Кемпер Донован
Неугомонная покойница

Kemper Donovan

THE BUSY BODY

Copyright © 2024 by Kemper Donovan.

© Чуракова О., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Оформление обложки Софьи К.

* * *

Памяти Кэтрин Бробек, моей подельницы

Часть первая
Клиентка

Глава 1

Я зарабатываю на жизнь тем, что рассказываю чужие истории. Строго говоря, моя профессия называется «литературный раб», но я предпочитаю термин «фрилансер» – размытый и скучный, после озвучивания которого все вежливые расспросы увядают. Для друзей я «леди Сирано»[1] – это ироничное прозвище я выбрала с оглядкой на свой чрезвычайно выдающийся нос.

Хотя, вообще-то, это неправда – я не про нос, а про упомянутых друзей. У меня нет недостатка в знакомых, коллегах и сослуживцах, которые усеивают мою жизнь достаточно густо, чтобы со стороны она казалась полной чашей. Временами мне самой так кажется, но правда состоит в том, что у меня нет друзей, по крайней мере таких, которые когда-то представали в моем воображении, – близких настолько, что они стали второй семьей.

Да, семьи у меня тоже нет – давным-давно мы решили, что лучше нам больше не общаться. Я сообщаю это не с целью разжалобить вас, а потому что хочу – и должна – быть честной в своем рассказе, иначе он не будет иметь смысла.

Литературное рабство не знает понятия «честность», только «цель». Хороший литературный раб выстроит историю так, чтобы она максимально увлекла читателя. Я же – очень хороший литературный раб, мой профиль – мемуары, я рассказываю вдохновляющие истории о возмутительно успешных людях: актерах, спортсменах, политиках, одним словом – полных засранцах (хотя, похоже, это не одно слово). Под моим пером засранцы становятся милыми и интересными. Словно скульптор, я превращаю грубо обтесанные глыбы их жизней в нечто прекрасное и полирую, пока они не засверкают. Можете считать меня профессиональным дерьмоплетом, но я люблю свою работу. С тех пор, как люди начали рассказывать истории, появились и такие, как я. Мне всегда нравилось совать нос в чужие жизни, и ближе к тридцати годам я обнаружила в себе талант лихо закручивать сюжет, описывая чью-то биографию, и снискала популярность у читателей.

Но в этом повествовании я отказываюсь манипулировать материалом, тем более это не рассказ о том, как какая-то знаменитость поборола судьбу, и мне нет нужды что-то впарить вам. Просто я каким-то образом оказалась замешана в распутывании всамделишного загадочного убийства. И в кои-то веки знаете что? Я написала целиком и полностью собственную книгу.

Глава 2

Все началось с телефонного звонка.

Обычно все происходило иначе – мой агент, Ронда, практически всегда посылает мне имейл, зная о моем предпочтении любое общение вести посредством переписки (если бы я могла отправлять ей запечатанные воском записочки на сливочного цвета почтовой бумаге, я бы так и делала. Впрочем, нынче имейл, по идее, является аналогом пера и чернил). Если требовалось созвониться, Ронда заранее обговаривала время звонка. И тут внезапно она позвонила мне без всякого предупреждения.

К счастью, в числе прочего так называемая «цифровая революция» привела к тому, что отвечать на звонки стало необязательно, так что я смотрела на имя Ронды на экране, ощущая, как вибрация отдается в руку. Мне бросилось в глаза, насколько грязное у телефона стекло, и я решила, что надо, видимо, чаще умываться. Я ждала, что Ронда в итоге пошлет голосовое сообщение, но на экране высветились буквы: «Срочно перезвони мне».

Ой-ей. По аорте, как средство для прочистки труб из рекламы, потек кортизол, но тут, прекрасно зная меня, Ронда прислала вдогонку пояснение: «Не волнуйся, у меня хорошие новости».

Секретарь переключила меня на Ронду мгновенно.

– Вы только поглядите, – раздалось в трубке на фоне шуршания с присвистом, означавшего, что Ронда делает приседания, или выпады, или нечто столь же ужасное, не отходя от рабочего стола (такого, за которым не сидят, а стоят). Ронда принадлежала к разряду перфекционистов, которые не знают, когда остановиться, – какие люди объявились.

– Объясни лучше, почему я вынуждена слушать твой голос? – Ронда любит обмениваться колкостями – видимо, потому что так сжигается больше калорий. – Ты ведь знаешь, я терпеть не могу разговаривать.

Она рассмеялась – гортанно и хрипловато, так, что можно было подумать, будто она курит, если не знать, что Ронда за год пробегает несколько марафонов. Именно смех Ронды решил дело, когда она обхаживала меня с целью заманить к себе в клиенты. Я всегда считала, что можно много чего понять о человеке просто по тому, как он смеется. Давно уже пора создать приложение для знакомств без этой чуши насчет «долгих прогулок по пляжу», где надо загружать просто звук своего смеха.

– Смотрю, твое неотразимое обаяние открывает тебе двери по всему городу, – заметила Ронда.

– По какому городу? Этому?

В тот момент я находилась в Вашингтоне, дописывая биографию-становление из разряда «Мистер Смит едет в Вашингтон». Мой клиент – сенатор, метивший в будущем в президенты, семейный человек – за то время, что мы провели вместе, уже три раза подкатывал ко мне, так что да, с обаянием у меня все было в порядке. И с выдержкой тоже, раз я ему не врезала, не пырнула ножом и вообще никак не покалечила.

– Ну да. Но сейчас нет необходимости там оставаться, тем более я знаю, как тебя угнетает этот город.

Мне никогда не нравился Вашингтон – слишком провинциальный и поглощенный одной и той же деятельностью, – равно как и его брат на противоположном побережье, Лос-Анджелес, и к моему несчастью, большинство проектов требовали моего присутствия в одном из этих «метрополисов» – да-да, я сейчас изображаю пальцами кавычки. А мое сердце навеки принадлежит (вместе с постоянной пропиской) Нью-Йорку.

– И куда я еду этот раз?

– На север, – был ответ.

– На север?

– Очень далеко на север.

– К Санте? – замирающим голосом уточнила я.

– Дело в том, – Ронде уже не хватало воздуха, – что нам надо поторопиться.

– Так о ком речь?

– Ты там сидишь?

– А ты как думаешь?

Вообще-то я лежала на огромной постели в отеле «Четыре сезона»[2], опираясь спиной на три пышные подушки, с ноутбуком на голых ляжках. Я регулярно проводила так за работой добрый час, а то и два после пробуждения (ну а что, Эдит Уортон[3] подобная стратегия принесла успех), и сейчас ноутбук уже изрядно нагрелся, так что я сняла его и положила рядом. Свист в трубке прекратился, что означало – Ронда остановилась, выжидая театральную паузу.

– Это Дороти Гибсон.

Если бы моя жизнь была трейлером фильма, то именно в этот момент раздался бы звук съехавшей по пластинке иголки, символизируя драматический перелом сюжета.

Дороти. Чертова. Гибсон.

(Конечно же, ее второе имя «Чейз», а не «Чертова». Вообще-то, «Чейз» – это ее девичья фамилия. Но вы это и без меня знаете.)

Это был сектор «приз», не сравнить с первыми мемуарами, над которыми я работала (практически задаром) – о генеральном директоре компании, производящей шары для гольфа, который смог побороть кучу зависимостей. (Книга вышла под заглавием «Снова целый». Я пыталась убедить заказчика изменить название, правда пыталась.)

– Эй, тебя там что, удар хватил?

Когда я ответила, мой голос разнесся эхом, поскольку я уже стояла в душе и включала воду.

– Мне нужны подробности.

И Ронда заливисто рассмеялась своим необыкновенным смехом.

Глава 3

Три часа спустя я уже сидела в самолете и пыталась не придушить сидящего рядом подростка, который запоем смотрел YouTube, наплевав на наушники. Я направлялась в штат Мэн, где в полдень мне предстояло, как любила говаривать Ронда, «официально обнюхать друг друга под хвостом». Поскольку написание мемуаров – штука интимная, многие клиенты предпочитают прощупать биографа, прежде чем заключить контракт. Естественно, верно и обратное, и я достигла в своей карьере той вехи, когда могла спокойно развернуться и уйти, если нутро мне подсказывало, что нам с клиентом не по пути. Знаете, как бывает, когда приходишь на первое свидание и уже с порога, кинув на человека один лишь взгляд, понимаешь, что ничего не выйдет. Подобное случалось у меня с клиентами, но в мои планы не входило испытать подобное в отношении Дороти Гибсон. Опять же, как сказала Ронда: «У нее под хвостом будет пахнуть розами, так что ты позаботься о своем хвосте тоже». «Я не профукаю такой шанс», – пообещала я.

Мне предложили полететь на личном самолете Дороти, но я отказалась, притворившись, что обеспокоена тем, какой вред самолеты наносят окружающей среде, но на самом деле штука в том, что частные самолеты попадают в катастрофы в двести раз чаще, чем коммерческие, и, зная об этом, я бы предпочла сгинуть в пламени непредвиденного крушения, чем в последние минуты жизни говорить себе: «А ведь интуиция тебя предупреждала».

У меня на коленях лежала раскрытая книга – бестселлер, который нравился, похоже, всем, кроме меня. Так, впрочем, частенько бывает. Обычно я предварительно провожу небольшое расследование о потенциальном клиенте – достаточное, чтобы не выглядеть совсем невежей, но и не слишком глубокое, чтобы у меня не начало складываться свое впечатление. Впрочем, в данном случае в исследовании не было необходимости, как и не было надежды подойти к делу беспристрастно. Так что я решила встретиться лицом к лицу с уже имеющимся у меня представлением о Дороти Гибсон и освежить свои знания о ней.

Она так давно стала знаменитостью, что пережила несколько взлетов популярности. Ранняя Дороти, скромная домохозяйка из захолустья (конкретно – Скаухиган, штат Мэн), вышла замуж за свою школьную любовь, красивого и харизматичного Эдварда Гибсона и с большой неохотой переехала вместе с ним и новорожденным сыном в Вашингтон, где в 1981 году Эдвард стал самым юным членом девяносто седьмого конгресса. На фоне внезапного взлета по политической лестнице его смерть несколько месяцев спустя явилась тем большим шоком. Официальной причиной – что тогда, что сегодня – называют сердечный приступ, но ходили слухи о передозировке наркотиками и о том, что пальто у старины Эдди вовсе не такое белое, как он уверял. Неизвестно, какого мнения придерживалась его жена – и за закрытыми дверьми (интернета, как вы помните, тогда еще не было) пересуды ходили и на эту тему, – но ни разу она не обронила о муже ни единого дурного слова. Остаток срока она занимала должность Эдварда по тогдашней политической традиции «права вдовы» или «мандата вдовы», согласно которой оставшаяся в живых супруга замещала почившего мужа, пока его партия подыскивала подходящего (читай, мужского пола) кандидата для последующих выборов (я внесла в заметки на телефоне название «Право вдовы» как возможное для будущей биографии).

На культовом фото той поры (поверьте, вы все его видели) Дороти сидит на корточках на ступеньках Капитолия, одетая в пышную черную блузку и брюки с высокой талией, и кормит своего годовалого сына дольками апельсина из коричневого бумажного пакета. Тогда ее все любили, как ни сложно это представить сейчас. Тогда в ней не видели угрозу, не видели соперника. Но как многие вдовы, получившие точку опоры, Дороти отказалась покидать политическую сцену, и ее карьера расцвела вопреки – или, как она не устает утверждать, благодаря – ее первоначальному отвращению к этому роду деятельности. После службы в Белом доме она лихо ворвалась в Сенат, где заработала репутацию центристки, готовой отдать голос другой партии, лишь бы добиться результата. На мой взгляд, Ранняя Дороти существовала, пока заседала в конгрессе – с восьмидесятых, все девяностые и первую половину нулевых. Средняя Дороти появилась, когда ее подтолкнули к участию в президентской гонке военного ветерана Джона Мерфи, которому позарез требовалась женщина на должности вице-президента, чтобы привлечь голоса избирателей. Дороти безупречно подходила на этот пост, но в СМИ шло безостановочное и мерзкое обсуждение ее внешности: целые статьи посвящались стоимости ее дизайнерской одежды, времени, уходящего на прическу, и даже ее очкам для чтения, произведенными не в США, а в Южной Корее. В общем, по кирпичику, кампания с треском развалилась, а Дороти еще и вынудили оставить сенаторский пост. Но крах обернулся благословением: у нее появилось свободное время, и она зачастила с походами на телевидение и публичными выступлениями, за которые брала солидный куш. И вот впервые в жизни она начала зарабатывать – очень приличные – деньги. Дороти Гибсон окончательно утвердилась на политическом небосклоне в качестве зрелого общественного деятеля, чьим мнением практически по любому вопросу публика регулярно интересовалась.

А потом, два года назад, она официально вступила в свой Поздний период и обрела еще большую известность (или следует сказать – одиозность?), использовав накопленное состояние для того, чтобы баллотироваться в президенты. Заметьте, как независимый кандидат. И если у кого-то и выгорела бы подобная затея, так это у Дороти. Мало кому удавалось навязать ей свое мнение, и бессчетное количество раз в Сенате она оказывалась единственной, кто голосовал вразрез с собственной партией. Конечно же, задуманное почти удалось провернуть, ибо в самых ожесточенных и противоречивых выборах в истории Дороти получила треть голосов. Это произошло три недели назад, и страна все еще гудела от потрясения. Участие Дороти ввергло традиционную двухпартийную систему процедур в хаос, и когда дым рассеялся, все сошлись во мнении, что как минимум частично Дороти несет ответственность за то, что выбрали кандидата, чью победу считали маловероятной. Ну, вы сами знаете кого.

Испытывая отвращение к политике, я и не преклонялась перед Дороти Гибсон, и не испытывала к ней антипатии – а она во многих возбуждала или одно, или другое. Но, несомненно, ей было что рассказать, особенно в данный момент. Произнеся традиционную речь с признанием поражения на выборах и поздравив удачливого соперника, она рванула в Мэн, где окопалась в поместье, которое купила несколькими годами ранее. Все книги, опубликованные ею на данный момент, посвящались политике и были написаны сухим языком, но после выборов в книжном сообществе почти мгновенно начали спекулировать на тему грядущих мемуаров. Люди злились, но хотели от Дороти подробностей. Она пыталась стать мостом между двумя воюющими сторонами, но этот мост рухнул. Зрелище вышло впечатляющим, и все пялились на развалины, но самый лучший вид открывается тому, кто залезет в самый центр, так?

Нас всех хлебом не корми – дай поглазеть на катастрофу, пусть даже мы делаем вид, что это не так.

Глава 4

Перелет занял меньше двух часов. Небо было идеально чистым – к моему разочарованию, поскольку я люблю лететь выше уровня облаков и самодовольно наслаждаться солнечным светом, которого оказалась бы лишена, останься я на поверхности земли. Но зато, когда мы начали снижаться, передо мной открылась большая часть Портленда с высоты птичьего полета.

Чернильно-черные морские воды казались холодными и неприветливыми и наверняка такими и были – все же на дворе стоял конец ноября. Густой лес покрывал землю, и, приедь я на несколько недель раньше, я бы оказалась в гуще листопада. Теперь же, за исключением отдельных жизнерадостных пятен вечнозеленой растительности, деревья стояли голые, и пыльно-серое переплетение ветвей прерывалось лишь на вырубках, сделанных человеческой рукой, и около маленьких черных озер, так что вся местность походила на кусок швейцарского сыра, а реки поблескивали, словно отлитые из металла.

Дом Дороти располагался в Сакобаго – фешенебельном пригороде Портленда. Кое-кто из уроженцев штата Мэн ворчал, что она, рожденная на провинциальном севере, предала свои корни, переселившись на юг, хотя вообще-то ее родной дом располагался в Скаухигане, в центре штата, но, бесспорно, в культурном смысле он был ближе к северу, чем к престижному Сакобаго. Противостояние севера и юга в Мэне, как я выяснила немного ранее, яростно копаясь в «Гугле», представляло собой важный элемент местного бытия.

* * *

Мы приземлились, покинули самолет и вошли в пассажирский терминал Международного аэропорта Портленда без каких-либо затруднений. Правда, определению «международный» он вот никак не соответствовал. Поймите меня правильно, я люблю маленькие аэропорты, в них возвращаешься обратно в те времена, когда все работало как часы и полет представлялся восхитительным приключением, а не превратился в современный логистический кошмар. Этот аэропорт обладал собственным характером и стилем – его потолок, обшитый деревом насыщенного медового цвета, придавал помещению сходство с огромной хижиной лесоруба, и я не могла представить лучшего начала знакомства с Мэном.

Полагаю, я могла бы притвориться, как утомительно, едва закончив один проект, мчаться через полстраны, чтобы заняться другим, но правда в том, что я предпочитаю работу безделью. А еще я люблю путешествовать общественным транспортом, люблю слоняться в общественных местах, поскольку таким образом получаю возможность наблюдать за людьми без необходимости вступать с ними в какое-то взаимодействие. Временами мне кажется, что рай, если он существует, представляет собой такой вот терминал аэропорта, где все толкутся вместе и каждый сам по себе, всегда в ожидании чего-то нового, всегда в блаженном предвкушении чего-то восхитительного…

* * *

Оказавшись в самолете, я сняла свою тонкую ветровку, но теперь надела снова – даже в терминале оказалось холоднее, чем на улице в Вашингтоне. Мне сказали, что меня будут ждать, но я тщетно искала в маленькой толпе встречающих табличку со своим именем. Расстроенная, я решила, что рано или поздно за мной все равно придут, поэтому отправилась на поиски кофе и тут заметила знакомое лицо. Это была не Дороти Гибсон – вот еще, вы что же, думаете, подобная знаменитость ловит по аэропортам нанятых работников? Нет, я узнала идущую мне навстречу женщину, поскольку даже личные помощники знаменитостей становятся героями прессы.

Своим изысканным внешним видом Лейла Мансур была обязана не природе, а стилисту. Я всегда предпочитала именно эту разновидность красоты, поскольку она зависела не от воли случая, а от приложенных усилий. Плюс я могла воспользоваться этими же уловками, чтобы подчеркнуть собственную привлекательность. Лейла шла мне навстречу, отбивая шаг каблуками невысоких коричневых сапог – единственного яркого акцента на фоне остального сдержанного, сплошь черного наряда. Помимо ярко-красной помады я не увидела на ней никакого макияжа – но, возможно, она просто умела краситься так, чтобы этого не было заметно. Ее родители эмигрировали из Египта, и хотя она родилась и выросла в Нью-Джерси, ее родным языком являлся арабский – любители теорий заговора не могли не ухватиться за этот факт, утверждая, что она неблагонадежна, и огульно обвиняя ее в связях с террористами. Чушь, конечно. Но она обладала характерными, черными от природы, длинными шелковистыми волосами, которые сейчас перекинула через плечо.

Вообще я удивилась, что за мной приехала сама Лейла, а не какая-то мелкая сошка, поскольку она являлась скорее советницей по политическим вопросам, а не так называемой «личной помощницей». С достаточным основанием я полагала, что, выиграй Дороти выборы, Лейла Мансур вошла бы в высший консультативный совет при президенте. Но сейчас она почему-то выполняла роль встречающего.

А еще она несла картонку с двумя стаканами кофе – огромными, размером с термос. Или огнетушитель. Остановившись передо мной, она широко улыбнулась, словно закадычному другу после долгой разлуки.

– Клянусь, я приехала на пять минут раньше, но потом решила, что, наверное, мы обе не откажемся от порции кофеина.

Меня поразила белизна ее чуть заостренных зубов – я осознала, что ни разу до этого не видела, чтобы она открывала рот. На пресс-конференциях она выполняла роль скромной помощницы, молча стоя рядом с Дороти, а если ей нужно было что-то сказать начальству, она наклонялась и шептала Дороти на ухо.

– Только прошу, не пейте через силу. Я знаю, что далеко не все пьют кофе днем, и если что, осилю оба.

Я заверила ее, что всячески приветствую кофе во второй половине дня, и забрала один из стаканов. Пригубив напиток, я обнаружила, что он приготовлен именно так, как я люблю – со столовой ложкой сливок (я измеряла идеальную пропорцию, да) и без сахара.

– Откуда вы узнали, какой кофе я пью? – изобразила я удивление в голосе. Я уже на собственном опыте убедилась, что помощники знаменитостей в стремлении произвести благоприятное впечатление могут зайти удивительно далеко, временами даже слишком далеко. Но я не хотела проявить неблагодарность.

– У меня свои источники, – красноречиво пошевелила Лейла выразительно очерченными бровями (позже я узнала, что она просто написала и спросила помощника сенатора Хэдси). – У вас есть что-то посерьезнее? – уточнила она, бросив взгляд на мою куртку.

Я отрицательно покачала головой.

– Я к вам прямиком из Вашингтона.

Она прищелкнула языком.

– Это поправимо. Здешний девиз даже не столько «Зима близко»[4], сколько «Зима никуда и не уходила». Но, может, я пристрастна, потому что сама ужасная мерзлячка. Давайте поторопимся, я припарковалась тут недалеко.

Я поспешила за ней вслед, постаравшись не зашипеть, когда обжигающий кофе плеснул через отверстие в крышке мне на указательный палец.

* * *

Лейла оказалась обладательницей симпатичного, но непримечательного седана – «Хонды Аккорд» или «Тойоты Короллы», я не разбираюсь в машинах и горжусь тем, что мне плевать на них. Поставив кофе на крышу, Лейла выудила из кармана ключи длинными, суживающимися на концах, как свечи, пальцами.

– И как у нее настроение? – спросила я.

Она подняла на меня взгляд:

– В смысле, чередует ли она прогулки в лесу с просмотром запоем всяких телешоу?

– Типа того.

Естественно, я видела знаменитый кадр: Дороти Гибсон в лесах рядом со своим домом позирует вместе с проходившими мимо очаровательными туристами, отцом и сыном. И естественно, как все вокруг, я гадала, каково ей пришлось эти несколько дней после выборов, когда почти любой на ее месте свернулся бы калачиком и не вылезал из-под груды одеял.

– Ха, она уже снова в строю. – Лейла подняла ключи повыше, щелкнула кнопкой, и машина пискнула в ответ. – Именно поэтому вас сюда и вызвали.

Глава 5

Некоторые профессиональные водители (особенно пожилые мужчины) считают, что пассажир, садясь на переднее место, как бы подвергает сомнению их профессионализм, и ужасно обижаются. Но Лейла не принадлежала к их числу, и когда я сказала, что поеду спереди, оставалась сама любезность. И неважно, проявляла она искреннее дружелюбие или наигранное, в моих интересах было отвечать взаимностью.

– Просто к вашему сведению, – повернулась она ко мне, держа руль одной рукой, – это я порекомендовала вас на эту работу, я ваша большая поклонница. То, как вы изложили историю Дейзи… это было сильно.

Я рассыпалась в благодарностях – только так у меня получалось в подобных ситуациях избегать соблазна спрятаться куда подальше от смущения и начать вести себя, как неуверенный подросток. Биографию Дейзи Лестер, актрисы на шестом десятке лет, я выпустила два года назад. Нельзя сказать, что этот роман о полной невероятных невзгод человеческой и профессиональной судьбе стал бестселлером, но его заметили в нужных кругах, и с тех пор я не сидела без работы. Когда я его писала, то и не подозревала, какой толчок он даст моей карьере – но так оно обычно и бывает. В общем, мне удалось заявить о себе, даже Ронда подчеркнула: «Этот гол открыл тебе дорогу в высшую лигу».

– Так что не стесняйтесь, спрашивайте меня о чем угодно. – Лейла взяла стоявший между нами и завернутый в бумажную салфетку стакан с кофе и сделала щедрый глоток. – Мы обе заинтересованы в том, чтобы интервью прошло успешно.

Я оценила ее прямоту. Она встречается куда реже, чем вы думаете.

– Как мне лучше обращаться к ней?

– Просто Дороти, нет нужды в формальностях. Она в курсе, что все ее так зовут. При хороших раскладах.

– Правильно ли я понимаю, что эта книга, в отличие от предыдущих, будет затрагивать в основном личные моменты?

– Ага, мемуары в полном смысле слова. Пока шла кампания, только и разговоров было о том, что она недостаточно открыта перед избирателями. Ну вот теперь пусть получат по полной, придурки.

– То есть речь идет о срыве всех покровов? Дороти признается, как она на самом деле относится к своим оппонентам и так далее? Или это скорее будет взгляд в прошлое, формата «садись, деточка, мама расскажет о том, как все начиналось»?

Лейла повернула ко мне голову на своей изящной, как у феи, шее, и на секунду мне показалось, что я зашла слишком далеко, но потом ее губы раздвинулись в улыбке.

– На ваше усмотрение. Между нами, я бы предпочла первый вариант, но практически гарантированно Дороти будет склонять вас ко второму.

– Срок сдачи материала?

– Вчера. – Лейла мотнула головой, как мультяшный пони, откинув волосы назад. – В Доротилэнде дедлайн почти всегда назначен на вчера. Из всех людей, что я знаю, никто не трудится так упорно, как она – включая меня. – Она издала смущенный смешок, давая понять, что на самом деле далеко не такого высокого мнения о себе (неопровержимое доказательство обратного). – Вот поэтому мы хотим, чтобы вы остановились в ее доме, хотя и понимаем, что вас это стеснит.

Действительно, мои непреложные правила работы включали запрет на ночевку в доме заказчика. Увы, уже имел место прискорбный случай, когда один исполнительный директор воспринял мое согласие остаться в его доме – смею заметить, в присутствии взрослой дочери, – как согласие в том числе и на секс. А после того, как я развеяла его заблуждение, он разорвал контракт.

– Все в порядке, – возразила я. В конце концов, правила создают для того, чтобы их нарушать (а вы не знали?), а даже если что-то пойдет не так, я могу пойти на попятную позже. Не стоит портить сделку с самого начала капризами и требованиями. – Все отлично, я же понимаю, какая мне предоставляется великолепная возможность.

Одним из открытий моей взрослой жизни стал тот факт, что, напуская на себя крутизну или изображая недотрогу, многого не добьешься. Большинство людей хотят видеть от визави энтузиазм и отдачу, жаждут теплого приема, особенно если речь идет о женщине. А учитывая, насколько глубоко коренится проблема, подобные двойные стандарты ярче всего проявляются при взаимодействии двух женщин. Пусть крутизну изображают подростки – я всегда с удовольствием шла навстречу другому человеку.

Мы покинули аэропорт и двинулись сквозь гущу голых деревьев по извилистым двухполосным шоссе. Вдоль одной из дорог текла река, и из машины открывался вид на заросшие травой берега и лесную чащу, теснившуюся по ту сторону русла. Таков Мэн – даже обычная поездка на машине превращается в любование природой. Землю испещряли желтые, оранжевые и алые листья, упавшие совсем недавно – они еще не успели высохнуть и казались такими мягкими, что мне сразу захотелось походить среди них или даже полежать.

Давным-давно я решила для себя, что я – городской житель с головы до пят, но, оказавшись лицом к лицу с этим диким простором, я не могла сдержать какой-то животный восторг. Небо здесь казалось выше, чем из моего окна в вашингтонском отеле, шире, светлее, даже несмотря на густеющие облака. Я откинулась на спинку сиденья и впервые за долгое время задышала полной грудью.

Мы проехали знак с изображением гарцующего оленя словно из упряжки Санты.

– Что это? – поинтересовалась я.

– Вы про знак «Осторожно, здесь дорогу переходят олени»? – скептически отозвалась Лейла. – Их тут полно, привыкнете. Сплошная беда с этими оленями. Несколько лет назад я разбила машину, когда один из них выскочил на меня просто из ниоткуда. Бедняге рейнджеру пришлось пристрелить его, чтобы не мучился, это было ужасно. Фактически я убила Бэмби.

Она закладывала виражи куда более лихо, чем осмелилась бы я на ее месте, – или, возможно, я занервничала после ее очаровательного рассказа. Облака уже совсем затянули небо – плоские, низкие; я понимаю, что любые виды облаков могут появиться во все времена года, но если существуют «зимние облака», то над нами висели именно они.

– Мы поедем через город, так быстрее всего, – пояснила Лейла. – Мы в обозримом будущем не планируем никуда выезжать из дома, Дороти пока что залегла, так сказать, на дно.

– Понимаю, – ответила я.

Уверена – Сакобаго не изменился за последние сорок или даже восемьдесят лет. Единственным новым мазком среди его широких тротуаров и обрамлявших улицы магазинчиков выделялись три студии йоги и пилатеса и вывеска «Приют самопознания». В таких городах белые воротнички растят свое потомство. Здесь на фоне здравой налоговой политики процветают частные школы высшего разряда, фермерский рынок по субботам и независимый кинотеатр, который демонстрирует новинки артхауса.

Миновав несколько благопристойных развалюх викторианской эпохи, мы выехали на очередную извилистую дорогу, которая ввинчивалась в лесную чащу. Через несколько минут Лейла заложила направо, по всей видимости, решив срезать прямо через лес, поскольку о наличии поворота на узкий проселок сообщал только знак «Стой, частное владение». Но и проселок через полмили разделился на две натуральные тропки в стиле Роберта Фроста[5]. Мы снова свернули направо – ширины дороги едва хватало для машины, а голые ветви деревьев сплетались поверху, словно длинные когти.

Когда из-под колес полетели грязь и щебень, Лейла сбросила скорость до минимума. Я задумалась, как бы здесь разъехались две машины, но потом сообразила, что служба безопасности Дороти координирует подобные моменты. За годы общения с Очень Важными Персонами в их Очень Важных Поместьях я узнала, что чем выше классом система безопасности, тем она незаметнее, и только в чрезвычайной ситуации из-под земли выдвигаются оружейные установки, а из глубоких шахт вырываются ядовитые газы. Про хороших портье говорят, что они как привидения, только в данном случае у каждого портье на поясе висят взрывчатка и армейский нож. И насколько я понимала, прямо сейчас невидимая мне камера сканировала сетчатку моего левого глаза.

* * *

Мне кажется, любой дом, расположенный в глухомани, будет нести на себе отпечаток чего-то сказочного. Однако дом Дороти Гибсон не походил ни на домик бабушки Красной Шапочки, ни на логово ведьмы – он казался оплотом спокойствия, убежищем, где можно пересидеть любую бушующую за его стенами бурю. Построенный в голландском колониальном стиле, с двумя флигелями, с крышами, похожими на амбарные, дом, несмотря на размеры (как я узнала, он вмещал семь спален), не выглядел помпезным из-за отсутствия колонн, балконов и зрелищных пейзажей вокруг. Просто здание, обшитое вагонкой, которая ближе к земле выцвела и потемнела из белого до коричневого, солидное, но обветшалое.

Дом мне понравился с первого взгляда.

– Не думайте, что мы не заметили его сходства с Белым домом, – произнесла Лейла, выходя из машины.

Я подняла взгляд – солнце окончательно скрылось, да и небо едва проглядывало за тучами. Меня пронзило восторженное понимание, что скоро пойдет снег – только по подобным мелким деталям можно было угадать мое юго-западное происхождение, потому что для девчонки, выросшей в пропеченном солнцем пригороде Феникса, снег всегда будет в диковинку.

И больше вы ничего не услышите о моем детстве на страницах этой книги. Я не изображаю скромницу, просто мне не о чем рассказывать. Мне не выпало стать жертвой насилия, травмы или несчастного поворота судьбы. Мои родители были белыми и достаточно зажиточными. Они даже любили друг друга и, возможно, до сих пор любят, не могу сказать наверняка. Потребуется чудо, чтобы мы снова начали общаться, а я не верю в чудеса (плевать я на них хотела). Еще у меня была старшая сестра, которая всегда разрешала играть с ее игрушками. Все члены моей семьи были очень милыми, и я мечтала избавиться от них как можно скорее. Я даже не могу винить их за то, что они не понимали меня – в ту пору я сама себя не понимала.

Но теперь это изменилось, и именно поэтому у меня есть силы двигаться дальше, жить дальше, а не возвращаться к прошлому. Именно поэтому меня ждали Дороти Гибсон и величайший перелом в моей карьере.

Лейла остановилась у входных дверей, и я поспешила вслед за ней.

Глава 6

Вы можете решить, что интервью с многообещающим клиентом грозило стать испытанием для такого привередливого интроверта, как я, но вообще-то я не противник интервью: у них есть четкая цель и сценарий. Девяносто девять процентов напряжения в человеческом общении проистекает от неуверенности и неопределенности, которые усиливаются с каждым новым участником. Именно поэтому вечеринки – это настоящая катастрофа для меня. Но беседа тет-а-тет на четко обозначенную деловую тему? Запросто.

Лейла проводила меня через довольно мрачный вестибюль в комнату в левом флигеле, пообещав, что долго ждать мне не придется. Она вышла, и стук ее каблуков громко отлетал от деревянных, очаровательно неровных полов, которым, как я подозревала, минула добрая сотня лет. Попивая кофе, я изучала комнату. Судя по окнам, выходящим на восток, и антикварно- му письменному столу, она определенно принадлежала к так называемым «утренним комнатам». Из-за моей одержимости викторианской эпохой перед моим мысленным взором сама собой нарисовалась хозяйка дома, сидящая за этим столом, с пучком на макушке и петлями из кос по бокам головы, с пышными манжетами, шуршащими по бумаге, на которой она день за днем выводила ровные уверенные строки и ждала ответных писем несколько дней, а возможно и недель, и ни в одном из них не сообщалось, что прием отменен, и не содержалось мемов из «ТикТока» (что за деньки были: никто не требовал введения центрального отопления, возможности голосовать или владеть собственностью, так ведь?). Я сидела на винного цвета диване, набитом и обтянутом так туго, что он напоминал колбасу, но я всем весом вжалась в маленького упрямца, давая отдых пояснице. Конечно же, начав интервью с Дороти, я снова выпрямлюсь и застыну как кочерга.

В общем, это была приятная комната и, хотя я еще не знала об этом, выражавшая вкусы Дороти. Центральное место в ней занимал камин, над которым висела оригинальная карта Мэна начала восемнадцатого века. По обе стороны камина высились встроенные шкафы, битком набитые разномастными книгами в твердых и мягких обложках, без какой-либо видимой системы. Но для меня самой примечательной деталью комнаты оказалось освещение – не потолочное, а исходившее от нескольких настольных ламп (поздний час и набежавшие тучи вынудили включить свет). Их теплое свечение идеально гармонировало с видавшим виды кофейным столиком, потрепанным половиком и легкомысленно неубранной черной мешаниной в камине. После недель проживания в гостиничной стерильности приятно было оказаться в месте, где люди живут по-настоящему – то есть в доме.

Я уже начала чувствовать себя непринужденно, когда в комнату вошел неоправданно красивый мужчина.

Сказать про него «слишком высокий и слишком широкоплечий» – то же самое, что сказать о выпечке «слишком сладкая», вдыхая ее аромат. Не хочу произвести впечатление озабоченного подростка, но у меня голова пошла кругом при одном взгляде на этого мужчину (даже если отбросить тот факт, что голову мне пришлось задирать). Он был одет в синие джинсы и черную футболку, и я обнаружила, что перестала понимать, зачем мужчинам носить что-то другое. На одной штанине, чуть выше колена, виднелась прореха длиной в несколько сантиметров, и я взгляд не могла отвести от мелькавшей в ней мясистой мышце (в свое оправдание скажу, что означенная мясистая мышца находилась на уровне моих глаз). Ее покрывала неожиданно темная поросль – неожиданно, поскольку волосы на голове у него были светлые.

Описать красоту его лица я не могу до сих пор, даже после всего случившегося – настолько она была смехотворно стереотипной. Угловатые черты легко представлялись отлитыми в металле или вырезанными из камня. Полагаю, именно поэтому боги всегда изображаются с подобными чеканными чертами – их, в конце концов, выбивали в камне. Плавными на его лице были только линии впадин под скулами и ямочка на подбородке – эдакая жопка а-ля Кэри Грант[6] или Том Брэди[7]. Вообще-то, вошедший выглядел почти точь-в-точь как этот самый невыносимо притягательный из спортсменов, за исключением ресниц – длинных, роскошных, которыми природа Брэди обделила. Еще его отличал маленький, почти женский рот – очко в его пользу, поскольку я не заметила и следа фирменной усмешки Брэди.

Я упомянула его детское лицо? Его кожа сияла – нет, она не покраснела от недавнего физического усилия, она сияла как шелк, как бывает только в юности, пока благословение природы не покинуло наши тела. Естественно, ему было не больше тридцати, а скорее ближе к двадцати, если бы меня попросили угадать – конечно же, меня никто не просил, я бессознательно прикинула сама, когда он остановился на половичке посреди комнаты.

Я решила, что это один из приятелей Питера – единственного ребенка Дороти Гибсон, который устроил громкую скандальную вечеринку в 2001 году. Или, как выразилась «Нью-Йорк пост» в одном из своих остроумных заголовков: «НЕ ТОЛЬКО СЫН ДОРОТИ, НО И ДРУГ ВСЕМ НАМ!» (О, этот 2001 год: никакой толерантности, но никто ничего не замечает.) Практически в одну ночь он стал едва не популярнее Джона Кеннеди-младшего и самым желанным холостяком в стране. Папарацци с удовольствием щелкали его в окружении бывших пассий и легкомысленных друзей, и я легко могла представить, как кадр с вошедшим незнакомцем украшает тот или иной глянцевый таблоид. Он буквально лучился здоровьем, и, судя по морщинкам вокруг его маленького рта (единственным на безупречно гладком лице), он часто улыбался.

– Приветик. – Он в самом деле так сказал, я не преувеличиваю. «Приветик». Господи боже. – Я Денни Питерс, один из сотрудников личной охраны сенатора Гибсон. Можете звать меня офицер Питерс, хоть я и не коп. Или, если хотите, можете звать меня телохранитель, это круто звучит. Но вам стоит знать, что девяносто процентов моей работы – это логистика. В общем, можно просто Денни.

Эта речь отлетела у него от зубов так бодро, что я поняла – он произносит ее перед каждым встречным в расчете обезоружить обаянием и непосредственностью. Наверное, в 99,99 % случаев он достигал успеха, и я решила оказаться в оставшихся 0,01 %.

Глупо с моей стороны было не догадаться, что он состоит в охране. Мы привыкли считать, что такие люди носят костюмы и темные очки, но на самом деле они одеваются так, чтобы не выделяться среди окружающей остановки. И как мне предстояло выяснить, в Доротилэнде никто не одевался как спецагент. Полагаю, меня сбила с толку шевелюра Денни, похожая на густую круглую швабру – с такими ходят серферы или музыканты, но такую не ожидаешь увидеть на голове человека, который занимается охраной порядка. С другой стороны – ну выбрал человек такой стиль. Но все-таки он был слишком дружелюбным, как щенок-переросток лабрадора.

Я приподняла бровь.

– Приветик, Телохранитель.

Щенок тявкнул в ответ – коротко, как, наверное, делают Рекс или Боня на радостях, что вы вернулись домой. Понятия не имею, как оно бывает, терпеть не могу собак.

Денни широко распахнул глаза, так что из-за его нелепо роскошных ресниц они стали похожи на ромашки. Коров изображают с карими глазами, поэтому впервые в жизни я видела голубые глаза, столь же огромные и добрые, как у коровы.

– Ага, значит так? Ну ладно-ладно, вижу, с вами ухо надо держать востро. Так, это, конечно, сплошная морока, но мне надо быстренько досмотреть ваши вещи и вас.

* * *

Знаю, о чем вы подумали, но досмотр произвел на меня впечатление исключительно из-за профессионализма досматривавшего. Потом он повел меня по прохладному темному коридору (я изо всех сил старалась не пялиться на его задницу, но их явно оказалось недостаточно), пока мы не остановились у закрытой двери, на которую он указал оттопыренным большим пальцем:

– Жгите.

– Спасибо.

Денни посторонился, я постучала в дверь костяшками пальцев и вдруг ощутила руку на своем плече. Какого черта?

– Простите, у вас ярлычок…

Он оказался так близко, что я ощутила сандаловый аромат его одеколона, смешанный с запахом чистого белья. Когда Денни заправлял ярлычок обратно, его пальцы задели меня, отчего я вздрогнула и мысленно приказала мелким волоскам на загривке улечься обратно. Денни слегка хлопнул меня по плечу.

– Вот теперь порядок.

«Господи боже, вот обязательно подобное должно было случиться именно сейчас?» – подумала я и с облегчением услышала, как кто-то проорал по ту сторону двери:

– Открыто!

Глава 7

Яркое освещение почти ослепило меня после темноты коридора. Поначалу я разглядела только эркер со встроенным сиденьем на противоположной стороне комнаты и зернистое свечение неба за окном, которое свидетельствовало о (как в данном случае) зарядившем всерьез снегопаде.

Я прищурилась, оглядывая остальное помещение. Со всей очевидностью я оказалась в библиотеке – каждый клочок стены скрывался за полками, точно так же набитыми книгами, как и в предыдущей комнате. Благодаря им библиотека выглядела уютной, несмотря на внушительные размеры. Как я теперь разглядела, эркеров было два, и в обоих устроено сиденье с подушками. На долю мгновения я воочию увидела на одном из них Джейн Эйр, которая изучала иллюстрированный атлас птиц… Напротив эркеров располагался камин, такой большой, что, слегка нагнувшись, я могла войти внутрь. Над узорной каминной полкой висело старинное, в пятнах, зеркало.

– Мы тут.

Я пошла на звук голоса, мимо рояля, накрытого огромной кружевной скатертью, со сливочного цвета пышной оборкой, которая свешивалась вниз на целый фут. На скатерти стояло штук двадцать фотографий – мировых лидеров и знаменитостей, как инстинктивно поняла я (вглядевшись в одно из фото, я со всем определенностью разглядела Малалу[8]). Окажись я в этой комнате в одиночестве, я бы непременно рассмотрела каждое изображение, но сейчас я была не одна, поэтому пошла дальше, мимо кожаного кресла, украшенного бронзовыми заклепками, и подставки для газет из красного дерева (я заметила свежий номер «Нью-Йоркера»), к лучистому сиянию двух напольных ламп с бахромчатыми абажурами, между которыми располагался огромный диван. Тускло-коричневого цвета, с тремя выпуклыми подушками, вшитыми в спинку, он казался более уместным в семейной гостиной, логове холостяка или подвале, где подростки играют в видеоигры и занимаются бог знает чем еще. В официальную приемную, подобную этой, он совершенно не вписывался, и я восхитилась твердостью духа Дороти, которая решила поставить этот диван сюда ради удобства, соответственно сделав его центром внимания. Сама Дороти сидела по центру, забравшись на диван с ногами, и явно чувствовала себя на нем вольготно.

Нет смысла описывать ее внешность, она вам знакома. Лично я всегда считала красоту Дороти недооцененной. Ее скулы, округлые, а не острые, придают ей цветущий вид, как говорится «щечки-яблочки», когда она улыбается – а улыбается она часто. Хорошо вылепленный, но не особо изящный нос с широкой переносицей и раздувающимися ноздрями служит крепкой опорой для очков производства Южной Кореи, любимых очков Дороти, взгляд поверх которых подчеркивает весомость ее слов на заседаниях Сената. Многие люди мечтают, чтобы их глаза сверкали так же ярко, как у Дороти, и как оказалось, в них плещется морская зелень не только под прицелом фотокамеры, но и в обычной жизни.

К этому моменту губы Дороти уже приоткрылись в характерной для нее манере, словно она вот-вот выпалит: «Господи, как я рада тебя видеть!» Подобная жизнерадостность зачастую является гиперкомпенсацией, а на фотографиях ее легко подредактировать так, чтобы выставить Дороти сумасшедшей.

– Привет! – воскликнула она, и я мгновенно узнала эту игривую интонацию. Это было странно – как для ребенка удивительно увидеть учителя, например, в магазине, в бытовой обстановке. Я привыкла видеть Дороти Гибсон на сцене, или за кафедрой, или на одном из этих нелепых низких стульев, которые используются для интервью. Привыкла видеть ее в однотонных ярких брючных костюмах, с высоко взбитыми и идеально уложенными темными короткими волосами. А сейчас она сидела передо мной в черных легинсах и белом трикотажном джемпере с широким вырезом, с волосами, плотно прижатыми к голове с помощью заколок.

У ног Дороти, словно самая стильная в мире горничная, прижавшись спиной к подставке для ног, примостилась Лейла.

– Присаживайтесь, если найдете куда, – пригласила она.

В самом деле – все пространство вокруг покрывали папки и отдельные листы документов, а столько профессиональных черных зажимов для бумаг я не видывала с поры своего детства, когда собирала их в кучу и притворялась, что это бабочки (клянусь, это звучит куда печальнее, чем было в реальности). Я нашла свободный пятачок и осторожно уселась на него, стараясь не обвалить бумажные горы.

– Что ж, Лейла о вас самого высокого мнения, – начала Дороти, – и не могу выразить, насколько я рада…

– Да-да-да. – Лейла скинула ноутбук с колен и заправила шелковистую прядь волос за ухо. – У вас еще будет время полюбезничать. Лучше признавайтесь, каково это, когда тебя обыскивает эдакий красавчик?

Дороти наклонила голову, широко раскрыв глаза.

– Лейла-а-а, – укоризненно протянула она.

– Ну а что? – Та сделала жест рукой. – Как будто тебе самой не интересно узнать. – Это представление явно было устроено специально для меня, более того – они им наслаждались. Я мгновенно почувствовала к ним расположение – опять же, как оно и было задумано. – Меня обычно так легко не охмурить, – продолжала Лейла, – но сделайте скидку на то, что прошло всего два дня, а он чистое совершенство.

– Так он здесь новенький? – вежливо уточнила я.

Лейла кивнула.

– Они тут все новенькие. До выборов мы особо не пользовались охраной.

– Славные были деньки, – сухо заметила Дороти.

– Да, а потом мы на время, – Лейла бросила короткий взгляд в ее сторону, – попали в руки Секретной службы[9].

Повисла неловкая пауза – естественно, как кандидату в президенты Дороти Гибсон полагалась охрана, но эта привилегия закончилась, когда она проиграла выборы.

– К несчастью, мы не перестали получать угрозы жизни Дороти, – не останавливалась Лейла, – а если мне не кажется, их стало даже больше. Вот и пришлось нанять красавчика-телохранителя.

– Долго мы еще будем болтать не по делу?

– Извини, босс.

– Извинения приняты. – Дороти повернулась ко мне. – А теперь давайте поговорим о вас.

Глава 8

Сюрприз-сюрприз, но сейчас я воспользуюсь правом автора и пропущу первую часть интервью, во время которой я рассказывала о себе, а Дороти – чудо из чудес – слушала.

Частенько люди, узнав, что я работала с Дороти Гибсон, спрашивают, какая она в реальной жизни в сравнении с тем, что видит публика, что меня в ней удивило больше всего. Ответов на это два, но оба слишком невинные, чтобы удовлетворить жажду горячих подробностей, которая скрывается за подобным вопросом. Но оба эти ответа искренние, поэтому озвучу их для вас.

Первое наблюдение, чисто внешнее – Дороти гораздо ниже и изящнее, чем кажется. Сложно оценить физические параметры человека, когда он стоит один на сцене, плюс любой политик перед камерой старается выглядеть уверенно и солидно, поэтому можно ошибиться в оценке его роста и размера. Дороти Гибсон ни на волос не выше ста шестидесяти сантиметров и весит ни граммом больше пятидесяти двух килограммов – конечно, она не карлица, но поражает своей миниатюрностью.

Второе наблюдение – Дороти Гибсон потрясающий слушатель. На публике это не особо заметно, хотя теперь, когда я знаю, куда смотреть, я не могу не замечать, как она вся подбирается, стоит задать ей вопрос, как она кивает интервьюеру, то и дело вставляя свое фирменное «угу» с восходящей интонацией.

У-ГУ.

Оно звучит одновременно и благосклонно, и подбадривающе, и частенько она повторяет это «угу-угу» дважды для благозвучности.

Таким вот образом она слушала меня двадцать минут кряду, пока я излагала ей краткую (и несколько причесанную) историю моей жизни.

Обычно интервью проходили совершенно иначе – редкий клиент задавал мне вопросы обо мне самой, и я уверена, что некоторые даже не знали, как меня зовут, поскольку в их глазах мое место находилось среди поваров и водителей – то есть прислуги. Меня такое определение не оскорбляло – термин «литературный раб» говорит сам за себя. Однако подобный опыт открыл мне, каково это, когда тебя ни во что не ставят.

Спойлер – ощущение поганое.

Не в характере Дороти Гибсон было что-то недооценивать. Как вскоре стало понятно, она не просто доверилась мнению Лейлы о моем творчестве, но и прочитала практически каждое написанное мной предложение. Нет, она не стала сыпать цитатами, но по тому, как она упоминала мельчайшие детали различных мемуаров, над которыми мне довелось работать, и как изящно находила между ними взаимосвязь, я поняла, что она не только впитала каждое их слово, но и провела какое-то время, обдумывая прочитанное.

Иными словами, подошла к делу серьезно – что неудивительно, поскольку Дороти Гибсон имела репутацию рабочей лошадки. Плюс: любой успешный человек по умолчанию – рабочая лошадь, даже если всеми силами пытается скрыть приложенные усилия (мы о тебе, Ким Кардашьян). Никто не любит распространяться на эту скучную и унылую тему, но тесное сотрудничество с подобными людьми научило меня, что тяжелый труд – необходимое (но не исчерпывающее) условие успеха. На свете полно людей, которые работают до кровавого пота, но не получают желанного, но тот, кто добился своего, однозначно вкалывал как проклятый. По большей части я стараюсь не выпячивать эту сторону биографии своих клиентов (поскольку она, см. выше, скучна и уныла), но в случае Дороти я уже твердо решила подчеркнуть трудолюбие, которое являлось стержнем ее натуры. Даже сейчас, пообщавшись с ней всего полчаса, я видела, как она увлечена самим процессом рабочего взаимодействия, и неважно, что получится в итоге. Для Дороти во главе угла стояла не цель, а путь, и я ощутила родство с ней, поскольку меня завораживает сам процесс написания книги. Вот почему я не собираюсь бросать писательское ремесло.

Выражаясь терминами первого свидания, я уже съела ужин и теперь лакомилась десертом и попивала кофе. Но хотела ли я остаться на ночь?

– Мне не терпится продолжить, – заявила Дороти по истечении часа. – А вы что скажете? Готовы взяться за дело официально?

– Я… правильно я вас поняла – вы хотите, чтобы я осталась у вас в гостях?

Она отрывисто кивнула:

– Я бы хотела, чтобы эта книга вышла иной. Я… – Она помедлила, опустив руку на диван между нами, и хотя нас по-прежнему разделяло некое расстояние, жест вышел почти интимным. – Я не так-то легко открываюсь другому человеку. – Она взглянула на меня, и уголки ее губ поползли вверх, к округлым скулам, делая ее похожей на озорного шимпанзе. – Шокирующее признание, да? А будь я более открытой, я бы возможно, не проиграла.

– А возможно, вы бы не добились такого успеха, – уточнила я, имея намерением сделать комплимент (ведь в конце концов Дороти почти выиграла выборы), но едва я произнесла эти слова, как поняла, насколько легко их истолковать как подначку, как намек на то, что если бы люди узнали ее получше, она не получила бы столько голосов.

Но Дороти разразилась смехом – так внезапно, что я едва не подпрыгнула на месте и с трудом удержала себя. Эти заливистые рулады так давно стали притчей во языцех, что только ленивый комик не спародировал их в своих выступлениях, и все равно она застала меня врасплох.

– А вы, возможно, и правы!

– Я не имела в виду…

Она отмахнулась от моих пояснений.

– Я прекрасно вас поняла. Слушайте, я хочу, чтобы вы рассказали мою историю, и уверена, что для этого вам необходимо поселиться здесь, неважно, как надолго. Так что скажете?

Я кинула взгляд поверх ее плеча, сквозь окно ближайшего эркера на лужайку перед домом. Смеркалось, и снег начал облеплять траву по обе стороны мощеной дороги, подчеркивая неровности почвы. Не то чтобы снег повлиял на мое решение в, так сказать, техническом отношении: и машина Лейлы, и водитель «Убера» легко бы справились с бездорожьем. Но у меня есть идиосинкразия[10] – я не люблю выходить под дождь или снег, – и эта идиосинкразия сейчас слилась в идеальной гармонии с решением, которое я приняла несколько часов назад, впервые услышав из уст Ронды имя Дороти Гибсон.

Я протянула руку, и Лейла просияла, глядя, как Дороти пожала ее в ответ.

Я стала официальным биографом Дороти Гибсон.

Глава 9

Несколько часов спустя я сидела на краю двуспальной кровати, застеленной лоскутным покрывалом, которое, как я подозревала, могло быть пошито руками самой Лоры Инглз-Уайлдер[11]. Прикроватную тумбочку украшало антикварное блюдо с изображением корабля «Сюзан Констант» с развернутыми парусами на фоне открытого моря (согласно «Гуглу», она стала первым кораблем, достигшим Джеймстауна в Виргинии в 1607 году, таким образом перемэйфлауэрив сам «Мэйфлауэр». Ну, про него вы в курсе)[12].

Вплотную к единственному в комнате квадратному окну, за которым танцевали снежинки, стоял такой небольшой письменный стол, что я решила – он предназначался для ребенка. Напротив кровати располагался небольшой камин, который кто-то уже разжег, пока мы ужинали. Это сделала Анна, горничная из «Аббатства Даунтон»? Тогда я, выходит, леди Мэри?

Да ну кого я обманываю – я всегда была леди Эдит.

Я только что закончила разговаривать с Рондой по «фейстайму» – вернее, совместно изучать висящую над камином в моей комнате картину авторства Эндрю Уайета[13]. На ней на фоне открытого окна развевалась прозрачная занавеска, а в глубине открывался прославленный им пейзаж: поля и волны травы. Под «изучать» я, конечно же, подразумеваю «гадать, сколько она может стоить». Ронда, у которой в доме висит несколько картин, оценила полотно в полмиллиона.

Ужин нам подали довольно простой: пасту, свежие овощи и такой сухой «Совиньон блан», что у меня при первом глотке свело скулы. Лейла с нами не осталась и ушла в свою комнату. Я вообще не видела ее с того момента, как начала интервью с Дороти, и подозревала, что Лейла подстроила это нарочно, чтобы дать нам проникнуться друг другом. Мы разговаривали в основном о книгах и телевидении (нам обоим нравились «Я захватываю замок» и «Хорошая жена», что сулило успешное взаимопонимание). Ужин нам подала пожилая женщина по имени Труди, самая крошечная из людей, что я видывала – ростом в метр сорок. Представляя нас, Дороти стояла позади нее, положив ладони на эфемерные плечи. «Труди я обязана всем, без нее я бы пропала», – сообщила она.

На десерт я получила обязательство о неразглашении, согласно которому мне запрещалось обсуждать суть моей работы до выхода книги, да и потом разрешалось только с коллегами по издательскому делу. Открой я рот перед прессой, придется вернуть каждый заработанный цент.

Я знала, Ронда обидится, что я подписала подобное соглашение, не поставив ее в известность, но я сделала это в качестве жеста доброй воли. Да и позлить Ронду было приятно. Всеми этими соглашениями о неразглашении авторов стращают, но в реальности практически никогда не пускают в дело (по крайней мере, так я убеждаю себя, пока пишу эти самые строки). И двенадцати часов не прошло с того момента, как в моем номере вашингтонского отеля раздался звонок, а я уже ручкалась с Дороти Блин Гибсон. У меня внутри как будто распускался изысканный цветок. Ощущения были безумные – но в кои-то веки безумные в хорошем смысле.

И, возможно, самым приятным в этой ситуации было то, что, сидя на краю своей постели, я позволила себе притвориться, что могла бы похвастаться такими новостями куче людей – да только мне запрещало соглашение.

Ну-ну, что за разговоры о себе такой бедной-несчастной? Не хочу вводить вас в заблуждение по поводу своего одиночества, так что скажу сразу то, что не принято говорить вслух: я горжусь тем, что отказалась от посредственных обедов с посредственными друзьями и от партнера, который не отвечает всем моим требованиям. А эти требования, в свою очередь, свидетельствуют не только о моем высоком к себе уважении, но и о том, что, несмотря на внешние признаки, я еще не сдалась в поисках и друзей, и любви.

И не собираюсь сдаваться.

Часть вторая
Жертва

Глава 10

Я и от природы ранняя пташка, но писательская карьера довела эту склонность до того, что зачастую я просыпаюсь еще затемно. Но не стоит сочувствовать – в это время суток гораздо меньше раздражителей, что в мире вокруг, что у меня в голове. Я просыпаюсь словно бы пустая, но в лучшем смысле этого слова, не опустошенная, а свежая, полная сил. Исправная, если вы понимаете, о чем я, поскольку обычно к ночи накапливаются тысячи досадных мелочей, которые с каждым из нас случаются за день. То есть одного интернета достаточно, чтобы лишить меня душевного равновесия: стоит мне всего лишь проверить почту и немного полистать «Твиттер», как я обнаруживаю, что не могу ни одну мысль удержать дольше двух секунд. Если нужно (тут помогает, например, надвигающийся дедлайн), я могу взять себя в руки, но никогда моя голова не бывает такой ясной, как в первые часы нового дня.

Вот и сейчас, проснувшись, за окном я все еще могла разглядеть звезды. Свесившись с кровати, я подняла с пола ноутбук, который заряжался всю ночь, и взяла его на руки, словно ребенка, которому приснился кошмар и которого нужно обнять. Снег перестал, но я удержала себя от того, чтобы встать и выглянуть в окно, решив, что любоваться видом буду в качестве награды за час – или даже два? – сосредоточенной работы. К тому же в комнате стоял холод, а под одеялом было замечательно тепло.

Я близорука и без очков вижу четко не дальше, чем на десяток сантиметров, поэтому я завела привычку класть под голову подушку и ставить ноутбук на грудь так, чтобы фактически прижимать его подбородком. И хотя из-за этого приходится развести в стороны локти, чтобы печатать, в целом я нахожу подобное сооружение исключительно удобным.

Для начала я набросала несколько заметок и быстро перешла к активному размышлению, вокруг какой идеи закрутить сюжет будущей книги. У меня уже проскальзывала мысль построить повествование по принципу путешествия героя, ну, этой фигни, о которой писал Джозеф Кэмпбелл[14]: когда персонаж поддается зову неведомого и возвращается из своего похода изменившимся человеком. Конечно, речь всегда идет о мужчине, но почему бы не приложить ту же схему к жизни Дороти? «Неведомым» тогда будет мир политики, мир мужчин, по которому она странствует, где-то теряя, где-то обретая, и возвращается со шрамами, а может и с добычей к безмятежной жизни, которую оставила много лет назад…

К тому времени, когда я наконец оторвала взгляд от экрана, руки у меня разболелись, а комнату залил дневной свет. Я отложила ноутбук, откинула одеяло, поднялась и, покручивая запястьями, подошла к окну. И даже зная, что там обнаружу, ощутила, как слегка перехватило дух – как всегда бывает, когда впервые после наступления холодов видишь мир, укрытый белым покрывалом. Но это благоговение уменьшается с каждым последующим снегопадом.

Судя по количеству снега на подоконнике, выпало сантиметров пятнадцать. Окно моей комнаты выходило на заднюю сторону дома, на большое патио с бетонным полом, откуда на зиму убрали мебель. Дальше располагалась небольшая лужайка, а за ней, сколько хватало взгляда, раскинулись леса – должно быть, те самые знаменитые леса, по которым так любила гулять Дороти Гибсон.

Безоблачное небо было такого бледного оттенка голубого, что казалось нарисованным слишком разбавленной акварелью, так что по краям голубой цвет истаивал до белого. Стоял еще достаточно ранний час, чтобы я ощутила ту сверхъестественную тишину, которая окутывает мир после снегопада, и я подняла нижнюю створку окна, чтобы без помех окунуться в нее.

Я простояла так пять минут, холодный воздух пощипывал тело, потом захлопнула окно, вернувшись в рукотворное тепло, и начала собираться в блаженный горячий утренний душ, скрестив пальцы в надежде, что в доме у Дороти хороший напор воды.

* * *

Давление воды оказалось не просто хорошим, а превосходным.

Все еще с немного влажными волосами я спустилась по главной лестнице с двумя пролетами. На просторной площадке между ними располагались две старинные скамьи, напоминавшие церковные, и кофейный столик, а из большого окна, тоже выходившего на заднюю сторону дома, открывался живописный вид. На одной из скамей сидел Телохранитель, с головой ушедший в какую-то книгу.

Сегодня он был облачен в штаны цвета хаки и жемчужно-серую рубашку с коротким рукавом из какой-то поблескивающей синтетической ткани. Рукава так плотно облегали его бицепсы, что наверняка оставили следы, и я видела его торчащие соски. Если отбросить коричневые походные ботинки на ногах, которые он довольно невоспитанно закинул на кофейный столик, выглядел он как гольфист, который подрабатывает телохранителем. Или наоборот.

Я замерла, уставившись на него, но не по той причине, о которой вы подумали (ладно, ладно, не только по той причине, о которой вы подумали), а потому, что он читал мою книгу, и к тому же не из числа мемуаров.

Я опустила этот факт как неважный, но в свое время – в самом начале карьеры – я опубликовала один роман под своим собственным именем. Он оказался грандиозной неудачей, меня аж передергивает при одном взгляде на эту глупую книжонку – передергивает в прямом смысле, как и в описываемый мной момент.

– А вы застали меня врасплох. – Он держал книгу одной рукой и поднял ее вверх, словно выполняя упражнение с гантелями, и на меня уставилась обложка с названием (которое я не буду разглашать), выложенным в форме сердечка (пристрелите меня кто-нибудь).

– Что это ты делаешь?

– А на что это похоже?

Он улыбнулся, так что все его лицо пришло в движение, явив всякие ямочки-складочки, но сейчас это детское очарование только раздражало: на часах еще даже не значилось восемь утра – слишком рано для возбужденных бабочек в животе. Для подобных эмоций мне требовалось топливо в виде порции кофеина и протеина.

– Где ты ее раздобыл? – спросила я – довольно требовательно, по правде говоря.

– Просто лежала тут, – пожал он плечами. – Я решил глянуть. – Значит, и Дороти ее читала, но не упомнила об этом в нашей беседе. – Хорошая книга оказалась.

– Вовсе она не хорошая.

Денни развернул суперобложку с одной стороны и использовал отворот в качестве закладки. Взглянул на меня, потом на фото на задней стороне обложки, которому исполнилось вот уже пятнадцать лет. Снова посмотрел на меня.

– Я вас едва узнал.

– Ну да, я теперь гораздо старше.

– Не, я имел в виду – без очков.

Для этого фото я надевала контактные линзы, опасаясь, что мои черные очки прирастут к образу или кто-то решит, что я надела их для солидности, хотя я ношу их постоянно. Эсме – одна из моих любимых редакторов, которая неизменно меня смешит, – называет их «твои умные очки».

– С ними некрасиво? – с прохладцей уточнила я, поправляя оправу на носу.

– О, нет. Вы красивая и так, и так.

Я не удержала смешок – не смущенное девичье хихиканье, а недоверчивое фырканье. Он это серьезно?

Денни приподнял брови, отчего на его гладком прелестном лбу залегли морщинки.

– А что смешного? То, что я считаю вас красивой?

Да, это в самом деле было смешно, и более того, – неуместно. Но я не собиралась вдаваться в дискуссии о своей внешности с человеком, с которым мне предстояло жить под одной крышей. Даже с таким привлекательным.

– Ты очень милый, – ответила я, и поскольку я стояла на несколько ступенек выше, мне не составило труда принять снисходительный вид. – Я умираю с голоду, где тут можно что-то перехватить?

Он поднял руки в знак капитуляции (все еще держа книгу в одной из них).

– Кухня налево от лестницы.

Он указал направление. Я увидела у него под мышкой большое пятно пота, задумалась, не наш ли разговор его так взволновал, и даже испытала к Денни приступ жалости – что со мной в отношении мужчин случается нечасто, особенно в отношении мужчин красивых.

– У меня перерыв еще не закончился, так что использую-ка я его для того, чтобы выйти наружу и нырнуть лицом в сугроб, чтобы никто не слышал, как я ору от стыда.

– Ну не стоит так переживать, – усмехнулась я, пересекая площадку и надеясь, что мои слова прозвучали благожелательно, а не пренебрежительно. – Если хочешь, можем просто сделать вид, что ничего не произошло.

– Совершенно не хочу, – заявил Денни, поймав мой взгляд и удерживая его, как делают все мужчины, когда проявляют интерес.

Я осознала, что глаза у него серые, а не голубые, как мне показалось накануне. Я кивнула – непонятно чему – и поспешила вниз, пока кто-то из нас не сказал что-нибудь еще.

Глава 11

Я обнаружила кухню по донесшемуся оттуда характерному смешку Дороти – она разговаривала с каким-то незнакомым мне человеком с более низким голосом. Мимолетно задержавшись, чтобы полюбоваться напольными часами с маятником, я дошла до конца короткого коридора и обнаружила гостиную с французскими окнами, выходящими в уже виденное мной утром патио. Посреди комнаты стояла женщина с волосами, стянутыми в конский хвост длиной до лопаток, – по осанке и проводу, тянувшемуся у нее из-за уха, я поняла, что это одна из коллег Телохранителя. Я кивнула ей, она кивнула мне, но не улыбнулась.

Присутствие охраны мне было не в новинку – как-то я писала серию заметок об РПП у поп-звезды подросткового возраста, так ее постоянно прикрывали не меньше восьми телохранителей. На своем опыте я узнала, что подобных людей от остального штата сотрудников – как постоянных работников, так и временных, типа меня – отделяет как бы невидимое пространство. И неважно, насколько дружелюбно ты себя ведешь, речь идет о деловых отношениях. Именно поэтому поведение Телохранителя выглядело таким необычным. Может, он плохо подходил на свою должность? Или попросту был слишком молод (кстати, а сколько ему все-таки лет)? Или – глупее вопроса не придумаешь – он правда находил меня настолько неотразимой?

К счастью, мне не дала углубиться в столь опасные размышления фигура, появившаяся в дверях по правую руку.

– А вот и вы! Мы уже собирались отправлять за вами поисковый отряд. Надеюсь, вы в курсе, что тут у нас гнездо ранних пташек?

Питер Гибсон, самый желанный холостяк страны, сложил губы бантиком и отпил кофе из огромной кружки. Обладатель мясистого носа и слишком близко посаженных глаз, он не унаследовал красоты своего отца, но зато перенял его харизму и остроту ума своей матери, и ходили слухи, что он тоже вот-вот ворвется в мир политики. Без его сотрудничества нельзя было рассчитывать написать удачную книгу, поэтому я знала, что мне придется отвечать на его остроты если не столь же искрометно, то хотя бы дерзко, иначе я рискую потерять его уважение.

– О, я уже давно встала, – ответила я, проплывая мимо него.

Кухня оказалась на удивление маленькой, но так часто бывает в старых домах. Я разглядела старинную газовую плиту и современный хромированный холодильник. В алькове у дальней стены сидели Дороти и Лейла. Я кивнула им, без труда нашла кофемашину и взяла одну из кружек, висевших над ней на крючках. Налила себе щедрую порцию, глядя на Питера.

– Не все ранние пташки сразу набрасываются на червячков, знаете ли, – прокомментировала я и показательно отпила глоток, хотя еще не успела добавить положенную ложку сливок.

– А вы тут придетесь ко двору, – заметил Питер и повернулся к Лейле. – Отличная работа, сестренка. – Та возвела очи горе, якобы тайком взывая к моему сочувствию, но явно играя напоказ. – Я зову ее сестренкой, поскольку она заменила моей матери родную дочь. Пока я не перестал прятать от нее свою истинную суть.

Он говорил с гнусавым акцентом, приобретенным за детские годы, прожитые в Виргинии – и не северной ее части, которая могла считаться продолжением Вашингтона. После смерти мужа Дороти обосновалась так далеко от столицы, как могла, учитывая, что каждый день ей приходилось ездить туда на работу. В результате исконно принадлежавший Новой Англии мальчишка получил южное воспитание. Как мать и сын они составляли забавную пару, но, несмотря ни на что, слаженную.

– Ага, я уже сама догадалась. – Я прислонилась бедром к кухонному островку посередине помещения, отодвинув, чтобы не помять, лежавшую на нем газету. – Но все равно спасибо.

– А вы дерзкая штучка! – восхитился он. – Похоже, мне придется быть пай-мальчиком, пока вы здесь.

– Очень рада это слышать, – вклинилась в разговор Дороти. – Хорошо ли вам спалось? – обратилась она уже ко мне.

Я заверила, что хорошо.

– Утром мы обычно обходимся без прислуги, – пояснила она. – Так что чувствуйте себя как дома и берите все, что пожелаете.

– Сухие завтраки в буфете позади вас, – подсказала Лейла.

– Мой сын развлекал нас драматическим озвучиванием прессы, – сообщила Дороти, глядя, как я достаю коробку хрустящих отрубей (хотя я предпочла бы взять стоявшую рядом упаковку хлопьев с какао).

– Прикалываться над писаками у нас вроде семейной традиции. – Питер склонился над газетой и откашлялся. – Итак, сводка полицейских новостей! Должно быть забавно, посмотрим-ка… Ух ты, пьяные дебоши в центре города вечером пятницы. Подлинные страсти кипят на темных улицах Сакобаго, красота… Опа, еще один неопознанный бездомный найден мертвым, очевидно, вследствие переохлаждения, ибо на нем не было и нитки. Вроде не эксгибиционист, а там – кто его знает. – Он быстро поцокал языком. – А я-то думал, Торговая палата распорядилась всех бомжей вывезти куда подальше. Или сжигать на месте.

– Питер, не увлекайся, – предупредила его Дороти.

– Та-а-ак, похоже, пропала местная жительница, некто Пола Фицджеральд, сорока двух лет, инструктор по плаванию. Судя по фото – в образцовой для инструктора форме. Пола, шалунья, куда ж ты подевалась? О тебе уже два дня ни слуху ни духу.

– Присоединяйся к клубу, Пола, – ввернула Дороти.

Я увидела, как Питер и Лейла обменялись взглядами – как настоящие брат и сестра, обеспокоенные душевным состоянием матери и сравнивающие свои наблюдения. У меня возникло ощущение, что Питер приехал, чтобы подбодрить Дороти. Он жил в Нью-Йорке, но частенько наведывался в Мэн – по крайней мере, так писали. Об их невероятной близости с матерью тоже частенько упоминалось, и теперь я убедилась воочию, что на этот раз таблоиды не врали и не ошибались.

Кстати, эти две заметки заинтересовали меня больше, чем я дала понять окружающим. Я тот еще фанат криминальных расследований, хотя нынче это столь же банальное заявление, что и «как далеко шагнуло телевидение» или «я терпеть не могу слово “влажный”»[15]. В девяностые годы я читала романы Энн Рул[16] – задолго до того, как их сменили бесчисленные подкасты и документалки на «Нетфликс». Я сделала мысленную пометку при случае тщательнее ознакомиться с этими двумя происшествиями.

Питер снова обратил взгляд на газету.

– Та-а-ак, посмотрим. Кто-то совершил целую серию телефонных розыгрышей, названивая в приемную мэра. Я полагал, подобные развлечения остались в прошлом, впрочем, я уважаю чужой выбор. Мэру зато хоть будет чем заняться. – Он взглянул на мать. – Ричмондская простыня была поинтереснее, а? Помню, ты временами хохотала аж до слез.

– Да, но, пожалуй, пока что лучше не давать воли слезам. – Дороти резко встала, с грохотом опустив тарелку в раковину. – Иначе есть риск, что я не смогу остановиться.

Глава 12

На пухлом диване в библиотеке мы провели восемь часов – боже, эта женщина работала как заведенная. Нет, нас то и дело прерывали: то Лейла, извиняясь, заглядывала на минутку по важному делу, то Питер заходил с каким-то нелепым (но веселым) замечанием или вопросом. И каждый раз Дороти возвращалась к работе как ни в чем не бывало. Я накопила арсенал уловок психологического характера, которые использовала, чтобы помочь клиенту сконцентрироваться, успокоиться, заставить оторваться от чертова телефона, но за первый же час нашего делового общения я поняла, что никогда не применю эти уловки к Дороти – потому что это будет настоящим оскорблением.

К четырем часам я поняла, что готова выбросить белый флаг – я уже двенадцать часов находилась на ногах, а Дороти не проявляла ни малейших признаков усталости, но я не сдавалась из принципа, ожидая, что Дороти сдастся первой. Так что когда в библиотеку вальяжной походкой с руками в карманах вошел Питер, я испытала нешуточное облегчение.

– Ку-ку.

Дороти даже головы не подняла от своего ноутбука – у нас был открыт общий документ, и я следила, как красный курсор, помеченный «ДЧГ», танцует по экрану, стремительно стирая одни слова и замещая их другими.

– Четыре часа, – объявил Питер.

– Я всегда знала, что однажды ты научишься определять время, – по-прежнему не глядя на него, констатировала Дороти.

Питер вздохнул:

– С чего американская общественность вообразила, что у тебя нет чувства юмора, – ума не приложу.

В ответ на эти слова Дороти наконец резко подняла голову, и я последовала ее примеру, чтобы увидеть ее реакцию: в ее глазах плясали огоньки, но мне показалось, что Питер – единственный человек, которому сходили с рук подобные заявления.

– Чего же ты желаешь, дитя мое?

– Ну, начинать выпивать считается социально приемлемым как раз с четырех часов – по крайней мере, так меня учила матушка.

– Мудрая женщина. Почему же тогда ты не смешаешь себе напиток?

– Потому что я не хочу смешанный напиток, – надул он губы. – Я хочу хороший бокал доброго красного вина. Разве не хорошая идея, раз за окном навалило снега? Впервые за год наконец-то наступила погода для красного вина.

Я никогда не слышала выражения «погода для красного вина», но прекрасно поняла, что Питер имеет в виду. Очевидно, Дороти тоже.

– Хм-м, – выпятила она нижнюю губу, – звучит и правда замечательно. Ну, вроде у нас лежало в запасе несколько бутылок.

– Не-а. Их выдули аусси[17], помнишь?

– О господи, как я могла забыть?

Я сделала пометку в другом документе «Спросить о выпивохах-австралийцах».

– Что ж, тогда почему бы тебе не прокатиться и не привезти новый запас? – терпеливо посоветовала Дороти.

– Потому что ты будешь жаловаться, что я привез полную туфту, и заставишь возвращаться, так что лучше давай поедем вместе, – ответил Питер не менее терпеливо. – И в любом случае, не пора ли заканчивать на сегодня? Я знаю, предложение безумное, но может хоть разок – хоть один разочек – ты не будешь работать до потери сил?

Дороти наградила его долгим взглядом, а потом решительно захлопнула ноутбук.

– Ты прав, поехали за вином. – Она взглянула на меня. – Хотите с нами?

Вообще-то я хотела удалиться в свою комнату, плюхнуться животом на кровать и погрузиться в разгадывание кроссвордов, но моя работа предполагала, что я буду соглашаться на подобные любезные приглашения – особенно в начале сотрудничества, пока мы с клиентом только узнаем друг друга. Поэтому я изобразила сияющую улыбку, кивнула и побежала наверх за своей тоненькой ветровкой, которая никоим образом не могла защитить меня от холода с Атлантики.

Глава 13

«Магазин алкогольных напитков Бетти» располагался в обветшалом строении, которое я приняла бы за старый амбар или заброшенный склад, если бы не знак, установленный в конце проселка в нескольких минутах езды от дома Дороти. Поскольку она регулярно туда заезжала, служба безопасности давно там все осмотрела, и теперь нам оставалось подождать всего несколько минут, пока офицер Чои (женщина с конским хвостом) быстро все обойдет. Она ехала на отдельной машине, а нас на черном «Линкольне» вез другой охранник – пожилой, с ежиком седых волос, куда больше соответствовавший моим представлениям о том, как должен выглядеть телохранитель. Его звали офицер Доннелли, и я сидела рядом с ним на пассажирском месте, потому что не хотела тесниться сзади с Дороти и Питером. За всю поездку никто не проронили ни слова.

– Все чисто, – внезапно объявил офицер Доннелли (полагаю, продублировав сообщение офицера Чои в наушнике).

– Вы не против, если я останусь? – произнес Питер. Я обернулась – он с извиняющимся видом держал в руке телефон. – Надо сделать деловой звонок.

Дороти наградила его долгим взглядом искоса, прежде чем выбраться из машины. Питер подмигнул мне.

– Развлекайтесь.

И я тоже вылезла на воздух.

* * *

– А чем конкретно занимается Питер? – спросила я, когда мы подошли к строению.

– Прекрасный вопрос, поинтересуйтесь у него. – Дороти открыла дверь, и на нас хлынул поток теплого влажного воздуха, который я нашла весьма приятным. – Если получите прямой ответ, расскажите и мне, я сама теряюсь в догадках.

Интерьер «Магазина алкогольных напитков Бетти» напомнил библиотеку моего колледжа или закоулки моих любимых книжных магазинов. Он представлял собой темный лабиринт узких проходов, вдоль которых от пола до потолка громоздились полки, прогибающиеся под весом алкоголя. Конечно, по сравнению с книгами выпивка – это шаг вниз. Но очень небольшой.

Раскланявшись со старой каргой с квадратной челюстью, заполнявшей какой-то гроссбух (самой Бетти?), Дороти с уверенностью направилась вперед. Вина были расставлены по сортам, и мне то и дело приходилось сглатывать слюну, пока мы прокладывали себе путь по внутренностям магазина.

– Как вы относитесь к каберне? – спросила Дороти, указывая на большую вывеску «КАБЕРНЕ СОВИНЬОН». Не имея возможности догадаться, какого ответа от меня ждут, я решила ответить честно:

– Я не фанат. Мне они кажутся скучноватыми.

Дороти замерла как вкопанная.

– Слава богу! Если бы мне пришлось выслушивать очередные восторги по поводу «Напа каберне»… Неужели нашелся человек, который меня понимает?

– Однозначно! – воскликнула я.

* * *

Мы стояли в отделе с мальбеком, синхронно склонив головы к плечу, как бывает, когда на небольшой площади перед тобой теснится слишком много соблазнов, но тут у нас за спиной раздались шаги, и мы обернулись.

У возникшей перед нами женщины на сгибе локтя висела пластиковая корзинка с металлической ручкой, словно некий аналог плетеной корзинки Дороти (другой, из «Волшебника Оз»). Сама женщина выглядела так, словно шла с тренировки, но с другой стороны, нынче все так одеваются – в штаны для йоги и облегающее худи («Лулулемон», судя по всему, или что-то в том же ценовом диапазоне). Незнакомка принадлежала к размытой категории «среднего возраста», которая может включить в себя и шестой, и седьмой десяток лет при условии соблюдения диеты, регулярного выполнения упражнений и обильного использования СПФ-кремов, особенно если деньги позволяют присовокупить сюда услуги святой троицы из диетолога, личного тренера и пластического хирурга. Изысканный тон ее волос, скорее медовых, чем светлых, не позволял угадать их истинный цвет. Идеально уложенная стрижка пикси заставила меня заподозрить, что незнакомка пришла сюда прямо из салона. Другими словами: она отлично выглядела, что, учитывая неверное мерцающее освещение магазина, говорило о многом. С другой стороны, выглядела она так же, как и тысячи богатых белых женщин, живущих в Южном Мэне, поэтому я не стала ее разглядывать – мне хватило общего впечатления от тренированного тела и хорошо увлаженной кожи.

Ох как скоро я пожалела о своем недостатке любопытства.

– Дороти!

По ее манере и интонации я предположила, что они знакомы.

Дороти слегка откинула голову назад, взмахнув рукой и улыбаясь: этот жест приятного удивления в ее исполнении я видела бессчетное количество раз – на собраниях или когда она общалась с публикой после дебатов. Но проведя с ней некоторое время, я поняла, насколько этот жест преувеличен: она играла жизнерадостность на публику точно так же, как все скалят зубы, услышав от фотографа: «Скажите “сы-ы-ыр”». Потому что если ты от природы интроверт, которому не так-то просто устанавливать какой-либо контакт, трудно удержаться и не переборщить.

– Привет! – хорошо поставленным глубоким голосом отозвалась Дороти.

– Не могу поверить, что вы проиграли! – воскликнула незнакомка. – Мое сердце просто разбито! – Она схватила не глядя первую попавшуюся бутылку и сунула ее в корзину.

– Спасибо, ваши слова очень много значат для меня. Очень жаль, что я вас подвела.

– Ой, да я не виню вас, я виню того идиота, который выиграл. И виню тех, кто за него голосовал!

– Как вас зовут? – с отработанной легкостью увела Дороти разговор в другое русло.

– Ох, как грубо с моей стороны! Вивиан Дэвис, так приятно наконец-то познакомиться с вами! Мы же соседи, вы не знали?

– Правда?

– У нас с мужем дом за Орчард-Ридж, рядом с баптистской церковью.

Она говорила с восходящей интонацией, которая набирает популярность в наши дни, так что половина ее фраз звучала, как вопрос.

В глазах Дороти зажегся огонек узнавания.

– Но несколько недель назад мы поселились в Хрустальном дворце.

Мне это название показалось таким же странным, как и вам, но Дороти энергично закивала, давая понять, что прекрасно понимает, о чем идет речь.

– Там так красиво, мы в восторге. Вальтеру – это мой муж – потребовалось место, где он смог бы черпать вдохновение. Он – врач, точнее, изобретатель. Сейчас он как раз заканчивает работу над очередным изобретением. Но мне не стоит больше болтать об этом.

Она поджала пухлые губы, явно напрашиваясь на расспросы, но Дороти вежливо ждала продолжения, и тут раздалась мелодия «Cheap Thrills» Сии. Вивиан повернула голову и принялась копаться в крошечной, висящей у нее на плече, сумочке, стоившей, должно быть, тысячу долларов (офицер Чои, стоявшая за ее спиной, сделала едва заметное движение вперед). Когда она вынула телефон, я мельком увидела экран – на фоне кадра с визжащей кошкой значилась надпись «Сука сестра».

Интересненько.

– Я не могу говорить… Что? – Последовала пауза. – Хм-м, дай мне минуту, сейчас подойду. – Вивиан завершила звонок и посмотрела на нас извиняющимся взглядом. – Моя сестра приезжает к нам завтра погостить, а то у нас недостаточно гостей. Одно слово – королева драмы. – Она опустила глаза на экран, возясь с телефоном, и продолжала: – В любом случае, я тут затеяла свой собственный небольшой проект. Чушь, конечно, но забавная. – Он торжествующе подняла телефон вверх. – Я подумала, почему бы не повеселиться, и зарегистрировалась на «Кикстартере». Ну знаете, сайт для краудфандинга?

– Да, конечно, – отозвалась Дороти.

– За пять баксов я пришлю вам видео, на котором на экране моего ТВ появляется будущий президент, а я посылаю его… ну, вы знаете… на три буквы.

– А, понятно, – кивнула Дороти.

Как долго будет продолжаться этот кошмар? А Вивиан тем временем уже зачитывала с экрана:

– За десять баксов я медленно разрежу кухонными ножницами один из его дурацких плакатов. За сто – швырну бокалом красного вина в его картонную фигуру. – Она подняла голову и жестом обвела магазин. – И думаю, стоит взять побольше бутылок, потому что такие фишки цепляют. Ну то есть, конечно, это затея для друзей и друзей друзей. И, конечно, все, что удастся собрать, я отдам на благотворительность.

– Как здорово! – воскликнула Дороти.

– Рада, что вы оценили. – Вивиан подняла телефон повыше. – Вы не против совместного фото?

Я ожидала, что Дороти откажется или по крайней мере предложит найти более нейтральный фон, нежели стена винных бутылок, но Дороти ни мгновения не колебалась.

– С удовольствием!

Она забрала телефон из руки Вивиан – про этот прием я уже успела узнать от предыдущих клиентов: уж если селфи неизбежно, следует взять ситуацию в свои руки и сделать фото самостоятельно, так вы создадите впечатление доброжелательности и благосклонности, но будете знать наверняка, что сделано всего одно фото, под выигрышным для вас углом и с нужного расстояния, плюс вам не придется ждать, пока владелец возится с настройками и ракурсом. Дороти придвинулась ближе к Вивиан, почти соприкоснувшись с ней щекой, но все же сохранив расстояние. Этот маневр она выполнила с несравненным профессионализмом.

Щелк.

Когда она передавала телефон обратно, Вивиан вцепилась в ее руку, и офицер Чои сделала шаг вперед, но Дороти мягко покачала головой.

– Он же покинет пост еще до начала лета, так ведь? – умоляющим тоном спросила Вивиан. – Все так говорят.

– Ну, не могу ничего утверждать…

– Да-да, он должен уйти. – Возможно, дело было в том, что она придвинулась ближе, но я почувствовала, как ее всю трясет от волнения. У нее даже губы тряслись. – Что ж, – она бросила быстрый взгляд на меня, впервые за все это время давая понять, что заметила мое присутствие, – простите, что побеспокоила вас, я просто хотела поздороваться.

– И я рада, что мы пообщались, – ответила Дороти.

Вивиан развернулась и исчезла за поворотом. Дороти демонстративно закатила глаза.

– Похоже, нам понадобится одна из этих корзин. Парой бутылок мы не ограничимся.

Глава 14

Следующие три дня – среда, четверг и пятница – прошли в упорной работе. Каждое утро я просыпалась в полпятого-пять и просматривала сделанные накануне записи. В семь вставало солнце, и как только тьма выпускала небо из своих объятий, я закутывалась и отправлялась в лес на прогулку, подобно тому, как совершала свой бодрящий моцион Элизабет Беннет[18], хотя промерзший неприветливый лес наводил скорее на мысли о Фанни Робин[19]. К счастью, Дороти одолжила мне одно из своих безразмерных пальто – огромное, похожее на шатер, доходившее мне до икр, сделанное из толстой, травянисто-зеленой шерсти, украшенное зигзагообразным узором и вышитыми на лацканах розовыми и пурпурными гиацинтами. Выглядело оно ужасающе, полностью соответствуя описанию, так что вы легко могли представить другую Дороти – Дороти Зборнак[20], – облаченную в подобный наряд во время ее поездок к северу от Майами. Это было настолько возмутительно, беспардонно уродливое пальто, что им нельзя было не восхититься. И замечательно теплое. (В среду один из подручных Лейлы взял ключи от моей нью-йоркской квартиры, слетал туда и, следуя моим указаниям по «фейстайму», упаковал в чемодан нужную мне одежду, включая черное зимнее пальто, которое я носила уже много лет. Но я все равно продолжала брать пальто Дороти.) После прогулки на свежем воздухе я принимала душ, загружала в себя сухой завтрак и следующие три часа работала без перерыва, постоянно подливая себе кофе в кружку. В полдень Труди подавала один из своих простых, но чрезвычайно вкусных обедов, и до пяти часов мы снова погружались в работу. Нас больше никто не прерывал – Питер, источник суматохи, улетел в Нью-Йорк утром среды, и даже те два загадочных происшествия, заметки о которых он выудил из газеты, лопнули как воздушный шарик. Скончавшийся бездомный оказался ветераном войны в Афганистане – газета опубликовала драматическое расследование, в подробностях изложив, как последние пять лет он катился по наклонной и погиб, по всей видимости, от передозировки (вскоре должна была приехать его сестра, чтобы забрать тело, отвезти в родной Огайо и похоронить с воинскими почестями). Что касается пропавшей женщины, то с помощью приложения «По соседству» (великолепный способ сунуть нос в чужие дела, к слову) я обнаружила, что она находится в городе и преспокойно оформляет временный запретительный приказ в отношении своего мужа, предварительно послав ему текстовое уведомление о том, что уходит от него. Судя по всему, он был еще тем козлом, и все, кому было что сказать по этому поводу, выражали радость от того, что Пола избавилась от супруга.

Так что мы привольно располагались каждая на своем конце пухлого дивана, и Дороти рассказывала, а я записывала.

Учитывая ее образ железной леди на публике, я опасалась, что она не захочет – или, хуже того, не сможет – раскрыться передо мной, но в среду она дважды расплакалась, рассказывая о своей матери, и я поняла, что Дороти Гибсон лишена качества, которым могут похвастаться многие мужчины-политики: способности сразу устанавливать личный контакт с большой толпой людей, в любое общественное взаимодействие вносить нотку открытости и доверия. Но многим ли женщинам выпал подобный дар? И разве поколение за поколением нам не вменялось строго разделять общественное и личное? Справедливо ли обвинять Дороти Гибсон в «негибкости», «роботоподобности», в то время как на другом конце спектра притаились обвинения в распущенности, бесстыдстве и легкомыслии, которые преследуют женщин с… да с самой зари цивилизации?

Но и с этим утверждением я не могу полностью согласиться – женщины все-таки не сделаны под копирку, вокруг полно «крутых девчонок», особенно в политике, которые дадут фору самым ловким и обаятельным мужчинам. Данная теория могла послужить прекрасным стержнем для первой части мемуаров (а возможно, и детектива), которая является самой сложной для написания.

Другими словами, работа у нас спорилась, и поэтому меня охватило раздражение, когда в пятницу утром раздался стук каблуков и в библиотеку вошла Лейла с планшетом в руках.

– Помнишь, ты фотографировалась с этой женщиной? – повернула она его экраном к нам. На нем было фото из винного магазина. И хотя его сделали при мне, я поразилась, как неугомонная соседка Дороти – как же ее звали? – умудрилась в нужный момент выпучить глаза и сложить губы в удивленное О. Получившееся выражение показалось мне слегка порнографическим. Еще она, очевидно, использовала фильтр, чтобы кожа выглядела более свежей. Даже винные бутылки на заднем плане казались ярче, эффектнее.

– Да, – без запинки ответила Дороти. – Вивиан Дэвис, живет на Орчард-Ридж, но временно остановилась в Хрустальном дворце. Мы встретились с ней у Бетти.

Все эти дни Дороти по полной демонстрировала чудеса своей памяти, так что я уже перестала удивляться.

– Оу. – Лейла убрала планшет. – Ну ладно, просто хотела удостовериться.

Я осознала, что, возможно, в мире существует столько же поддельных фото Дороти Гибсон, сколько подлинных.

Дороти вздохнула и подняла на Лейлу взгляд.

– Полагаю, я могла отказаться или заставить ее сфотографироваться снаружи. Но в чем дело? Что, опять пошли слухи о том, что я алкоголичка? Так не в первый раз.

– Не-е-ет, проблема не в выпивке. Я хочу сказать, люди и про это пишут, но я побеспокоила тебя не из-за такого пустяка.

– Так из-за чего тогда ты меня побеспокоила? – отрывисто уточнила Дороти.

Мы с Лейлой перекинулись взглядами. Я приподняла брови в, как я надеялась, сочувственном выражении – каким-то образом за эти пять дней я тоже вошла в совещательный комитет детей Дороти.

– Да ничего такого, – небрежно ответила Лейла. – Просто эта женщина умерла. – И она сделала шаг назад, наблюдая за последствиями брошенной ею гранаты.

Дороти широко распахнула глаза.

– Правда?

Лейла кивнула.

– Самоубийство. Муж нашел ее вчера в ванной с пустой баночкой из-под снотворного.

– Ого, – выдавила я.

Дороти медленно кивнула.

– Действительно «ого».

– Скоро об этом напишут и крупные издания. – Лейла водила указательным пальцем по планшету. – Похоже, она была зарегистрирована на «Кикстартере».

– Да, она упоминала, – подтвердила Дороти. – Но вроде бы больше ради забавы.

– Да, понимаю. – Лейла фыркнула. – Видела, что она обещала сделать за тысячу долларов?

– Нет, что?

– Одеться как Чудо-женщина и привязать себя с помощью лассо к ограде Белого дома. Впрочем, примечание гласит «по крайней мере, к ограде моего собственного дома». Прелесть какая. – Она пролистала дальше. – Планировалось собрать миллио-о-о-о-о-он долларов с шестью О. Полагаю, это Остин Пау… Ого! – Она подняла голову. – Вы знаете, сколько собрал этот проект?

– Десять тысяч? – попробовала угадать я, предположив, что смерть Вивиан привлекла к нему внимание.

– А не хочешь сто тысяч? И сумма растет. В буквальном смысле, пока мы разговариваем, накапало еще две. – Лейла покачала головой. – Ненавижу интернет. – Она заткнула планшет под мышку, как администратор ресторана – ламинированное меню. – Ну тогда мы просто подождем, пока дело не утихнет само.

Дороти кивнула.

Лейла направилась к дверям, а я начала разыскивать в записях, на чем мы остановились.

– У нее остались дети? – уточнила Дороти.

– Нет, я проверила.

– Ну и хорошо.

Лейла снова развернулась к выходу, но вдруг остановилась и пристально взглянула на меня.

Почти сорок лет неврозов выбили заглушку, и едкий огонь потек у меня по внутренностям, подобно горящему маслу, вылитому со стен осажденной крепости. Понимаю, сравнение патетическое, но я пытаюсь передать охватившую меня тревогу. С безошибочным инстинктом подростка, над которым глумились в школе, я поняла, что Лейла собирается каким-то образом поддеть или поддразнить меня.

– Так что, Горячий Телохранитель положил на тебя глаз?

– Ох, да ради бога, – перебила Дороти и все же посмотрела на меня с интересом. Теперь я оказалась под испытующим взглядом сразу двух пар глаз.

– Кто тебе сказал? – изобразила недоумение я.

Лейла пожала плечами.

– Да просто услышала. Но я смотрю, ты ничего не отрицаешь. Любопытно.

– Да нечего тут отрицать, – возразила я. Ну в самом деле, с той встречи на лестнице я всеми силами старалась избегать столкновения с Телохранителем и при каждом удобном случае обдавать его холодом – к этому у меня большой талант (не хочу хвастаться, но скажем так – я никогда не страдала от одиночества, хоть и не жаждала внимания).

– Ладно-ладно, не обращай на меня внимания. – Лейла подмигнула, и моя злость на нее только возросла. – У меня просто приступ сволочизма. – И она победно вышла за порог, закрыв дверь.

Я уставилась на экран с ключевыми моментами будущей книги, словно горящими у меня перед глазами, и решилась поднять голову только спустя несколько минут – чтобы обнаружить, что Дороти пристально смотрит на меня.

– Разве было похоже, что Вивиан Дэвис находится на грани самоубийства?

– Мне так не показалось, – ответила я.

– И мне тоже. То, как она спрашивала, как долго сами-знаете-кто будет занимать свой пост… О таком не рассуждают, если через несколько дней планируют наложить на себя руки.

– Но все-таки она явно была чем-то встревожена, – заметила я. – Почти одержима. Может, у нее было биполярное расстройство?

– Или веская причина находиться в депрессии.

Мы еще не настолько сблизились, чтобы я начала разубеждать Дороти, что смехотворно и эгоистично винить себя в самоубийстве постороннего человека.

Лейла снова просунула голову в дверь. Я поспешно опустила взгляд, притворяясь, что поглощена работой.

– Ожидаемо, звонили из Хрустального дворца, завтра там пройдет поминальная церемония, вас приглашают. Событие планируется камерное.

Дороти задумалась на мгновение.

– Полагаю, стоит поехать, – решила она. – Но я бы хотела, чтобы мы поехали вместе, хорошо?

– Конечно, – согласилась Лейла.

– Да я не об этом. – Я подняла голову – взгляд Дороти по-прежнему был сосредоточен на мне. – Я имела в виду вас, мы же вместе тогда встретились с Вивиан. Или вы бы предпочли отказаться?

Поверх ее плеча я увидела, как Лейла старательно пытается стереть с лица обиду и досаду. Я не хотела соперничать с ней, так что я тоже посмотрела прямо на Дороти и дала единственно правильный, на мой взгляд, ответ – и, как ни удивительно, одновременно с тем искренний:

– С радостью поеду.

Часть третья
Вскрытие

Глава 15

Мне всегда нравились похороны. Я понимаю, звучит жутковато, но как и в случае с интервью, для них существует регламент: все мы более или менее знаем, что следует – или не следует – говорить на похоронах. В отличие от большинства собраний здесь от вас не требуется с кем-то общаться, никто не упрекнет вас в социофобии. Добавьте к этому тот факт, что в сравнении с прочими ритуалами инициации (свадьбами, выпускными) похороны длятся недолго и не требуют сложного дресс-кода (например, половина моего гардероба – черного цвета. Вы в шоке, да?) – и вы получите максимально комфортную для меня церемонию.

Мы ехали даже не на похороны, а на поминки. К моему удивлению, Хрустальный дворец и правда располагался по соседству с домом Дороти, хотя их разделяло настолько обширное пространство (каждое владение окружали многие акры леса), что об этом невозможно было догадаться.

И вот спозаранку в воскресенье мы загрузились в «Линкольн», доехали до развилки и направились по левой тропе (можно, можно пойти по любой тропе, высоси, Роберт Фрост!). Она оказалась такой же узкой и извилистой, как и правая, но вдоль нее росло куда больше вечнозеленых деревьев, так что я решила, что их высадили по указанию ландшафтного дизайнера. Из-за них лес казался темнее, и щетинистые ветви бросали на дорогу куда более густую тень, чем любое листопадное дерево в это время года. Эффект усиливал снег, набившийся между иголок (за эту неделю он шел еще дважды, хотя и был не таким обильным, как в первый раз). Стоял один из тех пронзительно-солнечных дней, какие случаются во время резкого похолодания, но сюда солнечные лучи едва доходили, так что возникало ощущение, что мы едем по пещере. А поскольку мы направлялись на собрание по мрачному поводу, мне очень не нравилась тишина вокруг.

Всего два дня назад Вивиан Дэвис навсегда отошла в это безмолвие…

Но почему? Что заставило ее покончить с собой? Дороти была права – мы не заметили за Вивиан суицидальных настроений. Она казалась рассерженной и меркантильной, полной корыстного интереса, который я нахожу отталкивающим, потому что в глубине души не лишена его, пусть изо всех сил и изображаю обратное. Я не заметила уныния и отчаяния, которые вроде как должен проявлять человек, которому надоело жить. Я знала одну женщину, которая покончила с собой: ее душа словно впала в спячку и стала похожа на выдохшееся шампанское или потухший костер.

Но что я могла понимать? Возможно, в случае Вивиан Дэвис затея с «Кикстартером» явилась криком о помощи? Возможно, ее душа была более хрупкой, чем виделось со стороны, и перспектива четырех, а может и восьми лет под новой властью подкосила ее? Уж если я что и выучила за свою жизнь, так это то, как мало я знаю – и особенно как мало понимаю, когда дело доходит до чужих внутренних переживаний.

* * *

Сидевшая на заднем сиденье Дороти повернулась к Лейле (я снова оказалась спереди вместе с мрачным офицером Доннелли):

– Расскажи мне об этих людях. Муж какой-то изобретатель?

Лейла кивнула, и ее блестящая грива упала вперед, когда она наклонилась, чтобы свериться с заметками в телефоне. Или, возможно, она и так знала ответ, а в телефон смотрела просто потому, что привыкла держать перед глазами какой-то экран.

– Вальтер Фогель, родился в Польше, приехал сюда учиться в колледже, да так и остался.

– И где учился?

– В Гарварде. Там же закончил медицинскую школу. Специализируется на дерматологии. Открыл заведение здесь, в Портленде, что может показаться странным выбором, но он создал себе репутацию проверенного специалиста, к которому на косметические процедуры съезжаются возрастные дамы со всего побережья Мэна. По крайней мере, среднестатистические возрастные дамы.

– Эй-эй! Погоди, когда тебе сравняется семьдесят, посмотрим, какие у тебя будут ощущения. Вот эта возрастная дама из Мэна совершенно не против сделать небольшую подтяжку хоть сейчас.

– Да брось, тебе не дашь больше шестидесяти восьми.

Месяц назад Дороти исполнилось шестьдесят девять, поэтому в ответ она запрокинула голову и издала свой фирменный безумный смешок.

– Они с Вивиан поженились три года назад, и заметь – она была одной из его пациенток, именно так они и познакомились.

– На разделочном столе. – Эта фраза вырвалась у меня прежде, чем я задумалась, не слишком ли вышла дурная шутка – вернее, насколько подобная дурная шутка будет уместна. Но Дороти хихикнула, а Лейла подняла ладонь в жесте «дай пять», чем я решительно и ответила.

– Десять баллов, – заметила она. – Вот что значит – писатель. Мне кажется, ты даже Джо разведешь на улыбку.

Мы все уставились на офицера Доннелли, и, похоже, тонкая линия его рта и в самом деле слегка изогнулась.

– Я ценю хорошие шутки! – торжественно сообщил он, заставив нас покатиться со смеху.

Оглядываясь назад, я испытываю некоторое смущение: мы ехали на поминки по женщине, которая покончила с собой, но разве в подобных случаях частенько не бывает именно так? Смерть выбивает нас из колеи, и нас тянет на сомнительные шутки, но иногда шутить – лучший способ справиться с ситуацией.

Пока машина забиралась все глубже в вечнозеленую чащу, Лейла сообщила, что Вивиан была замужем не впервые. Заняв второе место в конкурсе «Мисс Вирджиния», она какое-то время перебивалась в Нью-Йорке участием в пьесах Офф-Бродвей и работой диктором на местном телевидении, пока не вышла замуж за банкира намного старше себя. Несколько лет спустя тот умер, оставив Вивиан приличное состояние и дом в Мэне, куда она наезжала время от времени, чтобы сделать пару-тройку пластических операций.

– А теперь он, похоже, работает над каким-то проектом по регенерации кожи. Пока не очень понятно. Насколько я выяснила по крохам информации из сети, идея состоит в том, чтобы взять несколько клеток кожи и из них создать целый пласт. Полагаю, там будет использоваться та же технология, что и в 3D-принтерах. Ну или вроде того.

Перед моим взором предстал принтер, из которого выползает костюм из человеческой кожи…

– Спонсоров они пока не набрали, но сюда приехал представитель одной из крупных венчурных компаний из Кремниевой долины, – продолжала Лейла. – Фогель развел целый цирк с конями, что и понятно: Хрустальный дворец арендуют, только чтобы произвести на кого-то впечатление. – Она подняла голову, откинув волосы с лица. – Помнишь, как туда приезжали эти засранцы, замороченные на солнечной энергии? Та толпа, которая трется вокруг Маска?[21]

Дороти демонстративно распахнула глаза.

– Да как такое забудешь!

«Толпа, которая трется вокруг Маска»? Да куда ж мы едем-то?

И тут – что бывает нечасто – на мой вопрос прилетел мгновенный ответ: словно в последнем акте пьесы, вечнозеленый полог расступился, и перед нами предстал Хрустальный дворец во всем своем великолепии.

* * *

Задавать вопрос, откуда взялось такое название, мне не пришлось – весь фасад здания состоял из окон, возможно даже из одного окна, поскольку я не видела рам. Высотой в три этажа и равной ширины, дворец представлял собой идеальный куб, сверкающий под безудержным декабрьским солнцем так ослепительно, что я не могла смотреть на него прямо – пришлось приложить ладонь козырьком к глазам и пожалеть, что я не захватила с собой солнечные очки, как Дороти и Лейла (у Лейлы были стандартные авиаторы розового цвета, а у Дороти – огромные, черные, в стиле Анны Винтур[22]). Никаких подходов к зданию я не видела – ни тропки, ни лестницы, я даже двери не могла разглядеть. Просто штука из стекла, словно упавшая на снег с неба. Он походил скорее на неолитический монумент или космический корабль, чем на дом, внутри которого люди вели обыденную жизнь. Неужели там, внутри, кто-то разогревал суп или чистил уши?

Мы подрули к черной конторке, типа тех, что я привыкла видеть на входе в рестораны и прочие деловые заведения. Над конторкой – и над стоявшим за ней служащим – возвышался Телохранитель, который приехал заранее для поверки безопасности. Сегодня он облачился в черный костюм и галстук – идеальный вариант, чтобы слиться с толпой на поминальной церемонии – и всем своим видом излучал вайбы «людей в черном». Наконец-то его внешний облик соответствовал прозвищу, и я не без труда отвела от него взгляд.

Мы выбрались из машины и несколько мгновений стояли, созерцая возвышавшееся перед нами чудовищное порождение архитектурного бреда. Подойдя ближе, я разглядела ровно посередине первого этажа прямоугольный контур размером с дверь, над которым на несколько сантиметров выдавалась камера наблюдения, смотревшая вниз.

– Внутри еще страннее, – пробормотала Лейла, когда прямоугольник подался внутрь.

В проеме возникла молодая женщина в облегающем коктейльном платье, с африканскими косами, собранными на макушке. Она жестом пригласила нас войти и отступила в сторону, давая дорогу.

Телохранитель пошел вперед, и я видела, как напряжена его могучая, как у Минотавра, спина под пиджаком.

Дверь за нами захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира.

Глава 16

Прошу прощения за историческую справку, но оригинальный Хрустальный дворец – это выставочный зал, построенный в лондонском Гайд-парке в 1851 году из чугуна и стекла для демонстрации чудес тогдашней промышленной революции. Само здание являлось одним из этих чудес, поскольку массовое производство больших листов стекла тогда только начиналось. Из стекла был сделан даже потолок дворца, и поэтому из всех известных строений он обладал самым высоким соотношением стеклянных частей к частям, сделанным из других материалов. Полагаю, если бы строители могли обойтись совсем без металлического каркаса, они бы так и поступили. Так что современный Хрустальный дворец, спрятанный глубоко в лесах Сакобаго, штат Мэн, полностью наследовал своему тезке. Правда, он предназначался не только для проведения мероприятий, но и сдавался в аренду под жилье на недели и месяцы по баснословной цене. Его выстроили примерно двадцать лет назад, на волне бума в интернет-сфере; его использовали в качестве санатория для высшего руководства компании, входящие в список «Форбс», а частные лица, которые купались в деньгах, считали предметом гордости приехать сюда в отпуск на неделю-другую. Престиж дворца только вырос, когда рядом поселилась Дороти Гибсон, и наверняка лист ожидания брони в нем почти сравнялся с листом ожидания сумочки «Биркин». Тот факт, что Вальтер Фогель и Вивиан Дэвис остановились тут, свидетельствовал об их высоком статусе в местном обществе.

Мы вошли в длинный узкий зал, из которого открывался беспрепятственный обзор что в горизонтальной, что в вертикальной плоскости, подтверждая мои предположения о том, что и задняя стена здания, и потолок были сделаны из стекла – тонированного, поскольку отсюда небо казалось темнее, чем снаружи, цвета голубики, а не незабудки. Я испытала уверенность, что стены по левую и правую руку тоже прозрачные, хотя пока что не имела тому доказательств, поскольку зал с обеих сторон обрамляли большие листы гипсокартона. На фоне этих внутренних стен возвышались два ряда колон, образовывавших букву U. На высоте двух третей здания колонны разделялись, огибая каждая по балкону и обозначая второй этаж, а вершинами поддерживали еще один ряд балконов, обрамлявших третий этаж. Таким образом балконы образовывали арки в виде подков, очень сильно напоминая церковные хоры. Вообще интерьер создавал ощущение, что вы вошли в один из огромных европейских соборов с их вытянутыми, стрельчатыми пропорциями.

И как обычно при виде большой высоты, мне представилась ужасающая картина падения с одного из этих балконов на черно-белый мраморный пол.

Помимо церковного нефа этот зал напоминал и вестибюль музея, и атриум шикарного отеля – между колонн были расставлены большие кадки с папоротниками, создававшими дополнительный арочный мотив. Будь здесь лестница, это пространство стало бы больше походить на дом, но я не видела ни одной.

– Добро пожаловать, – поприветствовала встретившая нас женщина достаточно тихо, чтобы не вызвать эхо. Она одарила нас идеально подобранной для события, по поводу которого мы собрались, улыбкой: дружелюбной, но сдержанной, как бы говорящей: «Какая приятная встреча, несмотря на сложившиеся злосчастные обстоятельства». Я тут же позавидовала ее фигуре, прекрасно обрисованной облегающим коктейльным платьем: с пышными формами, но подтянутой, явно благодаря регулярным активным упражнения. Само платье было самого темного серого оттенка. Я поняла, что оно не черное, только разглядев черный узор «гусиная лапка», и меня впечатлил столь удачный выбор наряда для поминок – сдержанный, но стильный.

– Меня зовут Ева Тёрнер, я личная помощница мистера Фогеля.

Свежесть юности сочеталась в ней с крайним самообладанием, что встречается не так редко, как вам может подуматься. Клянусь, чем старше я становлюсь, тем больше усилий мне приходится прикладывать, чтобы скрывать неблаговидные черты моей личности. Я помню времена, когда подобная внешняя безмятежность давалась мне куда легче (и естественнее), а теперь, когда впереди маячит цифра 40, я понимаю, что класть я хотела на внешнюю благопристойность, в то время как Еве Тёрнер до этого еще очень далеко. Будь она моей воспитательницей в детском саду, я считала бы ее самой красивой женщиной в мире. Но, став старше, я больше не верила, что выдержка добавляет человеку красоты.

– Пол возьмет ваши пальто.

Из-за ее спины появился мужчина, облаченный в двубортный пиджак с воротником-стойкой и клетчатые брюки, какие носят работники кухни, и смущенно помахал нам рукой. Его грузная фигура с объемным животом и складкой шеи, нависающей над воротником, и заплывшие узкие глаза напомнили мне свинью – но дружелюбную, вроде Бейба, а не персонажа «Скотного двора». Волосы у него на висках слиплись от пота, и у меня возникло ощущение, что если он мотнет головой, то промочит нас насквозь.

– Позвольте проводить вас в Приемную, – пригласила Ева, когда мы выпутались из одежды и сгрузили ее на руки Пола. – Церемония состоится там.

Давненько я не слышала слова «церемония» в обыденной речи.

Вслед за Евой мы пошли вдоль правой сводчатой галереи.

– Эй, босс, – театральным шепотом обратилась Лейла к Дороти.

– Да-а? – не менее театральным шепотом отозвалась та.

Лейла подняла указательный палец вверх.

– Этот стеклянный потолок вам будет не так-то просто пробить.

Дороти подняла палец в знак одобрения.

* * *

Вслед за Евой мы вошли во вторую дверь по правую руку, миновали короткий коридор и оказались, вне сомнения, в Приемной.

Описывать площадь в цифрах для меня бесполезно; по моим прикидкам в это помещение влезло бы четыре, а может и все шесть моих однокомнатных квартир. Таким образом речь шла о площади в двести, а то и триста квадратных метров, фактически, самолетном ангаре (и с цементным, как в ангаре, полом). Разбросанная там и тут массивная угловатая мебель напоминала островки в цементном море: два кожаных кресла и при них куб, изображавший кофейный столик; высокая стойка, на которую вы могли облокотиться, чтобы заняться созерцанием установленного на ней вычурного бонсая; четыре стальные скамьи, составленные в квадрат, вокруг углубления в полу в центре. Каждую из этих инсталляций разделяло расстояние в несколько десятков шагов, и, похоже, их расположение было призвано не заполнить пространство, а похвастать тем, что тут не экономят на месте. Лейла была права – это было очень странное место, и когда я увидела его изнутри, мне стало еще сложнее представить обычных людей, ведущих тут обычную жизнь: как они едят суп или чистят уши. Это здание предназначалось для показухи, для того, чтобы делать громкие заявления, а не ходить из комнаты в комнату, занимаясь рутинной человеческой деятельностью. Полагаю, ситуацию смягчал тот факт, что во Дворце не предполагалось задерживаться надолго, но даже несколько часов жизни в этих стенах лично для меня стали бы мучением.

Вивиан Дэвис явно разделяла мои чувства.

Стеклянные стены Приемной создавали ощущение, что мы оказались в аквариуме, и оно только усилилось после того, как все умолкли и уставились на нас. Всего здесь собралось около двадцати человек, разбившихся на группки по трое-четверо. Судя по роскошным темным нарядам и по тому, как сияла их кожа в приглушенном солнечном свете, все это были люди богатые. Очень богатые. И почти все среднего возраста – в данном случае я подразумеваю «на шестом десятке» (впрочем, чем старше я становлюсь, тем дальше для меня отодвигается нижняя граница этого понятия. Если мне удастся дотянуть до семидесяти, наверняка я буду считать, что столетние старички преодолели только половину жизненного пути). Обычно двадцать человек в одном помещении создают ощущение толпы, но не в этом зале. Ева уверенно лавировала между ними, направляясь к мужчине, который выпал из своей группки, развернулся и поприветствовал нас.

Вальтер Фогель был совершенно лыс, хотя видно было, что волосы перестали расти только на макушке, гладкой, как яйцо, а ее окружала бритая кожа, но в целом его голова выглядела очень симпатично. Лысина придает мужчинам уверенный вид – во всяком случае, если подавать ее правильно, – и Вальтер Фогель являл собой один из лучших образчиков носителей великолепной лысины среди белых мужчин.

Отсутствие волос привлекало все внимание к его лицу с выразительными, скульптурными чертами. Оно словно вышло из-под резца Родена, только творения Родена не могут похвастать каким-то особенными глазами, а в облике Вальтера вы в первую очередь замечали именно их. Я увидела их еще с середины зала – бледно-голубые, как лед, и почти прозрачные, холодные глаза дельца или, возможно, маньяка. С самого начала, еще до того, как мы оказались рядом, до того, как обменялись хоть словом, я знала, что ему нельзя доверять.

Или мне так кажется задним числом.

– Дороти, – протянул он руку. – Рад, что ты приехала.

Странно, почему все вокруг считали себя вправе вести себя с ней так панибратски? С другой стороны, Дороти в самом деле была своей для всей страны.

Ева развернулась и шагнула в сторону изящным танцевальным движением.

– Вот и Вальтер, – попросту представила она, жестом предлагая нам подойти ближе, а сама направилась обратно к дверям, через которые мы вошли. Там теперь стоял Телохранитель, выглядевший среди собравшихся, несмотря на костюм и галстук, белой вороной: он был на добрых двадцать, а то и тридцать лет младше их и на десять-пятнадцать килограммов (мышц, а не жира) тяжелее. Меня захлестнула волна ревности, когда Ева прошла мимо него и они оглядели друг друга. Но как я могла винить их, ведь в этом помещении никто не мог сравниться с ними красотой.

Впрочем, Вальтер Фогель не многим им уступал. Даже под рыбацким свитером и мешковатыми шерстяными штанами угадывалось тренированное тело. Ростом он не отличался, его практически можно было назвать коротышкой, но каждое его движение переполняла энергия, и в сочетании с глазами, пронзительными, как у Распутина, впечатление от роста отходило на второй план.

Дороти шагнула ему навстречу, и он обхватил ее ладонь обеими руками.

– Для меня большая честь, что вы и ваши друзья, – он умолк, кивнув мне и Лейле, – смогли присоединиться к нам по такому печальному поводу.

Он говорил без акцента, но академический стиль речи и то, что он не использовал стяжение, выдавали тот факт, что английский ему не родной. Подобно многим иностранцам, он говорил так, словно сначала написал текст, выучил его и уже потом произнес.

– Я тоже рада, Вальтер, хотя сожалею, что мы знакомимся в подобных обстоятельствах, – ответила Дороти, представив меня и Лейлу. – Позвольте выразить мои глубокие соболезнования вашей утрате.

– Благодарю. Мы все здесь опечалены, но ваш приезд согрел мое сердце, потому что я знаю, как рада была бы Вивиан увидеть вас. Не могу описать, как… – он умолк, подбирая выражение, – она прыгала от радости после встречи с вами. Она снова и снова показывала мне ваше совместное фото.

Дороти вежливо улыбнулась.

– Она была сама доброта и дружелюбие.

– В тот день я впервые после выборов увидел ее жизнерадостной и оживленной. Такой, какой она всегда была. – Вальтер вздохнул. – Я надеялся, что перемена места ей поможет, но увы. Мы живем тут неподалеку, – пояснил он. – Уже две недели как.

– Да, Вивиан об этом упоминала, – подтвердила Дороти.

– Я собираюсь презентовать инновацию в области биоматериалов, – продолжал он, – бывшему коллеге. Они с женой и сыном приехали погостить у нас. Моя помощница, Ева, с которой вы сейчас встретились, тоже живет с нами, поскольку мы сбиваемся с ног. И Пол тоже. Полагаю, он встретил вас на входе? – Мы кивнули. – Он тоже живет здесь, так что в доме было полно людей, но, боюсь, это обстоятельство не отвлекало ее от переживаний. Наоборот, она начала задыхаться. У моей Вивиан было такое нежное сердце.

Не такое определение я дала бы женщине, которую четыре дня назад мы встретили в винном магазине, но стоит повторить еще раз: как я могла судить? Никто не заслуживает того, чтобы ему вынесли оценку после разговора продолжительностью в несколько минут.

– Ее сестра тоже приехала, не так ли? – уточнила Дороти. – Вивиан упоминала об этом, и я хотела бы выразить и ей свои соболезнования.

Тень пронеслась по лицу Вальтера, на несколько мгновений пригасив взгляд, но он быстро взял себя в руки.

– Лора пока не выходит из свой комнаты, – сообщил он. – Она слишком… разбита, чтобы спуститься к гостям.

– Конечно, это можно понять.

Воцарилась пауза, которая продлилась самую малость дольше положенного.

– Как долго вы собираетесь тут пробыть? – спросила Дороти.

– Еще несколько дней. Потом я вернусь домой. – Он покачал головой. – Хотя я не представляю его без Вививан. А вот и Пол несет напитки. Позвольте удалиться.

Позволение было даровано, и мы взяли с подноса, который держал в руках Пол, три бокала. В них оказался гевюрцтраминер, один из моих любимых сортов вина – хотя в процессе изготовления его легко испортить. К счастью, этот экземпляр оказался удачным, таким насыщенным и полнотелым, словно пьешь личи. Никто не подходил к нам, что вы могли бы счесть удивительным, но я уже познакомилась с этим феноменом за время общения с клиентами-знаменитостями, особенно когда оказывалась в самой гуще сливок общества, как сейчас. Вместо того, чтобы осаждать звезду, большинство собравшихся будут изо всех сил ее игнорировать, пытаясь доказать, что они принадлежат к элите, которой наплевать на чьи-то лавры. И чем менее притязательная публика будет присутствовать на событии, тем больше людей захотят поболтать со знаменитостью. В общем, знаменитость – это лакмусовая бумажка для проверки социально-экономического статуса собрания: чем больше такого человека игнорируют, тем этот статус выше.

Судя по всему, мы оказались в чрезвычайно напыщенной компании. Нашего общества никто не домогался, так что мы беспрепятственно профланировали к задней стене здания полюбоваться на виды.

До сих пор я не осознавала, что Дворец построен на вершине холма. Снег покрывал уходящие вдаль склоны, словно на картине, а у подножия холма целеустремленно струился то ли большой ручей, то ли маленькая речка с прозрачной водой, сверкающей в солнечных лучах – весь Мэн иссечен сетью подобных речушек. На том берегу снова стеной стояли деревья, и их укутанные в снега кроны тянулись вдаль, сколько хватало глаз.

– Сногсшибательный вид, а? – заметила Лейла.

Я кивнула.

– Куда лучше, чем из моего дома, – добавила Дороти. – Они построили эту махину на самой высокой точке этого района. – Она указала на речной поток. – Это Кристал-ривер, она протекает почти через весь город и впадает в Кристал-лейк немного к северу, тоже на территории, принадлежащей Дворцу. Отсюда не видно, потому что холм загораживает нам обзор.

– О да, – кивнула Лейла, – в то озеро что только не стекает. Помнишь скандал, который разразился по поводу слива сточных вод? Здесь тогда еще останавливалась та актриса. Господи, она тут прямо поселилась, как же ее звали? Она снималась в сериале «Оранжевый – хит сезона». Ты же понимаешь, о ком я?

Я не поняла, но все равно согласно кивнула.

– Настоящая заноза в заднице – хотела, чтобы все, у кого было право пользования водными объектами, подписали поручительство, что не будут ничего сливать в реку.

– Лейла, осторожнее, – негромко предупредила Дороти.

– Прости, – ответила та так же приглушенно.

Мы находились на чужой территории, неизвестно, кто мог нас прослушивать, и как раз подобные моменты удерживают меня от чувства зависти к той сказочной жизни, которую якобы ведут мои клиенты. Потому что, как верно гласит присказка, за все приходится платить.

Глава 17

Я вынырнула из праздничной кутерьмы и отправилась в дамскую комнату, которую приметила по дороге.

Я люблю совать нос в чужие туалеты и ванные – а вы нет? Только там можно не опасаться – и обоснованно – камер наблюдения, а некоторые санузлы могут много чего рассказать.

К несчастью, этот был не из их числа: просто типичный туалет для гостей, с раковиной и унитазом (и биде, представляете!). Тут не было шкафчика для лекарств, в котором можно порыться в поисках рецептурных препаратов, никакого специфического содержимого, по которому можно угадать гигиенические ритуалы хозяев (в отличие от ванных наверху). Мне даже некуда было поставить бокал, так что я опустошила его единым духом, глядя на себя в зеркало.

Я выглядела устало. Кожа вокруг ноздрей шелушилась, как всегда зимой, из-за пересушенного горячего воздуха в помещениях. Я поставила бокал на пол и выдавила немного увлажняющего крема из дозатора на стойке, где также лежали изысканные полотенца для рук из махровой ткани, скрученные, как обеденные салфетки. Крем, конечно же, предназначался для рук, но когда соперничаешь с двадцатилетней секретаршей с кожей, как цветочный лепесток, будешь пользоваться всем, что попадет под руку.

Соперничаю? За какой приз? Внимание Телохранителя? Да не бывать такому, напомнила я сама себе и приложила указательный палец между носом и верхней губой. Я стала так делать, когда мне исполнилось двенадцать, и я регулярно впадала в отчаяние, видя, насколько мое лицо напоминало карнавальную маску с очками, большим носом и усами. Честно, я не уверена, повторяю ли я этот жест до сих пор в знак того, как далеко я шагнула, или напротив, потому что спустя четверть века ненавижу собственную внешность с неизменной силой. В любом случае, такое повторяется каждый раз, когда я смотрю на себя в зеркало.

Я выключила свет и вышла из туалета.

* * *

– Это неприемлемо.

Я застыла в дверях как вкопанная – голос доносился справа, резкий и поэтому отчетливо слышимый. Без сомнения, он принадлежал Еве Тёрнер, недостижимо прекрасной в своей юности. Вокруг никого не было видно, поэтому я бессовестным образом задержалась, чтобы послушать еще.

– Доктор Ислингтон, я понимаю, что такое завал дел, именно поэтому я в третий раз спрашиваю вас, что мы можем сделать, чтобы оказаться в приоритете?

На эти слова последовала явно негативная реакция, поскольку примерно в течение минуты Ева несколько раз произносила «доктор», похоже, пытаясь прервать возмущенную тираду. По прошествии этой минуты она издала длинный измученный вопль, словно Чарли Браун[23], упустивший мяч, и выскочила в коридор.

– О, привет.

– Привет, – безмятежно откликнулась я.

– Прошу прощения, если до вас долетел мой вопль Тарзана.

– Я бы сказала, что это вопль человека, который устал биться в глухую стену.

Ева улыбнулась – не той тонкой приветственной улыбкой, с которой она встретила нас на входе в здание, – на этот раз она сделала это искренне и широко, и внезапно я представила ее девчонкой с хвостиками, грязной мордашкой и зелеными от травы коленками. В конце концов, не так давно она стала взрослой.

И еще я поняла, что она не просто устала, а измотана до предела.

– Что случилось? – поинтересовалась я. – Могу ли я чем-то помочь?

Признаюсь чистосердечно – во мне говорило выпитое вино. Обычно я не бросаюсь подобными предложениями, и, судя по тому, как Ева расправила плечи, она уже была готова решительно мне отказать – и вдруг замерла, обдумывая мои слова.

– А знаете что – наверное, можете. Только пообещайте остановить меня, если я зарвусь.

– С этим у меня никогда проблем не было, – заверила ее я.

Ева снова улыбнулась и жестом предложила мне пройти с ней в комнату, из которой она только что вышла. Как всегда, будучи под влиянием алкоголя, я поразилась, насколько это легко – сходиться с людьми. Очевидно, всего-то и нужно, что быть… доброй и милой? Дружелюбной? Почему я не поступала так чаще?

Мы оказались в огромной кладовой. По левую сторону от меня выстроились контейнеры для овощей с несколькими сортами картофеля, мелкими кривыми луковицами – я решила, что это лук-шалот, – морковью всех цветов радуги в пучках. В углу размещались запасы макаронных изделий и крупы, а по правую сторону на полках из грубых досок выстроились сотни банок с консервами. Освещение здесь было приглушенным, а воздух прохладным – как я поняла, ради сохранности продуктов. Бетонная лестница посередине комнаты вела, должно быть, в винный погреб, а в противоположной стене виднелась дверь, ведущая на кухню, и из-под нее просачивался свет, позволявший разглядеть все помещение.

– Это я не ради того, чтобы напугать вас, – поспешила успокоить меня Ева, – просто уединиться можно только тут и еще в паре комнат.

– Мне тут очень нравится, – промолвила я: после залитых светом просторов Дворца, где ты все время находился словно на огромной сцене, я была рада очутиться в подобном чудесном закутке. – От Приемной… совсем другое ощущение.

– Ненавижу это место, жду не дождусь, чтобы уехать отсюда. – Ева вздрогнула и охватила себе тонкими руками. – Это все какой-то бесконечный кошмар.

– Я даже не буду вас уверять, что представляю, каково это.

– Не знаю, как у Вальтера хватает сил что-то делать. Он и так переживал из-за финансирования, а ведь он занимается очень важным проектом. Вы слышали о нем?

– М-м-м… что-то связанное с регенерацией кожи, так?

Она кивнула.

– Его технология изменит жизни многих людей: детей, которые родились с деформацией лица, обгоревших людей, пациентов с раком кожи. Мне кажется, люди не понимают, что Вальтер изменит весь мир. И моей обязанностью является позаботиться, чтобы вокруг него все работало как часы. Но сейчас… сейчас везде царит бардак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Сирано де Бержерак – французский писатель и философ, а также обладатель внушительного носа.

Вернуться

2

Сеть гостиниц класса люкс.

Вернуться

3

Американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

Вернуться

4

Известная фраза из цикла книг «Песнь льда и пламени» Джорджа Мартина (и сериала «Игра престолов», снятого по мотивам этой серии), является девизом дома Старков.

Вернуться

5

Американский поэт, один из крупнейших поэтов в истории США. Одна из главных тем в его поэзии – природа и отношения человека с ней.

Вернуться

6

Англо-американский актер и артист водевилей.

Вернуться

7

Профессиональный игрок в американский футбол.

Вернуться

8

Пакистанская правозащитница.

Вернуться

9

Федеральное агентство, спецслужба Соединенных Штатов Америки, состоящая в структуре Министерства внутренней безопасности США, основными задачами которой являются охрана и обеспечение безопасности президента и вице-президента США, членов их семей и их резиденций.

Вернуться

10

Идиосинкразия – генетически обусловленная реакция на некоторые неспецифические раздражители.

Вернуться

11

Американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях» о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада.

Вернуться

12

Корабль «Сюзан Констант» был самым большим из трех кораблей, отправившихся покорять берега Северной Америки, и эта цель была успешно достигнута в 1607 году. Корабль «Мэйфлауэр» – пожалуй, самое известное судно колонистов. На нем в 1620 году к берегам Америки отправились 102 человека, ныне известные как Отцы-пилигримы, организовавшие там первое английское поселение.

Вернуться

13

Американский живописец, график, один из виднейших представителей изобразительного искусства США XX века.

Вернуться

14

Американский исследователь мифологии, автор трудов по сравнительной мифологии и религиоведению. Самая известная его книга – «Тысячеликий герой».

Вернуться

15

Слово moist («влажный») у многих англоговорящих людей вызывает неприязнь.

Вернуться

16

Американская писательница в жанре тру-крайм. Прославилась после выхода в 1980 году дебютной книги «Убийца рядом со мной», где рассказала историю своего друга и серийного убийцы Теда Банди.

Вернуться

17

Австралийские овчарки. Здесь: ироничное название жителей Австралии.

Вернуться

18

Главная героиня романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

Вернуться

19

Героиня романа Томаса Харди «Вдали от обезумевшей толпы».

Вернуться

20

Персонаж популярного ситкома «Золотые девочки».

Вернуться

21

Илон Маск – американский предприниматель, инженер и миллиардер, основатель компаний SpaceX и Tesla.

Вернуться

22

Известная журналистка, главный редактор американского издания журнала Vogue.

Вернуться

23

Персонаж комиксов.

Вернуться