сидят за пластиковыми столиками у бассейна, пока их дети колотят друг друга надувными битами, и целый день жуют чипсы. Иногда к ним присоединяются Летти и Тина, но у них есть работа, поэтому остается меньше времени на курение и склоки за картами о том, кто кому должен сдачу с распродажи в супермаркете и какая участница «Давай поженимся» заслуживает любви, а какая – просто шлюха, которая пытается увеличить число подписчиков в «Инстаграме».

Роза тихая. Из тех, кто не трясет грязным бельем у всех на виду, и я мало о ней знаю. Некоторые жильцы тоже держатся особняком, но большинство похожи на Кристал. Без мужа, но с тремя маленькими детьми и еще одним на подходе, она целыми днями ковыряется в телефоне длинными желтыми ногтями и вечно переписывается бог знает с кем на сайте знакомств. А еще есть ее подружка Джеки, которая, похоже, не в состоянии говорить вполголоса. Ее редко можно увидеть без синего стакана с газировкой и пачки «Кэмел» в руках, а когда она орет, что тот, кто жульничает в «рыбку» и «джин», должен «отсосать у нее» и «валить на хрен», потому что она не потерпит неуважения, ее голос разносится по всей округе.

Я прохожу по бетонному двору, смахивая кошачью шерсть с джинсовых шорт, и сажусь в кресло рядом с бассейновскими девушками. На солнце тает огромная коробка шоколадных конфет с мятой. Кристал, должно быть, повела детей в кино. Я беру липкий шоколадный шарик и отправляю его в рот. Женщины сосредоточенно играют в «восьмерки». Роза поднимает пустые руки, показывая, что она выбыла, то есть выиграла, а остальные стонут и называют ее обманщицей. Подобное происходит в каждой игре, независимо от того, кто выиграл. Я действительно не вижу в этом смысла.

– Видели ту цыпочку? – спрашивает Джеки, кивая на полоску балкона перед квартирой Генри. – Его жена, да?

– Наверняка, – соглашаюсь я.

Сегодня я видела имейл от владельца, там говорилось, что жена продолжит снимать квартиру и планирует въехать. Мне это кажется отчаянно печальным. На ее месте я предпочла бы держаться от квартиры как можно дальше. Видимо, у нее есть свои причины. Но, конечно, я не собираюсь делиться информацией с бассейновскими девушками.

– Жуть, – говорит Роза, тасуя карты.

– Трудно поверить, что он… ну типа мертв. Он был таким душкой, – произносит Кристал.

– И красавчиком, – добавляет Джеки, отправляя окурок в полет.

– Совершенно неуместно! – рявкает Кристал.

Окурок падает в бассейн, ребенок начинает завывать и поднимает брызги, словно сигарета на него напала.

– Да бога ради, Кевин. Просто выбрось его… Просто… Да хватит уже! – Кристал подходит к бассейну, вылавливает окурок из воды и кидает его на мокрый бетон. – Доволен?

Кевин прекращает рыдать, она возвращается к столу и берет карты, которые сдала ей Роза.

– Так на тебя раздавать? – спрашивает меня Джеки, пока сидящий у нее на коленях малыш сует ей в ухо растаявшую мятную конфету.

Она вытирает кожу салфеткой и ставит ребенка на пол. Постоянную сумятицу с непослушными и вопящими детьми женщины считают лишь мелким раздражителем, существующим в фоновом режиме, и время от времени им приходится отвлекаться, чтобы дети выжили, но это не требует никаких усилий, кроме главного материнского инстинкта – не дать им умереть с голоду или утонуть.

– Не-а, мне надо закрыть дыру в гипсокартонной стене сто второй.

– Откуда тебе знать, как заделывают гипсокартон? – спрашивает Роза.

– Это всего лишь маленькая дырочка. Немного шпаклевки и краски, – отвечаю я.

– Но все равно как-то странно, – добавляет Кристал. – Ты же нормальная девка. Даже симпатичная типа. Ты знаешь еще хоть одну девчонку, которая умеет чинить посудомойки и заделывать гипсокартон? Для этого нужен мужик.

– Ага, – соглашается Джеки. – Тебе надо в программу «Давай поженимся». Ты точно как одна из тех цыпочек.

– Как Эшли Б., – добавляет Кристал. – Та, с блестящими волосами.

– Не-а. Она похожа на Эшли К., дуреха. Эшли Б. там по другой причине. Не похожа она на Эшли Б.

– В общем, неважно, – продолжает Кристал. – Ты не подцепишь мужика, с такими-то грязными ногтями и в рабочем комбинезоне. Джеки могла бы сделать тебе маникюр.

– Откуда ты вообще знаешь, как чинить трубы и все такое? – тихо спрашивает Роза.

– Ходила вместе с папой на его работу. Собиралась подключиться к бизнесу после школы – услуги мастера на все руки, – говорю я, их лица смягчаются, они снова переводят взгляды на карты.

Однажды вечером я выпила у бассейна несколько порций джина и поделилась с девчонками, что у меня больше нет родителей. Бо`льшую часть жизни я росла с отцом. Мать умерла в моем детстве, поэтому, когда во время моей учебы в выпускном классе он потерял дом и перемещался от реабилитационных центров к приютам для бездомных, я осталась одна. Мечта о компании «Семейный ремонт Эбботов», созданной отцом и дочерью, умерла вместе с папиной трезвостью. Но он… На самом деле он не умер… по большей части. Официально. На меня смотрели с жалостью, когда я шутила о том, что он даже меня не узнает, в последнюю нашу встречу он развалился в кресле в пропитанных мочой штанах, называл меня Рокси и спрашивал, не хочу ли я блинчиков.

Они больше не задают мне вопросов о семье. Для них это немыслимо, ведь их жизнь вращается вокруг детей. Семья – это все, что у них есть, всегда говорит Кристал, поэтому я вызываю у них жалость, ведь у меня нет ни детей, ни родителей, о которых можно было бы рассказать. Я самый одинокий человек на свете.

Молчание становится неловким, поэтому я незаметно встаю и иду в офис за инструментами, в тысячный раз за сегодняшний день задаваясь вопросом, как здесь оказалась. Может, это и есть ответ – как странно, что я умею чинить гипсокартон. Рид всегда так говорил. Размышляя о том, как и когда жизнь пошла под откос, я мысленно составляю список того, что сделала не так.

Вместо колледжа я пошла в ремесленное училище. Хотела стать механиком, поскольку отец явно был не в том состоянии, чтобы начать совместный бизнес. Я подумала: кто когда-либо слышал об автосервисе для женщин? Никто. Я могла бы нанимать только женщин-механиков, и мы были бы лучшими. Каждая девушка в штате захотела бы починить машину у нас, потому что нам можно было бы доверять, у нас ее не обматерили бы и не обманули. Я решила, что это гениальная идея. Думала, что даже попаду на телевидение, но, встретив Рида, постепенно отказалась от своей задумки. Он считал ее странной. Слишком мужской и фантастической.

Тогда я подумала, что мы могли бы вместе обставлять дома для продажи, ведь он был агентом по недвижимости, а я умела чинить все что угодно. Мы сколотили бы целое состояние, даже сняли бы собственное шоу на телевидении, ведь так мало пар, в которых жена выступает в роли подрядчика. Но я не была его женой, верно? И я опозорила бы его или унизила. Как будто это я виновата, что он не умеет пользоваться циркулярной пилой.

Итак, это первый пункт в списке способов, которыми я испортила себе жизнь. Я позволила Риду решить, что мне следует заняться чем-то более привычным, чтобы меня не называли мужланкой, а он не выглядел неумехой. Рид пытался убедить меня, что мне отлично подходит профессия судебного репортера. Но я ненавижу печатать и бросила это занятие.

Пунктов в моем мысленном списке становится все больше. Какой же я была идиоткой, что начала жить с мужчиной вскоре после знакомства. Еще и вела себя так, будто меня вполне устраивает, что мы не женаты и все оформлено на него. В глубине души я знаю, что главным предметом разногласий послужило мое желание иметь детей, настоящую семью. Рид считал брак глупостью, но тоже хотел детей, и после двух выкидышей отношения между нами изменились. Думаю, мы оба просто сдались.

# Примечания

1

Двадцать первого марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. – Примеч. ред.