Alex Coder
Сердце Ведуна. От Древнего Киева на Юг

Глава 1: Утро Охотника

Рассвет ещё не успел облизать своими холодными языками верхушки вековых сосен, что стеной обступали деревню Полесье. В предутренней хмари, густой и влажной, как мох на северной стороне ствола, царила почти полная тишина, нарушаемая лишь редким, надсадным криком заблудившегося во сне петуха.

Внутри бревенчатого сруба, стоявшего на самом краю деревни, у самой кромки леса, было темно и пахло смолой, дымом остывшего очага и едва уловимым, горьковатым ароматом сушёных трав, свисавших с потолочной балки. Из вороха волчьих шкур на широкой лавке донёсся глубокий вздох, и на мгновение воцарилась тишина, а затем груда мехов зашевелилась.

Радомир поднялся без единого лишнего движения, словно хищник, пробудившийся от чуткого сна. Его тело, привыкшее к ранним подъёмам, не нуждалось ни в понуканиях, ни в колокольном звоне, которого в их деревне и не было. Мир для него начинался не с солнца, а с внутренней готовности.

Широкие, литые плечи, покрытые сеткой старых, давно побелевших шрамов – следов медвежьих когтей и неудачных стычек с кабаньими клыками, – лоснились в слабом свете, пробивавшемся сквозь мутное бычье окно. Он был высок, но не казался неуклюжим; каждый его мускул был на своём месте, выкованный годами тяжёлой работы и ежедневных тренировок. Густые русые волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком, спадали на мощную шею. Лицо у него было суровым, обветренным, с чётко очерченными скулами и пристальным взглядом серых глаз, в которых таился холод лесного ручья.

Не зажигая лучины, Радомир на ощупь нашёл ковш, вышел в сени и зачерпнул ледяной воды из дубовой кадки. Выплеснув её себе на лицо и грудь, он шумно выдохнул, прогоняя остатки сна. Холодная вода обожгла кожу, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Это был его ежедневный ритуал, простой и неизменный, как смена времён года.

Вернувшись в избу, он подошёл к остывающему очагу, поворошил угли и подбросил пару поленьев. Огонь нехотя заплясал, отбрасывая на стены неровные, дёрганые тени. Дом Радомира был под стать ему – крепкий, простой и функциональный. Сложенный им самим и его покойным отцом, сруб дышал надёжностью. Вдоль стен – лавки, покрытые шкурами. В углу – стол, сколоченный из цельной дубовой плахи, и пара таких же грубых стульев. На стене висело оружие: охотничий лук из тиса, колчан с оперенными стрелами и рогатина с острым, как бритва, наконечником. Ничего лишнего, лишь то, что помогало выжить. В самом тёмном углу, на маленькой полочке, стоял грубо вырезанный из корня идолище Велеса – молчаливый покровитель лесов, скота и всякого зверя.

Радомир отрезал толстый ломоть вчерашнего печёного мяса, взял краюху ржаного хлеба и, присев у разгорающегося огня, принялся за свой скудный завтрак. Он ел медленно, основательно, как и всё, что делал.

Когда на востоке небо из свинцового стало медным, он закончил трапезу и вышел на задний двор. Здесь, на утоптанной земле, стоял его молчаливый противник – врытый в землю толстый столб, изрезанный и исполосованный тысячами ударов.

Радомир снял с гвоздя у двери свой меч. Это был не щегольской клинок киевского дружинника, сияющий полировкой. Его меч был старым, верным другом и рабочим инструментом. Широкое лезвие несло на себе отметины многих битв – с людьми и со зверьем, рукоять, обмотанная тёмной кожей, идеально ложилась в его мозолистую ладонь. Вес оружия был привычен, как вес собственной руки.

И начался танец.

Сперва движения были медленными, плавными. Радомир разминал плечи, запястья, вращая мечом, описывая им в воздухе широкие, ленивые восьмёрки. Воздух тихо посвистывал, разрезаемый сталью. Это была разминка, пробуждение тела, напоминание каждому мускулу о его предназначении.

Затем темп начал расти.

Медленная река движений превратилась в бурлящий поток. Рубящие удары сверху, сбоку, подрезающие снизу – меч со свистом обрушивался на столб-манекен, оставляя на нём новые глубокие отметины. Колющие выпады были быстрыми и точными, как укус гадюки. Радомир не просто махал железом. Он двигался всем телом: приседал, уклоняясь от воображаемых атак, делал резкие шаги в сторону, разворачивался на пятках.

Пот мелкими бисеринками выступил у него на лбу, скатываясь по вискам. Дыхание стало тяжёлым, рваным. Но глаза его горели холодным, сосредоточенным огнём. Он уже не видел своего двора, не слышал просыпающуюся деревню. Перед ним был враг. То клыкастый вепрь, идущий напролом, то разбойник с топором в засаде у дороги, то нечто тёмное, притаившееся в лесной чаще, что иногда мерещилось ему в ночных кошмарах.

Его лицо исказилось в зверином оскале. Жилы на шее и руках вздулись, превратившись в твёрдые канаты. Финальный удар был нанесён с такой яростью, что столб протестующе треснул, и щепки брызнули во все стороны.

Радомир замер, тяжело дыша. Клинок был опущен, с его кончика на землю упала капля пота, похожая на слезу. Ярость ушла, осталась лишь усталость и спокойная уверенность в своей силе. Он знал цену этой силе. Она была выстрадана в ежедневной, монотонной работе, в крови и боли.

Он подошёл к кадке, снова умылся и вернулся к мечу. Бережно протёр клинок промасленной тряпицей, проверяя кромку. Каждый скол, каждая царапина на этом лезвии была частью его собственной истории.

Солнце поднялось выше, окрасив мир в тёплые тона. Избы вокруг оживали: где-то заскрипели ворота, замычала корова, послышались женские голоса. Обычный день вступал в свои права.

Радомир повесил меч на место. Утренняя дань богу войны и выживания была уплачена. Теперь он был не воином, а охотником. Он взял лук, колчан, и, накинув на плечи потёртую кожаную куртку, беззвучно скользнул за околицу, растворяясь в молчаливой стене леса, который был его вторым домом.

Глава 2: Лесная Тропа

Лес встретил Радомира тишиной и прохладой. Стоило ему сделать всего несколько шагов за околицу, как гомон просыпающейся деревни стих, словно его отрезало невидимой завесой. Воздух здесь был иным – густым, настоянным на запахах прелой листвы, влажной земли и острой хвои. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный шатёр крон, ложились на тропу дрожащими, золотистыми пятнами, но большая часть леса оставалась в глубокой, синеватой тени.

Для Радомира лес не был просто набором деревьев. Это был живой, дышащий организм, который он научился читать, как купец читает свои счётные дощечки. Он не шёл – он плыл сквозь заросли, ступая бесшумно, перенося вес тела с пятки на носок, как это делает рысь. Его сапоги из грубой кожи не ломали веток, не шуршали по прошлогодней листве. Он был частью этого мира, его тенью.

Взгляд его серых глаз скользил по земле, по коре деревьев, по мху на камнях. Он не искал чего-то конкретного; он просто впитывал информацию, которую лес щедро предлагал тому, кто умел смотреть. Вот здесь, на влажной глине у ручья, отпечатались следы косули – самка с детёнышем, прошли на рассвете, спешили к водопою. А там, на стволе старой сосны – свежие задиры от когтей. Медведь. Небольшой, но уже наглый, метит свою территорию. Радомир мысленно отметил это место. Медведя лучше не беспокоить, если только нужда не заставит.

Сегодня его целью был вепрь. Мясо вепря хорошо шло на деревенском торжке, а крепкая щетинистая шкура была в цене у шорников. К тому же, в последние недели кто-то из секачей повадился разорять дальние огороды, и староста ворчал, что пора бы охотникам усмирить наглеца.

Он двигался на запад, туда, где начинались густые дубовые рощи, перемежавшиеся с вязкими, топкими низинами. Рай для диких свиней. Вскоре его обострённое чутьё уловило в воздухе то, что он искал: тяжёлый, мускусный запах. Запах зверя.

Радомир замер, слившись со стволом замшелого дуба. Он прикрыл глаза, втягивая воздух ноздрями, определяя направление и силу ветра. Ветер дул ему в лицо – это была удача. Зверь его не почует. Он двинулся дальше, медленнее, осторожнее. Каждый шаг теперь был выверен. Он пригибался, пробираясь под низко нависшими лапами елей, переступал через упавшие стволы с грацией, немыслимой для человека его сложения.

Наконец, он увидел следы. Не просто следы, а целую картину. Земля была перерыта, словно здесь работали плугом. Свежие, влажные комья грязи, вывороченные корни, остатки сочных корневищ – всё говорило о том, что стадо кормилось здесь совсем недавно. Радомир опустился на одно колено, внимательно изучая отпечатки копыт. Несколько самок, поросята… и один след, выделявшийся на общем фоне. Глубокий, широкий, продавивший землю почти на пол-ладони. Секач-одинец. Старый, матерый, знающий себе цену. Судя по глубине следа – зверь был огромен, настоящий лесной царь.

Такой противник был и опасен, и желанен. Это была не просто добыча, а вызов.

Радомир пошёл по следу. Теперь он двигался с предельным вниманием. Он не смотрел под ноги – он уже знал, куда ставить стопу. Его взгляд был прикован к признакам, оставленным зверем: сломанная ветка на уровне кабаньей головы, клок тёмной щетины, зацепившийся за колючий куст, свежий помёт. Всё это рассказывало ему историю. Вепрь шёл не спеша, уверенно, отклоняясь к зарослям дикой малины, потом к луже с грязью – чтобы охладиться и избавиться от паразитов. Он был хозяином этого леса.

Тропа привела Радомира к небольшой поляне, заросшей густым папоротником. Здесь запах стал почти невыносимым. Он понял – зверь где-то рядом, отдыхает после жирной кормёжки. Радомир бесшумно снял с плеча лук, проверил тетиву и достал из колчана особую стрелу. Стрелу с широким, зазубренным наконечником из закалённого железа – такую припасал именно для крупного зверя.

Он медленно, сантиметр за сантиметром, начал обходить поляну по кругу, оставаясь в тени деревьев. Его уши ловили малейший шорох. И он услышал. Глухое, довольное похрюкивание, прерываемое тяжёлым дыханием. Зверь был в самом центре поляны, скрытый густыми зарослями папоротника.

Радомир выбрал позицию. Старый поваленный вяз давал отличное укрытие и удобный упор. Он опустился на колено за стволом, наложил стрелу на тетиву. Сердце его билось ровно и мощно, наполняя тело силой. Адреналин, холодный и чистый, обострил все чувства. Он видел каждую травинку, слышал жужжание пчелы на цветке клевера. Время замедлилось.

Он ждал. Терпение было главным оружием охотника. Он мог ждать так часами, становясь частью пейзажа, камнем, деревом. Стрелять наугад в заросли было глупо – можно было лишь ранить зверя, превратив его в яростного, мстительного убийцу. Нужно было верное, убойное место. Лопатка. Прямо под ней – сердце.

Прошло, казалось, целая вечность, прежде чем папоротники зашевелились. Сначала показалась тёмная, покрытая засохшей грязью спина, похожая на заросший мхом валун. А затем поднялась и голова.

Радомир затаил дыхание. Зверь был огромен, даже больше, чем он предполагал. Тёмная, почти чёрная щетина стояла дыбом на загривке, из-под жёсткой верхней губы торчали два желтоватых, изогнутых клыка, острых, как ножи. Маленькие, злобные глазки-бусинки обводили поляну. В них не было страха, лишь вековая уверенность хозяина.

Вепрь шумно втянул воздух, поводя рылом из стороны в сторону. Он что-то почуял. Не запах – ветер был на стороне охотника. Он почуял чужое присутствие, нарушение гармонии своего леса.

И в тот момент, когда зверь повернулся к нему боком, открывая уязвимое место за лопаткой, Радомир натянул тетиву до самого уха. Мышцы его спины и плеч напряглись до предела. На одно короткое мгновение он и его цель стали единым целым.

Тетива сухо щёлкнула.

Стрела, издав короткий, злой свист, пронзила воздух и вошла в тело вепря по самое оперение.

Рёв боли и ярости потряс лес. Это был не крик животного, а громовой глас оскорблённой первобытной силы.

Глава 3: Свежая Кровь

Рёв, вырвавшийся из пасти вепря, был подобен раскату грома, заставившему вздрогнуть сам воздух. Птицы с криком сорвались с веток. На мгновение зверь замер, не веря в случившееся, а затем мир взорвался движением. Папоротники, ещё секунду назад бывшие укрытием, разлетелись в стороны, словно скошенная трава. Вепрь, ослеплённый болью и яростью, бросился вперёд, не разбирая дороги. С треском ломая подлесок, он пронёсся через поляну, оставляя за собой широкий, промятый след. Из раны на его боку хлестала тёмная, почти чёрная кровь, окрашивая землю и листья в багровый цвет. Древко стрелы, задев за ствол дерева, с хрустом сломалось, но смертоносный наконечник остался глубоко в теле.

Радомир не сдвинулся с места. Он лишь отложил лук и взялся за рогатину, что всё это время лежала рядом. Его лицо было спокойно, как застывший камень. Никакого триумфа, лишь ледяная сосредоточенность. Он знал, что самый опасный момент охоты наступает именно сейчас. Раненый секач непредсказуем и способен убить охотника одним ударом клыков.

Он дал зверю уйти, не преследуя его сразу. Глупо было бросаться за ним в чащу, где у вепря было преимущество. Вместо этого Радомир прислушался. Рёв и треск удалялись, но становились всё более прерывистыми. Это был хороший знак. Стрела попала куда надо. Теперь оставалось только ждать, пока яд боли и потеря крови сделают своё дело.

Прошло не меньше получаса. Лес снова погрузился в свою обычную, настороженную тишину. Радомир поднялся и, держа рогатину наперевес, медленно пошёл по кровавому следу. След был обильным, сомневаться в исходе не приходилось. Он шёл осторожно, внимательно осматриваясь по сторонам. Даже умирающий, загнанный в угол вепрь мог устроить последнюю, смертельную засаду.

Он нашёл его метрах в ста от поляны. Огромная туша лежала у подножия старого граба, уткнувшись рылом во влажный мох. Зверь ещё дышал – его бока тяжело, судорожно вздымались, изо рта вырывались розовые пузыри пены. Маленькие злобные глазки уже затягивала предсмертная мутная плёнка, но в них ещё теплилась искорка неукротимой ярости.

Радомир подошёл сбоку, избегая опасных клыков. Он не испытывал жалости, но и злорадства тоже не было. Был лишь круговорот жизни и смерти, частью которого он являлся. Уважение к сильному противнику и благодарность лесу за его дар. Он выждал момент, и когда вепрь сделал последний, хриплый выдох, Радомир точным, выверенным движением вонзил острие рогатины ему под ухо, в основание черепа, прекращая мучения и обрывая последнюю нить жизни.

Туша обмякла. Лесной царь был мёртв.

Теперь начиналась работа. Тяжёлая, грязная и необходимая. Радомир скинул куртку, оставшись в одной холщовой рубахе, и закатал рукава по локоть. Из поясной сумки он достал свой разделочный нож – широкий, с удобной рукоятью из рога, остро заточенный. Первым делом нужно было выпустить оставшуюся кровь. Он сделал глубокий надрез на шее зверя, и густая тёмная жидкость хлынула на землю, впитываясь в мох. Лес брал свою долю.

Дотащить такую тушу до деревни в одиночку было невозможно. Придётся разделывать на месте и нести частями.

Работа закипела. Движения Радомира были отточены годами практики. Он не суетился, не делал ничего лишнего. Сначала, аккуратными, точными надрезами, он отделил голову. Это был трофей, дань уважения поверженному врагу, а острые клыки можно было выгодно продать или сделать из них оберег.

Затем настала очередь шкуры. Это была самая кропотливая часть. Один неверный надрез мог испортить ценный товар. Он начал со спины, прорезая толстую кожу вдоль хребта, от шеи до хвоста. Затем сделал круговые надрезы на ногах. Нож в его руке двигался уверенно, отделяя шкуру от подкожного жира. Пар, поднимавшийся от ещё тёплого тела, смешивался с запахом свежей крови и мускуса, создавая густой, тяжёлый дух.

Радомир работал, стоя по щиколотку в крови и грязи. Его руки, лицо, рубаха – всё было измазано в буром. Он сдирал шкуру пласт за пластом, помогая себе весом собственного тела, напрягая мышцы спины и плеч. Тяжёлая, щетинистая кожа поддавалась неохотно. Когда дело было сделано, на траве лежал огромный, бесформенный кусок шкуры, а рядом с ним – голая, розовато-белая туша, обнажая бугры мощных мышц и толстый слой сала.

Теперь – мясо. Радомир отделил окорока – самые ценные куски. Затем рёбра, лопатки, вырезал филейные части вдоль позвоночника. Он работал быстро, зная, что запах крови скоро привлечёт падальщиков, а то и хищников покрупнее. Всё, что не годилось в пищу людям – требуха, внутренности – он оттащил в сторону. Это останется лесу. Ничего не должно пропадать зря.

Разделанную тушу он разрубил на несколько крупных частей, которые можно было унести за два-три захода. Работа отняла у него несколько часов. Солнце уже перевалило за полдень, когда он наконец выпрямился, чувствуя, как ноет спина.

Последним этапом была первичная обработка шкуры. Оставлять её так было нельзя – она быстро задубеет и начнёт гнить. Радомир расстелил её на ровном месте мездрой (внутренней стороной) вверх. Тем же ножом, а потом специальным скребком, он начал счищать остатки жира и мяса. Это была монотонная, изнурительная работа, требовавшая силы и терпения. Мездра должна была стать чистой, белой.

Закончив со шкурой, он обильно посыпал её солью, которую всегда носил с собой в кожаном мешочке. Соль вытянет лишнюю влагу и законсервирует кожу, не дав ей испортиться по дороге в деревню. После этого он туго свернул шкуру щетиной внутрь, превратив её в тяжёлый, неудобный для переноски тюк.

Усталый, перепачканный кровью с головы до ног, Радомир оглядел плоды своего труда. Кучи отборного мяса, завёрнутые в листья лопуха, чтобы не налипла грязь. Тяжёлый свёрток шкуры. Мрачная голова с клыками. Это была хорошая добыча. Она означала полные погреба для него, прибыль на рынке и уважение односельчан. Такова была цена жизни в этом суровом мире. Свежая кровь на руках сегодня – означала сытую жизнь завтра.

Он взвалил на плечи первую, самую тяжёлую партию мяса, взял рогатину и голову вепря, и, тяжело ступая, двинулся в сторону деревни, оставляя за собой запах смерти и тяжёлого, честного труда. Ему предстояло ещё как минимум дважды вернуться на это кровавое место, прежде чем вся добыча окажется дома.

Глава 4: Рынок Полесья

Через день, когда первичная обработка шкуры была завершена, а мясо как следует отвиселось в холодном погребе, Радомир погрузил свою добычу на простую двухколёсную тележку и повёз на торжок. Деревенский рынок располагался на центральной площади Полесья – немощёном, утоптанном тысячами ног пятачке земли между домом старосты, общинным колодцем и небольшой кузницей, из которой вечно доносился мерный звон молота.

День был ясный, и торжок гудел, как растревоженный улей. Бабы в цветастых платках продавали излишки с огорода: пучки пахучего укропа, глиняные горшки с мёдом и сметаной, лукошки, полные лесных ягод. Мужики предлагали незамысловатую утварь собственного изготовления: деревянные ложки, берестяные туески, крепкие верёвки из лыка. В воздухе стоял густой коктейль из запахов: кислого кваса из большой бочки, свежеиспечённого хлеба, конского пота и дыма из кузни.

Появление Радомира не осталось незамеченным. Когда он протолкал свою тележку на свободное место, вокруг него тут же образовался небольшой вакуум. Люди здоровались, кивая с уважением, но близко не подходили, словно вокруг него была невидимая черта. Репутация у него была двойственная. С одной стороны, он был свой, выросший на глазах у всей деревни, лучший охотник и надёжный защитник, если дело касалось лесных хищников. С другой – он был молчалив, угрюм и держался особняком, живя на самой окраине, у кромки леса. Его считали немного диким, сроднившимся со своей чащей больше, чем с людьми. А после смерти родителей он и вовсе замкнулся в себе. За ним закрепилось прозвище "Бирюк", которое произносили, впрочем, только за его спиной.

Радомир, казалось, не обращал внимания на перешёптывания. Он привык. Он скинул с тележки холстину, и по толпе пронёсся одобрительный гул. Добыча была внушительной. Аккуратно разрубленные куски кабанятины, с прожилками белого сала, выглядели аппетитно. Но главное внимание привлекала голова секача, которую Радомир демонстративно выложил на край тележки. Огромная, с грозными, желтоватыми клыками, она была немым свидетельством мастерства и отваги охотника.

Первым подошёл Микула, коренастый, бородатый кузнец, вытирая руки о кожаный фартук.

«Доброго дня, Радомир. Вижу, Велес к тебе благосклонен, – он ткнул закопчённым пальцем в сторону головы. – Этот старый хряк больше не будет топтать наши поля. Староста будет доволен».

«Доброго, Микула, – ровным голосом ответил Радомир. – Старосте его доля будет отнесена, как положено. Тебе мяса не надобно? На шашлык – самое то».

«А то надобно! – рявкнул кузнец. – Жинка моя твоё мясо хвалит, говорит, нежное, не то что у других. Взвесь-ка мне тот шмат, что с салом».

Радомир взял безмен, подцепил выбранный кусок и протянул кузнецу. Торговались они недолго, по-соседски. Микула отсчитал несколько мелких серебряных монет и, закинув тяжёлый кусок мяса на плечо, отправился восвояси, пообещав на досуге подправить Радомиру наконечник для рогатины.

Следом подтянулись другие. Подходила хозяйка местной корчмы, бойкая и языкастая вдовица Марфа, придирчиво осматривала мясо, торговалась громко и азартно, но в итоге взяла самый большой окорок – для приезжих купцов. Подходили простые мужики, покупая небольшие куски для семейного ужина, расплачиваясь кто монетой, кто обменом – на мешок муки или добротную пару лаптей. Радомир был честен: он не обвешивал, не подсовывал старьё, и это все знали. Поэтому мясо у него уходило быстро.

В стороне, наблюдая за ним, стояла группа деревенских парней, его ровесников. Они громко смеялись, пытаясь перещеголять друг друга в хвастовстве, но, когда Радомир встречался с ними взглядом, смех стихал. В их глазах была смесь зависти и страха. Они ходили в лес ватагой, с собаками, и редко приносили добычу крупнее зайца. А Радомир ходил один и приносил вепрей и медведей. Он был из другого теста, и они это чувствовали.

«Смотри, Глеб, – прошипел один из парней, тощий и веснушчатый, своему приятелю. – Опять один завалил. Говорят, он с лешими якшается, они ему зверя подгоняют».

«Брехня, – огрызнулся Глеб, самый крепкий из них. – Сила у него просто дурная, и удача. Но ничего, вот пойдём в дружину к князю, там посмотрим, чего его лесная сила стоит против боевого меча».

Их разговор прервала старуха Милада, местная ведунья. Она появилась, как всегда, бесшумно, словно выросла из-под земли. Морщинистая, сгорбленная, с пронзительными, выцветшими глазами, она одним своим видом заставила парней поёжиться и отойти в сторону.

«Не завидуйте чужой доле, щенки, – проскрипела она им вслед. – У каждого свой путь, и не вам судить, с кем он его делит».

Она подошла к Радомиру, который, увидев её, прекратил торг с очередной покупательницей.

«Доброго здоровья, ведунья», – склонил он голову. Уважение к ней было искренним. Милада знала больше, чем кто-либо в деревне, и её слово имело вес.

«И тебе не хворать, охотник, – её взгляд впился в голову кабана. – Сильный был дух. Лес не любит, когда таких забирают. Ты его поблагодарил?»

«Как положено. Внутренности ему оставил, и крови дал испить», – серьёзно ответил Радомир.

«То-то же, – кивнула ведунья. – Помни, Радомир: лес даёт, но лес и спрашивает. Не забывай об этом».

Она не стала ничего покупать. Просто постояла рядом, помолчала, а потом так же тихо исчезла в толпе, оставив Радомира с чувством лёгкой тревоги. Слова Милады никогда не были пустыми.

Последним подошёл шорник Остап, маленький, сухонький мужичок. Его интересовала шкура. Он развернул её прямо на земле, цокал языком, щупал мездру, проверял, нет ли дыр и гнильцы.

«Работа хорошая, – наконец признал он. – Солью не пожалел. Дырок от ножа нет. Добротная шкура. Даю три гривны».

«Пять, – спокойно ответил Радомир. – Секач знатный был, шкура толстая, на лучшие щиты пойдёт».

Они долго торговались, сыпали аргументами, но в итоге сошлись на четырёх гривнах – цена была справедливой и устраивала обоих.

К обеду тележка была почти пуста. В кожаном кошеле на поясе у Радомира приятно позвякивали монеты. Он был доволен. Деньги давали свободу. На них можно было купить новую тетиву для лука, мешок соли на зиму, починить прохудившуюся крышу.

Собираясь уходить, он заметил, как в его сторону смотрит Зоряна, дочь старосты, самая красивая девушка в деревне. Она улыбнулась ему, но тут же была утянута подругами. Радомир лишь коротко кивнул и отвернулся. Он знал, что вызывает у девушек интерес, смешанный со страхом, но мыслями был далеко от деревенских забав.

Он толкал свою пустую тележку домой, и за спиной снова слышался оживлённый гомон рынка. Но Радомир уже был там, мыслями в лесу, планируя следующую охоту. Общество людей было необходимостью, средством выживания, но его настоящая жизнь протекала там, на тихих, звериных тропах. Он ещё не знал, что очень скоро ему придётся выбирать между этими двумя мирами.

Глава 5: Княжья Дань

Прошла неделя. Жизнь в Полесье текла своим неспешным, размеренным чередом. Радомир успел сходить на мелкую охоту, принести несколько белок, чьи шкурки аккуратно развесил сушиться, да починил прохудившийся забор вокруг своего двора. Тишина и покой были привычными спутниками его жизни.

Но в один из дней эту тишину расколол звук, чуждый деревенской идиллии – мерный перестук множества конских копыт. Вскоре по единственной улице, ведущей от киевского тракта, проехала дюжина всадников.

Это были не бродячие купцы и не случайные путники. Их вид говорил сам за себя. Крепкие, широкоплечие мужи, сидящие в сёдлах так, словно родились в них. На плечах – кольчуги, тускло поблескивающие на солнце мелкими, сплетёнными кольцами. На головах – остроконечные шлемы-шишаки с железными наносниками. У пояса каждого висел меч в простых кожаных ножнах, а за спиной виднелся круглый, окованный железом щит с выведенным на нём знаком Рюриковичей – пикирующим соколом.

Деревня замерла. Бабы, хлопотавшие у изб, поспешно скрылись внутри. Мужики, работавшие на дворах, застыли с топорами и вилами в руках, провожая всадников настороженными взглядами. Княжья дружина. Это словосочетание всегда вызывало в сердцах простых людей смесь уважения, страха и некоторого смирения. Это была сила, власть, закон. И с ней не спорили.

Радомир в этот момент как раз точил свой охотничий нож на бруске у порога дома. Он не стал прятаться. Он отложил нож и выпрямился, наблюдая за прибывшими. Его серые глаза бесстрастно оценивали воинов. Он видел в них не просто символ власти, а людей. Видел, как натёрты руки о рукояти мечей и поводья, как пыльны и потрёпаны их плащи, как усталы их лица. Эти люди проводили в седле больше времени, чем в своих домах.

Всадники остановились на площади перед домом старосты Борислава. Во главе их ехал гридень, отличавшийся от остальных более добротной кольчугой и шлемом с небольшим украшением. Он был мужчиной средних лет, с суровым, обветренным лицом, на котором выделялись светлые, почти белесые усы и спокойный, уверенный взгляд синих глаз. Он легко спрыгнул с коня и передал поводья одному из дружинников.

На скрип двери из дома вышел староста – пожилой, кряжистый мужик с окладистой седой бородой. Он низко, но с достоинством поклонился.

«Доброго здравия, княжьи люди. Чем обязаны?» – его голос был ровным, без подобострастия, но и без вызова.

«И тебе здравствовать, отец, – ответил гридень. Его голос был хрипловатым, но сильным. – Я Свенельд, гридень князя Святослава Игоревича. Пришли за данью. Срок подошёл».

Он не угрожал, не повышал голоса. Он просто констатировал факт. Дань – это было так же неотвратимо, как приход зимы. Полюдье. Раз в год малые дружины объезжали подвластные Киеву земли, собирая то, что было положено князю за защиту и покровительство.

«Знаем, Свенельд. Ждали, – кивнул староста. – Всё собрано, как уговорено. Попрошу вас с коней сойти, ноги размять. Жинка моя квасу холодного вынесет. Дорога у вас, чай, долгая была».

Дружинники спешились. Их движения были слаженными, без суеты. Они не разбредались по деревне, не заглядывали в чужие дворы, не пугали скотину. Они вели себя достойно, как и подобало представителям княжеской власти, а не банде разбойников. Это сразу же сняло часть напряжения. Люди стали понемногу выходить из домов, с любопытством разглядывая воинов.

Радомир продолжал наблюдать со своего двора. Он видел, как дружинники рассёдлывают коней, похлопывают их по шеям, проверяют копыта. Они были воинами, но и заботились о своих верных спутниках. Это вызвало у него невольное уважение.

Свенельд и староста Борислав зашли в избу для разговора. Вскоре из неё начали выносить собранную дань. Это было не золото и не серебро, которых в деревне почти не водилось. Дань платили тем, чем были богаты. Несколько мешков отборного зерна, бочонок мёда, мотки льна. Но основной частью дани были меха. Десятки шкурок куниц, белок, лисиц, бобров – всё то, что охотники, включая Радомира, сдавали в общинный амбар в течение года. Он увидел в общей куче и пару своих лисьих шкур, которые можно было узнать по особому способу выделки.

Дружинники аккуратно, без спешки, пересчитывали и упаковывали дань в седельные вьюки. Работа спорилась. Радомир заметил, как Свенельд, выйдя из избы старосты, окинул деревню быстрым, цепким взглядом. Его глаза на мгновение задержались на крепкой фигуре Радомира, стоявшего у своего дома на отшибе. Во взгляде гридня не было ни угрозы, ни подозрения – лишь спокойная оценка. Взгляд воина, подмечающего другого потенциального воина.

Через пару часов всё было закончено. Дары леса и поля были надёжно закреплены на лошадях. Женщины вынесли дружинникам варёного мяса, хлеба и сыра. Воины поели, не слезая с коней, быстро и молча. Они не собирались задерживаться.

Свенельд пожал руку старосте.

«Благодарствуем за приём, Борислав. Передай людям, что князь доволен службой Полесья».

«И вам путь добрый, – ответил староста. – Пусть Перун хранит вас в дороге».

Дружина развернула коней и так же мерно, как и приехала, тронулась в обратный путь. Тяжёлые вьюки с данью покачивались в такт шагу лошадей. Вскоре отряд скрылся за поворотом тракта, и в деревне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь облегчёнными вздохами людей. Дань была уплачена, ещё один год можно было жить спокойно.

Радомир подобрал свой нож и снова провёл им по бруску. Что-то в спокойной силе Свенельда и его людей зацепило его. Это была иная сила, не та, что нужна была для выживания в лесу. Это была сила, что связывала воедино деревни, города и земли, создавая то, что звалось Русью. Он почувствовал мимолётное, странное желание прикоснуться к этой силе.

Он ещё не знал, что эта дружина вернётся гораздо скорее, чем он мог предположить. И их возвращение изменит его жизнь навсегда.

Глава 6: Разговор у Колодца

Пока дружинники заканчивали увязывать мешки с данью, а староста совещался с одним из воинов о качестве зерна, Свенельд, оставив на время своих людей, решил немного размять ноги. Он неспешно прошёлся по площади, его взгляд по-хозяйски оценивал добротные срубы, крепкие заборы, дым, вьющийся над крышами. Деревня была небогатой, но и не бедствующей. Жили здесь люди трудолюбивые, знающие своё дело. Это его устраивало. Князю нужны были не бунтари, а надёжный тыл, исправно поставляющий дань и воинов в случае нужды.

Его путь лежал к общинному колодцу, сруб которого был сделан из почерневшего от времени дуба. Он зачерпнул бадьёй холодной, звенящей воды, и с наслаждением напился, чувствуя, как уходит дорожная пыль и усталость.

Именно в этот момент он снова увидел того парня с окраины. Тот больше не стоял у своего дома, а шёл прямо к колодцу, неся на плече два пустых ведра. Двигался он легко и упруго, несмотря на мощное сложение, и в его походке, как и во всей его фигуре, чувствовалась скрытая сила. Свенельд наметанным глазом воина сразу отличил эту силу – не грубую мощь деревенского драчуна, а выверенную и отточенную, как лезвие хорошего меча. Он решил заговорить первым.

«Хороша вода в вашем колодце. Студёная», – сказал он, когда Радомир подошёл ближе. Голос его был ровным, без начальственных ноток.

Радомир поставил вёдра на землю и кивнул, встречая прямой взгляд гридня. В глазах воина он не увидел ни спеси, ни презрения к простолюдину. Лишь спокойное, оценивающее любопытство.

«На роднике стоит. Потому и чистая», – ответил он так же ровно. Голос его был немного глуше, чем у Свенельда, привыкший больше к тишине леса, чем к разговорам.

Свенельд окинул его взглядом с ног до головы. Он заметил крепкие мозолистые руки, которые явно знали не только топор, но и рукоять меча. Заметил старые, но ухоженные сапоги и ладную фигуру. А главное, он заметил спокойствие. Этот парень не тушевался, не отводил взгляд, как большинство селян. Он стоял на своей земле и смотрел на представителя князя как на равного.

«Вижу, охотник ты, – Свенельд кивнул на дом Радомира, у которого сушились беличьи шкурки. – В ваших лесах зверя много?»

«Достаточно для того, кто умеет его брать, – последовал лаконичный ответ. – Лес щедрый, если его уважать».

«Верно говоришь, – усмехнулся Свенельд в усы. – Так со всем в жизни. И с лесом, и с людьми. Я Свенельд». Он протянул руку – жест, необычный для разговора гридня с простым селянином.

Радомир на мгновение помедлил, а затем крепко пожал протянутую ладонь. Его рукопожатие было твёрдым, как камень.

«Радомир».

Они постояли в тишине несколько секунд. Это была не неловкая пауза, а молчаливое признание. Два воина, хоть и стоящие на разных ступенях мира, чувствовали друг в друге родственную душу. Один служил князю и брал дань с лесов и полей, другой служил лесу и брал свою дань со зверя. Но суть их была одна – выживание через силу, умение и готовность к бою.

«Руки у тебя крепкие, Радомир, – заметил Свенельд, отпуская его ладонь. – Не только лук в них держать. Мечом, поди, тоже владеешь?»

«Для себя и для дома хватит», – уклончиво ответил Радомир. Хвастаться он не любил, да и незачем было.

«"Для себя и для дома"… – задумчиво повторил гридень, глядя куда-то вдаль, в сторону киевского тракта. – Порой этого бывает мало. Мир велик, и врагов в нём больше, чем зверей в твоём лесу. Князю всегда нужны такие руки».

Это не было прямым предложением, скорее, мыслью вслух. Но Радомир уловил её суть. Он промолчал. Его мир пока что ограничивался околицей деревни и границами его охотничьих угодий. О князьях и походах он слышал лишь от заезжих купцов, и это казалось ему чем-то далёким и чужим.

К ним подошёл один из дружинников.

«Свенельд, мы готовы. Староста всё отдал».

«Хорошо. Идём», – кивнул гридень. Он повернулся к Радомиру. «Путь у нас неблизкий. Бывай, охотник».

«Доброго пути», – коротко ответил Радомир.

Он смотрел, как Свенельд уверенным шагом возвращается к своему отряду, как легко вскакивает в седло. Как вся дюжина всадников, словно единое целое, трогается с места и покидает деревню.

Радомир зачерпнул полные вёдра воды и, вскинув их на плечи, пошёл к своему дому. Разговор был коротким, почти незначительным, но оставил после себя странное послевкусие. В словах и взгляде этого бывалого воина он почувствовал отголосок иного, большого мира – мира битв, походов и княжеской службы. Мира, где сила и умение ценились превыше всего.

Он покачал головой, отгоняя посторонние мысли. Это не его путь. Его путь – здесь, на лесной тропе.

Но судьба уже усмехалась над его уверенностью. Ей было виднее, где и когда пересекутся их пути со Свенельдом вновь. И это должно было случиться гораздо скорее, чем кто-либо мог представить.

Глава 7: Тревожный Знак

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво-оранжевые тона. Дружина Свенельда уже давно скрылась из виду, превратившись в пыльное облачко на горизонте, и в Полесье вернулся привычный покой. Люди разошлись по домам, обсуждая визит княжьих людей и подсчитывая, что осталось в закромах после уплаты дани. В воздухе витала лёгкая усталость и чувство выполненного долга.

Радомир заканчивал свою работу во дворе. Он уже наполнил все кадки водой, нарубил дров для очага и теперь разделывал тушку принесённой утром белки, откладывая драгоценную шкурку в сторону. Его движения были привычны и спокойны, но короткий разговор у колодца не выходил из головы. Слова Свенельда о большом мире, полном врагов, легли на душу странной тяжестью.

Именно в этот момент он почувствовал на себе чей-то взгляд. Это было не любопытство соседей, а нечто иное – тяжёлое, пристальное, проникающее, казалось, под самую кожу. Он поднял голову и увидел её.

У плетня, отделявшего его двор от остальной деревни, стояла ведунья Милада. Она не опиралась на свою суковатую палку, а стояла прямо, несмотря на сгорбленную спину, и смотрела не на него, а на дорогу, по которой уехала дружина. Её лицо, похожее на печёное яблоко, было напряжено, а выцветшие глаза, обычно подёрнутые старческой дымкой, сейчас были ясными и острыми, как у ястреба.

«Дурной знак, Радомир», – проскрипела она, не поворачивая головы. Голос её был тихим, но в наступивших сумерках прозвучал пугающе отчётливо.

Радомир отложил нож и подошёл ближе. Он не принадлежал к тем, кто смеялся над "бабкиными сказками". Он вырос в лесу и знал, что в мире есть вещи, которые нельзя потрогать руками или измерить шагами. Он слишком часто чувствовал присутствие невидимых хозяев леса, чтобы отрицать их существование. А Милада видела и знала гораздо больше.

«Что ты видела, ведунья?» – спросил он тихо.

«Ворон, – она наконец повернула к нему лицо, и в её глазах отражались отблески закатного солнца, делая их похожими на два тлеющих уголька. – Чёрный ворон сел на дорогу позади них. Сел и каркнул трижды. Прямо на их след».

Радомир нахмурился. Ворон сам по себе ничего не значил, это была обычная лесная птица. Но в поверьях его народа, ворон был вестником Велеса, птицей, что летает между мирами – Явью и Навью, миром живых и миром мёртвых. И его крик часто сулил беду, кровь или скорую смерть.

«Может, просто птица ищет поживы?» – попытался он найти простое объяснение.

Милада криво усмехнулась, обнажив тёмные дёсны.

«Птица? Возможно. Но когда они уезжали, ветер донёс до меня запах. Запах железа и страха. Таким пахнет кровь, которую вот-вот прольют. Не та, что ты проливаешь на охоте, честная кровь. А та, что льётся в злобе и отчаянии».

Она замолчала, снова уставившись на пустую дорогу, словно могла видеть сквозь холмы и перелески.

«Их кольчуги сияли на солнце, – продолжила она, её голос стал тише, почти шёпотом. – А я видела не блеск металла, а ржавчину. Свежую, красную, как будто её омыли не водой, а кровью. И дань, что они увезли… мёд станет горьким, а меха покроются пылью дороги, по которой им не суждено доехать».

От её слов по спине Радомира пробежал холодок. Он знал, что ведунья редко говорила загадками, если дело было серьёзным. Она видела образы, знаки, которые были недоступны обычному человеку.

«Разбойники?» – предположил Радомир, озвучив самую очевидную мысль. Киевский тракт был дорогой оживлённой, но и опасной. Лихой люд всегда селился поближе к богатой добыче.

«Разбойники, бесы, лихо лесное… – неопределённо махнула рукой Милада. – У зла много имён, но лицо одно. Эти воины сильны, но они идут по чужой земле. Они видят дорогу под копытами коней, а я вижу тропы, что петляют рядом. Тёмные тропы, с которых приходит беда. За ними следят. И ждут, пока они станут беспечны».

Она взяла свою палку и тяжело на неё опёрлась, словно видение отняло у неё все силы.

«Будь готов, Радомир-охотник», – сказала она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

«Готов к чему?»

«Ко всему, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. – Твоя нить судьбы сегодня вплелась в их узор. Короткий разговор у колодца связал вас крепче, чем ты думаешь. Скоро позовут. И тебе придётся выбирать, откликаться на зов или нет».

С этими словами она зашагала прочь, и её тёмная, сгорбленная фигура быстро растворилась в сгущавшихся сумерках. Радомир остался один на своём дворе. Тревожные слова ведуньи эхом отдавались в его голове. Он снова посмотрел на пустую дорогу, но теперь видел её не просто как путь, ведущий в Киев, а как опасную нить, натянутую над пропастью.

Он не был трусом, но слова о пролитой крови и дурных знаках вызвали неприятное, сосущее чувство под ложечкой. Он вспомнил спокойное, уверенное лицо Свенельда и вдруг отчётливо понял, что не хотел бы, чтобы это лицо покрыла та самая "свежая ржавчина", о которой говорила ведунья.

Закатное небо окончательно погасло, уступив место тёмной, беззвёздной ночи. И Радомиру показалось, что тишина, опустившаяся на деревню, стала зловещей и напряжённой, словно затаившийся перед прыжком хищник.

Глава 8: Кровь на Дороге

Прошло не больше часа с тех пор, как Милада покинула его двор. Ночь опустилась на Полесье быстро, словно кто-то накрыл деревню тёмным войлочным одеялом. Радомир сидел в своей избе у огня, вороша угли кочергой. Предчувствие беды, посеянное словами ведуньи, не отпускало его. Оно сидело в груди холодным, тяжёлым камнем.

Снаружи было тихо. Слишком тихо. Даже собаки, обычно лениво перебрехивавшиеся по ночам, молчали.

И вдруг эту гнетущую тишину прорезал отчаянный, надсадный лай со стороны тракта. Не обычный лай на заблудившуюся корову, а яростный, тревожный, полный страха. Радомир замер, прислушиваясь. К лаю собак добавился новый звук – тяжёлый, прерывистый стук конских копыт. Но это был не мерный ритм уходящей дружины, а сбитый, рваный галоп измученных животных. Кто-то мчался к деревне что было мочи.

Дверь его избы распахнулась без стука. На пороге стоял запыхавшийся сосед, Митяй, с перекошенным от ужаса лицом.

«Радомир! Там… там княжьи люди возвращаются! Беда!»

Радомир не стал расспрашивать. Он схватил со стены рогатину – не меч, а то, что было привычнее в руке, – и выскочил на улицу. По всей деревне распахивались двери, из изб выбегали встревоженные мужики, кто с топором, кто с вилами. Все бежали к площади.

Картина, открывшаяся им, была страшнее любых предсказаний.

Из ночной темноты на площадь вылетело всего несколько всадников. Лошади под ними храпели, покрытые пеной, бока их ходили ходуном. Две из них, раненые, едва держались на ногах. Но ужаснее был вид самих дружинников.

Это были те же самые воины, что всего несколько часов назад уезжали из деревни, полные спокойной силы и достоинства. Теперь они были похожи на призраков. Их кольчуги были порваны и погнуты, в нескольких местах виднелись тёмные пятна запёкшейся крови. Одежда висела на них клочьями. Один из дружинников безвольно свешивался с седла, и товарищ едва удерживал его от падения. Другой прижимал руку к боку, и сквозь пальцы у него сочилась кровь. Все вьюки с данью исчезли.

Последним на площадь выехал Свенельд. Его шлем был смят ударом, на скуле кровоточила глубокая ссадина. Но страшнее всего было его лицо. Спокойная уверенность исчезла, уступив место лютой, бессильной ярости и боли. Его конь, шатаясь, сделал ещё несколько шагов и рухнул на колени, роняя своего всадника.

К ним тут же бросились люди. Кто-то подхватил раненых, кто-то пытался успокоить обезумевших лошадей. Староста Борислав подбежал к Свенельду, который с трудом поднялся на ноги, опираясь на свой меч.

«Свенельд! Что стряслось? Во имя всех богов, что случилось?!»

Гридень обвёл мутным взглядом собравшихся селян. Он увидел встревоженные, испуганные лица. Увидел Радомира, стоявшего чуть поодаль с рогатиной в руке, чьё лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась холодная готовность.

«Засада, – хрипло выдавил Свенельд. Голос его был сорван. – Верстах в пяти отсюда. У Чёртова оврага».

Он сделал несколько шагов и тяжело опёрся о сруб колодца, того самого, у которого они недавно разговаривали с Радомиром.

«Мы расслабились, – с горечью продолжил он, глядя в землю. – Шли спокойно, не ждали беды так близко к Киеву. А они ждали. Спрятались в кустах по обе стороны дороги. Их было много. Не меньше трёх десятков».

Он поднял голову, и в его глазах полыхнул огонь.

«Это не простые тати, что грабят купцов. Эти бились по-звериному, но с умом. Сначала ударили по лошадям стрелами, создали сумятицу. А потом полезли со всех сторон с топорами и рогатинами. Мы приняли бой. Двоих я положил сам… ещё троих наши ребята… но их было слишком много. Как саранча».

Кровь снова потекла по его щеке, и он грубо стёр её тыльной стороной ладони.

«Мы потеряли четверых, – его голос дрогнул. – Они остались лежать там, на дороге. Ещё трое тяжело ранены. Нас бы всех там положили, если бы мы не прорвались. Пришлось отступить… бросить всё».

Слово «отступить» он произнёс с таким отвращением, будто выплюнул яд. Для воина его ранга, гридня князя Святослава, это было страшнее смерти. Бросить своих павших, бросить княжью дань – это было несмываемым позором.

«Они забрали всё. Наш поход… жизни моих людей… всё насмарку», – он с силой ударил кулаком по бревну колодца.

В толпе послышались испуганные вздохи и гневные возгласы. Женщины уже уводили раненых в избу старосты, чтобы промыть им раны и перевязать. Радомир не сводил глаз со Свенельда. Он видел не только ярость и боль униженного воина, но и отчаяние человека, потерявшего своих товарищей. И предсказание старой Милады, её слова о вороне, о запахе железа и страха, о ржавчине на кольчугах, зазвучали в его голове с оглушительной ясностью. Ведунья всё видела.

Кровь на дороге. Она была настоящей. И она звала к отмщению.

Глава 9: Клич о Помощи

Пока в избе старосты женщины причитали над ранеными, а на площади мужики вполголоса обсуждали страшную новость, Свенельд, переведя дух, вновь обрёл толику самообладания. Ярость, застилавшая ему глаза, уступила место холодной, как сталь, решимости. Он выпрямился, отстранившись от колодца. Его израненное, измазанное кровью и грязью лицо было страшным, но в глазах больше не было бессилия – лишь твёрдое намерение.

Он обратился к старосте Бориславу и к тем крепким мужикам, что сгрудились вокруг, всё ещё сжимая в руках топоры и вилы.

«Я не могу так вернуться в Киев, – произнёс он, и голос его, хоть и хриплый, вновь обрёл командные нотки. – Не могу предстать перед князем и сказать, что людей его побили, а дань уволокли лесные воры. Это позор, который можно смыть только кровью. Кровью этих псов».

Он обвёл толпу тяжёлым взглядом.

«Моих людей осталось слишком мало. Тех, кто на ногах – всего четверо, включая меня. Мы измотаны, и кони наши еле живы. Идти в логово этих тварей таким числом – верная смерть. Мы отгоним их, но они снова укроются, и мы их не найдём».

Свенельд сделал паузу, давая своим словам впитаться в сознание слушателей. Селяне молчали, их лица были мрачны. Они понимали, к чему ведёт гридень.

«Эти разбойники напали на воинов князя на вашей земле! – Свенельд повысил голос, вкладывая в него всю свою страсть. – Сегодня они забрали княжью казну, а завтра, почувствовав безнаказанность, они придут сюда, в Полесье! Они придут за вашим зерном, за вашим скотом, за вашими дочерьми и жёнами! Вы думаете, деревянные стены ваших изб их остановят?»

Его слова били не в бровь, а в глаз. Каждый мужик, стоявший на площади, представил себе эту картину – пылающую деревню, крики, разбойничий беспредел. Страх был сильным мотиватором, но Свенельд апеллировал и к их чести.

«Дань, которую они забрали – это и ваш труд! Это ваши меха, ваш мёд, ваше зерно! Вы отдали это князю, а у него отняли псы-падальщики. Неужели вы позволите им пировать за ваш счёт и смеяться над вашей слабостью?»

Наступила гнетущая тишина. Мужики переглядывались, мялись, косились на старосту. Они были землепашцами и охотниками, а не воинами. Идти против трёх десятков отчаянных, закалённых в боях головорезов было страшно. Очень страшно.

«Мне не нужно войско, – сказал Свенельд уже спокойнее, поняв, что давление здесь не поможет. – Мне нужны проводники. Следопыты. Те, кто знает этот лес как свои пять пальцев. Те, кто сможет найти их логово по горячим следам, пока ночной дождь не смыл их. Мне нужны храбрые люди, которые помогут ударить им в спину, когда они будут делить нашу добычу, пьяные от лёгкой победы».

Он снова посмотрел на толпу, и на этот раз его взгляд остановился на одном человеке. На Радомире. Он всё так же стоял чуть поодаль, молчаливый и неподвижный. Его лицо было непроницаемо, но в руке он крепко сжимал рогатину, и костяшки его пальцев побелели.

«Мне нужны такие, как ты, охотник, – прямо обратился к нему Свенельд. – Ты знаешь этот лес. Ты знаешь, как выследить зверя. А это худшие из зверей. Проведи нас. Помоги найти их след и привести нас к их берлоге. Помоги вернуть честь моим павшим товарищам и наказать злодеев. Я прошу не за себя. Я прошу за князя и за мир на этой земле».

Это был клич о помощи. Прямой, честный и отчаянный. Гридень великого князя Святослава, гордый воин, просил помощи у простого деревенского охотника и его односельчан. Он отбросил свою гордость ради дела.

Всё внимание на площади сосредоточилось на Радомире. Все ждали его ответа. Староста, кузнец Микула, его сверстники, прятавшиеся за спинами старших. В этот момент он перестал быть просто Бирюком с окраины. Он стал тем, от чьего слова зависела судьба этого вечера. Ответит "нет" – и никто не сдвинется с места. Страх победит. Согласится – и, возможно, за ним пойдут и другие.

Радомир смотрел в глаза Свенельда. Он видел в них не только мольбу, но и то же ледяное пламя мести, что начинало разгораться в его собственной душе. Он вспомнил короткий разговор у колодца, мимолётное чувство уважения. Вспомнил жуткое предсказание Милады. Нить судьбы, о которой она говорила, теперь натянулась до предела, требуя действия. Это был его выбор. Спрятаться в своей избе и делать вид, что ничего не случилось. Или шагнуть вперёд.

И он шагнул.

Глава 10: Первый Доброволец

Тишина, повисшая над площадью, стала плотной и тяжёлой, как мокрая овечья шкура. Каждый стук сердца, казалось, отдавался в ушах. Взгляды всех присутствующих – умоляющий Свенельда, выжидающий старосты, испуганный и любопытный односельчан – были прикованы к одинокой фигуре Радомира. В этот миг он был не просто охотником, а воплощением негласной совести деревни.

Радомир медленно опустил взгляд с лица гридня на свои руки, сжимавшие древко рогатины. Он чувствовал его знакомую, привычную шероховатость. Это оружие не раз спасало ему жизнь в лесу, помогало добывать пищу, защищать свой дом. Но сейчас речь шла не о звере. Речь шла о людях, погибших недалеко от его дома, о воинах, которых он видел живыми всего несколько часов назад. Речь шла о несправедливости, наглой и кровавой, которая постучалась в их мир.

В его сознании, словно раскалённые клейма, вспыхнули образы: спокойное, уверенное лицо Свенельда у колодца, а затем – его же лицо, искажённое болью и яростью. Предсмертный хрип коня, рухнувшего на землю. Кровь на погнутой кольчуге. И где-то там, в тёмном овраге, тела мёртвых дружинников, брошенные на растерзание лесным падальщикам.

Это было неправильно. Глубоко, до самых основ его существа, неправильно. Лес учил его порядку: хищник убивает слабого, чтобы выжить, но даже волк не убивает ради забавы и не глумится над своей жертвой. А эти разбойники были хуже любого хищника. Они были гнилью, заразой, которую нужно было вырезать.

Он снова поднял глаза на Свенельда. И все увидели, как изменился его взгляд. Спокойная отрешённость ушла, уступив место холодной, твёрдой решимости. В его серых глазах зажёгся тот самый огонь, который вспыхивал в них во время боя – будь то тренировка у столба или схватка с разъярённым секачом.

Радомир сделал шаг вперёд, выйдя из тени на освещённый факелами пятачок. Его голос прозвучал спокойно, но так отчётливо, что его услышал каждый.

«Я пойду».

Всего два слова. Но в них не было ни тени сомнения, ни колебания, ни страха. Это было не хвастовство и не позёрство. Это было констатацией факта. Таким же тоном он говорил: «я иду на охоту». Простое, неотвратимое действие, продиктованное необходимостью.

Облегчение, промелькнувшее на лице Свенельда, было почти осязаемым. Он коротко, с благодарностью кивнул.

Но действие Радомира имело и другой, не менее важный эффект. Оно сломало лёд страха и нерешительности, сковавший деревенских мужиков. Авторитет Радомира был негласным, но огромным. Он был не старостой, не богачом, но его уважали за силу, мастерство и честность. Он никогда не бросал слов на ветер. И если уж он, одиночка и Бирюк, решил идти на смертельный риск ради чужих людей, то как могли они, семейные мужи, отсиживаться за его спиной, когда речь шла и об их безопасности? Его решимость, как искра, упавшая в сухой мох, зажгла ответное пламя в их сердцах.

Первым качнулся и сделал шаг вперёд кузнец Микула. Он молча встал рядом с Радомиром, перехватив поудобнее тяжёлый кузнечный молот, который служил ему и оружием. Его бородатое лицо было сурово.

«Мой молот тоже соскучился по работе, – прогудел он. – Негоже, когда тати по нашей земле без опаски гуляют».

Следом за ним, словно стряхнув оцепенение, выступил вперёд кряжистый мельник Ондрон, вооружённый тяжёлым топором.

«И я с вами. Мой дед ещё с отцом князя Игоря ходил на Царьград. Не посрамлю его память, прячась за бабьей юбкой».

Потом ещё один, и ещё. Степан, лучший в деревне плотник, с боевым цепом в руках. Братья-смолокуры, Игнат и Прохор, высокие, худые, но жилистые, с охотничьими рогатинами. Даже молодой Глеб, который совсем недавно посмеивался над Радомиром, шагнул из-за спин старших, сжимая в руке простой топор. Его лицо было бледным, но в глазах горело упрямство. Позорно было бы остаться в стороне.

Молчание было нарушено. За несколько мгновений вокруг Радомира и Свенельда собрался отряд. Десяток крепких, решительных мужиков. Не воины, но люди, готовые драться за свою землю, за свой дом, за свою честь.

Староста Борислав смахнул со лба пот и с уважением посмотрел на Радомира. Один человек своим примером сделал то, чего не смогли бы добиться никакие приказы и уговоры.

Свенельд обвёл взглядом собравшихся добровольцев. Надежда снова зажглась в его душе. Теперь у них был шанс.

«Спасибо вам, мужики, – сказал он, и в его голосе звучала неподдельная благодарность. – Князь этого не забудет. А теперь времени мало. Радомир, веди. Покажи нам дорогу к этой сволочи».

Радомир кивнул. Он не был лидером, он не привык вести людей. Но сейчас всё было просто. Нужно было лишь делать то, что он умел лучше всего – идти по следу. Он повернулся лицом к тёмному, зловещему лесу, который ждал их впереди.

«За мной», – просто сказал он. И отряд двинулся в ночь.

Глава 11: Отряд Полесья

Решение было принято, слово сказано. Площадь, ещё мгновение назад бывшая местом страха и нерешительности, превратилась в импровизированный сборный пункт. Под светом подрагивающих факелов, отбрасывавших на лица людей глубокие, резкие тени, формировался отряд – стихийный, разношёрстный, но объединённый общей целью. Отряд Полесья.

В центре стоял Радомир. Он не произносил речей и не отдавал приказов, но его молчаливая фигура была осью, вокруг которой всё вращалось. В руке он сжимал свою верную рогатину – оружие, одинаково хорошо знавшее и кабанью шкуру, и человеческую плоть. За спиной у него висел тисовый лук и колчан, набитый стрелами с разными наконечниками – и для охоты, и для боя. Он был следопытом, проводником и, как понимал каждый, главной ударной силой этого ополчения.

Рядом с ним, словно скала, возвышался Свенельд и трое его уцелевших дружинников. Они были ранены, измотаны, но в их глазах горел профессиональный огонь воинов. Они быстро проверяли своё оружие, подтягивали ремни на погнутых доспехах. Их присутствие придавало разношёрстной толпе селян некое подобие воинского строя. Они были ядром, опытным костяком, на который должны были опереться остальные.

Кузнец Микула стал первым, кто примкнул к Радомиру, и его авторитет среди ремесленников был велик. Он был мужчиной за сорок, коренастым, широким в кости, с руками, похожими на два узловатых корня старого дуба. Его оружием был огромный кузнечный молот на длинной рукояти – страшная вещь в умелых руках, способная одним ударом проломить и череп, и дощатый щит. Его бородатое лицо было суровым, но спокойным. Он шёл не из страха, а из чувства долга и справедливости.

Мельник Ондрон, услышав о поруганной чести, не мог остаться в стороне. Будучи потомком воина, он считал делом чести ответить на зов. Его оружие было простым, как и его ремесло – тяжёлый топор-колун, которым он привык работать на своей мельнице. Но в его руках этот топор превращался в грозное оружие. Сам Ондрон был человеком немногословным, но основательным во всём. На него можно было положиться.

Степан-плотник, высокий и худощавый мужчина с умными, глубоко посаженными глазами, принёс с собой боевой цеп. Оружие, которым его предки молотили не только снопы, но и вражеские головы. Степан знал, что его дом и семья будут первыми на пути разбойников, если их не остановить сейчас. Его мотивом был не гнев, а холодный расчёт и забота о будущем.

Братья-смолокуры, Игнат и Прохор, вышли из толпы вместе. Они были похожи, как две капли смолы: высокие, сухие, с чёрными, как уголь, волосами и цепкими, наблюдательными глазами. Они жили на отшибе, у самого леса, и знали его не хуже Радомира, хоть и не обладали его чутьём. Вооружены они были длинными охотничьими рогатинами, почти копьями. Они присоединились, потому что разбойники были угрозой их промыслу и их дому.

К ним примкнул Тимофей, бортник. Мужик средних лет, проворный и юркий, привыкший лазать по самым высоким деревьям. Он был вооружён коротким топориком, висевшим на поясе, и длинным, острым ножом. Его ценность была не столько в силе, сколько в ловкости и умении передвигаться по лесу почти бесшумно.

Самым неожиданным добровольцем стал Глеб. Молодой, горячий парень, ещё недавно пытавшийся самоутвердиться за счёт насмешек над Радомиром. Сейчас он стоял, бледный, но решительный, сжимая обычный хозяйственный топор. Им двигали юношеский максимализм, стыд за собственное малодушие и отчаянное желание доказать себе и другим, что он – не трус. Его взгляд, брошенный на Радомира, был полон смеси восхищения и соперничества.

Последним к отряду присоединился старый Захар, охотник на пушного зверя. Ему было уже за пятьдесят, но в лесу он чувствовал себя увереннее, чем в собственной избе. Он не был силачом, но его старый, потёртый лук бил без промаха на пятьдесят шагов. «Ноги у меня уже не те, чтобы от медведей бегать, – прокряхтел он, – но белку в глаз я ещё попаду. Может, и разбойничий глаз сгодится».

Так собрался отряд. Двенадцать человек. Четверо бывалых дружинников и восемь селян. Охотники, ремесленники, землепашцы. Возглавлял их формально гридень Свенельд, но все понимали, что в лесу их вожаком будет Радомир.

«Женщины, несите верёвки, тряпья для перевязок и по куску хлеба каждому!» – скомандовал староста Борислав, взяв на себя организацию тыла. – «А ты, Митяй, и вы, остальные, остаётесь в деревне. Выставите дозор, вооружитесь, чем есть. Если к утру мы не вернёмся или кто из них сунется сюда – бейтесь до последнего!»

Женщины, плача и причитая, быстро собрали своим мужьям и сыновьям скудные припасы. Кто-то совал в руки оберег, кто-то успевал перекрестить на прощание. Это были мгновения тихой, щемящей боли, но времени на долгие проводы не было.

«Готовы?» – глухо спросил Свенельд, оглядывая свой разношёрстный отряд.

Вместо ответа раздалось молчаливое, но решительное перехватывание оружия.

Радомир поднял руку, указывая в темноту, в сторону Чёртова оврага.

«Путь лежит туда. Идти будем быстро и молча. Любой шорох может быть нашей смертью».

И отряд Полесья, эта странная смесь княжеской стали и крестьянских топоров, шагнул с освещённой площади во мрак, навстречу неизвестности, крови и мести.

Глава 12: По Горячим Следам

Как только отряд покинул освещённую площадь и погрузился в объятия ночного леса, мир изменился. Пропал запах дыма и жилья, его сменила сырая прохлада и густой аромат лесной подстилки. Разговоры и бряцание оружия стихли. Теперь единственными звуками были их собственное приглушённое дыхание и едва слышный шелест шагов.

Возглавлял этот молчаливый отряд Радомир. Он шёл первым, задавая быстрый, но ровный темп. За ним, стараясь ступать след в след, двигался Свенельд, а дальше, в неровной колонне, остальные. Для большинства из них, даже для охотников, ночной лес был местом тревожным и чужим. Они всматривались в колышущиеся тени, принимая их за притаившихся врагов, вздрагивали от уханья филина или треска сухой ветки под чьей-то неосторожной ногой.

Но Радомир был в своей стихии. Ночь не ослепляла, а обостряла его чувства. Он видел не просто тьму, а её оттенки: глубокий бархат под еловыми лапами, сероватый сумрак на открытых прогалинах, серебристый отблеск луны на мокрых листьях. Он слышал не просто тишину, а её наполнение: далёкий вой волка, шуршание мыши в траве, почти беззвучный полёт ночной бабочки.

Они двигались по тракту, но Радомир то и дело сходил с наезженной колеи на обочину, где земля была мягче. Он наклонялся низко, почти касаясь земли, и его спутники видели лишь его сосредоточенный силуэт в темноте. Он не нуждался в факеле; его глаза, привыкшие к сумеркам, и пальцы, ощупывающие землю, давали ему всю необходимую информацию.

«Они ехали здесь, – прошептал он, указав на едва заметные отпечатки. Его голос был так тих, что только Свенельд, шедший следом, мог его расслышать. – Вот следы твоих людей. Кони шли ровным шагом, не спешили. А вот, смотри…»

Он указал на несколько почти неразличимых вмятин на краю дороги, в высокой траве. Для любого другого это было просто примятое растение. Для Радомира – целая история.

«Здесь лежали. Долго. Трава слежалась, под ней ещё влажно. Человека три, может, четыре. Ждали. Вон, видишь, – он показал на крошечные огрызки, – грызли стебли, от нечего делать. Нервничали».

Свенельд смотрел во все глаза, но видел лишь темноту. Он мог прочитать врага в бою, но этот язык земли был для него чужим. Он просто молча кивнул, его уважение к охотнику росло с каждой минутой.

Они прошли ещё с полверсты, когда Радомир резко остановился, вскинув руку. Отряд замер.

«Здесь, – сказал он чуть громче. – Это место».

Даже в темноте картина бойни была ужасающей. Воздух был тяжёлым, пропитанным металлическим запахом крови, который ни с чем нельзя было спутать. Земля на дороге была взрыта, истоптана десятками ног. Валялись обломки стрел, куски порванной конской сбруи, брошенный кем-то в спешке простой нож. И повсюду были тёмные, липкие лужи.

Пока остальные с ужасом и гневом осматривали поле битвы, Радомир уже работал. Он был похож на гончую, взявшую след. Он двигался по кругу, от центра к краям, его глаза читали кровавый хаос, как открытую книгу.

«Вот здесь упал первый конь, – он указал на большую лужу крови и отпечатки копыт, закончившиеся глубокой бороздой. – Стрела пришла оттуда, с холма».

Он перешёл на другую сторону.

«А здесь стоял лучник, что стрелял по людям. Видишь? Три гильзы от стрел лежат рядом. Он выпустил три стрелы и ушёл. Спокойно, не спеша».

Он опустился на колени у одного из павших дружинников, которого они обнаружили в кустах. Радомир не выказывал эмоций, его взгляд был профессионально холоден.

«Удар топором. Сзади. Подлый удар», – констатировал он и осторожно закрыл убитому глаза.

Свенельд стиснул зубы. Каждое слово Радомира было как удар молота по наковальне, высекая из его сердца искры гнева.

«Но они тоже понесли урон, – продолжил Радомир, указывая на кровавую дорожку, уходящую в сторону от дороги. – Этот след принадлежит одному человеку. Он тяжело ранен, его почти тащили. А вот ещё один. И ещё. Ваши ребята дрались хорошо. Как минимум троих они с собой забрали или тяжело ранили».

Это известие немного подбодрило отряд. Их товарищи погибли не зря.

Но главным было другое – куда ушли разбойники. И здесь начиналась самая сложная работа. Следы десятков людей и коней вели в разные стороны. Нужно было найти основной.

Радомир поднял голову и вдохнул ночной воздух, как зверь. Он улавливал не только запах крови, но и едва различимый аромат пролитого мёда из пробитого бочонка и запах пота множества людей. Он закрыл глаза, отсекая всё лишнее, сосредотачиваясь на главной цели.

«Они ушли не по дороге, – наконец сказал он, открывая глаза. – Это было бы глупо. Они свернули в лес. Вот сюда».

Он указал на едва заметную тропу, уходящую в чащу. Она была скрыта от глаз случайного путника, но Радомир видел её ясно. Он видел сломанные ветки на уровне плеч, видел следы телеги, на которую, видимо, сгрузили награбленное, и множество отпечатков сапог вокруг.

«Телега тяжёлая. Меха, зерно… они не смогут идти быстро. А раненые будут замедлять их ещё больше. У нас есть шанс догнать их до рассвета, пока они не добрались до своего логова и не выставили сильную охрану. Но идти надо сейчас. И ни звука».

Он повернулся к отряду. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. В этот момент никто не сомневался, за кем нужно идти.

Радомир шагнул на тёмную тропу, и Отряд Полесья последовал за ним, погружаясь в неизвестность. Погоня началась.

Глава 13: Лесное Логово

Тропа, на которую их вывел Радомир, была не просто тропой, а настоящим лабиринтом, известным лишь тем, кто его проложил. Она петляла между стволами вековых деревьев, огибала вязкие, заросшие осокой болотины и ныряла в глубокие, сырые овраги, где тьма была почти абсолютной. Для обычного человека это был путь в никуда, верный способ заблудиться и сгинуть в ночной чаще.

Но для Радомира это была дорога, размеченная знаками. Он шёл уверенно, лишь изредка останавливаясь, чтобы прикоснуться к земле или осмотреть сломанную ветку. Отряд двигался за ним в полном молчании. Усталость начала давать о себе знать. Деревенские мужики, не привыкшие к таким долгим ночным переходам, тяжело дышали. Даже закалённые дружинники чувствовали, как гудят натруженные ноги. Но никто не жаловался. Впереди, ведомые жаждой мести, их вела несгибаемая фигура Радомира, и это придавало сил.

«Здесь они делали привал», – прошептал Радомир, остановив отряд на небольшой полянке. Он указал на примятую траву и несколько тёмных пятен на ней. – «Перевязывали раненого. Крови много. Он долго не протянет».

Он подобрал с земли обрывок грязной тряпицы. Это был кусок холщовой рубахи, пропитанный кровью. Свенельд взглянул на него и кивнул. Эта маленькая деталь делала врага более осязаемым, более уязвимым.

Они шли ещё около часа. Лес становился всё более диким и непроходимым. Чаща смыкалась над головами, закрывая даже тусклый свет луны. Здесь уже не было никаких троп. Радомир вёл их, ориентируясь по одному ему понятным приметам: по направлению мха на деревьях, по расположению звёзд в редких просветах крон и по тому внутреннему чутью, что никогда его не подводило.

И вдруг он замер, вскинув руку и заставив всех мгновенно припасть к земле. Он замер не двигаясь, превратившись в статую. Он не смотрел, а слушал и вдыхал воздух.

Через минуту напряжённой тишины он повернулся к Свенельду и прошептал так тихо, что его губы едва шевелились:

«Мы пришли. Они близко».

Все чувства отряда мгновенно обострились. Усталость как рукой сняло. Каждый вслушивался, всматривался в темноту, но не видел и не слышал ничего, кроме обычных звуков ночного леса.

«Откуда ты знаешь?» – так же шёпотом спросил гридень, подползая ближе.

«Дым, – ответил Радомир. – Едва уловимый. Пахнет не чистым костром, а сырыми дровами. И ещё… голоса. Очень тихо. Ветер доносит».

Он указал направление. «Они там, в низине. Метрах в двухстах. Нужно подобраться и осмотреться».

Радомир оставил отряд, наказав им ждать и не двигаться, и взял с собой только одного человека – Тимофея-бортника, самого лёгкого и проворного. Вдвоём они, подобно двум теням, начали пробираться вперёд. Они не шли, а перетекали от дерева к дереву, от куста к кусту, сливаясь с темнотой.

Они подползли к краю неглубокого, заросшего кустарником оврага. Радомир осторожно раздвинул ветви папоротника и заглянул вниз. То, что он увидел, заставило его сердце забиться быстрее.

Внизу, в естественном углублении, скрытом от посторонних глаз густым лесом и склонами оврага, располагалось логово. Это было не временное пристанище, а хорошо обустроенный лагерь. Несколько грубо сколоченных навесов, шалаш из веток, место для лошадей. В центре тлел большой, но почти бездымный костёр – они явно знали, как маскироваться.

Вокруг огня сидело около двадцати человек. Они пили что-то из бурдюков, громко смеялись и хвастались. Их лица, освещённые неровным светом пламени, были жестокими и грубыми. В стороне лежала гора награбленной дани: мешки с зерном, меховые шкуры, тот самый бочонок с мёдом, из которого они то и дело черпали кружками. Рядом лежали несколько раненых, над которыми колдовал какой-то старик, а поодаль, в темноте, виднелись три неподвижных тела, накрытых рогожей – их потери в бою.

По периметру лагеря, как и положено, ходили часовые. Радомир насчитал двоих. Один прохаживался у входа в овраг, другой – у навеса с лошадьми. Они были расслаблены, уверены в своей безопасности, изредка перекликаясь с теми, кто сидел у костра. Они уже праздновали победу.

Радомир и Тимофей, запомнив каждую деталь – расположение часовых, количество врагов, подходы к лагерю, – так же бесшумно отползли назад.

Когда они вернулись к отряду, Радомир в нескольких отрывистых фразах обрисовал картину.

«Их около двадцати пяти, может, чуть больше. Двое часовых. Остальные пьют и расслабились. Охраняют только два основных прохода. Но есть третий», – он ткнул пальцем в сторону, – «крутой, заросший склон с той стороны. Они его не охраняют, считают непроходимым. Оттуда можно ударить им прямо в спину».

На лице Свенельда появилась хищная улыбка.

«Это наш шанс, – прошипел он. – Они пьяны, беспечны и не ждут нападения. Рассвет уже скоро. Нужно действовать сейчас, под покровом самой глубокой ночи».

Он посмотрел на деревенских мужиков. Их лица были напряжены, кто-то нервно сглатывал. Они увидели врага, и он был реален, многочислен и опасен.

«Страшно?» – тихо спросил гридень.

Кто-то неуверенно кивнул.

«Правильно. Только дурак не боится. Но вспомните, за чем мы сюда пришли. За честью наших мёртвых. И за безопасностью ваших живых. Через несколько часов они протрезвеют, закопают своих и разбегутся, как крысы, по всему лесу с нашей добычей. Другого шанса у нас не будет».

Он перевёл взгляд на Радомира.

«Охотник, веди нас на тот склон. Снимем часовых, а потом – пусть Перун будет нам судьёй».

Радомир кивнул. Разведка была окончена. Впереди их ждала кровь.

Глава 14: План Нападения

Отряд затаился в густом подлеске, в паре сотен метров от разбойничьего логова. Они лежали на влажной, холодной земле, превратившись в единое целое с ночной тьмой. Впереди, за завесой деревьев, едва-едва мерцали отблески вражеского костра и доносились пьяные, бахвальные крики – звуки, которые лишь подстёгивали их ярость и решимость.

Здесь, на этом последнем рубеже между ожиданием и действием, состоялся военный совет. Он был коротким, деловым и шёл шёпотом. Главными действующими лицами были Радомир и Свенельд – лес и сталь, чутьё и опыт, два разных мира, объединившихся ради одной цели.

«Слушайте все», – начал Свенельд, собрав вокруг себя костяк отряда: Радомира, Микулу, Ондрона и старого Захара. Остальные лежали чуть поодаль, напряжённо прислушиваясь. – «Времени у нас мало. Скоро небо на востоке начнёт седеть. Бить надо в самую тёмную, предутреннюю пору, когда сон у них самый крепкий, а бдительность – самая слабая».

Он расчистил небольшой пятачок земли от листьев и веточкой начертил на влажной почве грубую схему разбойничьего лагеря, какой её описал Радомир.

«Вот овраг, – он очертил полукруг. – Вот костёр, здесь сидит основная их масса. Пьяные и расслабленные. Вот два часовых. Один здесь, у входа, другой – у лошадей». Он поставил две отметины. – «А вот здесь, – Свенельд ткнул в заднюю часть полукруга, – крутой склон, который они не охраняют. Это наш ключ».

Радомир кивнул, добавляя детали: «Склон крутой, но там много корней и кустарника. Подняться можно, но шумно. А спуститься сверху – проще. Нам нужно обойти лагерь по дуге и зайти им в тыл».

«Именно, – согласился Свенельд. Его глаза горели в темноте. – План таков. Мы делимся на три группы. Атака должна быть внезапной и одновременной. Мы не должны дать им опомниться, схватиться за оружие и организовать сопротивление. Наша задача – посеять хаос и перебить их прежде, чем они поймут, кто и откуда напал».

Он посмотрел на Радомира и старого Захара.

«Первая группа, бесшумная. Вы двое. Ваши луки – наш первый удар. Ваша задача – снять часовых. Одновременно. Без единого звука. Вы – лучшие стрелки. Подберётесь к лагерю с двух разных сторон, чтобы взять обоих на прицел. Один здесь, – он указал на позицию напротив входа, – другой – сбоку, с видом на лошадей. Сигналом к выстрелу будет крик совы. Я подам».

Захар молча кивнул, его морщинистое лицо было серьёзным. Радомир лишь чуть склонил голову, принимая задачу.

«Как только часовые падут, – продолжил Свенельд, – в дело вступает вторая группа, штурмовая. Это главная сила. Я, мои два дружинника, ты, Микула, с твоим молотом, и ты, Ондрон, с топором». Его взгляд остановился на крепких фигурах кузнеца и мельника. «Наша задача – ворваться в лагерь с главного входа, как только он станет свободен. Мы должны ударить по тем, кто у костра. Максимально жёстко и быстро. Кричать, наводить ужас, не дать им сгруппироваться. Сеять смерть и панику».

Микула и Ондрон переглянулись. В их глазах была мрачная решимость. Это была работа для них.

«Третья группа – группа поддержки и охвата, – Свенельд повернулся к остальным. – Степан, братья-смолокуры, Тимофей, Глеб. И ты, мой раненый товарищ, – он кивнул одному из своих людей, который был ранен в руку, но мог держать щит. – Ваша задача – самая сложная. Вы подниметесь на тот склон вместе с Радомиром и Захаром. Когда мы ударим с фронта, вы с криком обрушитесь на них сверху, с тыла. Ваша цель – не дать никому убежать. Окружить их. Добивать тех, кто попытается прорваться в лес. Глеб, Степан – вы прикроете фланг у лошадей, чтобы никто не смог удрать верхом. Братья – ваш сектор другой край оврага. Тимофей – ты быстр, будешь метаться туда, где понадобится помощь. Ваша внезапная атака с тыла окончательно их сломит. Они решат, что окружены большим отрядом».

План был простым, жестоким и эффективным. Он использовал сильные стороны каждого. Стрелки должны были обезглавить охрану, тяжеловооружённые бойцы – проломить оборону, а более лёгкие и проворные – завершить окружение и устроить бойню.

«Порядок действий ясен?» – Свенельд обвёл всех взглядом. Все молча кивнули. – «Радомир, сколько времени нам понадобится, чтобы обойти лагерь и занять позиции?»

«Минут двадцать. Если двигаться осторожно. Обходить нужно по большому кругу, против ветра, чтобы лошади нас не почуяли раньше времени», – ответил Радомир.

«Хорошо. Тогда выступаем сейчас же, – решил гридень. – Помните: двигаемся тихо, как тени. Ни слова, ни звука до моего сигнала. Каждый знает свою задачу. Встретимся в их лагере, у их поганого костра. И пусть их кровь смоет наш позор».

Он посмотрел на небо сквозь ветви.

«Помолимся, кто в кого верит. Перун, Велес… в таком деле любой бог сгодится. А теперь – за дело».

Отряд разделился на три молчаливые группы и, подобно змее, бесшумно растворился в ночной тьме, начиная смертельный обходной манёвр. План был разработан. Теперь его исход зависел от твёрдости их рук и храбрости их сердец.

Глава 15: Тихая Ночь, Красная Ночь

Самый тёмный час ночи, тот, что предшествует рассвету, окутал лес непроглядной, сырой мглой. Даже звуки, казалось, тонули в этом бархатном мраке. Именно в эту пору отряд Полесья завершил свой обходной манёвр и замер на позициях, словно стая волков, готовящаяся к прыжку. Сердца колотились где-то в горле, но внешне все были неподвижны, как камни.

Радомир лежал на влажной хвое на склоне оврага, чуть выше и левее от главного входа в логово. Его позиция была идеальной. Он видел спину первого часового – грузного, бородатого разбойника, который лениво прохаживался взад-вперёд, изредка останавливаясь, чтобы почесаться и плюнуть в темноту. Расстояние было шагов семьдесят – для его тисового лука почти в упор. Он уже наложил на тетиву тяжёлую стрелу с гранёным наконечником, способным пробить кожаный доспех. Дыхание его было ровным и медленным. Он слился с землёй, став частью ночи.

С другой стороны, почти напротив него, затаился старый Захар. Он устроился в густом кусте орешника, и его серая одежда делала его совершенно невидимым. Его целью был второй часовой, который стоял у навеса с лошадьми. Этот был моложе и вертел головой по сторонам, но его внимание было приковано скорее к пьяной компании у костра, чем к тёмному лесу вокруг.

На крутом склоне за лагерем, прямо над головами ничего не подозревающих бандитов, третья группа во главе с братьями-смолокурами уже вцепилась пальцами в корни и приготовилась к броску. Лицо молодого Глеба было белым как полотно, но он крепко сжимал свой топор, глядя на широкую спину Степана-плотника перед собой.

А у самого входа в овраг, за толстым стволом дуба, притаилась штурмовая группа. Свенельд, Микула и Ондрон стояли на коленях. Гридень прижимал к груди щит и меч. Кузнец перехватил рукоять своего молота обеими руками. Мельник проверил, крепко ли сидит лезвие на топорище. Они были похожи на сжатые пружины, готовые в любой момент распрямиться с сокрушительной силой.

Весь мир замер в ожидании одного-единственного звука.

Свенельд поднёс ладони ко рту. И из глубины леса раздался крик. Это не было похоже на человеческий голос. Это был идеальный, протяжный и немного жутковатый крик ушастой совы. Он прозвучал трижды, с короткими паузами, и затих.

Для разбойников у костра это был лишь ещё один звук ночного леса. Но для отряда Полесья это был сигнал.

В то же мгновение, когда затих последний крик, в двух разных местах одновременно сухо и коротко щёлкнули тетивы. Две тёмные молнии метнулись сквозь ночной воздух.

Радомир не отрываясь смотрел на свою цель. Он видел, как его стрела пролетела семьдесят шагов и вонзилась часовому точно между лопаток. Разбойник дёрнулся, выронил копьё, его рот открылся для крика, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он сделал несколько нетвёрдых шагов и рухнул лицом в грязь, так и не поняв, откуда пришла смерть.

Почти в то же самое время стрела Захара нашла свою цель. Старый охотник не целился в спину, защищённую, возможно, толстой курткой. Он бил в шею. Второй часовой схватился за горло, из которого фонтаном брызнула кровь, захрипел, булькая, и повалился на бок, задёргавшись в предсмертных конвульсиях у самых ног перепуганных лошадей.

Всё произошло в полной тишине. Оба часовых были мертвы. Путь был свободен.

Секундой позже Свенельд поднялся во весь рост.

«ПЕРУН!!!» – его боевой клич, яростный и оглушительный, разорвал ночную тишину.

Это было спусковым крючком для ада.

В тот же миг он и его штурмовая группа вырвались из-за укрытия и устремились в лагерь. С диким рёвом Микула-кузнец, раскрутив над головой свой страшный молот, первым ворвался в круг света от костра. Разбойники, ошарашенные криком и внезапным появлением вооружённых людей, только-только начали вскакивать на ноги, хватаясь за оружие.

Первый, кто попался на пути кузнеца, получил чудовищный удар молота в грудь. С хрустом ломающихся рёбер его впечатало обратно в землю. Ондрон-мельник с размаху опустил свой топор на плечо другому, почти разрубив его до самой грудины. Свенельд и его дружинники, действуя как единый механизм, пронзали мечами тех, кто пытался оказать сопротивление.

И в этот же момент сзади, с тёмного склона, раздался новый рёв.

«ЗА НАМИ!» – закричал один из братьев-смолокуров.

И третья группа, подобно лавине из камней и людей, посыпалась вниз. Они неслись, перепрыгивая через кусты, с криками и гиканьем, создавая впечатление, что их гораздо больше, чем на самом деле.

Разбойники оказались в ловушке. Удар спереди лишил их самых сильных бойцов, а атака с тыла посеяла неимоверную панику. Окружённые, атакованные с двух сторон, ослеплённые спросонья и пьяные, они потеряли всякое подобие строя.

Началась резня. Тихая ночь мгновенно стала красной. Лязг стали, хруст костей, крики ярости и предсмертные хрипы смешались в единую, чудовищную симфонию. Лагерь, ещё минуту назад бывший оплотом безопасности и самодовольства, превратился в кровавый котёл, где решалась его судьба.

А Радомир, отложив лук и выхватив из-за спины рогатину, уже бежал вниз по склону, чтобы присоединиться к битве. Первая, бесшумная фаза нападения была окончена. Начиналась работа для стали.

Глава 16: Сталь и Ярость

Ад, разверзшийся в разбойничьем логове, не имел ни правил, ни порядка. Это была не битва, а свалка тел, где в свете мечущегося пламени костра сплелись ярость, боль и животный ужас. Воздух мгновенно стал густым от запаха пота, крови и пролитого пойла. Земля под ногами быстро превращалась в вязкую, скользкую от крови грязь.

Радомир ворвался в этот хаос с холодной яростью хищника, выследившего свою добычу. Он не кричал, как остальные. Его лицо застыло в суровой маске, а глаза превратились в два серых лезвия. Его первым противником стал бородатый разбойник, только что вскочивший на ноги и успевший схватить тяжёлый топор. Он замахнулся для удара, но Радомир был быстрее. Движением, отточенным на охоте на кабанов, он сделал короткий выпад вперёд, и острый наконечник его рогатины вошёл бандиту прямо в горло, под подбородок. Хрип оборвался, не успев начаться. Радомир рванул оружие на себя, вырывая его из плоти, и разбойник рухнул на колени, заливая себе грудь фонтаном артериальной крови.

Не останавливаясь, Радомир развернулся. Сбоку на него нёсся другой бандит, вооружённый кривым ножом. Радомир отбил его неуклюжий удар древком рогатины, заставив противника пошатнуться, а затем, использовав оружие как рычаг, с размаху ударил его торцом по виску. Раздался глухой, мокрый треск. Череп не выдержал. Бандит беззвучно осел на землю с неестественно вывернутой головой.

Рядом творил свою кровавую работу Микула-кузнец. Он не фехтовал, он крушил. Каждый взмах его огромного молота был смертельным. Один разбойник попытался выставить против него щит, но молот проломил тонкие доски, как скорлупу, и вместе с обломками вошёл в лицо несчастного, превратив его в кровавое месиво. Другому, бросившемуся на него с мечом, Микула просто снёс пол-головы одним горизонтальным ударом. Он ревел, как медведь-шатун, и его ярость была страшнее любого оружия.

Свенельд и его дружинники действовали иначе. Они были машиной смерти. Работая в паре, они прикрывали друг другу спины, короткими, точными уколами мечей находя бреши в защите врагов. Свенельд парировал удар топора и, пока противник был открыт, его товарищ вонзал свой меч ему под мышку, прямо в сердце. Их движения были экономны и смертоносны. Это была работа, которую они знали лучше всего.

Группа поддержки, спустившаяся со склона, довершала разгром. Братья-смолокуры, действуя слаженно, пронзали своими длинными рогатинами тех, кто пытался убежать. Степан-плотник крутил над головой свой боевой цеп, и ударная гиря с глухим стуком дробила кости и размозжала головы. Даже молодой Глеб, поборов первоначальный ужас, с диким криком, в котором было больше страха, чем ярости, рубил топором по ногам и спинам убегающих врагов, не решаясь смотреть им в лицо.

Радомир пробивался к центру лагеря, к награбленной дани. Его рогатина работала без устали. Один удар – и разбойнику перебивает ключицу, тот с воем падает, и Радомир, не тратя времени, добивает его, вонзая наконечник в грудь. Он уклонился от брошенного в него ножа и в ответ метнул свою рогатину, как копьё. Она пронзила живот нападавшего, пригвоздив его к деревянному столбу навеса. Бандит закричал, засучив ногами, но Радомир уже выхватил из-за пояса свой широкий охотничий нож и бросился к следующему врагу.

Он сошёлся с крупным, рыжебородым разбойником, который, судя по всему, был у них за старшего. Тот был вооружён хорошим мечом и дрался умело. Их клинки столкнулись с лязгом. Разбойник попытался оттеснить Радомира, но тот, уступая в фехтовании, взял своё силой и звериной ловкостью. Он поднырнул под очередной взмах меча и ударил атамана головой в лицо, ломая ему нос. Пока тот был ошеломлён, Радомир полоснул его ножом по сухожилиям на ноге. Атаман с рёвом упал на одно колено, и в следующую секунду нож Радомира вошёл ему глубоко под рёбра, несколько раз провернувшись внутри. Жизнь покинула глаза разбойника, и он завалился на бок прямо в тлеющие угли костра. Запахло палёным мясом.

Бойня длилась не более десяти минут, но казалось, что прошла вечность. Последние очаги сопротивления были подавлены. Нескольким разбойникам удалось прорваться сквозь заслон и скрыться в ночной темноте, но большинство из них лежало на земле в неестественных позах, в лужах собственной крови. Лагерь был усеян трупами и умирающими, чьи стоны и хрипы постепенно затихали, смешиваясь с треском догорающего костра.

Победители стояли посреди этого кровавого побоища, тяжело дыша. Их одежда была пропитана чужой кровью, адреналин всё ещё бурлил в жилах. Микула стоял, опёршись на свой молот, с которого стекали кровь и мозги. Молодой Глеб, глядя на дело рук своих, не выдержал и его стошнило прямо на труп врага. Свенельд, с мечом в руке, обводил взглядом поле боя, подсчитывая потери и проверяя, не притаился ли кто живой.

Радомир стоял в центре лагеря, рядом с телом поверженного атамана. Он выдернул свою рогатину из тела другого бандита и вытер её о его же одежду. Его лицо было бесстрастно. Ярость ушла, оставив после себя лишь глухую пустоту и запах горячей крови. Он оглядел растерзанные тела, искорёженное оружие, разбросанную добычу.

Тихая ночь стала красной. И эта краснота останется в памяти каждого, кто был здесь, навсегда.

Глава 17: Победа

Последний предсмертный хрип затих, растворившись в холодном предутреннем воздухе. Хаос битвы сменился жуткой, неестественной тишиной, нарушаемой лишь треском костра, тяжёлым дыханием победителей да тихими стонами раненых. Адреналин, гнавший их вперёд, отступил, обнажая усталость, боль и шок. Лагерь, залитый кровью и усеянный телами, представлял собой кошмарное зрелище, которое усугублял поднимающийся от земли пар, смешанный с запахом смерти.

Победители стояли посреди этого побоища, пытаясь осознать случившееся. Их руки дрожали, с лезвий мечей, топоров и рогатин на землю падали последние капли тёмной крови. На лицах селян застыла смесь изнеможения, ужаса от содеянного и мрачного удовлетворения от свершившейся мести.

«Проверить всех! Добить раненых!» – хрипло скомандовал Свенельд, первым стряхивая с себя оцепенение. Его голос вернул остальных к реальности.

Его дружинники и несколько самых стойких мужиков, вроде Микулы и Ондрона, принялись обходить лагерь. Они переворачивали тела, безжалостно обрывая жизнь тех разбойников, кто ещё подавал признаки жизни. Милосердие здесь было неуместно – оставленный в живых враг мог вонзить нож в спину. Короткие, глухие удары и прерывающиеся стоны были последними аккордами этой кровавой ночи.

Радомир стоял неподвижно, его взгляд блуждал по полю боя. Он не чувствовал ни радости, ни триумфа. Лишь глухую, тяжёлую пустоту. Одно дело – убить зверя на охоте, другое – человека. Даже такого, как эти. Он видел, как молодой Глеб, прислонившись к дереву, опустошает свой желудок, и его не осуждал. Первое убийство – это клеймо на душе, которое уже никогда не исчезнет.

«Потери!» – снова крикнул Свенельд, вытирая меч о рубаху мертвеца. – «Все ко мне! Считаемся!»

Они начали собираться в круг у костра, который всё ещё отбрасывал неровные тени на их измазанные сажей и кровью лица. Началась перекличка.

«Я здесь», – прогудел Микула.

«Здесь», – кивнул Ондрон.

Братья-смолокуры, Игнат и Прохор, стояли рядом, оба целы, лишь на руке у одного была глубокая царапина. Степан-плотник, Тимофей-бортник – все были на ногах. Глеб, бледный и трясущийся, тоже откликнулся. Свенельд и двое его уцелевших дружинников были в строю.

Но откликнулись не все.

«Захар! Где старый Захар?» – крикнул Свенельд.

Молчание было ответом.

Тимофей, самый проворный, метнулся к тому месту, где занимал позицию старый охотник. Через минуту он вернулся, и лицо его было мрачным.

«Он лежит там, в кустах… Мёртв. Похоже, один из тех, кто пытался бежать, наткнулся на него. Нож в боку…»

В отряде Полесья повисло тяжёлое молчание. Они победили, но победа потребовала свою цену. Старый Захар, который пошёл с ними, чтобы помочь, уже никогда не вернётся в свою избу. Он отдал свою жизнь, убив одного из последних разбойников, прежде чем тот успел поднять тревогу.

Свенельд снял свой помятый шлем и опустил голову.

«Он умер как воин. Мы заберём его тело и похороним с честью в деревне», – глухо произнёс он. – «Кто ещё ранен? Не молчать!»

Выяснилось, что серьёзных ранений, к счастью, больше ни у кого не было. У дружинника Свенельда была рассечена рука, но кость была цела. У мельника Ондрона стрела чиркнула по плечу, оставив кровавую борозду. У остальных – лишь синяки и ссадины, которые в пылу боя никто и не заметил.

Они победили малой кровью, и это было настоящим чудом, возможным лишь благодаря внезапности и ярости их нападения.

Когда перекличка закончилась, Радомир подошёл к горе награбленной дани. Он узнал мешки с зерном из их общинного амбара, бочонок с мёдом, который катил мельник. И тюки с мехами, среди которых были и его собственные, добытые в лесу. Он провёл рукой по шкурке лисицы. Всё это было здесь, отбито у врага. Княжья дань была возвращена. Цель была достигнута.

Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в холодный, серый цвет. Рассвет обнажил всю жестокость ночной бойни. Трупы, кровь, разруха. Победа имела горький привкус. Они выжили, отомстили, вернули своё. Но цена была заплачена, и каждый из них унесёт с собой из этого проклятого оврага не только свою долю добычи, но и тяжёлые воспоминания, которые останутся с ними навсегда.

Они стояли молча, глядя на дело рук своих. Победители. Усталые, грязные, потерявшие товарища, но не сломленные. Они выстояли. И это было главным.

Глава 18: Раздел Добычи

Рассветные лучи, холодные и безразличные, пронзили лесную чащу, окончательно разогнав ночной мрак. Они безжалостно высветили ужасающую картину в овраге: застывшие в неестественных позах тела, почерневшую от крови землю, брошенное оружие. Победа, добытая в темноте, при свете дня выглядела ещё более жестокой и грязной.

Но времени на рефлексию не было. Нужно было действовать быстро, пока запах крови не привлёк диких зверей и пока весть о разгроме шайки не дошла до ушей других лихих людей, которые могли позариться на бесхозную добычу.

«За работу!» – голос Свенельда вывел отряд из оцепенения. – «Мёртвых врагов – в овраг и засыпать ветками. Их оружие и всё ценное, что есть на них – в одну кучу. Дружинники, осмотрите их лошадей. Животные не виноваты, пригодятся в княжеском хозяйстве».

Работа закипела. Селяне, пересиливая отвращение, стаскивали трупы разбойников в одно место. Они снимали с них мечи, ножи, кожаные пояса и кошели с монетами, если таковые находились. Это была неприятная, но необходимая часть военной добычи. Каждый найденный нож или топор был ценностью в их небогатом быту.

Радомир и братья-смолокуры перенесли тело старого Захара и положили его поодаль, на чистый еловый лапник, прикрыв плащом. Его оружие – лук и нож – положили ему на грудь. Его заберут в деревню последним, с почётом.

Пока шёл сбор трофеев, Свенельд подозвал к себе Радомира и старожилов отряда – Микулу и Ондрона. Он стоял у горы отбитого добра.

«Вот, мужики, то, за чем мы сюда пришли, – он кивком указал на мешки и тюки. – Княжья дань. Её я забираю всю, до последней шкурки, до последнего зернышка. Это дело чести».

Никто не возразил. Это было справедливо и понятно.

«Но кроме этого, – продолжил гридень, указывая на кучу собранного с трупов оружия и их скромную казну, – здесь есть и то, что принадлежало этим псам. Их собственное добро».

Он обвёл взглядом селян. Их лица были усталыми и осунувшимися, одежда была порвана и испачкана. Они рисковали своими жизнями, потеряли товарища. Они заслужили награду.

«Князь Святослав – щедрый правитель, но он далеко, а ваша плата должна быть здесь и сейчас, – заявил Свенельд. – Я, как его представитель, принимаю решение. Всё, что мы сняли с этих трупов, всё, что было их личным, а не нашим – ваше. Делите между собой по совести. Это ваша кровная доля».

Он сделал паузу, а затем добавил: «И ещё. Кроме княжьей дани, здесь есть излишки. Вижу пару мешков зерна сверх того, что вы нам отдали, да и лошади их теперь бесхозные. Это тоже ваше. Князю я доложу, что его дружина выжила и вернула казну лишь благодаря вашей отваге. И я уверен, он не осудит меня за такую щедрость».

Это было больше, чем селяне ожидали. Получить не только благодарность, но и реальную, ощутимую награду – это было знаком великого уважения. По отряду прошёл одобрительный гул.

Раздел начался. Свенельд мудро отстранился, предоставив это дело самим селянам. Главным распорядителем по негласному согласию стал Микула-кузнец, как человек честный и уважаемый.

«Так, мужики, слушай сюда, – прогудел он, встав у кучи трофеев. – Делить будем по-честному. Сперва – доля семье Захара. Он отдал за нас жизнь. Его вдове и детям пойдёт лучшая лошадь, два меча и пятая часть всех денег, что мы нашли. Это не обсуждается».

Все согласно закивали. Это был святой долг.

«Остальное делим на всех поровну. Ты, Глеб, хоть и молод, но дрался, как все, и твоя доля будет такой же, как и моя. Оружие разбирайте, кому что надобно. Кто меча не имеет – бери меч. Кому топор нужен – бери топор. Не жадничайте, хватит на всех».

Началась раздача. Мужики подходили, выбирали себе по клинку или топору. Простые охотничьи ножи сменились на добротные боевые тесаки. Кто-то взял себе кожаный доспех, снятый с атамана. Деньги – горсть серебряных и медных монет – Микула разделил на равные кучки. Споров не было, никто не пытался урвать себе кусок побольше. Общая опасность и пролитая кровь сплотили их крепче любых клятв.

Радомир не стал толкаться у общей кучи. Он подошёл к своей рогатине, которую оставил у дерева, и забрал её. Это было его оружие, проверенное и привычное. Но когда он отвернулся, к нему подошёл сам Свенельд. В руках он держал меч, снятый с тела рыжебородого атамана. Это был хороший клинок, не чета простым разбойничьим тесакам – в дорогой кожаной оплётке, с простым, но добротным медным навершием.

«Это тебе, Радомир», – сказал гридень, протягивая ему меч.

Радомир удивлённо посмотрел на него.

«Это твоя заслуга в первую очередь. Ты нас привёл. Ты разработал план. Без тебя мы бы до сих пор блуждали по лесу или уже лежали бы мёртвыми. Это не из общей кучи. Это от меня лично. Возьми».

Радомир колебался секунду, но затем принял дар. Он вынул меч из ножен. Сталь была качественной, кованой, лезвие звенело от лёгкого щелчка ногтем. Вещь была дорогая и надёжная.

«Благодарю», – коротко кивнул он.

Когда раздел был закончен, отряд выглядел уже иначе. У каждого было новое оружие, кто-то прихватил с собой мешок зерна или несколько шкур из «излишков». Они навьючили двух отбитых лошадей добычей, а тела павших разбойников скинули в овраг и наскоро забросали валежником.

Последним делом они соорудили носилки из двух жердей и плаща. На них осторожно положили тело старого Захара.

Свенельд и его дружинники грузили отбитую княжью дань на своих коней. Теперь отряд был готов к возвращению. Путь назад был омрачён потерей, но это был путь победителей. Они несли домой не только добычу, но и восстановленную справедливость.

Глава 19: Возвращение Героев

Путь назад был совсем не похож на ночную погоню. Отряд двигался медленно, почти торжественно. Они шли не таясь, по широкой лесной дороге, и утреннее солнце, пробиваясь сквозь листву, играло на лезвиях их новых мечей и наконечниках рогатин. Усталость никуда не делась – она тяжёлым грузом сидела в плечах и ногах, – но её перевешивало иное чувство. Чувство свершения.

Во главе процессии шли Радомир и Свенельд. Они почти не разговаривали, но понимали друг друга без слов. За ними, ведя под уздцы навьюченных добычей разбойничьих лошадей, шагали Микула и Ондрон. Следом – остальные члены отряда, переговариваясь вполголоса. Их разговоры были уже не о страхе, а о деталях ночного боя, о том, кто как ударил, кто как увернулся. Они снова и снова переживали свой триумф, пытаясь осознать то, что совершили.

Замыкали шествие двое дружинников, которые несли носилки с телом старого Захара. Это молчаливое, накрытое плащом тело было постоянным напоминанием о цене их победы, не давая чувству гордости перерасти в хвастовство и легкомыслие.

Когда они вышли из леса на киевский тракт и показались крыши Полесья, их заметил дозорный, которого староста выставил на холме. Молодой парень, увидев приближающийся отряд, сначала испугался, но потом, вглядевшись, узнал своих. Он закричал что-то радостное и со всех ног бросился в деревню.

Через несколько минут всё Полесье высыпало на улицу. Женщины, старики, дети – все бежали навстречу, на ходу выкрикивая вопросы, вглядываясь в лица возвращавшихся. Тревога ночи сменилась мучительным ожиданием, и теперь оно, наконец, разрешилось.

Когда отряд вошёл на центральную площадь, их встретил нестройный, но искренний крик радости. Люди увидели своих мужей, отцов и сыновей – живыми! Грязными, в порванной одежде, с запекшейся кровью на руках и лицах, но живыми. Увидели навьюченных лошадей, богатую добычу в руках своих мужчин. Победа была очевидной.

Женщины бросились к своим мужьям, плача и смеясь одновременно. Они ощупывали их, проверяя, нет ли ран, обнимали, целовали. Сын мельника Ондрона с восхищением смотрел на новый меч отца. Жена кузнеца Микулы, увидев мужа в целости, крепко стукнула его кулаком в плечо и тут же залилась слезами облегчения. Даже Глеба, которого мать считала ещё совсем мальчишкой, она встретила не упрёками, а объятиями, увидев в его глазах новое, взрослое выражение.

Радомир остался в стороне от этого бурного проявления чувств. Его никто не ждал. Он остановился у своего двора, опустив на землю подаренный Свенельдом меч, и молча наблюдал за этой сценой. Он чувствовал себя немного чужим на этом празднике воссоединения.

Но его одиночество длилось недолго. К нему подошёл староста Борислав. Он низко, с огромным уважением поклонился.

«Спасибо тебе, Радомир, – сказал он просто. – Ты повёл их за собой и вернул живыми. Деревня у тебя в долгу».

В этот момент радостные крики на площади поутихли. Внимание всех переключилось на носилки, которые дружинники осторожно опустили на землю. Когда с тела сняли плащ, по толпе прокатился скорбный вздох. К носилкам, рыдая, бросилась седая, сгорбленная женщина – вдова Захара. Её горе было общим. Радость победы омрачилась горечью потери. Они вернулись героями, но не все.

Свенельд подошёл к вдове. Он снял с пояса кошель с монетами, отведёнными семье Захара, и вложил его ей в руку.

«Твой муж погиб как герой, матушка, – сказал он твёрдо, чтобы слышали все. – Он спас нас, убив последнего врага. Князь узнает о его подвиге. Его семья не будет забыта».

Эта публичная дань уважения от княжьего человека имела огромное значение. Она превращала смерть простого охотника в подвиг воина.

После этого Свенельд и его люди начали собираться. Им нужно было как можно скорее доставить дань и вести в Киев. Гридень подошёл к Радомиру для прощания.

«Ещё раз благодарю тебя, охотник, – он крепко пожал ему руку. – Если надумаешь искать иной судьбы, кроме лесной тропы – спроси в Киеве гридня Свенельда. Для тебя место в дружине всегда найдётся».

С этими словами он вскочил на коня, и его небольшой отряд, ведя в поводу коней с отбитой данью, тронулся в путь.

А в деревне уже начиналась подготовка к пиру. Нужно было отметить победу, почтить память павшего и смыть кровь и усталость хмельным мёдом. И главным героем этого пира, вопреки его собственному желанию, должен был стать Радомир – одинокий охотник, который в одну ночь стал спасителем и героем своего села. Люди смотрели на него иначе. Не как на Бирюка и чужака, а как на своего защитника. Его жизнь в Полесье уже никогда не будет прежней.

Глава 20: Пир на Весь Мир

К вечеру центральная площадь Полесья преобразилась. Посредине пылал огромный, весёлый костёр, взметая в темнеющее небо мириады искр. Наскоро сбитые из досок и брёвен длинные столы ломились от угощений, которые снесла вся деревня. Это был не пир князя или боярина, а общая, крестьянская трапеза, щедрая и бесхитростная. Здесь были и целые окорока кабанятины, припасённые с последней охоты Радомира, и жирные, запечённые в глине утки, и горшки с дымящейся кашей, щедро сдобренной салом, и горы свежеиспечённого хлеба. В больших деревянных чашах, передаваемых из рук в руки, пенился хмельной мёд и кисловатый, освежающий квас.

Но прежде чем приступить к празднеству, деревня почтила память павшего. Тело старого Захара обмыли, одели в чистую рубаху и, согласно обычаю, предали огню на погребальном костре на холме за околицей. Староста Борислав сказал над ним несколько простых, но тёплых слов. Каждый мужчина бросил в огонь по щепотке зерна, а каждая женщина – по ленточке со своей одежды, провожая душу охотника в светлый Ирий. Это был скорбный, но необходимый ритуал, после которого можно было вернуться к живым и праздновать их спасение.

Главное место за столом, рядом со старостой, пустовало. Все ждали Радомира. Он, вернувшись в свою избу, долго отмывал с себя чужую кровь и грязь, переодевался в чистую холщовую рубаху. Ему не хотелось идти на этот пир. Шумное веселье казалось ему чем-то чуждым после тишины и ужаса ночного леса. Но он понимал, что должен. Его отсутствие было бы расценено как пренебрежение.

Когда он наконец появился на площади, его встретили громкими, приветственными криками.

«Герой идёт!»

«Радомиру слава!»

«Спаситель наш!»

Его, смущённого и немного угрюмого, подхватили под руки Микула и Ондрон и усадили на почётное место. Десятки глаз смотрели на него с восхищением, благодарностью и любопытством. Это было непривычно и тяжело. Он чувствовал себя зверем, которого вытащили из привычной чащи и выставили на всеобщее обозрение.

Староста Борислав поднял рог с мёдом.

«Братья и сестры! Сегодня мы пьём за жизнь! За то, что наши дома целы, а дети спят спокойно. И всё это – благодаря отваге наших мужей, что не побоялись пойти в пасть к волкам!» – он обвёл взглядом всех, кто ходил в ночной поход.

«Но первым среди них, тем, кто шагнул вперёд, когда другие колебались, был он! – староста указал на Радомира. – Он провёл их через тёмный лес, он первым пролил кровь врага! За Радомира, нашего защитника! Слава!»

«Слава! Слава! Слава!» – троекратным эхом прокатилось над площадью.

Радомиру пришлось выпить протянутый ему рог до дна. Хмельной мёд ударил в голову, немного снимая напряжение.

Праздник набирал обороты. Заиграла свирель, кто-то ударил в бубен, и самые смелые девушки уже вышли в круг, водя хоровод. Мужики, осмелев от выпитого, громко обсуждали подробности битвы, приукрашивая и дополняя их. Молодой Глеб, уже забыв о своей утренней слабости, с горящими глазами рассказывал таким же юнцам, как он лично зарубил троих разбойников. Радомир слушал это с кривой усмешкой, но молчал. Пусть говорят. Сегодня им можно.

К нему то и дело подходили люди. Кто-то просто хотел пожать его сильную руку, кто-то протягивал лучший кусок мяса. Отец Глеба подошёл и низко поклонился, благодаря за то, что уберёг его непутёвого сына. Даже те, кто раньше косился на него и называл Бирюком, теперь искали его расположения.

В какой-то момент, когда веселье было в самом разгаре, к нему подсела Зоряна, дочь старосты. Самая красивая и завидная невеста в деревне.

«Тебе, наверное, непривычно среди нас, Радомир?» – спросила она, и в её голосе не было обычного девичьего кокетства.

«Есть немного», – честно признался он.

«Ты настоящий герой, – её щёки чуть покраснели. – Все девушки сегодня только о тебе и говорят. Ты храбрый и сильный. Любая была бы счастлива…»

Она не договорила, но намёк был более чем ясным. Радомир почувствовал себя неловко. Он умел обращаться с оружием, читать следы и понимать язык леса, но разговоры с девушками были для него сложнее любой битвы. Он лишь что-то неопределённо промычал в ответ, и Зоряна, немного разочарованная его молчаливостью, вскоре отошла.

Он смотрел на пляшущие языки костра, на весёлые, пьяные лица односельчан и чувствовал растущее отчуждение. Они праздновали победу. А он видел перед глазами не свои подвиги, а мёртвые глаза разбойника, которого добивал ножом, и залитое кровью тело старого Захара. Победа была общей, а цена за неё у каждого была своя.

Он поднялся, чтобы уйти незаметно, но его остановила тихая, знакомая фигура, стоявшая в тени, поодаль от общего веселья. Это была ведунья Милада. Она держала что-то в руке.

Глава 21: Дар Ведуньи

Когда Радомир поднялся, чтобы незаметно покинуть шумное сборище, большинство празднующих этого даже не заметили. Их внимание было приковано к пляшущим в круге девушкам и к очередной чаше с хмельным мёдом, пущенной по кругу. Он уже сделал несколько шагов в спасительную темноту своего двора, когда тихий, скрипучий голос остановил его.

«Пытаешься сбежать от своей славы, охотник?»

Он обернулся. В тени старой плакучей ивы, в стороне от буйного веселья, стояла Милада. Свет костра не достигал её, и фигура её казалась вырезанной из ночного мрака. Она не опиралась на свою палку, а держала её перед собой обеими руками.

«Шумно здесь, – коротко ответил Радомир, подходя ближе. – Не по мне такое».

«Конечно, не по тебе, – кивнула ведунья, и её пронзительные глаза всмотрелись в его лицо. – Их веселье – это пена на поверхности реки. А ты видел то, что на дне. Кровь и кости. Такое знание меняет человека».

Она помолчала, давая ему переварить её слова. В отличие от остальных, она не смотрела на него с подобострастным восхищением. Её взгляд был глубже, словно она видела не просто героя-охотника, а нечто иное.

«Я пришла не хвалить тебя, Радомир. За тебя это сделают другие. Я пришла сказать, что ты прошлой ночью сделал свой выбор. И этот выбор разбудил то, что дремало в твоей крови».

«О чём ты, ведунья?» – нахмурился Радомир. Он всегда относился к её речам серьёзно, но сейчас они казались особенно загадочными.

«В твоём роду, – Милада понизила голос до шёпота, – были те, кто ходил между мирами. Те, кто говорил с лесом не только языком топора и лука, но и языком духа. Ведуны. Твой прадед был одним из них. Эта сила течёт в твоей крови, но она спала, как медведь в зимней берлоге. Но вчера… вчера ты пролил кровь не ради добычи, а ради справедливости. Ты встал на защиту своего рода, своего племени. И эта жертва, эта ярость праведная… она разбудила медведя».

Радомир слушал, не перебивая. Это звучало как сказка, но что-то внутри него отзывалось на слова старой женщины. Он вспомнил то странное чувство, когда он вёл отряд по ночному лесу, как будто он не просто видел следы, а чувствовал их. Вспомнил холодную, сверхъестественную ярость в бою.

«Твой дар ещё слаб, – продолжала Милада. – Ты чувствуешь лес, но ты не видишь его истинных хозяев. Ты ходишь по земле, но не видишь тех, кто ходит под ней и над ней. Ты слеп, как новорождённый щенок. И эта слепота опасна. Сила без знания – это пожар без присмотра. Она может сжечь и тебя, и тех, кто рядом».

Она сделала шаг к нему. В полумраке её лицо казалось лицом древнего божества, высеченным из дерева.

«Ты стал маяком, Радомир. Твоя сила теперь горит во тьме, и на её свет будут слетаться не только мотыльки, но и те, кто пожирает свет. Духи, как и люди, бывают добрыми и злыми. И скоро ты начнёшь их видеть. Тебе нужна защита. И нужен проводник».

С этими словами она разжала свою морщинистую ладонь. На ней лежал небольшой амулет. Он был сделан из почерневшей от времени кости, искусно вырезанной в виде головы ворона. Глаза птицы были инкрустированы двумя крошечными, тускло мерцающими камушками обсидиана. Амулет висел на простом кожаном шнурке.

«Это кулон из кости ворона, что говорил со мной в тот вечер, когда уезжала дружина. Он принёс весть, и он же отдал свою плату, – сказала Милада. – В нём не только кость. В нём частица моей силы, моей крови и моего знания. Он не сделает тебя всемогущим, нет. Он лишь приоткроет твои глаза. Он поможет тебе увидеть мир таким, какой он есть на самом деле».

Она протянула ему амулет. Кость была на удивление тёплой, почти живой на ощупь.

«Возьми его. Носи и не снимай. Он станет твоим щитом и твоим ключом. Но помни: увидев, ты уже не сможешь развидеть. Дороги назад не будет».

Радомир смотрел на дар ведуньи. Он чувствовал исходящую от него слабую, но отчётливую энергию. Это было похоже на тихое гудение, которое ощущаешь всем телом. Он колебался лишь мгновение. Он доверял этой женщине. И он чувствовал правду в её словах.

Он взял амулет.

«Благодарю, ведунья», – сказал он просто.

«Не благодари. Это не дар, а ноша. Учись нести её достойно, – ответила она. – А теперь иди. Надень его. Твой новый путь начинается сегодня».

С этими словами она развернулась и, тяжело стуча своей палкой, растворилась в ночи так же внезапно, как и появилась, оставив Радомира одного. Он стоял посреди шума и веселья, но чувствовал себя как никогда одиноким. В его руке лежал ключ к новому, неизведанному и, возможно, страшному миру. И он знал, что выбора у него нет. Он должен был повернуть этот ключ.

Глава 22: Кулон из Кости Ворона

Радомир стоял в тени ивы, и слова Милады гулким эхом отдавались в его сознании. Сила… ведуны… пробудившийся медведь… Это было слишком много, слишком странно, чтобы принять сразу. Но прежде чем он успел задать хоть один вопрос, старая ведунья сделала ещё один шаг к нему, её глаза горели в полумраке, как два далёких уголька.

«Сила без знания – это пожар без присмотра, – повторила она, и её голос был похож на шелест сухих листьев. – Она может сжечь и тебя, и тех, кто рядом. Поэтому я не отпущу тебя в новый путь слепым».

Она медленно, почти ритуально, разжала свою морщинистую ладонь. На ней, контрастируя с тёмной, сухой кожей, лежал амулет. Он сразу приковал к себе всё внимание Радомира. Это была искусно вырезанная из почерневшей от времени кости голова ворона. Мастер, создавший её, уловил самую суть птицы – её хищную мудрость, её связь с чем-то древним и потусторонним. В глазницах ворона тускло мерцали два крошечных, как маковые зёрна, камушка чёрного обсидиана, которые, казалось, впитывали в себя свет, не отражая его. Амулет висел на простом, но прочном кожаном шнурке.

«Это не просто безделушка, – сказала Милада, заметив его пристальный взгляд. – Это кость того самого ворона, что принёс мне весть о беде. Он выполнил свою миссию, и часть его духа осталась в ней. Я добавила к этому каплю своей крови и частицу своей силы. Это всё, что я могу дать тебе сейчас».

Она протянула ему амулет. Когда пальцы Радомира коснулись кости, он почувствовал странное, неожиданное тепло, словно амулет был не мёртвым предметом, а живым существом. По руке пробежала лёгкая, щекочущая дрожь.

«Что он делает?» – спросил Радомио, его голос был глуше обычного.

«Он не сделает тебя сильнее и не защитит от клинка, – ответила ведунья. – Его задача иная. Он – ключ. Он откроет твои настоящие глаза. Те, что сейчас закрыты. Он поможет тебе увидеть мир таким, каков он есть на самом деле – населённый не только людьми и зверьём, но и духами, что живут в каждом дереве, в каждом ручье, в каждом доме».

Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым, почти гипнотическим.

«Носи его и не снимай. Пока он на тебе, ты будешь защищён от мелкой нежити, которая боится силы, заключённой в нём. И пока он на тебе – ты будешь видеть. Но я должна предупредить тебя, Радомир. Увидев однажды, ты уже никогда не сможешь развидеть. Мир для тебя изменится навсегда. Дороги назад не будет. Ты готов к этому?»

Вопрос повис в воздухе. Веселый шум пира за спиной казался чем-то далёким, ненастоящим. Настоящим был этот выбор, здесь и сейчас. Спрятаться в привычном, понятном мире, где самый страшный враг – это медведь или разбойник с топором? Или шагнуть в неизведанное, полное чудес и, скорее всего, ужасов, о которых он и не подозревал? Но слова Милады о том, что его пробудившаяся сила опасна без знания, решили всё. Он не мог позволить себе быть слепым оружием в руках судьбы.

«Готов», – твёрдо сказал он.

Милада одобрительно кивнула.

«Я знала, что ты так скажешь».

Не дожидаясь, пока он сделает это сам, она взяла амулет и, шагнув совсем близко, сама надела ему шнурок на шею. Радомир ощутил, как холодная кожа шнурка легла на его затылок, а костяной ворон опустился на грудь. В тот момент, когда амулет коснулся его кожи, он почувствовал резкий, но не болезненный толчок, словно его окунули в ледяную воду. Он моргнул.

И мир изменился.

Глава 23: Мир Наизнанку

В тот миг, когда холодный костяной амулет коснулся его тёплой кожи под рубахой, мир для Радомира раскололся. Это было не звуковое или физическое явление, а нечто гораздо более глубокое, на уровне самого восприятия. Словно пелена, о которой он даже не подозревал, внезапно спала с его глаз. Он резко моргнул, потрясённый, и снова открыл глаза.

И отшатнулся.

Всё было прежним и одновременно совершенно иным. Всё, что он видел раньше, осталось на месте – костёр, столы, люди, деревья. Но поверх этой привычной реальности наложился новый, невидимый прежде слой, вибрирующий и живой.

Первое, что он увидел – это люди. Вокруг каждого из них теперь колыхалось и переливалось цветное сияние, похожее на марево над раскалённой землёй. У большинства селян эти ауры были тусклыми, спокойных, землистых цветов – бежевого, зелёного, коричневого. Но у тех, кто был пьян и весел, в аурах вспыхивали яркие красные и оранжевые искры. Усталость тех, кто вернулся из похода, проявлялась в виде тёмно-серых пятен. А над старостой Бориславом светился ровный, бледно-голубой ореол – цвет спокойной власти и ответственности.

Радомир ошеломлённо перевёл взгляд на Миладу. Её аура была не похожа на остальные. Она была глубокого, почти чёрного фиолетового цвета, и в ней, словно звёзды в ночном небе, мерцали крошечные серебряные точки. Её сияние было плотным, древним, оно не колыхалось, а медленно вращалось вокруг её сгорбленной фигуры. Он впервые понял, насколько она сильна.

Ведунья усмехнулась, увидев выражение его лица.

«Вот так. Добро пожаловать в настоящий мир, ведун».

Но ауры были лишь началом. Радомир повернул голову в сторону пирующей толпы и его сердце пропустило удар. На краю стола, там, где лежали остатки еды, сидело нечто. Маленькое, ростом с ребёнка, существо, покрытое серой шерстью, с длинными пальцами, которыми оно проворно выуживало крошки хлеба и кусочки мяса, и глазами, горевшими, как два уголька. Оно было полупрозрачным, словно сотканным из дыма, но вполне реальным. Существо почувствовало его взгляд, замерло, испуганно пискнуло и юркнуло под стол, мгновенно растворившись.

«Что… что это было?» – прошептал Радомир, не в силах отвести взгляд от пустого места.

«Обычный дворовой, – буднично ответила Милада. – Или подстольник. Мелкий дух, что кормится остатками. Они всегда здесь, просто ты их не видел. Безвредны, если их не злить».

Радомир сделал шаг назад, его дыхание сбилось. Он посмотрел на свою избу. И чуть не вскрикнул. В самом тёмном углу под крышей, там, где всегда было просто темно, он увидел ещё одно существо. Это было похожее на заросшего мхом старичка с длинной бородой, который сидел, обняв колени, и неодобрительно смотрел на шумный пир. От него исходило тёплое, коричневатое свечение.

«Домовой…» – выдохнул Радомир. Он всегда оставлял ему на ночь блюдце с молоком и краюху хлеба, как учила его покойная мать, но всегда считал это просто старым обычаем, данью традиции. А он… он был настоящий.

Шок был настолько сильным, что у Радомира закружилась голова. Он оперся о ствол ивы, чтобы не упасть. Его взгляд метнулся за околицу деревни, к тёмной стене леса. И там, у самой кромки, он увидел его.

Это был не человек и не зверь. Высокая, сутулая фигура, сотканная, казалось, из самой лесной тени, мха и переплетённых корней. У неё не было лица, лишь два тлеющих зелёных огонька в том месте, где должны были быть глаза. Существо стояло неподвижно, наблюдая за деревней. Леший. Хозяин леса. Тот, чьё присутствие Радомир иногда чувствовал, но чьё истинное обличье не мог себе и представить. И теперь этот Хозяин смотрел прямо на него. Радомир почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод – Леший видел, что он его видит.

Он резко отвернулся, не в силах вынести этот взгляд. Мир сошёл с ума. Он был наизнанку. Всё, что он знал, оказалось ложью, или, вернее, лишь малой частью правды. Духи, о которых рассказывали в сказках седым зимним вечером, были реальны. Они жили бок о бок с людьми, невидимые, неслышимые. И теперь он, Радомир, видел их всех.

Он посмотрел на свои руки. Вокруг них тоже вилось слабое, едва заметное серо-голубое сияние. Его собственная аура. Его собственная сила, ставшая видимой.

Он снова взглянул на Миладу. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось сочувствие. Она знала, какой шок он сейчас испытывает.

«Привыкай, – тихо сказала она. – Теперь это твой мир. И тебе в нём жить».

Глава 24: Новые Глаза

Радомир, не говоря больше ни слова, развернулся и почти бегом направился к своей избе. Шум пира, смех и музыка теперь казались ему чем-то ирреальным, набором звуков из другого, простого и понятного мира, в который ему уже не было возврата. Он захлопнул за собой тяжёлую дубовую дверь, отрезая себя от праздника. Внутри, в привычном полумраке, он прислонился спиной к холодному дереву, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и дрожь в руках.

Он зажёг лучину. Дрожащий огонёк осветил избу, и Радомир заставил себя осмотреться. Всё было по-прежнему: стол, лавки, оружие на стене, остывающий очаг. Но теперь комната не была пустой.

В углу под потолком всё так же сидел маленький, косматый Домовой. Увидев, что Радомир смотрит прямо на него, дух-хранитель встрепенулся, поёжился и, кажется, попытался стать ещё незаметнее, вжимаясь в тёмное бревно. Его аура светилась тёплым, ровным, как пламя свечи, светом. Радомир смотрел на него, и страх медленно начал уступать место ошеломляющему пониманию. Этот дух был здесь всегда. Он жил с ним под одной крышей, оберегал его дом от мелких напастей, а он этого даже не знал. Он медленно кивнул в сторону угла, как бы здороваясь. Домовой, кажется, удивился, но не двинулся с места.

Радомир сел на лавку, обхватив голову руками. Информации было слишком много. Его разум, привыкший к чёткому и материальному миру, не справлялся с нахлынувшей реальностью. Каждое дерево за окном, как он теперь понимал, имело своего духа-хранителя. Каждый ручей, каждая низина. Весь мир был живым, одушевлённым, наполненным невидимыми существами. Это одновременно восхищало и ужасало.

Он просидел так, наверное, час, пытаясь свыкнуться с мыслью. Затем, ведомый какой-то внутренней необходимостью, он встал и вышел на задний двор. Ночь была в самом разгаре. Пир на площади начал затихать. Радомир посмотрел на кромку леса, туда, где он видел Лешего. Хозяина там уже не было, но Радомир чувствовал, что за ним наблюдают.

Теперь лес выглядел совершенно иначе. Это была не просто совокупность деревьев, а целый мегаполис, кишащий жизнью, о которой он и не подозревал. Между стволами он видел снующие туда-сюда блуждающие огоньки – маленькие, любопытные духи, похожие на светлячков. На ветке старой ели сидела, расчёсывая зелёные волосы, полупрозрачная фигурка – Мавка, лесная дева. Она посмотрела на него своими большими, бездонными глазами и хихикнула, тут же растаяв в воздухе. В корнях упавшего дуба он заметил движение – там, в темноте, светились два недобрых, красных глаза. Кто-то прятался, кто-то недружелюбный. Упырь? Болотник? Он не знал, но инстинкт подсказывал держаться подальше.

Весь лес был наполнен взглядами. Они смотрели на него отовсюду. Большинство из них были просто любопытными. Некоторые – настороженными. Некоторые – откровенно враждебными. Они все видели, что он их видит. Пелена невидимости спала, и он, человек, стал полноправным участником их мира. Кулон на его груди испускал слабое, едва заметное голубоватое сияние – ауру Милады. Видимо, именно это свечение удерживало более мелких и агрессивных духов на расстоянии.

Радомир попробовал "выключить" новое зрение, зажмурившись и сильно потряся головой. Но когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Амулет не был переключателем, он был ключом, который уже повернули в замке.

«Привыкай», – снова прозвучали в его голове слова ведуньи.

И он начал пытаться. Он заставил себя просто смотреть, не анализируя, не пугаясь. Просто принимать новую реальность как данность. Он смотрел на ауры деревьев – мощные, зелёные, уходящие корнями глубоко в землю. На слабое мерцание камней. На серебристое сияние ручья, что протекал за его двором. Мир оказался гораздо сложнее и красивее, чем он думал. И опаснее.

Он провёл остаток ночи, сидя на крыльце, наблюдая за этим тайным балетом духов, который разыгрывался у него на глазах. Первоначальный шок сменялся чем-то другим – смесью страха, благоговения и глубокого, почти животного любопытства. Он был охотником. А перед ним открылись совершенно новые, неизведанные охотничьи угодья. Только вот кто теперь был охотником, а кто добычей, предстояло выяснить.

К рассвету он почти перестал вздрагивать от каждой новой тени. Он понял главную вещь: он должен научиться жить в этом мире. Научиться отличать добрых духов от злых, понимать их намерения, знать, кого можно задобрить, а от кого лучше бежать. Иначе он не выживет.

Его взгляд упал на подаренный Свенельдом меч, прислонённый к стене. Раньше он видел в нём просто оружие. Теперь он видел, что в старой стали спит своя, слабая, но отчётливая аура. Память о битвах, в которых он побывал, о руках, что его держали. Всё было живым.

Когда первые лучи солнца коснулись земли, отгоняя многих ночных духов в тень, Радомир почувствовал страшную усталость. Эта ночь отняла у него больше сил, чем самая жестокая битва. Он зашёл в избу, бросил взгляд на Домового, который уже задремал в своём углу, и рухнул на лавку, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон, полный причудливых образов и разноцветных сияний. Его новая жизнь началась.

Глава 25: Путь в Киев

Прошло несколько дней. Деревня Полесье постепенно возвращалась к своему обычному, размеренному быту. Похоронили Захара, доели остатки с пиршества, и слава о ночной битве понемногу стала превращаться в легенду, которую будут рассказывать долгими зимними вечерами. Но для Радомира эти дни были наполнены тихим, внутренним напряжением.

Его мир уже никогда не будет прежним. Каждая вылазка в лес теперь превращалась в настоящее испытание. Он не мог больше просто идти по тропе – он видел то, что её окружает. Видел Мавок, прячущихся в листве, чувствовал недобрый взгляд болотника из топкой низины, замечал, как у корней старого дуба копошатся маленькие, злобные лесные бесы. Его новое зрение было одновременно и даром, и проклятием. Оно предупреждало об опасности, но и не давало покоя ни на минуту. Мир стал громким, многолюдным и требовал постоянного внимания.

К тому же, его роль в деревне изменилась. Он больше не был просто угрюмым Бирюком с окраины. Теперь он был героем-защитником. К нему то и дело обращались с вопросами, просили совета, а девушки при встрече опускали глаза и краснели. Эта новая для него социальная роль тяготила его не меньше, чем постоянное присутствие духов. Он чувствовал себя чужим и в лесу, и среди людей. Ему нужна была передышка, смена обстановки.

Мысль о Киеве зрела в нём с каждым днём. Во-первых, это было дело практическое. У него на руках была его доля добычи: несколько хороших разбойничьих мечей, десяток отличных шкур, которые он отбил у разбойников в придачу к тем, что добыл сам, и увесистый кошель с серебряными монетами. В деревне всё это продать было некому, а в Киеве, на большом торге, за такое добро можно было выручить целое состояние.

Во-вторых, это была возможность развеяться. Уехать из мест, где каждый куст и каждый человек напоминал ему о событиях той ночи. Погрузиться в шум и суету большого города, где на него никто не будет смотреть с благоговением или страхом, где он снова станет никем – просто ещё одним приезжим из провинции. И, возможно, в этом людском море ему будет проще привыкнуть к своим "новым глазам".

А в-третьих, в глубине души его влекло и обещание Свенельда. "Спроси в Киеве гридня Свенельда. Для тебя место в дружине всегда найдётся". Эта мысль была как маленький уголёк, тлеющий в его сознании. Он ещё не был готов сменить свободу леса на службу князю, но сама возможность будоражила его.

Решение было принято. В один из дней он с самого утра начал собираться. Он тщательно упаковал шкуры в плотный тюк, обернул мечи промасленной тканью. С собой он взял лишь самое необходимое: свой охотничий нож, огниво, немного еды на дорогу и, конечно же, новый меч, подаренный Свенельдом, который теперь висел у него на поясе. Амулет-ворон надёжно покоился на его груди под рубахой.

Перед уходом он, как обычно, оставил в углу для Домового угощение – плошку молока и кусок хлеба с мёдом. Когда он это делал, то краем глаза заметил, как невидимый для других хозяин дома благодарно кивнул, и его аура потеплела. Этот безмолвный диалог стал для Радомира уже чем-то обыденным.

Последним делом он зашёл к Миладе. Ведунья встретила его на пороге, словно знала, что он придёт.

«Собрался в стольный град?» – спросила она вместо приветствия.

«Собрался, – кивнул Радомир. – Нужно добычу продать, да и… проветриться».

«Правильно, – кивнула она. – Нельзя долго сидеть на одном месте, когда в тебе проснулась сила. Сила требует движения, иначе она закиснет и отравит тебя. Но будь осторожен, Радомир. В Киеве духов не меньше, чем в нашем лесу. Просто они другие. Городские. Более хитрые и коварные. А людская злоба и зависть могут быть страшнее любого упыря».

Она дала ему с собой мешочек с высушенной полынью.

«Если почуешь злого духа рядом, брось щепотку в огонь. Дым его отпугнёт. И помни – твой амулет откроет тебе глаза, но ум и сердце – твои главные советчики. Слушай их».

Поблагодарив ведунью, Радомир закинул на плечо свой мешок, взял в руки тюк со шкурами и, не прощаясь больше ни с кем, покинул деревню.

Он шёл по знакомому тракту, но теперь дорога выглядела иначе. Он видел не просто дорогу, а энергетический след, оставленный сотнями путников. Он проходил мимо Чёртова оврага, и холодок пробежал по его спине. Даже днём это место казалось тёмным, и в воздухе витала тяжёлая, вязкая аура пролитой крови и предсмертной муки. Души убитых разбойников, неприкаянные и злые, всё ещё метались здесь. Радомир ускорил шаг, стараясь не смотреть в их сторону.

Путь в Киев открывался перед ним. Путь к богатству, к новым встречам, к новым опасностям. Он шёл навстречу своей судьбе, ещё не зная, какие испытания, какие искушения и какие неожиданные союзы готовит ему шумный и многоликий стольный град. Он шёл продать шкуры, а в итоге, возможно, продаст свою старую жизнь за новую, полную магии, стали и теней.

Глава 26: Ворота Киева

К концу второго дня пути Радомир увидел его. Киев. Город не вырастал из-за горизонта постепенно, а обрушивался на тебя сразу, стоило выйти из-за последнего лесистого холма. Он раскинулся на высоких днепровских кручах, и его вид одновременно захватывал дух и подавлял. Над зелёным морем лесов возвышались мощные бревенчатые стены и башни Верхнего города, где жили князь и бояре. На солнце тускло отсвечивали купола первых, ещё деревянных церквей и языческих капищ. Ниже, по склонам, лепился Подол – торгово-ремесленная часть, огромный, бурлящий муравейник, от которого даже на таком расстоянии доносился низкий, непрерывный гул, словно от растревоженного пчелиного роя.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становились запахи. Воздух, прежде чистый и пахнущий лесом, теперь был пропитан сложной, едкой смесью: дымом бесчисленных очагов, запахом печёного хлеба, конского навоза, дёгтя, дублёной кожи и чего-то кислого, гниющего, что шло от сточных канав.

Но самым сильным потрясением для его новых глаз стала аура города. Если аура леса была зелёной, живой и в целом гармоничной, то аура Киева представляла собой хаотичное, бурлящее варево из тысяч цветов. Здесь смешивались в один клубок жадность, страсть, страх, благочестие, ненависть и отчаяние. Над торжищем висело грязно-жёлтое облако алчности, над домами богатых бояр – самодовольное багровое свечение, а из тёмных, узких переулков выползали серые, вязкие щупальца нищеты и безысходности. В этом эфирном месиве, как опарыши в мясе, копошились сонмы мелких, злобных духов, питающихся человеческими пороками. Радомир невольно схватился за амулет на груди – его слабое сияние казалось единственным островком покоя в этом океане хаоса.

Он присоединился к бесконечному потоку людей, телег и скота, вливавшемуся в город через Подольские ворота. Суета была невообразимой. Крестьяне тащили на продажу кур и гусей, ремесленники везли на телегах свой товар, куда-то деловито спешили купцы в дорогих сапогах, расталкивая плечами простолюдинов. Гремели колёса, мычали волы, визжали свиньи, ругались возницы.

Пройдя под гулкими сводами ворот, охраняемых суровыми гриднями в шлемах, Радомир окончательно погрузился в городскую клоаку. Улицы были узкими, немощёными, и после недавнего дождя превратились в настоящее болото из грязи, отбросов и навоза. Приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не вляпаться во что-нибудь или не угодить под колёса телеги. Из открытых дверей харчевен доносились крики, пьяный смех и запах дешёвого пива.

Радомир крепче стиснул свой мешок с добычей. В такой толпе процветали воры. Он видел их – юрких, незаметных людей с бегающими глазками, чьи ауры вспыхивали хищным, вороватым зелёным цветом. Они скользили сквозь толпу, как щуки в косяке лещей, высматривая беспечную жертву.

Его деревенская одежда и внушительная поклажа привлекали внимание. На него пялились со всех сторон. Какие-то полуголые оборванцы что-то выкрикивали ему вслед, но, наткнувшись на его холодный, тяжёлый взгляд и заметив рукоять меча на поясе, тут же ретировались.

Особенно его поразил один из переулков. Оттуда несло густым, приторно-сладким духом дешёвых благовоний, смешанным с запахом пота и пролитого вина. У входа стояла дородная, вульгарно размалёванная баба.

«Эй, красавчик! – крикнула она ему, сверкнув золотым зубом. – Заходи, не стесняйся! Девки у меня молодые, горячие! С дороги-то поди устал? Снимем твою усталость за пару монет!»

За её спиной, в дверном проёме, Радомир увидел двух девушек в тонких, почти прозрачных рубахах. Их лица были покрыты толстым слоем белил, а глаза обведены углём. Но за этой маской он видел их ауры – серые, полные унижения и тихой ненависти. И вокруг них вились маленькие, похотливые духи-лизуны, питающиеся этой атмосферой порока. Радомир брезгливо отвернулся и пошёл дальше.

Величие и грязь. Они существовали здесь бок о бок. Он видел богато украшенную резьбой усадьбу боярина, из-за высокого забора которой доносился смех, а рядом – развалившуюся лачугу, откуда выползал калека, протягивая руку за подаянием. Видел гридней в сияющих доспехах и детей-оборванцев, дерущихся за брошенную кем-то корку хлеба.

Киев был сердцем Руси – огромным, сильным, бьющимся, перекачивающим через себя богатства и людей. Но, как и всякое сердце, он был полон тёмных, грязных уголков, в которые лучше было не заглядывать. И Радомир, со своим новым, обострённым зрением, видел эту изнанку города слишком ясно. Ему нужно было как можно скорее сделать свои дела и найти тихое место для ночлега, подальше от этого бурлящего котла человеческих страстей.

Глава 27: Выгодная Сделка

Пробираясь сквозь людское месиво Подола, Радомир наконец вышел к сердцу всей торговой жизни Киева – к главному торжищу. Это была огромная площадь, гудящая тысячами голосов, заставленная рядами, лавками, телегами и шатрами. Здесь продавали всё, что только можно было представить: от горшков и лаптей до арабских скакунов и византийского шёлка. Воздух был тяжёлым от смеси запахов – пряностей, копчёной рыбы, свежевыделанной кожи, пота и денег.

Радомир, с его "новыми глазами", видел не только товар, но и его суть. Он видел, как над прилавком греческого купца, торгующего вином, витает дух обмана – маленький, скользкий бес, который помогал хозяину разбавлять напиток водой. Видел, как над рядами с оружием висит суровая, металлическая аура стали и пролитой крови. Это был целый мир, живущий по своим, неписаным законам.

Его товар был специфическим, и идти с ним в общие ряды, где торговали сеном и овощами, было глупо. Он искал покупателя посерьёзнее. Пройдя мимо крикливых зазывал, он направился в ту часть торга, где вели дела степенные, бородатые купцы, торгующие мехами и оружием – товаром, который шёл далеко на юг и на запад.

Он остановился у одной из самых богатых лавок. Она была сложена из добротного дуба, а навес был покрыт не простым драпом, а дорогим сукном. Хозяином был седой, тучный мужчина в расшитой серебром рубахе, с цепким и умным взглядом. Звали его Твердислав, и, судя по насыщенной, золотисто-жёлтой ауре, он был человеком удачливым и невероятно жадным.

«Что желаешь, молодец? Поглазеть или купить?» – спросил купец, оценивающе оглядывая крепкую фигуру Радомира и его поклажу.

«Продать», – коротко ответил Радомир и, не тратя времени на разговоры, развязал свой тюк прямо перед лавкой.

Когда он выложил на прилавок шкуры, по рядам прошёл тихий гул. Это были не просто белки и куницы. Здесь были две великолепные шкуры волка, рыжая, огненная лисица и, главное, – шкура того самого огромного секача, добытого в лесу. Рядом легли шкуры, отбитые у разбойников, – отборные, качественные меха, явно собранные для княжьей дани.

Глаза Твердислава загорелись. Это был товар высшего сорта. Такой мех пойдёт в Византию или в немецкие земли, и за него дадут чистое серебро.

«Добротный товар», – процедил он, стараясь сохранить равнодушный вид. Он провёл рукой по густой щетине кабана. – «Откуда такое добро, если не секрет?»

«Лес щедрый», – уклончиво ответил Радомир, не желая вдаваться в подробности.

Но Твердислав не был бы собой, если бы не попытался сбить цену.

«Хорош, хорош… Но вот тут, видишь, – он ткнул пальцем в почти незаметную царапину на шкуре, – подпалина. А здесь мех чуть свалялся. Работа грубая, деревенская… Много за такое не дам».

Радомир молча слушал, наблюдая, как аура купца начинает вибрировать от алчности. Он не стал спорить. Он просто развернул второй свёрток. С глухим стуком на прилавок легли трофейные мечи. Четыре простых, но крепких разбойничьих тесака, и пятый – клинок атамана, в добротных ножнах.

Теперь даже Твердислав не смог скрыть своего удивления. Мечи были ходовым товаром. Их покупали и дружинники для походов, и наёмники, и даже простые горожане для самообороны.

«Так ты не только охотник, но и воин?» – с новым уважением спросил купец.

Радомир промолчал, давая товару говорить за себя.

Начался торг. Это был настоящий спектакль. Твердислав причитал о плохих временах, о жадности варяжских купцов, о рисках. Радомир стоял молча, несокрушимый, как скала. Он назвал свою цену, высокую, но справедливую, и не уступал ни монеты. Он видел ауру купца, видел, как тот просчитывает свою баснословную прибыль, и это придавало ему уверенности.

Наконец, поняв, что этот угрюмый парень не из тех, кого можно обвести вокруг пальца, Твердислав сдался.

«Будь по-твоему, лесной дьявол!» – прокряхтел он. – «Забирай свои деньги, пока я не передумал!»

Он отсчитал из тяжёлого кожаного кошеля оговоренную сумму. Это было целое состояние для деревенского жителя. Звонкие серебряные гривны, тяжёлые и холодные, легли в подставленную ладонь Радомира. Их было столько, что он с трудом уместил их в свой кошель. Теперь он был богат.

Когда Радомир уже собирался уходить, Твердислав остановил его.

«Постой, молодец. Вижу, парень ты крепкий, и товар у тебя знатный. Если ещё что из леса принесёшь или меч какой добудешь – неси прямо ко мне. Для тебя цена всегда будет хорошая. Да и тебе совет дам – с такими деньгами по тёмным переулкам не шастай. Нож под ребро получишь быстрее, чем до корчмы дойдёшь. Найди себе постоялый двор поприличнее, да держи ухо востро».

Радомир кивнул в знак благодарности. Совет был дельным.

Он отошёл от лавки, чувствуя на спине завистливые взгляды других торговцев. В его кошеле приятно звенело серебро. Но эта тяжесть была не только приятной, но и опасной. Теперь он был не просто охотником, а богатым человеком. А в Киеве богатство привлекало не только уважение, но и большие проблемы. Он оглядел кишащую людьми и духами площадь и понял, что его приключения в этом городе только начинаются.

Глава 28: Встреча в Корчме

Следуя мудрому совету купца, Радомир решил не искушать судьбу и найти место для ночлега, пока не стемнело. Он выбрал не дешёвую харчевню на Подоле, полную пьяной голытьбы и сомнительных личностей, а направился в Верхний город. Пройти туда было сложнее, стража у ворот пропускала не всех, но вид его дорогого меча и уверенная осанка сделали своё дело.

Здесь, наверху, было чище, спокойнее, и люди были другими. Он нашёл приличный на вид постоялый двор, где останавливались купцы и вольные дружинники. Заплатив пару серебряных монет, он снял небольшую, но чистую комнатку, где наконец-то смог оставить свою теперь уже ненужную поклажу и вздохнуть свободнее.

К вечеру голод дал о себе знать. Радомир спустился в общую залу, которая одновременно служила и корчмой. Помещение было просторным, с низким потолком из тёмных балок. В большом очаге гудел огонь, а в воздухе стоял аппетитный запах жареного мяса и хмельного пива. За длинными столами сидели люди – кто-то тихо ел, кто-то вполголоса обсуждал свои дела. Обстановка была куда приличнее, чем на Подоле.

Радомир сел за свободный стол в углу, заказал у проворной девки-служанки кусок жареной свинины и большую кружку пива. Он сидел, откинувшись на стену, и просто наблюдал, изучая ауры присутствующих. Вот варяжские наёмники – их сияние было холодным, сине-стальным, как зимнее небо. Вот богатый купец, чей золотистый ореол дрожал от беспокойства.

Внезапно дверь корчмы распахнулась, и в залу вошла группа дружинников в княжеской ливрее. Их было человек пять, и они вели себя шумно и уверенно, как и подобает людям, чувствующим себя хозяевами города. Радомир мельком взглянул на них и уже хотел отвернуться, как вдруг узнал того, кто шёл во главе.

Это был Свенельд.

Гридень выглядел совсем иначе, чем во время их последней встречи. На нём была чистая, добротная одежда, поверх которой – лёгкая кольчужная рубаха. Ссадина на скуле зажила, оставив лишь розоватый шрам, который ничуть его не портил. Он смеялся, переговариваясь со своими людьми, и казался совершенно другим человеком – не измотанным беглецом, а уверенным в себе командиром.

Их взгляды встретились. Свенельд на мгновение замер, затем на его лице отразилось удивление, сменившееся искренней, радостной улыбкой.

«Радомир! Какими судьбами!» – он широким шагом направился прямо к его столу, оставив своих товарищей. – «Не ожидал тебя увидеть в Киеве так скоро!»

«Решил продать добычу, – просто ответил Радомир, поднимаясь, чтобы пожать протянутую ему руку. – Да и развеяться».

«И правильно сделал! – Свенельд по-хозяйски опустился на лавку напротив. – Девка, нам с другом моим по кружке лучшего мёду!»

Он с любопытством оглядел Радомира.

«А ты изменился. Взгляд какой-то… другой стал. И меч смотрю, новый, – он кивнул на подарок. – К лицу тебе».

Радомир ничего не ответил про взгляд, лишь коротко поблагодарил за меч.

«Я князю всё доложил, – понизив голос, сказал Свенельд. – И про разбойников, и про отвагу мужиков из Полесья. И про тебя особо. Святослав был в ярости из-за нападения, но доволен, что дань вернули. А за твою помощь он велел передать благодарность. Так что в Киеве ты гость желанный».

Подоспела служанка, поставив перед ними две тяжёлые глиняные кружки с ароматным мёдом.

«За встречу!» – сказал Свенельд, и они сдвинули кружки.

«А в Киеве сейчас шумно, – продолжил гридень, сделав большой глоток. – Не знаешь, почему? Князь наш вернулся из похода с победой и по такому случаю решил устроить праздник для города. А какой праздник без доброй драки? Через три дня на большом ристалище будет турнир. Любой вольный муж, что умеет держать в руках меч, может помериться силой. Награды обещают знатные: серебро, оружие, кони. Весь цвет воинства киевского там будет, и варяги, и степняки вольные».

Он хитро прищурился, глядя на Радомира.

«Я видел, как ты бьёшься в лесу. Уверен, и на ристалище не оплошаешь. Чем не способ и себя показать, и деньжат по-лёгкому срубить? А после турнира – ещё веселее».

«Что же может быть веселее?» – спросил Радомир.

«Поход! – глаза Свенельда загорелись азартным огнём. – Князь решил, что печенеги на южных границах совсем распоясались. Пора их немного проучить, пока зима не настала. Собирается большое войско. Пройдёмся огнём и мечом по их степям, нагоним страху, возьмём полон да добычу. Весёлая будет прогулка! Добрая сеча, степной ветер да слава!»

Он наклонился к Радомиру через стол.

«Я своё слово помню, охотник. Я говорил с князем. Он не против взять тебя. И я предлагаю тебе вот что: записывайся на турнир, покажи себя. А потом – пошли с нами в поход. Не простым наёмником, а в мою дружину. Посмотришь мир, добудешь славу, а может, и долю княжескую. Что скажешь на это? Твоя сила нужна не только в лесу, Радомир. Настали времена, когда такие, как ты, нужны Руси».

Предложение было прямым и заманчивым. Радомир посмотрел в горящие глаза Свенельда, на его сияющую ауру, полную жизненной силы и воинского азарта. Он почувствовал, как этот азарт передаётся и ему. Турнир. Поход на печенегов. Это было то самое движение, та самая большая вода, о которой говорила Милада. Это был вызов.

Он сделал глоток мёда, обдумывая предложение. Его тихая жизнь в лесу закончилась в ту ночь, когда он взял в руки рогатину, чтобы отомстить за павших дружинников. Возможно, и не было пути назад. Возможно, его дорога теперь лежала рядом с такими людьми, как Свенельд.

Глава 29: Приглашение

Мёд, густой и сладкий, приятно согревал изнутри, разгоняя по жилам тепло. Радомир слушал рассказы Свенельда, и шумная атмосфера корчмы отступала на второй план. Гридень говорил о киевской жизни, о службе, о нравах бояр, о предстоящем празднике, и перед Радомиром разворачивалась картина мира, бесконечно далёкого от его лесного быта. Это был мир большой политики, интриг и великих походов.

«…так что сейчас весь город гудит, как растревоженный улей, – Свенельд осушил свою кружку и с громким стуком поставил на стол. – Все готовятся к празднику. Купцы ждут прибыли, чернь – зрелищ и дармовой выпивки, а мы, воины, ждём главного».

«Турнира?» – уточнил Радомир, подхватив нить разговора.

«Именно! – глаза Свенельда азартно блеснули. – Для таких, как мы, это лучшая часть любого праздника. Не девок за юбки по углам щупать, – он хмыкнул, кивнув на своих дружинников, которые уже вовсю флиртовали со служанкой, – а помериться силой с достойным противником. Узнать, чего ты стоишь на самом деле».

Он наклонился через стол, его голос стал ниже и серьёзнее.

«Я видел тебя в бою, Радомир. В той проклятой заварушке в овраге. Ты бьёшься не как селянин, что первый раз топор в руки взял. Ты бьёшься как зверь – с яростью, но с холодным умом. Ты двигаешься правильно, инстинктивно. Этому не научишь в строю. Это либо есть в крови, либо этого нет. В тебе – есть».

Похвала от такого опытного воина была ценнее любого серебра. Радомир почувствовал, как в груди разливается тепло, но внешне остался невозмутим.

«Я видел, как ты завалил их атамана, – продолжал Свенельд. – Того рыжего борова. Он был опытным бойцом, я знал его, он раньше у одного боярина служил, пока не сбежал. А ты уложил его, как кабана на охоте. Быстро и безжалостно».

Он откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди.

«И я вот о чём подумал. Князь Святослав ценит две вещи превыше всего: верность и силу. Твою верность он уже видел – ты пришёл на помощь его людям, не прося ничего взамен. Но твою силу он знает лишь с моих слов. А князь наш таков, что верит больше своим глазам, чем чужим ушам».

Свенельд подался вперёд, его взгляд стал прямым и пронзительным.

«И вот моё предложение, охотник. Запишись на турнир. Выйди на ристалище. Тебе не обязательно побеждать, хотя, чует моё сердце, ты многих удивишь. Тебе нужно лишь показать себя. Показать свою хватку, свою ярость, свою стойкость. Князь будет там, он будет смотреть на каждого бойца. Пусть он увидит тебя не в лесной чаще, а на арене, в честном бою. Пусть он сам оценит, из какого теста ты сделан».

Это было больше, чем просто предложение испытать удачу. Это был продуманный ход, приглашение на смотрины. Свенельд предлагал Радомиру кратчайший путь к княжескому вниманию, минуя годы службы простым воином.

«А когда он увидит, – Свенельд понизил голос почти до шёпота, – когда он увидит, я снова замолвлю за тебя слово. И тогда можно будет говорить о походе на печенегов. Но ты пойдёшь уже не как безвестный наёмник, а как человек, которого отметил сам князь. А это, поверь мне, большая разница. Это другой почёт, другая доля в добыче и другое будущее».

Он замолчал, давая Радомиру обдумать сказанное. В его ауре не было ни лжи, ни хитрости. Лишь чистое, почти отеческое желание помочь человеку, которого он уважал, и заполучить в свою дружину сильного бойца.

Предложение было заманчивым до головокружения. Радомиру, привыкшему к одиночеству и тишине, сама мысль о выходе на арену перед тысячами глаз была дикой. Но с другой стороны, это был вызов. Прямой и понятный. Доказать себе и другим, на что он способен.

Он вспомнил скуку и напряжение последних дней в деревне. Он сбежал оттуда в поисках чего-то нового. И вот, это новое само нашло его в киевской корчме. Судьба протягивала ему руку. И было бы глупо её не принять.

Радомир поднял свою кружку с мёдом.

«Где записываются на этот ваш турнир?» – спросил он, и в его голосе прозвучали новые, стальные нотки.

Свенельд широко, победно улыбнулся.

«Я так и знал, что ты согласишься! Завтра с утра я сам отведу тебя, куда надо. А теперь давай выпьем! За будущих чемпионов!»

Глава 30: Запись на Турнир

На следующее утро Радомир проснулся задолго до рассвета, по своей деревенской привычке. Но вместо привычной тишины его встретил гул просыпающегося города. Он умылся ледяной водой, прогоняя остатки хмеля после вчерашних посиделок со Свенельдом. Взглянув в осколок полированного металла, служивший зеркалом, он увидел решительное лицо и холодный блеск в глазах. Решение было принято, и он не собирался отступать.

Как и было уговорено, вскоре после восхода солнца в дверь его комнаты постучали. Это был Свенельд, свежий и бодрый, словно и не было вчерашнего мёда.

«Готов прославиться, охотник?» – с усмешкой спросил он.

Радомир молча кивнул, взял с лавки свой новый меч и последовал за гриднем.

Они вышли на улицы Верхнего города, которые уже были полны народу. Свенельд уверенно вёл его по лабиринту переулков, мимо богатых боярских усадеб и строящихся церквей. Люди почтительно уступали дорогу княжескому дружиннику, и Радомир, идущий следом, впервые почувствовал, что значит быть частью этой силы.

Место, куда они направлялись, находилось недалеко от княжеского детинца. Это был большой, обнесённый частоколом двор, служивший плацем для тренировок дружины. Здесь уже собралась немалая толпа. Воины всех мастей и возрастов – здоровенные, светловолосые варяги, переговаривающиеся на своём гортанном языке; суровые, бывалые русичи, ветераны многих походов; несколько жилистых степняков-наёмников с кривыми саблями. Все они пришли с одной целью – вписать своё имя в списки участников турнира.

В центре двора за грубо сколоченным столом сидел седой, усатый боярин в дорогом кафтане, а рядом с ним – дьяк с гусиным пером и дощечкой, покрытой воском. Боярин зычным голосом выкрикивал правила, которые, впрочем, были просты и понятны любому воину.

«Сражаемся до первой крови, до сдачи противника или пока один из бойцов не сможет продолжать! Убивать супротивника запрещено под страхом княжеского гнева! Но коли случится несчастье по неосторожности – пеняйте на себя! Оружие – мечи тупые, турнирные! Щиты – казённые, одинаковые для всех! Доспехи – свои, кто в чём пришёл! Запись бесплатна, но каждый бьётся за свою честь и за награду от князя!»

Радомир слушал, осматривая своих потенциальных противников. Здесь были настоящие титаны, в сияющих кольчугах, с горами мышц. Многие смотрели друг на друга с вызовом, оценивали, прикидывали шансы. Воздух был наэлектризован тестостероном и предвкушением битвы. Впервые за долгое время Радомир почувствовал знакомый охотничий азарт. Это были не разбойники в тёмном лесу, а сильные, достойные "звери", и охота на них обещала быть интересной.

«Ну что, не передумал?» – спросил Свенельд, заметив, как Радомир разглядывает толпу воинов.

«Нет», – коротко ответил тот.

«Тогда пошли. Твоя очередь».

Они протиснулись к столу. Когда они подошли, несколько воинов, узнав Свенельда, почтительно посторонились.

«Доброго дня, боярин Ратибор, – кивнул Свенельд седому вельможе. – Хочу записать своего человека».

Ратибор окинул Радомира оценивающим взглядом с ног до головы. Он увидел высокого, крепко сбитого парня в простой, но добротной одежде, с хорошим мечом на поясе и лицом, которое ничего не выражало.

«Из твоей дружины, Свенельд?»

«Пока нет, – хитро улыбнулся гридень. – Вольный охотник. Но, надеюсь, скоро будет».

Это замечание заставило Ратибора посмотреть на Радомира с чуть большим интересом. Раз гридень князя за него ручается, значит, парень чего-то стоит.

«Имя?» – буркнул боярин.

«Радомир из Полесья».

Дьяк скрипнул пером по воску, внося его имя в длинный список.

«К какому богу взываешь?» – это был стандартный вопрос, определявший, по каким обычаям приносить клятву перед боем.

«Велес и Перун», – ответил Радомир.

«Принято, – кивнул Ратибор. – Завтра на этом же месте жеребьёвка. Узнаешь своего первого противника. А теперь иди, не мешай».

Дело было сделано. Радомир теперь был не просто зрителем, а участником. Частью этого большого, жестокого представления.

Когда они отошли от стола, Свенельд хлопнул его по плечу.

«Ну вот и всё. Начало положено. А теперь у тебя есть почти Две недели, чтобы подготовиться. Отдохни, поешь досыта. А лучше – сходи в кузню, пусть тебе оружие проверят, да разомнись как следует. Соперники здесь будут серьёзные».

Свенельду нужно было возвращаться к своим обязанностям, и они договорились встретиться позже. Радомир остался один посреди гудящего двора. Он ещё раз окинул взглядом толпу воинов, их пёстрые ауры, полные гордыни, уверенности и скрытого страха. Он чувствовал себя здесь белой вороной, чужаком. Но азарт уже разгорался в его крови. Он пришёл в этот город развеяться. Что ж, развлечение обещало быть громким и, возможно, кровавым.

Глава 31: Вечерняя Прогулка

День прошёл в подготовке. Следуя совету Свенельда, Радомир нашёл кузнеца, который за пару медных монет внимательно осмотрел и подправил его новый меч, наточив его до бритвенной остроты. Оставшееся время он провёл в тихом месте на берегу Днепра, вдали от городской суеты, разминаясь с мечом. Он повторял свои привычные упражнения, но теперь в его движениях была новая цель. Он готовился не к схватке за жизнь, а к поединку, к представлению, и это было для него внове.

Когда сумерки начали сгущаться над Киевом, Радомир решил вернуться на постоялый двор. Он не пошёл прямой дорогой, а выбрал обходной путь по тихим, запутанным улочкам Подола. Ему хотелось лучше прочувствовать этот город, его дыхание, его скрытую жизнь.

Фонарей здесь, в отличие от Верхнего города, почти не было. Улицы освещались лишь светом, падавшим из окон и открытых дверей домов и мастерских. Из одних доносился стук молотков, из других – плач ребёнка, из третьих – пьяная песня. Мимо него прошмыгнула стайка оборванцев, хихикая и толкаясь. В тёмном тупике он заметил двух пьяных мужиков, которые ссорились из-за какой-то мелочи, и их ауры злобно искрили красным.

Радомир шёл не спеша, впитывая атмосферу. Его новое зрение уже не вызывало такого шока. Он научился отсеивать лишнюю информацию, сосредотачиваясь лишь на том, что представляло интерес или угрозу. Он видел мелких, суетливых духов, что копошились в кучах мусора, и сонных домовых, выглядывающих из-за ставен. Это стало частью его повседневной реальности.

Он свернул в очередной переулок, более тёмный и узкий, чем остальные. Здесь почти не было прохожих, а дома стояли плотно друг к другу, нависая над головой. И именно здесь он услышал звук, который выбивался из общей какофонии города. Это был тихий, сдавленный плач.

Радомир остановился и прислушался. Плач доносился из тёмной ниши между двумя домами. Присмотревшись, он разглядел сгорбленную фигуру, сидящую прямо на сырой земле. Это была старуха. Она сидела, обхватив руками худые колени, и её плечи мелко подрагивали. На ней были ветхие, рваные лохмотья, а седые, спутанные волосы выбивались из-под грязного платка.

Большинство людей прошли бы мимо, не обратив внимания. В большом городе нищих и обездоленных было предостаточно, и ко всем с жалостью не отнесёшься. Но в Радомире взыграло что-то из его прошлой, деревенской жизни, где каждый был на виду и чужая беда не могла остаться незамеченной. К тому же, его новое зрение показало ему кое-что ещё. Аура старухи была блёклой, почти прозрачной, но в ней не было ни злобы, ни хитрости, лишь глубокий, серый цвет горя и отчаяния.

Он медленно подошёл ближе, стараясь не напугать её.

«Что стряслось, матушка?» – спросил он, и его голос в тишине переулка прозвучал необычно громко.

Старуха вздрогнула и подняла на него лицо. Оно было сморщенным, как сушёное яблоко, и по нему текли слёзы, оставляя на грязной коже светлые дорожки. Глаза, выцветшие и полные слёз, испуганно смотрели на него. Она явно ожидала чего-то плохого от крепкого незнакомца с мечом на поясе.

«Чего тебе, служивый? – прошамкала она беззубым ртом. – Иди своей дорогой, не трогай меня».

«Я и не собирался тебя трогать, – мягко ответил Радомир. – Я слышал, ты плачешь. Может, помощь какая нужна?»

Его спокойный тон, видимо, немного её успокоил. Новый всхлип сорвался с её губ.

«А какая мне уже помощь, сынок? Какая помощь?.. Всё кончено…» – её голос дрожал от сдерживаемых рыданий.

Радомир опустился на корточки рядом с ней, чтобы быть на одном уровне.

«Ну, ты расскажи. Порой, когда выговоришься, на душе легче становится».

Старуха с сомнением посмотрела на него, но его искреннее участие, видимо, пробило стену её недоверия.

«Ох, горе-то какое… – запричитала она, вытирая слёзы краем грязного рукава. – Дочка… кровиночка моя… Выгнала меня из дому. Сказала, старая я стала, дармоедка, только место занимаю. Зять её науськал, пёс шелудивый… А она и послушалась. Выгнала родную мать на улицу, как собаку паршивую… И куда мне теперь идти? Где голову преклонить в мои-то годы? Только помирать теперь под забором…»

Рассказ её был простым и жестоким, какие часто случаются в больших, равнодушных городах. Радомир слушал, и в его душе поднималась волна гнева. Выгнать на улицу родную мать – это было за гранью его понимания. Он смотрел на эту маленькую, несчастную, дрожащую от холода и горя старуху, и жалость к ней перевешивала любую осторожность.

Он вспомнил свою мать. Она умерла много лет назад от лихорадки, и он до сих пор помнил тепло её рук. И мысль о том, что кто-то мог так поступить со своей, вызвала в нём приступ праведной ярости.

Он поднялся на ноги.

«Так не пойдёт, – сказал он твёрдо. – Негоже это, когда дети родителей из дома гонят. Где живёт твоя дочь? Веди. Я с ней поговорю».

Старуха испуганно посмотрела на него.

«Что ты, сынок! Не надо! Они злые, они тебя и слушать не станут! Ещё побьют!»

«Посмотрим, кто кого побьёт, – в глазах Радомира блеснул холодный огонёк. – Веди, говорю. Поставим твою дочь на место. А нет – так силой вернём тебя в твой дом».

Его уверенность, подкреплённая мечом на поясе, подействовала на старуху. В её заплаканных глазах блеснула слабая искорка надежды.

«Правду говоришь? Поможешь старой?»

«Помогу», – отрезал Радомир.

Старуха, кряхтя и охая, поднялась на ноги. Она была совсем крошечной и хрупкой.

«Оно тут, недалече… За поворотом… Ох, спасибо тебе, добрый человек! Может, и вправду есть ещё боги на свете…»

Опираясь на его руку, она медленно побрела по тёмному переулку, увлекая Радомира за собой. Он шёл, полный решимости восстановить справедливость, ещё не подозревая, что его благородный порыв ведёт его прямиком в ловушку.

Глава 32: Жалобная История

Радомир присел на корточки рядом со старухой. От неё пахло сырой землёй, старостью и несчастьем. Этот запах был ему знаком, он пах безысходностью. Он намеренно опустился на её уровень, чтобы не нависать над ней грозной тенью. Этот простой жест показал, что он не представляет угрозы.

«Помощь?» – повторила она его вопрос, и её беззубый рот скривился в горькой усмешке. «Кто ж мне теперь поможет, мил человек? От меня даже родная дочь отвернулась, как от прокажённой».

Заметив в его глазах не пустое любопытство, а искреннее участие, она немного оттаяла. Стены недоверия, выстроенные годами нищеты и унижений, дали трещину. Рыдания, которые она сдерживала, прорвались наружу. Она закрыла лицо морщинистыми, узловатыми ладонями, и её худые плечи затряслись в беззвучном плаче.

Радомир молча ждал, не торопя её. Он понимал, что ей нужно выплеснуть своё горе. Наконец, немного успокоившись, она отняла руки от лица и начала свой рассказ. Говорила она прерывающимся, шамкающим голосом, полным старческой обиды и недоумения.

«Дом-то мой был… Муж покойный ещё строил, своими руками, – начала она, глядя в пустоту. – Хорошо жили, не богато, но и не голодали. Доченьку одну вырастили, Олёнку мою… Всё для неё, всё ей… Последнюю рубаху бы с себя сняла, только бы ей хорошо было».

Она тяжело вздохнула.

«А она выросла, замуж вышла. За Митьку, пришлого. Работать не любит, а выпить да погулять – первый. Я-то видела, что за человек, да кто ж меня слушал? Любовь, говорит, у них. Ну, любовь так любовь. Пустила их к себе жить, куда ж им ещё, голытьбе, деваться. Думала, опорой мне на старости лет будут».

Слёзы снова навернулись на её глаза.

«Какая там опора… Поначалу-то ничего, а потом зять мой всё чаще на меня волком смотреть стал. То я, дескать, ворчу много, то еды на меня много уходит. Каждая краюха хлеба – поперёк горла. А дочка… дочка сначала заступалась, а потом всё больше молчала, глазки в сторону отводила. Он её против меня накручивал, знаю. Нашептывал ей на ухо, что я им жить мешаю, что дом-то, мол, теперь их должен быть, а не мой…»

Её голос дрогнул, и она продолжила шёпотом, словно стыдясь собственного рассказа.

«А сегодня… сегодня он пьяный пришёл, да давай на меня кричать. Старая ведьма, говорит, дармоедка, всё никак не помрёшь! И Олёнке моей кричит: "Выбирай, говорит, или я, или она!". А она… кровиночка моя… посмотрела на меня, как на чужую, и говорит: "Иди, мама. Иди куда хочешь. Не мешай нам жить". И вытолкала меня за порог. Прямо в чём была, в этих лохмотьях… Заперла дверь на засов».

Она снова зашлась в плаче, на этот раз громком, отчаянном.

«Куда ж мне идти-то?.. Ни родни, никого не осталось. Ноги не держат, руки не служат… Только под забор теперь, подыхать… Ох, лучше б я не рождалась на этот свет, или померла бы раньше, чем такое унижение от родного дитяти принять…»

Радомир слушал, и его кулаки сжимались так, что костяшки побелели. Каждое слово старухи было как удар молота по его сердцу. Это была не просто несправедливость, это было святотатство, поругание самых основ мироздания. Отречься от матери, что дала тебе жизнь… В его сознании это было чем-то немыслимым, хуже разбоя и убийства.

Жалость к этой слабой, раздавленной горем женщине смешалась в его душе с кипящей яростью к её обидчикам. Он представил себе этого Митьку-зятя, наглого и пьяного, и свою дочь, слабую и безвольную, и захотел увидеть их лица. Захотел заглянуть им в глаза.

Он поднялся на ноги. Его фигура, возвышающаяся в тёмном переулке, казалась фигурой не просто человека, а карающего судью.

«Так дело не пойдёт», – его голос был тихим, но в нём звенела сталь. – «Этой ночью ты будешь спать в своём доме. На своей лавке».

Старуха с надеждой и страхом подняла на него заплаканные глаза.

«Что ты, сынок! Не надо! Он убьёт тебя! У него дружки такие же, отморозки…»

«Это мы ещё посмотрим, кто кого», – отрезал Радомир. Он уже принял решение. Это стало его личным делом. Он не мог пройти мимо. Не после всего, что услышал. Это был его собственный, внутренний долг, который был важнее любой предосторожности.

«Вставай, матушка», – сказал он, протягивая ей руку. – «Покажешь мне этот дом. Пора твоему зятю объяснить, как нужно уважать старость».

Его аура, обычно спокойная и серо-голубая, начала медленно наливаться тёмными, багровыми всполохами гнева. Взявшись за его сильную руку, старуха, кряхтя, поднялась. Слабая искорка надежды, зажжённая в её душе, разгоралась. Может быть, этот суровый, незнакомый воин и вправду послан ей богами, чтобы восстановить справедливость.

«Туда…» – прошептала она, указывая дрожащей рукой вглубь переулка. И они пошли, двое – олицетворение беззащитной старости и несокрушимой, праведной ярости, навстречу неизвестности.

Глава 33: Ловушка

Они медленно шли по переулку, который становился всё уже, темнее и грязнее. Запах гниющих отбросов и нечистот усилился. Дома здесь стояли так плотно, что почти смыкались крышами, превращая улицу в подобие зловонного тоннеля. Слабый свет из редких окон едва разгонял мрак.

Радомир шёл, одной рукой поддерживая старуху, а другая его рука инстинктивно легла на рукоять меча. Что-то в этой внезапной смене обстановки его насторожило. Его "новые глаза" видели, как по стенам домов, словно тараканы, шныряли мелкие, уродливые духи-паразиты, питающиеся гнилью и отчаянием. Это место было нездоровым.

«Вот, сынок, почти пришли, – прошамкала старуха, указывая вперёд. – Вон тот тупик, и там наша изба…»

Они подошли к концу переулка, который упирался в глухую, покосившуюся стену. Слева была одна единственная дверь. Ни окон, ни света. Место было идеальным для засады.

И в тот момент, когда эта мысль пронзила сознание Радомира, всё и произошло.

Старуха вдруг резко отдёрнула свою руку и, на удивление проворно для своих лет, отскочила в сторону, прижавшись к стене. Одновременно с этим из темноты дверного проёма бесшумно выскользнули две тени. И ещё одна тень отделилась от стены сзади, отрезая ему путь к отступлению.

Радомир оказался в ловушке.

Всё произошло в одно мгновение. Он стоял в центре небольшого, замкнутого пространства, а перед ним и за ним – три человека. Это были не просто воры. Крупные, плечистые громилы в грязной одежде, с лицами, обезображенными оспой и шрамами. В руках каждого тускло блеснули широкие лезвия ножей.

Их ауры были грязного, кроваво-бурого цвета, в них не было ничего, кроме тупой злобы и жажды наживы. Аура старухи тоже изменилась. Серый цвет отчаяния исчез, сменившись вибрирующим, трусливо-зелёным свечением хитрости и страха. Её жалобная история была ложью от начала и до конца. Она была наживкой.

«Ну что, добрый человек, попался?» – прохрипел тот, что стоял впереди. Его лицо было похоже на печёную картофелину с маленькими, поросячьими глазками. – «Любишь старушкам помогать? Сейчас поможешь нам. Снимай свой меч, да кошель вытряхивай. И без глупостей, а то порежем на ремни».

Его подельники медленно начали сходиться, заходя с боков. Они двигались слаженно, как стая волков, загоняющая оленя.

В душе Радомира на мгновение вспыхнула ярость. Не на них – на себя. Он, охотник, выслеживающий малейшие признаки в лесу, так глупо попался на самую старую уловку в мире – на жалость. Его благородный порыв, его праведный гнев – всё это было использовано против него. Его провели, как мальчишку.

Но ярость тут же сменилась ледяным спокойствием. Эмоции в бою – это смерть. Он оказался в худшей из возможных ситуаций: замкнутое пространство, трое противников, вооружённых ножами. Кричать и звать на помощь здесь было бесполезно – никто бы не пришёл. Нужно было драться.

«Не стоило вам этого делать», – тихо, почти буднично сказал Радомир, и его голос был абсолютно спокоен.

Громилы переглянулись и ухмыльнулись. Они видели перед собой лишь одного человека, попавшего в их западню. Они ещё не знали, с кем связались.

Радомир не стал выхватывать меч. В такой тесноте длинный клинок был бы только помехой. Вместо этого его рука молниеносно скользнула к поясу с другой стороны и выхватила его старый, верный охотничий нож. Широкий, тяжёлый, с идеальным балансом.

Движения его были почти неразличимы в полумраке. Он не стал ждать, пока они нападут первыми. Он сам бросился вперёд, на того, что стоял слева. Бандит не ожидал такой реакции и инстинктивно выставил вперёд руку с ножом. Радомир левой рукой отбил его запястье в сторону, одновременно с этим его правая рука с ножом нанесла короткий, страшный удар снизу вверх, под рёбра противника. Лезвие вошло в тело по самую рукоять. Громила захрипел, его глаза расширились от боли и удивления, и он начал заваливаться на бок.

Не теряя ни секунды, Радомир, разворачиваясь на пятке, использовал падающее тело как щит от второго нападавшего, который бросился к нему сзади. Нож второго бандита вонзился в спину его же подельника.

Всё это заняло не более трёх ударов сердца. Старуха-наживка вскрикнула от ужаса, видя, как их простой план по ограблению превращается в кровавую бойню.

Главный громила, оправившись от первоначального шока, с рёвом бросился на Радомира. Но теперь их было уже двое, а не трое. И расклад сил стремительно менялся. Битва в тёмном тупике только начиналась.

Глава 34: Уличный Бой

Пространство тупика наполнилось запахом свежей крови и звуком сдавленного хрипа умирающего. Бандит, которого Радомир использовал как живой щит, сполз на землю, увлекая за собой и своего подельника, чей нож застрял у него между рёбер. Пока второй разбойник пытался высвободить своё оружие из тела товарища, он был совершенно открыт.

Радомир не дал ему этой возможности. Одним прыжком он оказался рядом и нанёс удар ногой в коленную чашечку бандита. Раздался отвратительный влажный хруст. Разбойник взвыл от боли, его нога неестественно подогнулась, и он рухнул на землю. Прежде чем он успел закричать снова, Радомир наступил ему сапогом на горло, перекрывая доступ воздуху, и коротким, точным движением полоснул его ножом по сонной артерии. Кровь хлынула на грязную брусчатку, смешиваясь с нечистотами.

Всё это заняло лишь несколько секунд. Теперь остался только один.

Их главарь, тот, что с лицом-картофелиной, застыл на мгновение, его тупой мозг не успевал обработать столь быструю и жестокую расправу над его людьми. Его уверенная ухмылка сменилась гримасой ярости и, где-то в глубине поросячьих глазок, животного страха. Он смотрел не на деревенского лоха, а на молчаливого, эффективного убийцу, стоящего в луже крови своих подельников.

«Убью, тварь!» – взревел он, бросаясь вперёд.

Он не был искусен, но был силён и напорист. Он рубил своим широким ножом, целясь Радомиру в живот и грудь. Но Радомир не стоял на месте. Он двигался так, как привык в лесу, уворачиваясь от рогов разъярённого лося. Шаг в сторону, уклон, разворот. Он был тенью, его движения были плавными и смертоносными. Лезвие ножа бандита раз за разом рассекало лишь воздух.

Радомир выжидал. Он позволил разбойнику выдохнуться, потратить силы в бессмысленных атаках. Когда тот, тяжело дыша, на секунду остановился, чтобы перевести дух, Радомир нанёс свой удар. Он не стал бить на поражение. Вместо этого он молниеносно рубанул его ножом по предплечью вооружённой руки. Лезвие вспороло кожу и мышцы до самой кости.

Разбойник взвыл, пальцы его разжались, и нож с лязгом упал на камни. Рука безвольно повисла.

Но даже обезоруженный, он был опасен, как раненый медведь. Он взревел и попытался сгрести Радомира в охапку своей здоровой рукой, надеясь задавить массой. Но Радомир уже был готов. Он присел, пропуская неуклюжий захват над головой, и одновременно с этим ударил разбойника в пах. Удар был нанесён с чудовищной силой, носком сапога.

Глаза громилы вылезли из орбит, из его рта вырвался сдавленный, булькающий звук, и он согнулся пополам, хватаясь за причиндалы.

Радомир не стал его добивать сразу. Холодная ярость требовала унижения. Он схватил бандита за волосы, дёрнул его голову назад и посмотрел ему в глаза. В них уже не было ни злобы, ни ярости. Только агония, ужас и мольба.

«Ты хотел зарезать меня на ремни?» – тихо, почти ласково спросил Радомир.

Он не дождался ответа. Резким движением он ударил его лбом о стену дома. Один раз. Второй. Раздался глухой треск. Тело разбойника обмякло, и он мешком рухнул к ногам Радомира, оставляя на стене кровавый след.

В тупике воцарилась тишина. Было слышно лишь тяжёлое дыхание Радомира и тихое бульканье крови, вытекающей из тел. Он стоял посреди этого побоища – трое мёртвых мужчин, лужи крови и запах смерти.

Только сейчас он вспомнил о старухе. Он обернулся.

Она всё ещё стояла там, прижавшись к стене. Её лицо было белым, как мел, глаза – огромными, круглыми, полными абсолютного, животного ужаса. Она смотрела не на мёртвых подельников, она смотрела на него. На того, кто за какие-то полминуты превратился из добродушного простака в безжалостную машину для убийства. Она видела в нём не спасителя, а чудовище, ещё более страшное, чем те, кого он убил.

Их взгляды встретились. Радомир сделал шаг в её сторону.

Старуха издала тонкий, мышиный писк, сорвалась с места и, спотыкаясь и падая, бросилась прочь из тупика. Она бежала, не разбирая дороги, и её испуганные вопли эхом разносились по тёмным переулкам, пока не затихли вдали.

Радомир остался один. Он посмотрел на свой нож, с которого капала кровь. Потом на свои руки. Его благородный порыв обернулся грязной, кровавой бойней. Киев преподал ему первый, жестокий урок: здесь жалость может стоить жизни, а праведный гнев оставляет на руках слишком много крови.

Он быстро вытер нож о одежду одного из убитых, вложил его в ножны и, не оглядываясь, покинул тупик, растворяясь в тенях ночного города, оставив за собой лишь три остывающих тела и горький привкус разочарования в собственной доверчивости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.