Елена Кибирева
Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане

Аннотация

«Из архива исповедника веры протоиерея Григория Пономарева (1914-1997) и его духовных чад»

Перед вами – восьмой сборник рассказов серии «Лилии полевые…» Книга вышла в серии «Из архива исповедника веры протоиерея Григория Пономарева (1914–1997) и его духовных чад» и названа «Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане». В основу восьмого сборника легли повести, рассказы, легенды из первых времен христианства малоизвестных авторов дореволюционной России. Тексты произведений перепечатаны из православных журналов и их приложений, издававшихся в конце ХIХ и начале ХХ вв. в России под грифами «От Санкт – Петербургского Духовного Цензурного Комитета печать дозволяется». Ссылки на авторов и первоисточники заимствованы из архива протоиерея Григория Пономарева (1914–1997 гг.). Авторы большинства рассказов сборника мало известны или имена их скрыты, так как в традициях имперской культуры России авторские тексты зачастую подписывались либо одной фамилией автора, либо именем, либо инициалами, либо литературным псевдонимом писателя, либо оставались безименными.

Автор-составитель серии книг «Лилии полевые» писательница Елена Кибирева с 1998 года работает с архивом зауральского исповедника веры протоиерея Григория Александровича Пономарева и, опираясь на ссылки из его архива, создала серию книг из повестей, легенд и рассказов православных авторов и переводчиков христианской литературы с немецкого, французского и английского, не издававшихся в России более ста лет.

Рукописные тексты из архива о. Григория сверены с первоисточниками научных библиотек Санкт-Петербурга (фонды редких книг и журналов), имеющими грифы церковной цензуры, и заново отредактированы. В текстах сохранены авторские примечания времен их написания, а также добавлены современные пояснения малоизвестных слов и исторических понятий. Карандашные рисунки выполнены художниками Кургана и Санкт-Петербурга в стиле журнальных иллюстраций ХIХ века.

Книга предназначена для чтения в семейном кругу и в воскресно-приходских школах.

Елена Кибирева, автор-составитель

Предисловие

«Мы нуждаемся в отцах, которые нас любят!..»

«Не удерживай слова, когда оно может помочь…

ибо в слове познается мудрость» (Сир. 4; 27–28).

Стихи премудрого Сираха, заключенные в Богодухновенной Книге, учат нас дорожить всяким словом, ведущим к познанию Истины. Описывая жизнь и труды протоиерея Григория Александровича Пономарева (1914–1997), мы постоянно обращаемся к его духовному архиву – слову, которое он оставил нам, как святоотеческое предание. Именно благодаря архиву зауральского исповедника, наиболее полно раскрылся его образ как духовного писателя-апологета, мудрого наставника, любовию и молитвой стяжавшего каждый день и каждый час плоды Святого Духа.

Праведник отходит, но свет его остается…

В течение нескольких лет после кончины отца Григория в кафедральный собор святого благоверного князя Александра Невского в г. Кургане прихожане приносили рукописные тетради и машинописные тексты, которые когда-то были переписаны духовными чадами батюшки по его благословению. Это были как избранные труды и поучения отцов Церкви, так и многочисленные повести и рассказы из «религиозно-назидательных» журналов, издававшихся в дореволюционной России с дозволения церковной цензуры. Позднее дочь отца Григория, Ольга Григорьевна Пономарева, передала в редакцию православной газеты «Звонница» духовный дневник отца Григория, который батюшка вел в течение долгих лет служения в Свято-Духовском храме поселка Смолино города Кургана. По благословению Преосвященного Михаила, епископа Курганского и Шадринского, духовный дневник отца Григория был впервые опубликован к 2000-летию Рождества Христова в специальном выпуске журнала «Звонница».

Что открыл нам, «теплохладным и унылым», духовный дневник батюшки? Тайну Креста Христова. «Тайна крестного пути – Креста – для отца Григория неразрывно связана с тайной любви и молитвы» – пишет в предисловии к публикации дневника преподаватель Московской духовной академии и семинарии протоиерей Александр Шаргунов [1, с. 2].

«Вот наука: как молиться? – читаем во втором издании дневника о. Григория. – Это отдать себя целиком и полностью, со всеми своими мыслями-желаниями… Молиться надо настойчиво, с благоговением и сердечным устремлением, с полной отдачей себя, а не просто бы только с рук столкать» [3, с. 102].

И далее читаем: «При крайнем телесном расслаблении, нежелании встать на молитву, надо совершать истово крестное знамение, да не один раз… После этого вливается большая духовная энергия, загорается желание молиться (христианский опыт наших дней)» [3, с. 104-105].

В первом томе книги «Исповедник веры протоиерей Григорий Пономарев (1914–1997). Жизнь. Поучения. Труды» в главе «Голгофа. Годы заточения» описан исповеднический путь отца Григория, который он прошел в сталинских лагерях как политический заключенный [см. 2, с. 113-181]. Именно в эти годы тысячи безвестных священников отдавали свои жизни, восходя на Голгофу, свидетельствуя о Христе даже до крови, как отдали свои жизни в лагерях смерти родители отца Григория и матушки Нины (в девичестве Увицкой) – архимандрит Ардалион (Пономарев) и протоиерей Сергий Увицкий, причисленные к лику святых новомучеников Российских. Пройдя через такие же лагеря смерти, вернувшись на Урал после 16 лет страданий и скорби, отец Григорий более 40 лет служил в храмах Екатеринбургской, Курганской и Шадринской епархий, предавая себя всецело воле Божией, неся свет Христовой любви своей пастве.

«От священника не требуется, чтобы он был обаятельный собеседник, и еще менее – чтобы он был блестящим оратором… От священника ждут то, что только один священник может дать – Тело Христово, ломимое во оставление наших грехов, и любовь, которая придает смысл всем человеческим страданиям и самой смерти. И пусть он вопиет об этом. Всею своею жизнью, до последнего отданной Христу», – прот. А. Шаргунов [1, с. 4].

Отец Григорий, действительно, до самого последнего своего вздоха служил Христу. На смертном одре, ясно осознавая, что дни земной жизни их обоих с матушкой сочтены, он усердно молился за рабу Божию Нину, ослабевшую раньше его и находившуюся уже несколько дней в забытьи. Он молился молча, не в силах произнести вслух тайные просьбы, только подносил руку ко лбу, усиливая молитвы крестным знамением. А за день до перехода в мир иной, исповедовавшись и причастившись, он вдруг стал торопить отца Сергия, который причащал его день назад, с исповедью и причастием матушки Нины: «Скорее, скорее…»

«Очевидно, он знал, что надо торопиться, – пишет Ольга Григорьевна в своих воспоминаниях о родителях. – Матушка причастилась, на миг как бы пришла в себя, запила причастие и опять погрузилась в свое состояние… Умиротворенные, папа и мама спокойно заснули… В комнате тишина, мирно теплится лампада, а два человека – плоть едина – совершают ответственный шаг, они уходят в жизнь иную. Матушка совсем слаба, но разве отец Григорий оставит ее в такую минуту? Он молится. Он будет с ней. Довольно разлук, теперь навсегда, навечно вместе. Господь заберет их сегодня обоих…» [2, с. 550].

Так они и покинули этот мир вместе, в один день. Разве не так умирали праведники на Руси, являя своей смертью пример истинно христианской кончины? Разве не так перешли в мир иной святые преподобные Петр и Феврония Муромские – в один день! Молясь друг за друга!

«Успех молитвы достигается при условии выполнения святого наказа: “Помни, Бог любовь есть…” – читаем в дневнике отца Григория. – Для души любящей нет никаких препятствий. Все можно получить, чего просишь. Только искренно проникать в эту заповедь о любви. Тогда жизнь будет возвышенна, радостна, невзирая ни на какие трудности, физические и моральные» [3, с. 105].

«Среди холода апокалиптической зимы мы нуждаемся в отцах, которые нас любят… – подчеркивает в указанной статье отец Александр. – Нам нужны свидетели, которые живут Словом и которые питаются от Источника жизни. Наша Церковь должна быть Церковью священников, любящих Христа и овец Его больше своей жизни» [1, с. 4].

Митрофорный протоиерей Григорий Пономарев оставил нам богатейшее наследие – рукописную библиотеку. Всю свою жизнь, вплоть до праведной кончины, он занимался миссионерской и исповеднической деятельностью, став духовным просветителем Урала – пастырем любви!

Протоиерей Григорий Пономарев и матушка Нина Сергеевна.

Пос. Смолино, Курган, 1980-е годы. Фото из семейного архива

К середине 90-х годов в маленькой холодной комнатке его скромного домика в Смолино было сосредоточено такое сокровище из рукописных перепечаток духовных книг, что сегодня можно было бы издать целую библиотеку «Из архива репрессированного священника…» Может быть, об этом втайне молился о. Григорий, который в течение многих десятилетий собирал, переписывал многотомные труды отцов церкви, систематизируя избранное, и сшивал их в маленькие книжицы, хорошо понимая, что за это рукотворное издание он мог получить новый тюремный срок.

Навсегда сохранятся в моей памяти живые воспоминания о встречах с батюшкой. Летом 1995 года я пришла в его домик в Смолино, чтобы получить молитвенную поддержку и благословение на дальнейшее издание небольшой информационной соборной газеты «Звонница». Сев на старенький сундучок, стоявший на кухне (приемное место посетителей), протянула батюшке свежий номер газеты. Он с любовью взял в руки «Звонницу» и начал осторожно перелистывать страницы.

С большим интересом батюшка всматривался в печатные статьи и расспрашивал, каким способом публикуется газета: как набирается текст, в каком виде передается в типографию. Разговор зашел о верстке на компьютере, который в то время часто называли бесовским изобретением. Эти рассуждения смущали многих людей, связанных с работой на вычислительных машинах. Однако отец Григорий спокойно объяснил, что какое бы зло ни умышляли люди против Бога, Он в силах «обратить его в добро, чтобы… сохранить жизнь великому числу людей» (ср. Быт. 50, 20).

«Прославляйте Господа, и Он все устроит», – сказал батюшка и тут же спросил, есть ли у меня какое-нибудь утреннее правило и знаю ли я наизусть молитву Ангелу-Хранителю. А затем он тихо и с какой-то трогательной любовью стал читать наизусть: «Ангеле-Хранителю, от Бога мне данный…» Глаза его были в этот момент устремлены к иконам, и казалось, что он молился Богу, испрашивая помощи Ангела-Хранителя на всякое благое дело… «Подай мне, Ангеле, помощь твою в моем деле, дабы трудился я на благо человек и во славу Господа!»

Позднее от Ольги Григорьевны нам стало известно, что батюшка искал случая изучить издательские и печатные возможности современных технологий и очень ждал, когда мы снова придем к нему «на сундучок» с очередным номером газеты.

Сегодня небольшая соборная газета, ставшая к 1998-му году полноценным журналом, обрела статус православного издательства, которое работает с архивом о. Григория, издавая поучения батюшки и пополняя архив новыми рассказами, извлеченными из кладезя библиотек, в которых в 60-е годы прошлого столетия работал и сам о. Григорий, приезжая на учебу в Ленинградскую Духовную Академию. С 2003-го года редакцией «Звонница» подготовлено к печати восемь сборников «Лилии полевые…», в содержание которых входят рассказы из архива отца Григория и его духовных чад. Книга «Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане» – восьмой сборник, составленный из рассказов, собранных в библиотеках Северной столицы по ссылкам из архива отца Григория. Продолжая дело зауральского исповедника, автор-составитель сборников трудилась в научных фондах национальных библиотек, опираясь на имена авторов и первоисточники, указанные в рукописных книгах отца Григория, и откопировала более 20000 страниц православных рассказов и повестей из истории христианства, большинство из которых не переиздавались в России после революции ХIХ века.

Тексты заново отредактированы, иллюстрированы карандашными рисунками курганских и санкт-петербургских художников в стиле оформления православных журналов ХIХ века. К рассказам даны примечания с объяснением церковно-исторических терминов. Повести и рассказы имеют грифы Духовного Цензурного Комитета С.-Петербурга «Печать дозволяется».

В центре рассказов 8-го сборника – Крест Христов и верность первых христиан-мучеников Кресту Христову даже до крови. Будем и мы подражать первым христианам и учиться у них нелицемерной верности Пресвятой Троице дарами Духа Святого и силой Креста Господня. Ведь и отец Григорий был настоящим крестоносцем и исповедником веры, хранителем Царского Креста-мощевика, священником любви, свято чтившим заповеди Христа: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною…» (Мф. 16; 24) и «…кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником…» (Лк. 14; 27). Аминь.

Сие предисловие писано 8 июля 2025 года,

в день святых преподобных Петра и Февронии Муромских.

Елена Кибирева, член Союза писателей России, автор-составитель.

Список литературы:

1. Шаргунов А.И., протоиерей. О духовном дневнике протоиерея Григория Пономарева // Звонница. 2000. Специальный выпуск. С. 2–4.

2. Пономарева О.Г., Кибирева Е.А. Исповедник веры протоиерей Григорий Пономарев (1914–1997 гг.). Жизнь. Поучения. Труды: в 2 т. К.: Звонница, 2006. Т. 1. 608 с.

3. Пономарева О.Г., Кибирева Е.А. Исповедник веры протоиерей Григорий Пономарев (1914–1997 гг.). Жизнь. Поучения. Труды: в 2 т. К.: Звонница, 2006. Т. 2. 440 с.

Исполнившееся желание

Глава I. Старик Иаков и Ионафан

– Наконец-то ты вернулся, дедушка Иаков. Ну, что нового? Видел ты его?

– Да, дитя мое, видел и слышал. Да будет благословен Господь Бог Авраама, святый во Израиле, пославший после долгих, долгих лет нового пророка народу Cвоему.

– Ну, и что же он сказал тебе?

– Мне?! Да с ним и поговорить-то было немыслимо. Ты и вообразить себе не можешь, какое множество народу собралось его послушать. Я мог бы много, бесконечно много рассказать тебе, дитя мое, но ты не задерживай меня, теперь мне надо как можно скорее отправляться к моим овцам. Завтра приду и все тебе расскажу. Да благословит тебя Господь!

Разговор происходил вблизи Геннисаретского озера, между старым седоволосым стариком, напоминавшим древне-библейского патриарха, и хорошеньким мальчиком. Малец и дед не были родственниками, но их соединяла самая искренняя любовь, как это часто случается с людьми, живущими в уединении. Старик был один на свете, один как перст, у мальчика же была лишь мать, которую он содержал рыбной ловлею. Дедушка Иаков жил высоко в горах, и пас там свое стадо. При наступлении же дождливого времени старик спускался со скотом в долину. Здесь он проводил зиму, обычно недолгую в Палестине. Но лишь только солнышко начинало пригревать по-весеннему, он уходил в горы. Отсюда дедушка любовался дивным Геннисаретским озером и его райскими окрестностями. Мальчик же жил у самого озера в рыбацкой хижине и снабжал своего старого друга свежей и сушеной рыбой. Мальчика звали Ионафаном.

Познакомились они два года тому назад во время паломничества в Иерусалим. Старик, из года в год совершавший это странствие, взял мальчика под свое покровительство. Ионафан впервые отправлялся в град святого Давида и отправлялся один, мать его хворала и не могла предпринять такого далекого путешествия. Вот во время их странствования они и подружились. Мальчик не уставал расспрашивать старика о богослужении, о праздновании Святой Пасхи.

Ионафан не мог удержать слез, когда вошел в Иерусалимский храм во время жертвоприношения. Сотни людей играли на арфах, сливавшихся воедино, и пели сотни певцов. Жертва горела, кровь струилась и все выше и выше подымался дым жертвенника. В полумраке богато изукрашенного золотом храма виднелась таинственная завеса, за которую никто не мог проникать, кроме первосвященника, входившего туда всего лишь раз в год с кровью агнца. Все тут было таинственно и чудесно. Какое множество священников и левитов, в длинных одеяниях! Какая громадная толпа странников, пришедших не только из Палестины, но из самых отдаленных иудейских стран, посмотреть на дивный город Давида и Соломона и принести жертву за свои грехи!

На возвратном пути из Иерусалима дедушка Иаков зашел в Вифлеем, чтобы показать Ионафану могилу Рахили¹. Здесь они побеседовали о патриархе Иакове² и его сыновьях. Под тенью пальм, у могилы своей проматери (они оба были из колена Вениаминова³), старик погрузился в воспоминания далекого прошлого. Он рассказал мальчику про одно происшествие, которое поныне наполняло его душу неземным восторгом.

Рис. Ольги Бухтояровой

– Тридцать лет тому назад, дорогой мой, – начал свой рассказ дедушка Иаков, – я вместе с другими пастухами пас овец на Вифлеемских лугах. Как самый младший, я обязан был сторожить стадо ночью. Хотелось спать. Чтобы избежать дремоты, я начал распевать псалмы: «Господь, мой Пастырь…» (ср. Пс. 22; 1), – и при этом думал о великом царе Давиде, некогда пасшем овец, пока Господь не сделал его победоносным героем, а потом и царем. Когда же я вспомнил, что Вифлеем – родина Давида, мне пришли на ум слова, недавно слышанные мною в синагоге: «И ты, Вифлеем-Эфрафа⁴! Ты – меньший из тысяч в Иудее, но из тебя изойдет Тот, Кто спасет Израиля» (ср. Мих. 5; 2). Один из присутствующих книжников разъяснил нам этот текст так: «Из Вифлеема должен явиться обещанный великий Царь иудейский – Мессия, о Котором предсказывали пророки, а в особенности – Даниил; царство же и власть, и величие, царственное во всей поднебесной, дано будет народу святым Всевышнего, Которого царство – царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться Ему. После него встал другой законник и прочел: «Из Египта воззвал Я Сына Своего» (ср. Ос. 11; 1), – и доказывал, что Мессия должен явиться из Египта, а не из Вифлеема. Об этом я и думал среди ночной тишины. Моя душа жаждала, чтобы Бог исполнил Свое обещание и прислал бы предсказанного Мессию. И горячо молился я о ниспослании «Примирителя». И вдруг, когда я смотрел на расстилавшийся вдалеке городок, я увидел на небе яркий свет. Светящееся облако спустилось с небес, остановилось на мгновение над Вифлеемом, а потом коснулось земли у нашего сада. Я вскрикнул от ужаса и оцепенел: в облаке, не прикасаясь к земле, стоял дивный юноша ангельского вида. Одежда на нем была как снег, лицо словно соткано из лунного сияния, а глаза – как солнечные лучи, и вся наружность его была так чудесна! Пастухи в одно мгновение очутились на ногах, и даже овцы, бессловесные создания, казалось, насторожились, прислушиваясь к словам дивного Божия посланника. «Не бойтесь! – произнес Ангел, успокаивая нас, перепуганных до смерти. – Не бойтесь. Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям. Ибо ныне родился в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь. И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях». О, как возрадовалось мое сердце! Исполнилось мое желание: родился Мессия, и родился в Вифлееме, так близко! Сегодня, сегодня родился!

– Ангел смолк, – продолжал Иаков. – Разверзлись небеса. Дневной яркий свет озарил луга и холмы. В сияющих облаках явились дивные небесные силы. С радостным ликованием прославляли они Бога и восклицали: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение». Потом все исчезло. Мы видели, как все выше и выше поднимались облака с небесными силами, пока все не исчезло и вокруг снова водворилось тихая, безмолвная ночь. Мир снова был окутан мглою, как и прежде, но все уже было не так, и ночь была иной. Совершилось великое событие, которое останется неизменным: родился Мессия. «Пойдемте в Вифлеем, – решили пастухи, – посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь»…

– И вы пошли? – прервал старика Ионафан.

– Конечно! Мы бегом побежали к Вифлеему и нашли все так, как сказал Ангел. В пещере Вифлеемской, в яслях, нашли мы дивного Младенца. Никогда я не видал ничего прекраснее! Как мы радовались, как рассказывали об этом повсюду! Сердца наши горели благодарностью Богу, и мы могли лишь восхвалять и благодарить Его. Мы чувствовали, что Господь простил, возлюбил нас, послав нам Мессию. Когда пошли мы обратно, в наших сердцах оставалось то же блаженное чувство. Придя к нашим стадам, мы думали о драгоценном Даре и только и толковали о Нем. Как мы радовались тогда и как недолговечна была наша радость!

Старик горестно вздохнул и поник головой.

– Почему же недолговечна? – спросил мальчик, взяв руку старика в свои. – Скажи мне, где Младенец, я пойду к Нему. Я тоже хочу любить Его, молиться и поклоняться Ему!

– Нет, дитя мое, ты уж не увидишь Младенца, это было так давно, больше 30 лет тому назад.

– Так Он теперь взрослый человек? Где же Он?

– Увы, не спрашивай меня лучше. Он не вырос, Его убили.

– Убили?

– Да, дитя мое! Плачь, я говорю правду…

Старик горько заплакал.

Долго пришлось Ионафану утешать его, пока он несколько успокоился и продолжал рассказывать:

– В далекой Иудейской стране, там на Востоке, открыл Бог некоторым людям, что родился Спаситель, и они пришли в Вифлеем, их привела звезда. Там некогда и нашим отцам указывал путь огненный столб. Все удивились, когда у бедного дома, в котором жил плотник Иосиф со своей молодой женой, остановился богатый караван, и узнали, что чужеземцы приехали поклониться Божественному Младенцу. Но увы, раньше, чем приехать в Вифлеем, они побывали у Ирода, царя Иерусалимского, и рассказали ему о причине своего приезда и спросили его: «Где новорожденный Царь Иудейский?» Священники указали волхвам на Писание, где сказано, что Ему надлежит родиться в Вифлееме. Как тебе известно, Вифлеем очень близко от Иерусалима. Мы же повсюду рассказывали о ночном видении, а в Иерусалиме жило двое старцев: пророчица Анна и старец Симеон. Они узнали в Младенце обещаного Мессию и говорили всем и каждому, слушавшему и верившему им, что они видели Божью благодать, что смилостивился Господь и прислал Мессию, Который всех спасет. Но там, наверху, вельможи ничего не знали о Нем, пока не пришли волхвы. Царь Ирод страшно испугался, он боялся потерять престол. Но… Но как я могу тебе передать, что случилось потом. В то время мне надо было уйти из Вифлеема, и вернулся я туда лишь через три недели. Тотчас же побежал в Вифлеем, посмотреть на Мессию, и услышал там такие вопли отчаяния, какие я вовсе не ожидал встретить. Оказалось, что по царскому приказу в Вифлееме и его окрестностях были умерщвлены солдатами все младенцы мужского пола моложе двухлетнего возраста. Вне себя от отчаяния избегал я весь город и его окрестности, разыскивая нашего Спасителя, но все было напрасно. И вскоре мы убедились, что не только мужественный Младенец погиб, но, по всей вероятности, и старец Иосиф, и Дева Мария. Увы! Господь послал нам Спасителя, а они убили Его… И что иного мы могли теперь ждать, кроме Божьего гнева?!

Так рассказывал Ионафану старик Иаков, которому никто не верил в Галилее, что он говорил правду. И с этих пор мальчик стал его поверенным, он верил и плакал вместе с ним об убитом Мессии, но все же утешал старого друга тем, что, может быть, Господь каким-нибудь чудом спас Своего Сына, и Он снова явится.

Вифлеемское происшествие служило неизменной темой бесед, когда Ионафан приходил и приносил старику рыбу. Часто ночью, занимаясь рыбной ловлей, Ионафан думал: «Вот бы снова разверзлось небо и снова явились бы Ангелы и сказали, куда унесли они Младенца. Невозможно, чтобы Господь дал Его умертвить».

Так жили старик с мальчиком, и дружба их становилось все теснее и теснее.

***

С полгода тому назад с берегов Иордана пришла чудная весть. В земле израильской появился пророк, носивший верблюжью шкуру вместо одежды, подпоясанную ремнем; питался же он только диким медом и акридами, живя в пустыне и пещерах. Он проповедовал: «Покайтесь, ибо приблизилось царство Божие». И многие, многие шли за ним, и Галилея была полная его последователями. Пророк учил, как надо поступать, чтобы угодить Богу, и в некоторых местностях его считали за Мессию, о приходе Которого он проповедовал.

Когда старец Иаков впервые услышал об этом, то нахмурился и покачал головой, но Ионафан постоянно приносил все новые и новые известия, и старик не мог далее выносить неизвестности и сам отправился удостовериться собственными глазами. Он знал, что пророк – сын священика Захарии и жены его Елизаветы; оба из колена Левия, и, значит, он не может быть Спасителем, потому что мать драгоценного Вифлеемского Младенца звали Марией, и она была из рода Давидова.

Но Иаков все-таки хотел удостовериться.

С какой радостью снаряжал его в путь Ионафан. Принес ему даже полную сумку сушеной рыбы. И с каким страстным нетерпением ожидал он его возвращения.

И вот сегодня Иаков вернулся вместе с тремя другими пастухами, ходившими с ним в Вифлеем.

«Завтра, завтра, – подумал мальчик, когда старик ушел, – завтра я узнаю всю правду. О, скорей бы наступило завтра!»

Глава II. Мученик

– Ну, дитя мое, теперь все готово, садись у ног моих и слушай, но слушай со вниманием, я сообщу тебе великие новости.

Так начал на следующее утро старец Иаков свое повествование. Он сидел с Ионафаном наверху горы перед шатром. У ног его расстилалось глубокое Геннисаретское озеро. На другом берегу виднелись в вечернем освещении рыбацкие деревушки. Иаков опустил голову на руки. Ионафан в необъяснимом волнении не сводил глаз со старика.

– Милое дитя, все, что мы слышали об Иоанне Крестителе, – сущая правда. Он – сын Захарии. Его рождение было предсказано Ангелом. Ходит он в верблюжьей шкуре, питается акридами и диким медом.

Он великий Божий пророк. Он голос Ангела, восклицающего: «Готовьте путь Господу!» Но он не Сын Божий, не наш Спаситель. Я об этом слышал из его собственных уст. Как раз, когда мы приехали на Иордан, туда прибыло блестящее посольство священников и левитов, посланное первосвященником из Иерусалима с вопросом: «Кто ты?» Все затаили дыхание и напряженно ждали, что ответит Иоанн. «Я не Христос», – произнес он серьезно, и его прекрасное благородное лицо светилась правдой. «Быть может, ты обещанный Илия?» – спросили его левиты. «Нет, я не Илия» – «Зачем же ты крестишь, если ты не Христос и не Илия, и не пророк?» (ср. Ин. 1; 21, 25) – «Господь послал меня крестить водою покаяния; но за мною придет гораздо Сильнейший меня, Которому я не достоин развязать ремень обуви Его. И Он уже среди вас. Он будет крестить вас Духом Святым и огнем. Лопата уже в руке Его, и Он очистит гумно Свое, соберет пшеницу в житницу Свою, а солому сожжет огнем неугасимым» (ср. Мф. 3; 11-12). Так отвечал пророк, и мы долго толковали об его словах. Он крестил нас, одного за другим, в Иордане, но подойти и поговорить с ним не было никакой возможности, а мне так хотелось спросить его: «Тот, о Котором он упомянул, не Спаситель ли из Вифлеема?»

– Ах, зачем ты не спросил его, – воскликнул Ионафан, всплеснув руками. – Будь я на твоем месте, я бы уж как-нибудь протолкался к нему, упал бы к его ногам и молил бы его до тех пор, пока он не сказал бы.

– Тебе, может быть, и удалось бы, – улыбаясь, ответил Иаков, – но для меня, старика, это было не под силу. Его окружала тесная толпа священников, левитов и его учеников.

– Но слушай, что случилось дальше! Когда мы снова собрались на другой день вокруг Иоанна, он начал наставлять нас, как надо жить по воле Божией, и вдруг смолк. Мы удивились и посмотрели на него. Лицо его изменилось, просветлело, словно озарилось небесным сиянием. Он протянул руку и указал на другой берег. Люди, стоявшие близ него, рассказывали, что увидели там молодого Человека, весьма бедно одетого, но дивной и небесной красоты. Иоанн указал на Него и радостно воскликнул: «Смотрите, вот Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира. Это Тот, о Котором я говорил, что Он придет после меня. Тот, что существовал до меня. Он сильнее меня. Я Его не знал, как не знали и вы, хотя я пришел крестить водой, чтобы Он мог явиться перед народом израильским. Он уже приходил ко мне, приказал мне крестить Себя, и во время крещения я увидел Духа Святого, спустившегося на Него в виде голубя. В то время я не знал Его, но Пославший меня крестить водой сказал мне: “Тот, на Кого спустится Дух Святой в виде голубя, будет крестить Духом Святым и огнем”. Я видел и свидетельствую, что Он Агнец Божий».

– Что ты скажешь об этом, дитя мое?

Мальчик вскочил.

– Значит, Он жив? Он жив! Они не убили Его! – Радостно воскликнул Ионафан.

– Вот видишь ли, я говорил тебе, что Господь сохранит Своего Сына.

– Ну ты, конечно, пошел и бросился к ногам Его?

– Увы, дитя мое, раньше, чем я пришел в себя от радостного изумления, Он уже ушел.

– Ушел! – и Ионафан всплеснул руками. – Ушел? Что же ты сделал тогда? Пошел разыскивать Его?

– Нет. Мы не в силах были поверить. Какой-то внутренний голос говорил мне, что Он еще раз придет. Я остался еще на день, и не напрасно. И вот, сижу я на берегу Иордана и вижу неподалеку Иоанна всего лишь с двумя учениками, народ еще не собрался. И он вновь протягивает руку к Иордану и восклицает: «Смотрите, вон Агнец Божий!» Я оглядываюсь, и, ах, дитя мое, как могу я описать, что я почувствовал. Не далее, как в тридцати шагах от меня, шел молодой Человек, лет около тридцати. Сердце мое учащенно забилось. Я хотел протянуть руку к Нему и не мог, словно кто-то связал меня. Ученики Иоанна тотчас же направились к Нему. Как ни погружен был Он в раздумье, Он сразу же обернулся, заслышав их шаги, и я увидел Его лицо, исполненное неизреченной доброты. Глаза… Ах, что это за глаза! Любовь, сама любовь смотрела на учеников, и раздался голос, подобный звукам арф в Иерусалимском храме: «Кого вы ищете?» «Учитель, где ты живешь?» – спросили они Его. Я страшно обрадовался, что могу узнать, где Он живет, но Он ответил им: «Идите и увидите», – и увел их. Когда они ушли, я долго горько плакал. О, я до тех пор не успокоюсь, пока наверное не узнаю, в самом ли деле Он Вифлеемский Младенец или нет. Сердце говорит, что да, но так трудно в это поверить.

– Как можешь ты сомневаться?! Господь смилостивился над нами, послал нам Пророка, а ты Ему не веришь, – горячо возражал старику Ионафан.

Долго, почти до самого утра разговаривали они о великих событиях, волновавших в то время души тысяч людей. Раньше, чем мальчик дошел до дому, в душе его созрело решение, что он во что бы то ни стало доберется до Агнца Божия, взявшего на Себя грехи мира, – до Своего дивного Спасителя.

«Я пойду в Вифлеем, – раздумывал он про себя. – Он, конечно, придет туда хоть еще раз, и я увижу Его. Но раньше, чем отправляться в путь, надо запастись съестными запасами для больной матери и отложить себе кое-что на дорогу». Он решился неутомимо работать и усердно молить Бога, чтобы Он послал ему хороший улов и много покупателей.

– Да, я пойду за доказательством. Я принесу их дедушке Иакову.

Рис. Ольги Бухтояровой

Глава III. Царица

Прошел месяц. И снова сидел старик Иаков с Ионафаном на горах. Перед ними стоял человек средних лет, с загорелым лицом, с блестящими увлажненными от слез глазами. Звали его Манассия.

– И вот стояли мы и слушали учителя Иоанна, – рассказывал он, – и старались принять в сердца наши Божественные истины, возвещаемые им нам. Вдруг видим, к нам направляется торжественное шествие. На царственно разукрашенных ослицах приближался в сопровождении черных рабов царь Ирод и его свита. На одних из носилок сидела богато разукрашенная жемчугами и самоцветными камнями Иродиада, супруга Филиппа-Ирода, которую царь отнял у своего единственного брата и сделал своей женой. Когда же рабы поставили носилки на землю и отдернули занавесы, мы подумали: «Уж не пришли ли и они принести покаяние?» Но они нисколько не походили на людей, пришедших для покаяния, скорее, – на любопытных, явившихся для развлечения. Они все были очень веселы. Нас оскорбило подобное высокомерие. В особенности насмешливо смотрела на учителя Иоанна порочная Иродиада, вот так, – сверху вниз. Царь сошел с ослицы и принялся разговаривать с Иродиадой. И как раз в эту минуту случилось нечто неслыханное. Учитель сразу пресек свою проповедь. Мы все смотрели на него и даже царь и Иродиада. Тогда он простер руку, указывая на царя, и воскликнул грозно: «Не хорошо, что ты владеешь ею». Я хоть и мужчина, но вздрогнул. Женщины закричали. В это мгновение учитель Иоанн был похож на грозного Архангела. Царь сначала весь вспыхнул, а потом побелел, как мел. Он чувствовал, что мы все на него смотрим и осуждаем его черный грех. Одно мгновение нам показалось: вот упадет он на колени и принесет покаяние, но тогда в свите произошло движение, они приблизились к царю, словно желая защитить его от пророка. Царь был страшно взволнован. Подумайте только, ведь никогда ни один царь не бывал обвиняем в грехах так открыто перед народом: он отдал приказ и…

– И что же тогда, Манассия? – нетерпеливо вскрикнул Ионафан.

– Что потом? О, если бы мог я остановиться на этом! Лучше бы никогда мне этого не видеть! – горестно простонал Манассия. – Связали нашего учителя и куда-то увели. И теперь томится он в темнице. Только некоторых из наших допустили к нему, но разве это могло нас утешить?

– Но зачем он так сказал царю? – разгоряченно возражал мальчик. – Разве можно так открыто обвинять царя на виду у всего света?

– Не горячись, дитя мое, – заметил старик, серьезно покачав головой. – Если царям не стыдно открыто грешить и нарушать перед миром Божий закон, то пророк Божий должен открыто порицать их. Ты знаешь, так поступали Илия, Иеремия, Иезекииль… И учитель Иоанн не мог иначе поступить. И Господь сохранит Своего слугу, как Даниила во львином рве…

– Но продолжай дальше, Манассия, – произнес Иаков, обращаясь к рассказчику. – Что сделали вы, его ученики, и как собираетесь поступить теперь?

– Я отправляюсь домой, а потом приду в Иерусалим, о других же я ничего не знаю. Все рассеялись. Да, многие покинули учителя еще раньше этого случая. Так например, Андрей, сын Ионин, и Иоанн, сын Зеведеев, уже раньше покинули его и пошли за Иисусом из Назарета, на Которого мой учитель указывал как на Агнца Божия.

– Ах, не знаешь ли ты чего-нибудь об Агнце Божием? Зовут ли Его Иисусом, как того Младенца из Вифлеема? – прервал старец речь огорченного ученика Иоанна. – Где Он?

– Я слышал, что Он пошел в Кану Галилейскую и совершил там великое чудо, претворив воду в вино. Только я не верю. Меня огорчает, что у Него больше учеников, чем у нашего учителя. Все бегут к Нему, потому что Он, говорят, исцеляет больных и так проповедует, как не проповедовал еще ни один пророк. Словно кто-нибудь может проповедовать лучше нашего учителя Иоанна.

– А слышал ли ты Его?

– Нет, и даже не хочу слушать. Ни за кем другим я не последую и останусь верным своему учителю Иоанну.

– Не обещанный ли Он Мессия?

– Мессия? Сын-то плотника? Все знают и братьев его, и сестер, и Мать.

– А Мать его жива?

– Жива.

– Где же Она живет?

– Прежде, в Назарете. Быть может, Она и по сей час там. Он же ходит повсюду, как делал это и наш учитель. После свадьбы в Кане Он вернулся в Назарет. И там проповедовал в синагоге. Его чуть-чуть не убили. Назаряне повели Его на высокую гору и хотели сбросить Его. Но Он прошел промеж них и пошел в Капернаум. А пошли ли с Ним Его Мать и другие Его родственники, не знаю. Узнал же я об этом от отца Иосифа. Ну да будет нам толковать о Нем. Я пришел только спросить, не пойдет ли кто-нибудь из вас в Иерусалим на праздник Пятидесятницы? В нынешнем году там будет огромное стечение народа. Пойдете ли вы?

– Не знаю, – отвечал старик и печально покачал головой. – Для меня это слишком далеко. Господь видит, что у меня нет больше сил. Пятьдесят лет подряд ходил я паломничать в Иерусалим. Не пропустил ни одного праздника. А теперь могу лишь желать одного, чтобы Ионафан мог попасть туда.

– Дитя мое, – обратился он к мальчику, – отчего ты не скажешь, хочешь ты идти или нет?

Мальчик вскочил. До сих пор он сидел, уронив руки на колени.

– А как ты думаешь, Манассия, будет там Иисус?

– Конечно, – ответил Манассия и нахмурился. – Если Он действительно Пророк, то не должен пропускать праздника.

– Ну так я пойду и все узнаю, и обо всем расскажу тебе потом, дедушка Иаков.

– Теперь уже поздно, мне пора идти домой. Мир вам!

– Благослови тебя Господь.

Мужчины сердечно распрощались с мальчиком, потом уселись на земле и погрузились в серьезные рассуждения. Старец счел нужным посвятить своего родственника в свои мысли о том, почему его так интересовал Иисус из Назарета.

Глава IV. Чудесные исцеления

На базарной площади Магдалы⁵ царила шумная, оживленная жизнь. Продавцы и покупатели возвышали голоса, к ним примешивался рев верблюдов, крики ослов, стук деревянных сандалий и другие звуки. Посреди шумной толпы расхаживал Ионафан, личико его было свежо, как утро, а на голове нес он пустую корзину. В первый раз продавал он рыбу сам, его мать была больна. Заработок был хорош, он не только продал всю свою рыбу, но продал еще несколько кожаных мехов и овечьих сыров дедушки Иакова. И только теперь, покончив с делами, осматривал он базар, раздумывая, что может купить матери и старому другу. Но вдруг Ионафан забыл обо всем остальном, его слух поразило имя, о котором он думал и день, и ночь, – имя Иисуса Назарянина.

В углу базарной площади стоял человек, указывавший себе на руки и ноги и рассказывавший с великой радостью о чем-то необычайном стоявшим перед ним людям, и при этом часто ударял себя в грудь.

– Что там случилось? – спросил Ионафан человека, быстро шедшего оттуда.

– Фома-прокаженный вернулся домой здоровым, его исцелил Иисус из Назарета. Не знай я, что он до половины уже сгнил, я бы ему не поверил. Но не задерживай меня, мальчик, ступай и послушай сам. Я бегу за отцом, который тоже прокаженный, я схожу за ним в его жалкое жилище и сведу его к великому Пророку.

Рис. Ольги Бухтояровой

И, кивнув головой, он побежал дальше, а Ионафан помчался к толпе, все более и более разраставшейся.

Человек, стоявший посреди нее на возвышении, не уставал рассказывать:

– Я уже истлел наполовину, и не было для меня никакой надежды. Люди изгнали меня из своей среды, жена и дети должны были покинуть меня. Никто не протягивал мне руки, но Он не побоялся. Я пал к Его ногам и закричал:

– Господи, если захочешь, то можешь очистить меня! Он протянул Свою руку, вот здесь лежала она – святая целительная рука. «Хочу, очистись», – сказал Он, и болезнь покинула меня, теперь я здоров. Восхвали, душе моя и все, что во мне есть, Господа и имя святое Его. Он исцелит все твои пороки. Все, у кого есть кто-нибудь больной, несите его к Нему. Меня он исцелил, значит и вас исцелит. Великий Пророк явился между нами, и Господь посетил народ Свой.

И снова без устали начинал исцеленный рассказывать, и слезы струились по его щекам.

Но тут, к великому ужасу и гневу Ионафана, пришел левит и не хотел верить говорившему.

– Никогда еще пророк не выходил из Галилеи, и что может быть доброго из Назарета? – сказал он.

Тогда сквозь толпу пробрался богато одетый юноша.

– Ты не прав, учитель! – произнес он. – Великая сила у Этого Пророка. Он не только исцеляет болезни, но изгоняет и бесов, так что бесы кричат: «Ты Сын Божий». Он может совсем изменить здорового человека, так что никто его не узнает; если хотите послушать, то я расскажу вам, что я видел.

– Расскажи, расскажи! – дружно закричали все.

Сильнее всех кричал Ионафан.

Юноша даже замахал руками, чтобы они успокоились.

– Мы стояли с товаром у сборщика пошлин. У стола сидел озабоченный и углубленный в раздумье сборщик Левий, сын Алфеев, мой знакомый. Ни за что на свете не покинул бы он своего доходного дела. Как раз он покончил с нами, когда народ заволновался и пронесся слух, что идет Иисус из Назарета. Вы можете представить, какое на нас произвело впечатление это известие, когда мы узнали, Кто идет? Он шел с двумя учениками, а за ним следовала толпа. Когда они дошли до стола сборщика пожертвований, Пророк поднял голову, остановился и посмотрел на Левия. У Левия задрожали руки и тяжелое облако забот в одно мгновение как будто упало с его души – так просветлело его лицо. «Ступай за мной», – сказал Иисус. И как вы думаете, что случилось?

– Левий пошел за Ним! – с уверенностью закричал Ионафан.

– Твоя правда. Левий встал, бросил денежную сумку, оставил все стоять, как оно было, и пошел за Ним. Потом приготовил он Учителю у себя дома ужин и теперь повсюду следует за Ним. Потому-то я и говорю, что Пророк обладает великой силой.

– Конечно, великой, – сказал только что подошедший старый рыбак.

– И ты что-нибудь знаешь? – накинулись все на него с расспросами.

– Я видел такой улов, какого вы никогда не видали. Я был у дочери в Капернауме, мы как раз вместе с зятем отправились ловить рыбу. Мы были на двух лодках и проработали всю ночь напролет. Поутру на берегу собралась огромная толпа, пришедшая к Иисусу из Назарета, так что Ему пришлось попросить Симона, сына Ионова, впустить Его в свою лодку и немножко отчалить от берега. Так оно и было сделано. Он учил народ с лодки, и мы позабыли обо всем на свете во время Его речи. Окончив ее, приказал Он Симону выехать на глубину озера и забросить сети. Симон удивился, а мы рассмеялись. Ну где же это видано, чтобы днем ловили рыбу? Но Симон сказал: «По Твоему слову заброшу я сеть, но мы проработали всю ночь и ничего не наловили». Но едва только он забросил сеть, как вытащил такое множество рыбы, что сеть порвалась. Он кликнул на помощь, и мы едва смогли причалить к берегу обе переполненные рыбой лодки. Они были полны прекрасной крупной рыбы. Симон бросил все и пошел с Иисусом. И мы пошли с Ним в Капернаум. А там, в одном доме и во дворе, собралась такая толпа, что расслабленного, принесенного к Нему, пришлось спустить через кровлю дома к Его ногам.

– И что же, Он исцелил его? – спрашивали многие.

– Да, исцелил. Но вот что было удивительно… Очень удивительно, и мы никак не могли взять этого в толк… – со вздохом, прерываясь произнес рыбак. – Когда Он посмотрел на больного, то вдруг сказал: «Сын мой, прощаются тебе грехи твои».

– Ну, кто же может прощать грехи, кроме Господа, Бога Иаковлева? – удивились слушатели.

– Он богохульствует, – мрачно заметил левит.

– Так подумали многие и так даже сказали Ему Самому; но Он задал им такой вопрос, на который Ему никто не смог ответить: «Что легче? Сказать: “прощаются тебе грехи твои” или “встань и ходи”?» Все смолкли. «То и другое мог совершить лишь один Бог. Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть прощать грехи на земле, – сказал Он через мгновение и обернулся к больному, – говорю тебе, встань, возьми постель твою и иди домой». И больной встал и пошел домой.

Как только рыбак окончил рассказ, собравшиеся чуть было не заспорили, потому что левит утверждал, и многие примкнули к нему, что Этот Иисус не от Бога. Но как раз пришел караван, им пришлось расступиться и Ионафан не слышал ничего больше. Тут он вспомнил, что пора было возвращаться домой и пересказать дедушке Иакову все удивительные новости, слышанные им. Он постоял еще немного и услыхал тяжелый вздох, и увидел красиво одетого человека, на широкой кайме одежды которого была надпись. У человека был благородный вид и осанка, он был очень печален.

– Что с тобой, учитель? – с низким поклоном отважился спросить его Ионафан.

Человек серьезно посмотрел в участливое личико мальчика.

– Моя единственная двенадцатилетняя дочь больна. Если бы я мог поверить всему, что я слышал, то я сходил бы к Пророку.

– О, верьте, верьте только. Почему же вам не верить? – попытался убедить его мальчик. – Он исцелит ее, Он наш Спаситель!

Тут прошли мимо них два араба с верблюдами и разлучили мальчика с прохожим, а когда они прошли, тот уже затерялся в толпе.

К мальчику же подошел человек и спросил:

– А знаешь ли ты, с кем ты разговаривал?

– Нет, не знаю.

– Это начальник синагоги, учитель Иаир, очень богатый, очень знатный человек.

«Но несчастный, – подумал Ионафан. – У него больна дочь, а он не видит, что Иисус может исцелить ее».

И, идя домой, мальчик всю дорогу негодовал:

«И что за люди! Верить не умеют! Дедушка Иаков, потом левит, а теперь начальник синагоги Иаир. Умнее всех был мытарь: бросил все и пошел за Ним. Я бы сделал то же самое. Я поступил бы точно так же. Ах, только бы мне попасть в Иерусалим!»

Обогащенный столькими новостями, вернулся Ионафан домой. Передал матери все, что заработал и купил, и, нимало не обращая внимания на болевшие ноги, побежал к Иакову, зная, что там он может переночевать.

Вот будет чудесная ночь, когда ему расскажут о вещах, далеко превосходящих все слышанное. Все уверяют, что прокаженный прав: Великий Пророк явился между нас, и Господь посетил народ Свой!

Глава V. Болезнь дедушки Иакова. Рассказ Манассии об Иисусе

Нонафану и в голову не приходило, что он может не только не принять участие в Иерусалимском празднестве, но что пройдут недели, даже месяцы, прежде чем ему представится возможность узнать подробнее об Иисусе из Назарета. А он так много наловил рыбы и так удачно продавал свой улов! Наготовил для матери такой запас, что и ему осталось на дорогу! И вдруг он не пошел.

Случилось, что когда он пришел к дедушке Иакову проститься, он застал последнего тяжко больным. Мальчик горько плакал. В его сердце происходила тяжелая борьба: должен ли он идти или нет? С одной стороны, горячее желание увидеть и послушать Иисуса, с другой – любовь к старику. Но в конце концов любовь все-таки победила.

«Если Иисус – Агнец Божий, так любящий больных, Он, наверное, не был бы доволен, если бы я задумал покинуть больного и одинокого дедушку Иакова. Кто станет за ним ухаживать, если я уйду?» И Ионафан затаил в себе свое стремление, отрекся от себя самого и остался. О том же, сколько слез пролил он дома, ничего не узнал старик Иаков. Да и вообще старик так был плох, что мало знал о себе самом и вообще о мире. Ионафан заботился о его овцах и собаках, ухаживал за ним, как только мог. Выздоровление шло очень медленно. Иаков уже был стар, а в старости болезни приходит очень быстро, но уходят чрезвычайно медленно. Помимо своей заботы об Иакове, мальчику надо было подумать и о матери, и хотя последняя не была уже больна, но все же не могла кормиться без сына. Дедушка Иаков посылал ей молока и даже иногда ягненка, но все же Ионафану приходилось ловить рыбу, чтобы содержать мать и себя.

Так проходили дни, недели и месяцы.

Люди уже давно и позабыли о Иерусалимском празднике, но желание Ионафана все еще не сбывалось.

Всякий может себе представить, с какой радостью встретили Иаков и Ионафан своего друга Манассию, когда тот нежданно-негаданно пришел к ним. Разговор, конечно, перешел на вопрос, столь важный для них обоих:

– Был ли ты в Иерусалиме?

Лицо Манассии стало серьезным.

– Да, был и никогда еще не видел на празднике такой несказанно огромной толпы людей. Священник Ливий, сын Аарона, говорил, что он уже давно не приносил такого множества жертвы, как в этот день.

Ионафан дотронулся до руки Манассии.

– Видел ли ты Иисуса? Был ли Он там? Ах! – вырвалось у мальчика со вздохом.

Старик же опечаленно произнес:

– Вот видишь, дитя мое, не заболей я, и ты увидел бы Его, но я виной тому, что случилось иначе. Но Господь Бог наших отцов вознаградит тебя за все то, что ты сделал для меня.

– Не говори так, – возразил мальчик, обхватив колени старика. – Ведь Манассия все нам расскажет. Не так ли?

Манассия утвердительно качнул головой, и когда он выпил предложенного ему молока, они все вышли из шатра. Ионафан очень заботился о стаде, со вчерашнего дня он перебрался на место, где было вдоволь травы. Здесь овцы могут пастись около старого Иакова, и он может окликать их по именам…

Когда все было готово, Манассия начал:

– Отец Иаков и ты, Ионафан! Я говорил вам прежде, что никогда не изменю моему учителю Иоанну и сдержу слово. Но все-таки то, что я вам расскажу сейчас об Иисусе из Назарета, – великое дело, и я ничего не скрою от вас, что я видел или слышал о Нем хорошего. Еще ни один человек не проповедовал так, как Он. Его речь – как драгоценная жемчужная нить, и каждая жемчужина в ней оправлена в золото: то сладостная, как мед, тающая на сердце, то мощная, потрясающая всю душу. Глаза Его глубоки, как озеро, расстилающееся у наших ног, но когда они смотрят на кого-нибудь, то из них изливается целое море любви. Когда Он взглянул на меня, все затрепетало во мне от счастья. А Его фигура! Тихая царственная осанка! Ты уже видел Его, Иаков. А ты, Ионафан, увидишь. Он седьмого дня придет в Капернаум, и ты тогда все узнаешь. Его нельзя описать. Ты сам увидишь Его и никогда не забудешь. Но Он может быть и грозен.

– Грозен?

– Да. Мой близкий приятель, левит Иосиф, рассказывал мне следующее о Его первом посещении Иерусалима на Пасху. «Нас уже много собралось в храме, – говорил Иосиф, – как вдруг приходит Он. Он увидел покупавших и торговавших жертвенными животными, посмотрел на стул менял с деньгами, взглянул и на толпу, пришедшую в храм за чем угодно, только не для служения Богу, и лицо Его омрачилось печалью. Ах, как горестно видеть Его в страдании! Человек не может вынести этого. И вдруг из Его кротких любвеобильных глаз сверкнула молния. Не успели мы и оглянуться, как у Него в руке очутилась веревочная плеть, и Он воскликнул, хотя не громоподобным, но мощным голосом, который всякий должен был услышать: “Возьмите прочь эти вещи и не делайте из дома Отца Моего дома торговли”. Он выгнал покупателей и продавцов. Те же самые руки, от чьего слабого прикосновения исцелялись больные, опрокинули меняльные столы и рассыпали деньги, и видно было, как невыносимы для Него купля и продажа в доме Господнем». Так рассказывал мне Иосиф.

– И никто Его не схватил? – с ужасом спросил старик Иаков.

– Никто. Все были ошеломлены: и священники, и левиты, и певчие, и толпа. Но правда, Его осыпали вопросами: «какой властью Он это делает и какое знамение Он им дает, что имеет право так поступать». И Он дал им очень странный ответ. Он положил руки на грудь и с небесной кротостью произнес: «Разрушьте этот храм, и Я его в три дня воздвигну». На что Ему с негодованием напомнили о трех долгих годах, в которые построился Иерусалимский храм. Но Он не разъяснил им Своих слов, а ушел прочь и совершил много чудес над больными у храма. И много удивительных вещей совершил Он в течение праздников. Я следовал за Ним повсюду, по всему Иерусалиму. Куда бы Он ни приходил, везде собиралась огромная толпа вокруг Него. Он проповедовал неустанно и исцелял. Мне страшно хотелось увидеть, примет ли Он участие с учениками в празднестве или нет. Ну, и Он пришел. Подумайте только, Он побывал и в Овечьей купели, где столько больных ожидали, когда Ангел Господень сойдет и возмутит воду и можно будет войти в нее первым и исцелиться. Он пришел и тотчас же подошел к человеку, который по его собственному уверению болел уже тридцать восемь лет. «Хочешь стать здоровым?» – ласково спросил его Иисус, и когда тот зажаловался, что у него никого не было, кто бы мог помочь ему спуститься в воду, Он исцелил его единым словом. Мне кажется, Он знает, кто в Нем больше всего нуждается, к тому Он Сам идет и помогает. Но священники упрекнули Его в том, что Он исцеляет в субботу. И Он отвечал им тоже очень странными словами: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5; 17). И прибавил: «”Истинно, истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего… (ср. Ин. 5; 19)”. “Отец возлюбил Сына и все дал в руку Его” (Ин. 3; 35)». Таких странных слов Им сказано было много. В особенности у меня в памяти остались следующие: «Ибо Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну, дабы все чтили Сына, как чтут Отца. Кто не чтит Сына, тот не чтит и Отца, пославшего Его» (ср. Ин. 5; 22-23). И как только я это услыхал, сейчас же подумал о твоем рассказе, дедушка Иаков. Он Сам назвал Себя Сыном Божиим и говорил: «Исследуйте Писания: ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют обо Мне… Ибо если вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал обо Мне» (ср. Ин. 5; 39, 46).

– А что, если Он и в самом деле Сын Божий, из Вифлеема, наш Спаситель, а мы так мало чтим Его? – продолжал Манассия. – Наши священники преследуют Его, и ни один не верует в Него. Что будет? А если Он и Спаситель, то зачем Ему выдавать Себя за Сына Божия?

Старик не отвечал и поник головой на руки. Ах, как трудно было верить и не бояться разочарования!

Но перед Манассией очутился Ионафан.

Щеки его пылали, глаза метали молнии негодования.

– Что тебе сделал Божий Агнец? Почему ты не веришь? Ты видел и слышал Его. Учитель Иоанн сказал тебе, что это Тот самый, Который будет крестить Духом Святым и огнем. Он исцелил больного, лежавшего тридцать восемь лет. Что же Он должен еще сделать, чтобы ты уверовал в Него?

Манассия слегка нахмурился, но ничего не мог возразить на обвинения мальчика.

Глаза старца Иакова были влажны.

– Ты прав, дитя мое. Мы хотим верить Ему, хотим пойти к Нему, и Он нам все объяснит. Но теперь не станем больше разговаривать о таких вещах.

– Не слыхал ли ты чего об учителе Иоанне, Манассия? – переменил старик разговор.

– Нет, не слыхал, он все еще в темнице, но послал одного из наших к Иисусу спросить: «Тот ли Ты, Кто должен прийти, или нам ждать другого?»

– И что же Он велел ему передать? – прервали старик и мальчик.

Манассия опустил голову и расскзал следующее:

– Они пришли к Нему как раз в то время, когда Он исцелял больных, и Он отвечал им: «Расскажите Иоанну все, что вы видели и слышали: слепые прозревают, глухие слышат, хромые ходят, прокаженные очищаются, и нищие благовествуют, и блажен, кто не соблазнится о Мне».

– Вот видишь, Манассия, – ликовал Ионафан, – ответ нашего Спасителя и для тебя пригоден.

– Я так и ожидал, что ты мне это скажешь. Ну уж если говорить, так говорить все, что я знаю. И должен рассказать вам трогательное происшествие. Я пошел с Иисусом из Иерусалима а Наин. По дороге один сотник послал к Нему Иудейских старшин с просьбой исцелить больного слугу. Старшины убеждали Его исполнить просьбу сотника. Господь пообещал прийти и исцелить его, но сотник послал друзей, а потом пришел и сам, говоря: «Не утруждай себя, Господи, ибо не достоин я, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи лишь слово, и выздоровеет слуга мой». И все случилось, как сказано было. И удивлялся Иисус такой вере, и сказал, что подобной веры не встречал и в Израиле. И слуга сотника, как мы узнали позднее, действительно поправился. Мы были страшно изумлены. Иисус не ходил к больному, никогда не видел его, даже не слыхали, чтобы Он произнес какое-нибудь слово, а слуга выздоровел. Но в Наине наше изумление достигло еще большего предела…

– Знаешь, дедушка Иаков, – радостно воскликнул Ионафан, всплеснув руками, – я расскажу Ему о тебе и о матушке. И Он, если уж Он обладает такой силой, исцелит и вас. Но рассказывай, пожалуйста, что случилось в Наине? Я весь горю от нетерпения и радости, я уверен, что там случилось что-то очень хорошее.

– Конечно, хорошее, Ионафан. Когда мы проходили к раскрытым городским воротам Наина, то мы уже издали услыхали плач и увидели: высоко на плечах мужчины несли гроб, в нем лежал мертвый юноша, единственный сын вдовы, шедшей около гроба и горько плакавшей. За нею следовала большая толпа. Я посмотрел на Иисуса и подумал: прийди мы немного раньше, Он, наверное, исцелил бы сына бедной вдовы. Я видел, что и Ему было жаль несчастной женщины и умершего юноши. Иисус так участливо посмотрел на нее. Он остановился. Мы расступились, чтобы пропустить погребальное шествие. Но Он не посторонился. Когда несшие дошли до Него, Он положил руку на гроб, и они остановились. Все смотрели на Него, все затаили дыхание. «Не плачь!» – ласково произнес Он матери умершего, не замечавшей в своей горести, что творилось вокруг нее. Она взглянула на Него и перестала плакать. Одним Своим взглядом Он успокоил ее. Потом обернулся к умершему.

– И что?

– Не мешай ему, дитя мое!

– И сказал: «Юноша, тебе говорю: встань». И едва только он выговорил, как юноша раскрыл глаза. Краска жизни разлилась по Его лицу, Он вздохнул, пошевелил руками и сел, а что было дальше, невозможно того описать. Мать и сын рыдали от счастья. И Он радовался вместе с ними. Но потом радость сменилось ужасом, Он был страшен нам Своей силой. Я подумал о Его словах, слышанных мною в Иерусалиме: «”Ибо как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет” (Ин. 5; 21)… “Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут” (Ин. 5; 25)». И все закричали с великою радостью: «Великий пророк явился между нами, и Господь посетил народ Свой».

До сих пор дедушка Иаков слушал. Теперь же он обратился лицом к Иерусалиму, и из его уст полилась хвала, долгие годы таившаяся в его душе. И в эту минуту он верил, что Бог сохранил Своего Сына от Ирода, и возрастил Его в уединении, и отдал Его миру Спасителем.

Итак, жив Вифлеемский Младенец.

И когда Манассия спустя несколько часов покинул хижину Иакова, он ушел с твердой решимостью разузнать, где теперь Иисус, чтобы свести к Нему своих друзей: Иакова и Ионафана.

Глава VI. Тайна Младенца из Вифлеема

Снова прошло несколько недель.

Ионафан сидел вечером перед шатром, но уже один – дедушка Иаков ушел в Вифсаиду продавать овец и шерсть. Он давно ушел, но все еще не возвращался. Должно быть, не мог продать товар, или уж не заболел ли во время пути? Как бы то ни было, но Ионафан обязан до его возвращения спасти его стадо. Мальчик никак не мог его дождаться. Однажды в пятницу он, вместе со своей палаткой, спустился немного ниже и решил навестить мать. Он оставил около стада хромого сироту Рувима, всегда помогавшего пастухам, и теперь он был нанят дедушкой Иаковом до своего возвращения, чтобы Ионафан, пасущий его стадо, мог отлучаться. Мать Ионафана обыкновенно рассказывала сыну всякую всячину, слышанную ею от рыбаков, а потом Ионафан брал сеть и отправлялся ловить рыбу, и, закинув в сеть, он садился на берег и смотрел на воду.

Так оно было и теперь.

Озеро было неподвижно, словно огромное зеркало, окруженное цветущими кустами. В нем отражались звезды и месяц. Боже, как здесь было чудесно! Но вдруг на освященную поверхность воды упала тень.

Мальчик обернулся. На берегу озера, прислонившись к дереву, стояла красивая молодая женщина. Густые локоны обрамляли приветливое лицо, и из-под приподнятого покрывала смотрели большие голубые глаза, устремленные на освященную водную гладь. Вдруг женщина обернулась и увидела удивленное лицо мальчика. На ее губах заиграла ласковая улыбка. Они поздоровались.

– Что ты тут делаешь? – Доверчиво спросил Ионафан. – Наступает ночь, а сторона пустынная, где ты собираешься ночевать?

– Ночью я пойду дальше. Мои носильщики отдыхают неподалеку отсюда, я пошла посмотреть на священные воды Геннисаретского озера.

– Почему ты называешь их священными?

– Почему? – рука молодой женщины погладила ласково кудрявую головку мальчика, а на лице ее отразилось глубокое волнение. – По этим волнам часто плавает лодка, из которой Иисус из Назарета, наш Учитель, поучает народ.

– Ты знаешь Его? – радостно воскликнул мальчик и сейчас же очистил место около себя на скале для женщины.

– Знаю ли я Его… – сказала она, усаживаясь. – Ведь Он мой дорогой Господин и Учитель. Теперь я была дома, у своих. Муж и дети удерживали меня, ни за что не хотели отпустить меня, но как цветок не может жить без солнца, так и моя душа не может жить без света Его слов, и потому-то спешу я теперь ночью, чтобы как можно скорее разыскать Того, перед Кем так трепещет моя душа.

– А кто ты?

Я Иоанна Хуза, жена домоправителя Ирода.

– А что тебе нужно от Него? Может быть, ты больна? – настойчиво допрашивал мальчик.

– Теперь уже не больна. Он исцелил меня, я следую за Ним, потому что необходимо, чтобы кто-нибудь да прислуживал Ему. Я не одна, нас много, больше всех прислуживает Ему Мария из Магдалы.

– Кто это?

– Богатая женщина, бывшая прежде очень несчастной; она была одержима бесом, но Иисус освободил ее. О, мы даже не умеем хорошенько выразить Ему всю нашу благодарность. Наши знакомые удерживают нас, а родственники всячески мешают, но мы не обращаем на них внимания, только бы нам удалось услужить Ему.

– А что с тобой было?

– Телом я была здорова, но болела душой и сердцем. Но это долгая история…

– Нет, пожалуйста, пожалуйста, расскажи, – упрашивал Ионафан.

– Ты любишь Его?

– О, да! Очень!

– Видел ты Его?

– Больше всего на свете я хочу увидеть Его, и я думаю, что Господь Бог даст возможность повидать Его.

В коротких словах мальчик рассказал все, что знал о Вифлеемском Спасителе от дедушки Иакова, рассказал и то, что дедушка Иаков видел Его на берегу Иордана и что он, Ионафан, очень бы хотел, но никак не мог попасть в Иерусалим.

Женщину заинтересовало Вифлеемское происшествие.

– Когда я увижусь с Марией, Его Матерью, я спрошу Ее, Тот ли Он Младенец, о Котором говорили Ангелы, и где Она спряталась с Ним, когда Ирод велел умертвить детей? И если тебе удастся прийти к нам, то постарайся найти меня, и я тебе все расскажу. Он наш Спаситель, Он Агнец Божий. Ты хотел знать, как я пришла к Нему? С детства душа моя стремилась к миру, в особенности с тех пор, как меня выдали замуж и я очутилась при дворце Ирода, где царила роскошная, веселая и такая греховная жизнь. Я чувствовала, что мы жили не так, как следовало, и Бог не может быть доволен нами. Однажды отправился Ирод с Иродиадой и большой свитой посмотреть на великого пророка. Когда я услышала Его, у меня открылись глаза и я постигла, что мы великие грешники. И тут пророк высказал царю правду и был брошен за то в темницу. Душевная неудовлетворенность все возрастала во мне. Я отправилась паломничать в Иерусалим и велела принести богатую жертву, но все было напрасно. В Иерусалиме много рассказывали об Иисусе и чудесах, совершенных Им на Пасху. Я принялась разыскивать Его до тех пор, пока не нашла. Я пришла к Нему как раз в то время, когда Он сидел на горе и проповедовал. Он воскликнул: «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные и Я успокою вас» (Мф. 11; 28). Я встала и подошла к Нему, Он посмотрел и сказал: «Возьми крест свой и следуй за Мною» (ср. Мк. 8; 34). Я последовала за Ним. Я следую за Ним, помогаю Ему и Его ученикам. Он учит меня любить и терпеть. Я благодарю Бога, что мой муж не очень меня осуждает. Он только боится, что я потеряю рассудок. Отец, мать и вся родня отреклись от меня, как от нечистой. Но я об этом ничуть не беспокоюсь. Душа моя полна радости. Иисус простил мне все, Он исцелил мое сердце. А теперь, когда я узнала, что Он Мессия, тем вернее буду служить Ему. Я знаю, Он когда-нибудь будет царствовать. И когда Он будет Царем, Он, быть может, не будет нуждаться во мне, но я воспитаю для Него моих двоих сыновей. Но теперь, пока Он в такой бедности, что Ему, как Он Сам говорит, негде преклонить головы, теперь Он нуждается в нашей помощи…

Ионафан слушал речи незнакомки, не перебивая.

– Однако мне пора идти, – и женщина поднялась.

– Только скажи мне, пожалуйста, одно, – спросил робко Ионафан. – Если я приду к Нему, то могу принести Ему двух рыбок? Примет Он их от меня?

– О да, Он очень милостив и очень беден, и хотя Он совершает великие дела, но для Себя Он еще ничего не совершил.

– Когда я пойду к Нему, я попрошу матушку испечь мне несколько хлебцев, возьму рыбы и положу все к Его ногам.

– Он благословит тебя за это. А теперь да благословит тебя Господь, Бог отцов наших. Мир тебе!

– И тебе мир!

Мальчик низко поклонился и долго смотрел туда, где исчезло белое одеяние ученицы Иисуса Назаретского, покинувшей дворец Ирода и роскошную жизнь, покинувшей родителей, мужа, всю родню, взявшей свой крест и последовавшей за Тем, Кому негде было преклонить голову, – и все для того, чтобы служить Ему.

Когда Ионафан смотрел таким образом вслед ученице Пророка, кто-то обнял его и произнес: «Мир тебе».

– Дедушка Иаков?!

Да, около него стоял дедушка Иаков. Но он ли это? Лицо его сияет радостью и небесным миром.

– Ты видел Его? – вскрикнул мальчик в блаженном провидении.

– Я видел Его, дитя мое. Видел и слышал.

Старик сел на скалу.

– Оттого я так долго и задержался. Мое стремление узнать истину заставило меня из Вифсаиды пройти в Капернаум. Там указали мне на дом, где Он жил, когда бывал в городе, но Его дома не было. Но зато я застал Его Мать Марию, и знаешь, дитя мое, хотя прошло уже 30 лет и Она состарилась, но я сейчас же узнал в Ней Мать нашего Вифлеемского Спасителя. Я познакомился с Ней, и Она рассказала мне, что раньше, чем солдаты Ирода пришли Вифлеем, Ее мужу Иосифу во сне явился Ангел и велел взять Ребенка с Матерью и бежать с ним в Египет. Еще не рассвело, когда он разбудил Марию. Они взяли Младенца и бежали. И так пришлось нашему Спасителю еще крошечным Младенцем бежать от Ирода, как и некогда Давиду от Саула, и Мать Его была вынуждена скрывать Его точно так же, как мать Моисея своего сына. И так Он был сохранен. Десять лет прожили Они в Египте и тогда только вернулись Они назад и поселились в Назарете. Так исполнилось пророчество: «”В Вифлееме Он родился” {ср. (Мф. 2; 1, 6) и (Мих. 5, 2)} и “из Египта призвал Господь Сына Своего” (Ос. 11; 1), и должен Он называться Назарянином». Теперь же должно исполниться лишь следующее: «Должен быть Царем, Который будет хорошо править». И, без всякого сомнения, это сбудется. Но не знай я даже всего этого, я видел Его Самого и слышал. Сам собственными глазами видел совершенные Им чудеса; и уже по этому одному должен верить, что Господь посетил народ Свой. Теперь подожди лишь. Когда придет Манассия, тогда ты сейчас же пойдешь с нами в Иерусалим, чтобы исполнилось твое горячее желание, дитя мое. Теперь у меня одно желание, – чтобы Господь отпустил меня с миром, потому что я уже видел посланного Им Спасителя.

Рис. Маргариты Мальцевой

Глава VII. Горестные известия

Изо дня в день поджидал Ионафан Манассию, но тот не приходил, и дедушка Иаков никак не мог постичь, почему. Но Манассия все не приходил.

Быстро промелькнула осень, и наступили зимние дожди и туманы, и Ионафан понял, что ему надо ждать весны. Часто потихоньку мальчик горько плакал, потому что время шло, а с ним все сильнее разрасталось стремление увидеть Иисуса. Ионафан томился, стал нетерпелив, по временам даже ворчлив. Когда же дурное настроение проходило, он искренно каялся в своих прегрешениях. А вскоре он начал замечать, что у него прямо-таки болит сердце. Прежде ему просто хотелось увидеть дивного Сына Божия, теперь же он знал, что ему необходим Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира, – в особенности же когда он услыхал весной о недавно произошедшем случае.

Рассказала же об этом его матери ее замужняя сестра, жившая в Тивериаде. Один знакомый фарисей пригласил Господа к себе и, когда сидели они за столом, в комнату вошла женщина, известная в городе и окрестностях своей дурной жизнью. Она прямо направилась к Нему, упала к Его ногам и горько заплакала. Затем натерла ноги Его драгоценным маслом, омыла слезами, целовала их и осушила волосами. Он не воспрещал ей.

Когда же фарисей удивлялся, что Он позволяет ей дотрагиваться до Себя – потому что, будь Он по-настоящему Пророк, Он знал бы, что это за женщина, – то Иисус неожиданно обратился к нему и сказал:

– У заимодавца было двое должников. Один был должен ему пятьсот, а другой пятьдесят монет. Но у них нечем было заплатить ему, и он простил их. Скажи, который из них более благодарен ему?

Фарисей отвечал:

– Полагаю, что тот, которому больше простилось.

– Верно ты рассудил, – сказал Иисус и указал на плачущую женщину:

– «Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал, а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал, а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал, а она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало и любит» (ср. Лк. 7, 44-47).

И потом склонился к женщине со словами:

– «Прощаются тебе грехи. Вера твоя спасла тебя, иди с миром» (Лк. 7; 48, 50).

Она встала и пошла, и видно было, что прощены ей были грехи ее и что исцелено было сердце ее, так же как и сердце у Анны Хузы.

«Простит ли он Мне мои прегрешения и исцелит ли меня, когда я приду к Нему?» – подумал Ионафан.

Наконец, зашел Алфей – левит, шедший в Иерусалим. Он принес известие о Манассии и объяснил, по какой горестной причине Манассия не мог прийти. Учителя Иоанна уже не было в живых. Ирод отрубил ему голову в темнице, он убит был по требованию безбожной Иродиады. Левит плакал, когда рассказывал это. Манассия и другие ученики погребли убитого учителя. Манассия с горя заболел и только теперь начинает несколько поправляться. Он собирается прийти тотчас же, как только будет в силах.

Старый Иаков сильно сокрушался о погибели Божьего пророка Иоанна, а Ионафан горькими слезами оплакивал его смерть. Теперь он понимал, почему Манассия так долго не приходил, но что его удивляло, так это то, что Иисус не спас от смерти Иоанна. Однако он не открыл Иакову своих мыслей.

«Будь только у меня такая власть, как у Иисуса, – раздумывал он, – никогда бы я этого не допустил».

Глава VIII. Паломничество в Гадаринские замли

– Да сохранит тебя Бог, дедушка Иаков.

– Да благословит тебя Господь, дитя мое. Счастливый путь. Да исполнит Господь, Бог отцов наших, желание твоего сердца!

Рука старика опустилась на голову мальчика, благословляя его.

Ионафан, наконец, отправился паломничать.

Стоял прекрасный весенний день, природа облеклась в новые одежды. Старик приложил руку к лбу, прикрывая глаза, и до тех пор смотрел вслед уходившему юному другу, пока его фигурка не исчезла с горизонта.

С порога хижины смотрела вслед Ионафану и его озабоченная мать, наполнившая карманы сына восемью хлебами и сушеною рыбой.

Ранее Ионафан узнал, что Иисус пришел в Гадаринскую землю.

– Я пойду в гавань и буду Его ждать, – говорил он, – и когда Он пойдет обратно, я увижу Его.

Иаков не возражал. Он утешал мать, говоря, что Ионафан уже сильный и большой мальчик. Итак, они отпустили его, уверенные, что Ангел Господень сохранит его, и с нетерпением ожидали его возвращения.

Ионафан благополучно добрался до Тивериады и, придя на берег, увидал лодку, собиравшуюся как раз ехать на другую сторону. Он попросил взять его с собой и заплатил за переезд. У него не было ни малейшего желания оставаться на берегу, тем более что старик, вернувшийся из Гадаринской земли, сказал ему, что Иисус все еще остается на том берегу и не так скоро будет обратно. На лодке много разговаривали о Господе, как называли Его все. Лодка принадлежала отцу Иакова Зеведеева, и тот рассказывал все слышанное от сына своего Иакова.

– Когда они ехали в сторону Гадаринскую, Господь заснул на корме лодки. За целый день у Него не было ни одной спокойной минуты, чтобы попить воды. А ночью среди тишины Он всегда молился. Он спал, и вдруг налетела сильнейшая гроза. Буря бросала ладью то туда, то сюда, вода заливала всю лодку, и та едва не тонула. А Он спал, и спал так спокойно, словно младенец на коленях матери. Ученики перепугались, подошли и разбудили Его:

– Господи, помоги, мы погибаем.

– А Он что же? – спросил Ионафан.

– Он встал, пригрозил морю и сказал: «Смолкни, утихни!» И сейчас же буря стихла, волны улеглись и стало тихо и светло. Но Господь упрекнул учеников, что у них нет веры.

Ионафан же задумался: какая же это Сила, что может повелевать ветру и морю? Подобное может совершить лишь Творец. Пока они доехали до противоположного берега, Ионафан уже знал наизусть целые притчи и отрывки из речей Иисуса. Рыбаки охотно рассказывали все, что знали, своему внимательному слушателю.

На берегу уже собралась громадная толпа, и какая-то женщина о чем-то горячо рассказывала.

– О чем ты рассказываешь? – спросил ее отец Зеведеев, выйдя на берег.

– Подумай только, отец мой, – сказал ему молодой рыбак, – она рассказывала, что Наставник исцелил бесноватого в Гадарине, жившего между гробов и которого они все так боялись. Он ходил совершенно голый и бросал во всех каменьями. Но она сама может еще раз рассказать, как это произошло.

И к великой радости Ионафана, женщина рассказала, как бесноватый побежал навстречу к Иисусу, держа по камню в каждой руке. Все, кто это видел, закричали от страха и бросились назад. И Господь с бесноватым остались стоять один против другого. Все ожидали, что будет дальше. Вид бесноватого был ужасен. Его голое тело было сплошь покрыто синяками и ранами. Безумное лицо, обросшее волосами, поцарапано, волосы взлохмачены, и весь он был покрыт грязью и засохшей кровью. Безумные глаза устремились на кроткое, ласковое лицо Иисуса. В ту минуту, как их взоры встретились, губы Господа беззвучно зашевелились, и хотя никто не слышал ни звука, бес услыхал и ужасающим образом затряс несчастного:

– Что тебе до меня, Иисус, Сын Бога Вышнего? Умоляю Тебя, не мучь меня, – закричал несчастный и пал к ногам Господа.

На вопрос же: «Как тебе имя?» – отвечал: «Легион».

И бесы просили устами человека, корчившегося от страданий у ног Иисуса, чтобы не велел Он им идти в бездну, но позволил бы войти в свиней, пасшихся неподалеку. Он разрешил, и в ту же минуту все свиное стадо, как безумное, бросилось вниз с горы и утонуло в море.

– А человек? Что с ним стало? – спросил Ионафан.

– Ну, он с минуту оставался как бы мертвый, – отвечал Иаков Зеведеев. – Потом очнулся, и рассудок вернулся к нему. Он посмотрел на Господа, потом на себя, устыдился и скрыл лицо свое во прахе земном. Иисус посмотрел на нас, и в ту же минуту всем нам захотелось сделать что-нибудь хорошее. Дали исцеленному одежду и повели к воде. И когда его умыли и одели, то совсем нельзя было узнать в нем прежнего бесноватого. И как потом Иисус говорил с ним! А он сел к ногам Его и жаждал слушать Его! Ах, для нас это было невыразимой радостью. Когда же из города пришли гадаряне и узнали, что случилось, то попросили Его уйти, и Он тотчас же ушел.

– Он ушел? – воскликнул Ионафан. – Его здесь нет?

– Нет, дитя мое, Он снова пошел в Капернаум.

Известие уничтожающим образом подействовало на Ионафана. Он принялся горько плакать и никак не могли его утешить. Напрасно с ним разговаривали бывшие там женщины.

– Обожди я там и не приезжай я сюда, так увидел бы и услыхал бы Его, а теперь, быть может, я Его никогда не найду.

И только поздно ночью заснул он, усталый от слез.

На другое утро проснулся Ионафан с горестным воспоминанием о случившемся и подумал, как далеко он был от предмета своих стремлений. Грустно поблагодарил он рыбаков и их жен за гостеприимство, оказанное ему, и принялся разыскивать лодку отца Зеведеева. Но ее нигде нельзя было найти. Нигде. И вот, когда шел он такой огорченный, то увидел показавшуюся вдали лодку, причалившую потом к берегу. После долгих расспросов Ионафан узнал, что она через два дня поедет обратно в Вифсаиду. Два дня – огромный срок. Как его пережить? Только бы перевезли его на тот берег, а уж до Капернаума-то он доберется вдоль берега. Он предложил рыбакам свои услуги, и хотя ему казалось, что он не в силах будет дожидаться, но все-таки Ионафан благополучно дожил до дня отъезда. Наконец снова по волнам «священного озера», как выразилась Хуза, Ионафан переехал на другой берег. И первое, что они услышали, когда причалили к берегу, что Иисус Назарянин ушел из Вифсаиды в пустынную местность, и что за Ним шла огромная толпа народа. Ионафан снова расплакался, но на этот раз уже от радости. Он чувствовал, что он почти у цели и что его горячее желание будет исполнено.

Глава IХ. Долгожданная встреча

Юный странник добрался до толпы. Он слышал, что рассказывали люди один другому, и радовался, что идет вместе с людьми, стремившимися так же, как и он, к Иисусу. Многие из них уже видели Его, другие лишь только слышали о Нем. Некоторые взяли с собой больных, возлагавших всю свою надежду на Него…

Тут сыновья несли на носилках расслабленного отца, там мать везла сына-лунатика, привязанного к ослу. Она сама вела осла и охраняла несчастного ребенка. Там вели слепого, там глухого. На известном расстоянии шли прокаженные с завязаными ртами. Позади всех медленно брели кашляющие, чахоточные. Все люди, шедшие здесь, нуждались в Иисусе, если не для себя лично, то для кого-нибудь из своих подданных. Одни сомневались и терзались мыслями, вылечит ли их Он? Другие рассказывали о Его чудесах и почерпали в них мужество. Те же, что были недавно исцелены Им, горячо говорили о Его любви и могуществе. И вот Ионафан увидел знакомое лицо ученика в греческой одежде. Он подождал и, когда тот подошел, спросил его, не идет ли он тоже к Иисусу?

– Да. И я никогда больше не расстанусь с Ним.

– Что же, ты снова видел большое чудо? Такое же, какое случилось с Левием?

– Больше. Когда Господь возвращался из Гадаринской земли, мы ожидали Его большой толпой. Тогда подошел к Нему начальник синагоги, по имени Иаир, чья дочь уже долго лежала больная, и ни один врач не мог ее вылечить, он пал к ногам Иисуса и просил Его, если можно, посетить дом его и исцелить дочь.

– И что же, Он исцелил ее?

– Нет. Еще Господь не дошел до дома Иаира, как девушка умерла. Навстречу им вышел слуга и сказал своему господину: «Дочь твоя умерла, не утруждай Наставника». Но Господь сказал начальнику синагоги: «Не бойся, но только верь», – и пошел с ним. По дороге Его задержала несчастная женщина, болевшая уже 12 лет и истратившая без всякой пользы все свое имение на врачей. Она тайком дотянулась до края Его одежды и сразу исцелилась. Господь же почувствовал силу, исшедшую из Него, и ей пришлось во всем признаться. Тогда Иисус сказал ей, что вера помогла ей, и теперь она навеки избавлена от своей тяжелой болезни. Когда же Он пришел к дому Иаира, там уже играла похоронная музыка, а плакальщицы причитывали и плакали. «Зачем вы плачете? Девица не умерла, но спит», – сказал Господь. Они же посмеялись над Ним. Тогда Он удалил всех и, взяв лишь родителей девицы да трех Своих учеников, вошел в дом. Там взял Он отроковицу за руку и сказал: «Отроковица, тебе говорю: встань». Тогда поднялась она, и Он отдал ее ее родителям и приказал дать ей поесть. Радость же Иаира не поддается описанию. Он просто не знал, как отблагодарить Господа. Трижды падал он к Его ногам и просил прощения, что раньше не верил в Него. Но Господь не упрекал, а благословил и пошел дальше.

И как же радовался Ионафан, слыша все это. Но вдруг сердце его сильно забилось. Там уже приближалась толпа народа, и посреди его, наверное, Он – Иисус.

«Мне надо пробраться Нему», – говорил он себе, но теперь у него окончательно пропала храбрость.

Он чувствовал, верил, как велик и могуществен Господь Иисус, и как беден, мал, греховен он сам.

«Но ведь Он наш Спаситель, Агнец Божий, и я нуждаюсь в Нем, ужасно нуждаюсь, я должен добраться до Него».

Ионафан был очень близко от Него, он знал, что его отделяет от Учителя толпа народа, а между тем прошел почти целый день, пока он, наконец, добрался до Иисуса, – так было много больных, жаждущих Его помощи!

Вдруг прилив народа прекратился, больные были исцелены, и Господь начал проповедовать о Царстве Божием. Ионафан не мог Его видеть из-за высоких мужчин, стоявших перед ним, а также не мог хорошо расслышать голос, о котором говорил Манассия: «такой тихий, но и властный». Сердце мальчика сжималось от досады. «Для чего я пришел, если я не могу Его видеть и слышать?» Ионафан медленно бродил вокруг, сняв сандалии и разыскивая место получше.

Но вот там, вдали, на возвышенном месте, мелькнуло женское покрывало. Там сидит, опустив голову на руки, Иоанна Хуза. Кругом нее сидели другие женщины и девушки. Ионафан решился подойти к ученице Господа Иисуса Христа. Если он не может видеть Господа, то по крайней мере, он передаст хотя бы Иоанне хлебы. Правда, они уже несколько зачерствели и от восьми хлебов осталось всего лишь пять, а рыб только две. Нужно же было ему заплатить за переезд. Да и самому надо было питаться. Но все-таки, может быть, Господь и захочет принять их. Ионафану посчастливилось, не мешая никому, дойти до Господних учеников как раз в то время, когда Господь окончил Свою проповедь.

Ученики окружили Господа, словно совещаясь с Ним о чем-то. Солнце заходило. Иоанна сейчас же узнала Ионафана и очень обрадовалась ему. Она сообщила, что соседки ее – Мария Магдалина и Соломия.

Пока они разговаривали, к ним подошел мужчина высокого роста и обратился к Марии Магдалине, отвечая на какой-то ее вопрос:

– Учитель спрашивает, сколько у нас хлебов, – а у нас их вовсе нет.

– Андрей, здесь мальчик, у которого есть пять хлебов и две рыбы, – сказала Иоанна.

– Тогда пойдем со мной, дитя мое!

И раньше, чем Ионафан опомнился, рослый человек схватил его за руку, расчистил дорогу и довел его до Иисуса. В ту минуту, когда Ионафан был так близок к Нему и знал, что глаза, глубокие как Геннисаретское озеро, в которых отражалось целое море любви, покоились на нем, он ничего не видел, – ноги его дрожали, и он слышал только, как Андрей сказал:

– Вот мальчик, у которого пять хлебов и две рыбы, но что это для такого множества!

Немного оправившись от неожиданности и переполнившего его волнения, Ионафан услышал затем, как бесконечно добрый и заботливый голос произнес:

– Скажи, чтобы народ расселся по сто и пятидесяти.

И тут у Ионафана подкосились ноги, и он упал к стопам Иисуса, прошептав:

– Прости мои прегрешения, Господи…

Вот все, что он мог придумать…

И ему было прощено.

Его приняло сердце, в котором никогда ни прежде, ни теперь не билось ничего, кроме любви, одной любви. Благословляющая рука покоилось на его голове, и тогда только решился мальчик взглянуть в лицо Спасителя, Божьего Агнца, озаренное небесной кротостью. Пока народ рассаживался, он мог бы сказать Господу Иисусу, как он к Нему стремился. Но Тот все уже это знал, а также и то, что он хотел принести Ему в подарок хлеб и рыбу, хотя ученик Его Андрей ничего Ему об этом не говорил. И как бесконечно счастлив был Ионафан, что мог держать перед Господом хлеба и рыбы, число которых не уменьшалось под раздающими их руками, потому что в святых благословенных руках приумножался дар Божий. Ионафан не спрашивал Наставника, Сын ли Он Божий, Спаситель ли Он из Вифлеема, обещанный ли Он Мессия… Нет, он не спрашивал! Одной минуты было достаточно, чтобы исцелилось сердце и душа постигла все… Для того, кто хочет верить, достаточно только дойти до Иисуса – и все сомнения исчезнут…

Горячее стремление мальчика увидеть Мессию исполнилось. Он был невыразимо счастлив. У него не было больше никаких вопросов, ведь у ног Иисуса умолкают все сомнения. Аминь!

Без автора

Журнал «Отдых Христианина», №10, 1905 г.

Победа, победившая мир

И. В. Попов-Пермский

Рассказ из времен последних дней земной жизни Иисуса Христа

Глава I

– Значит, ты уверен, Рувим, что Человек Этот великий Пророк, не так ли?

И молодая красивая девушка, предложив настоящий вопрос, устремила свой взор на стройного юношу, который, скрестив руки на груди, медленно ходил взад и вперед по комнате, устланной богатыми мягкими коврами.

– Да, Лия, – ответил спрошенный, остановившись на секунду, – я твердо убежден, что Он – великий Пророк! А порой мне приходит в голову даже мысль, уж не Мессия ли Он? Кто внимательно вслушивался и вдумывался в Его учение, видел Его дела и чудеса, тот и сам легко может на основании древних пророчеств прийти к такому же заключению.

– Ах, Рувим, Рувим, – с легким вздохом произнесла девушка, – все это так, но я одного боюсь, как бы о твоих мнениях не узнал отец. Ведь ты знаешь, как он ненавидит Этого Учителя! Он не может даже спокойно говорить о Нем!

– Оставь, пожалуйста, сестра, свои опасения, – с неудовольствием в голосе заметил Рувим. – Разве я уже такой маленький, что не могу иметь своих личных убеждений? Пусть отец мыслит так, как хочет он, а я буду мыслить так, как мне кажется более правильным и верным. Да и рассуди сама здраво, ведь ты девушка умная и сама дочь фарисея: ну разве может простой человек учить так и с такою властью, как учит Этот Иисус из Назарета? А Его дела и чудеса? Как много и силы, и власти чувствуется в них!

– Да, Рувим, – тихо ответила после долгого молчания Лия, – ты прав. Мне тоже приходилось несколько раз слушать Его, и я всегда удивлялась Его учению и мудрости. В Нем есть что-то необыкновенное. Нельзя не заслушаться Его. Он учит совсем не так, как наши книжники.

– Вот видишь, Лия, ты и сама это заметила! – с живостью перебил ее Рувим. – И я был уверен, что ты это должна была заметить. А между тем наши начальники именно за это учение и ненавидят Его, а также и за те обличения, которые Он произносит над ними. И надобно сказать тебе, каким грозным Он является во время Своих обличений! Если бы ты могла видеть всю эту безмолвную, застывшую толпу, которая с жадностью ловила каждое Его слово! Если бы ты могла видеть эти исказившиеся от ненависти и злобы лица наших начальников и учителей! А между тем Он говорил одну лишь правду.

– Что же Он говорил? – спросила Лия. – Я помню, ты вернулся такой взволнованный.

– Трудно передать тебе все, многое мною забыто. Помню, что обличал Он фарисеев в их лицемерии, сравнивал их с гробами, снаружи окрашенными, а внутри полными костей и всякой нечистоты. Говорил далее, что они хотя и подолгу молятся Богу, но это не мешает им обижать вдов и сирот.

– О, да! Да, – вскрикнула внезапно Лия. – Это правда. Конечно, грех осуждать отца, но вспомни, Рувим, как несколько дней тому назад он взял за долг у какой-то бедной женщины, кажется, последнюю овечку. Ах, как мне было жаль бедняжку! Но что же я тогда могла сделать?

У Лии навернулись на глазах слезы при воспоминании о той грустной сцене, свидетельницей которой она невольно явилась.

Юноша слегка улыбнулся.

– Ну не беспокойся за эту женщину, милая Лия, – сказал он. – Уж если наш разговор коснулся этого, то скажу тебе откровенно: эту женщину я видел, и за свою овечку она получила от меня вдвое. Только, пожалуйста, пусть это будет нашей маленькой тайной.

– Какой ты добрый, брат, – заметила Лия, с любовью глядя на юношу. – Ты сделал хорошее дело. Ах, если бы наш отец был такой же сострадательный к бедным! Однако мы уклонились от своего разговора. Что же еще говорил Этот великий Учитель?

– Помню я, обличал Он далее книжников и фарисеев в том, что любят они председания на пиршествах, приветствия в народных собраниях, укорял в том, что соблюдают омовение чаш, а сами между тем исполнены всякой неправды. Эх, Лия, ты и сама видишь, как слова эти соответствуют действительности. Я, по крайней мере, только этим и объясняю то молчание, которое царило среди них во все время этой грозной речи!

– И все это отец выслушивал молча, без возражений? – с изумлением спросила Лия.

– Конечно. И это, кажется, стоило ему больших усилий. Но что же станешь возражать, сама подумай, когда тебе перед лицом всего народа говорится одна лишь правда. Да, сестра, учение Этого Человека раскрыло мне глаза, и я понял, как далеко мы ушли от истины! Как жалки все наши книжники и фарисеи со своим дутым, напускным благочестием.

– Рувим, – с легким упреком в голосе заметила Лия, – ведь, говоря так, ты оскорбляешь и отца. Вспомни, что мы – дети фарисея.

– Пусть так, Лия, – ответил он, – но, во-первых, я говорю вообще о фарисеях, не касаясь в данном случае отца. А затем, разве не сказал Этот Учитель, что «если кто любит своего отца или мать более, чем Меня, тот не достоин Меня» (ср. Мф. 10, 37), и что Он пришел разделить отца с сыном. Да иначе не может и быть. Могу ли я одобрять поступки фарисеев? Могу ли следовать им в лицемерии и ханжестве? Никогда! Я всегда, напротив, возмущался той фальшью, которая царит в нашей среде.

– Пожалуй что нельзя с тобой не согласиться, – задумчиво произнесла Лия, опуская голову и, казалось, внимательно рассматривая свое золотое запястье.

Молодые люди замолчали.

Разговор происходил под вечер между сыном и дочерью одного богатого и знатного Иерусалимского фарисея Аминадава, за два дня до Пасхи. Из всей предыдущей беседы было ясно, что Рувим далеко разошелся во взглядах и мнениях со своим отцом, ревностным фарисеем. Между ними лежала большая неразрушимая стена, о существовании которой, казалось, старый Аминадав и не подозревал, будучи вполне уверен, что его единственный, любимый им сын сделается наследником всех его воззрений, всего фарисейского учения. Но, думая так, он был далек от настоящего положения дела.

Рувим, одаренный богатым умом, пылким воображением и добрым сердцем, не мог удовлетвориться тем сухим, формально-казуистическим учением, коим были проникнуты фарисеи, а следовательно, и его отец. Он чувствовал здесь большую ложь и всевозможные противоречия. Его жаждущая истины душа рвалась выше. Вследствие этого он познакомился с греческой философией, много вынес для своего пытливого ума, но еще более оставил места разным сомнениям.

Вот в это время до его слуха и долетела молва о необыкновенном Учителе из Назарета. Сначала Рувим отнесся скептически к этому известию, предполагая, что из такого маленького, ничтожного городка, каким был Назарет, едва ли может выйти Великий Учитель или Пророк. Но время шло, слава об Этом Человеке распространялась все более и более, и любознательный Рувим захотел поближе познакомиться с Ним и с Его учением.

Рувиму ничего не стоило привести свое намерение в исполнение, и в результате оказалось, что он, сделавшись ревностным слушателем Назаретского Учителя, сделался в то же время и Его тайным учеником. Необыкновенный вид Учителя, Его учение, которое невозможно было сравнить ни с каким другим, наконец, чудеса – все это, вместе взятое, убедило Рувима в том, что Он, по меньшей мере, Великий Пророк, а может быть, даже и Сам Мессия. Словом, отец и сын в своих воззрениях на Этого Учителя представляли собой два крайних лагеря: насколько первый, закаленный в своих узких традициях, Его презирал и ненавидел, настолько второй Его любил и обожал.

Однако несмотря на это, Рувим никогда не обнаруживал перед отцом своих истинных убеждений, прекрасно понимая, что из этого могло бы выйти. По отношению же к своей молоденькой сестре он держался совершенно другого образа действий. Лия всецело находилась под его влиянием, и Рувим ничего от нее не скрывал. Он часто развивал перед ней учение греческих философов, а в последнее время много говорил об Иисусе из Назарета, Его делах и учении. Лия всегда с удовольствием слушала брата и соглашалась с его доводами. Благодаря Рувиму она была убеждена в святости Великого Галилейского Учителя, в Его величии, в Его пророческом достоинстве. И она, вместе с Рувимом, приходила иногда к мысли, что, может быть, Он и есть так давно ожидаемый Израилем Мессия, о Котором ранее говорили и закон, и пророки.

– Скажи мне, Рувим, – прервала молчание Лия, – зачем же Его так не любят и притесняют наши старейшины? Разве они не видят Его чудеса? Разве это мало их убеждает?

– Ответ может быть один, Лия! Из зависти. Неужели ты не видишь, как любит Его народ, как целыми тысячами ходят за Ним, как жадно ловят каждое Его слово? Поверь мне, где царят злоба и зависть, там неубедительны и чудеса. Ну какое еще надо чудо поразительнее, как не воскрешение Лазаря, о котором говорит весь Иерусалим?

– О, да! Да! – с живостью вскричала Лия. – Тетушка Фамарь была в это время в Вифании и видела умершего Лазаря, как он выходил из гроба. Какой ужас объял всех! Тетушка чуть было не лишилась чувств.

– Вот видишь, Лия! – возразил брат. – Подобное чудо может сделать только Великий Пророк! Нет, я почти убежден, что Он выше пророка, Он – Мессия! Будущее покажет лучше, прав ли я!

В это время стукнула калитка, ведущая на улицу, и во двор медленной походкой вошел сам Аминадав.

Это был мужчина лет за пятьдесят, высокого роста и крепкого телосложения. На его слегка худощавом лице лежала печать какого-то высокомерия и презрения ко всему тому, что было ниже его положения. Глаза мрачно и надменно блестели из-под густых, сросшихся у носа бровей. Начинающая седеть борода острым клином падала на широкую грудь. Длинная одежда с кистями и с изречениями из Святого Писания сразу изобличала в нем представителя секты фарисеев.

Обыкновенно мрачное лицо его на этот раз было озарено какой-то радостью. Но это не была тихая, мирная радость, соединенная со спокойной совестью. Нет, то была торжествующе-злобная радость и именно та, которую может чувствовать только разве хищник при виде своей верной добычи.

Едва Лия кинула взор на проходившего по двору отца, как тотчас же решила, что с ним случилось что-то выдающееся и для него особенно приятное. Того же мнения был и Рувим, причем у него как-то болезненно сжалось сердце, так как он слышал, что первосвященники и книжники решили поскорее, не пренебрегая никакими средствами, отделаться от ненавистного им Иисуса. И теперь Рувиму пришла в голову мысль, что этот злобно-довольный вид отца не есть ли результат их успеха?

Между тем Аминадав вошел в дом, а через несколько времени молодые люди услышали его шаги у комнаты. Лия взяла в руки какое-то рукоделие и сосредоточенно в него углубилась.

Дверь дома бесшумно распахнулась, и на пороге показался Аминадав. Он остановился на несколько секунд и с любовью взглянул на молодых людей, причем взор его загорелся той нежностью, какая являлась у него, кажется, только при виде его любимых детей, кои остались от матери еще маленькими и воспитанием которых он сам занимался с их раннего возраста.

– Вы еще не обедали, дети мои? – спросил он.

Лия боязливо встрепенулась.

– Нет, отец, – ответила она отцу, – мы ждали все время тебя.

– Это хорошо! – заметил Аминадав. – Так закусим теперь вместе. Распорядись, Лия, поскорее относительно обеда. Мне нужно успеть до вечера отдохнуть, так как ночью предстоит очень важное дело. Когда все будет готово, пошли Завулона известить меня.

С этими словами Аминадав вышел.

– Желала бы я знать, о каком деле он говорит? – тихо заметила Лия. – Сегодня у него такой необыкновенный вид.

Рувим ничего не ответил сестре, но его сердце вторично сжалось. Он не поведал ей своих подозрений, кои, однако, начали все более и более усиливаться.

Рис. Ольги Бухтояровой

Глава II

Лия с помощью двух своих служанок быстро приготовила все нужное для обеда и послала за отцом одного из слуг, Завулона. Аминадав медленно вошел в триклиниум⁶. Совершив вместе с Рувимом предписанное преданиями старцев омовение рук и прочитав вслух молитву, он возлег.

Древние евреи, так же как и римляне, вкушали пищу, не сидя, как это делается теперь, а полулежа. Для этого вокруг стола, четырехугольного или круглого, устраивались с трех сторон особые ложа с некоторою покатостью от стола в противоположную сторону.

Ложа эти покрывались особыми матрацами и коврами, а там, где должна была находиться голова, следовательно, у столика, устраивались особые возвышения – «возглавия». Обедающий боком ложился на ложе, опираясь левой рукой на «возглавие», а правую оставляя свободной для принятия пищи.

Рувим поместился напротив отца, а Лия присела к столу на табурете, так как женщины обыкновенно не возлежали. В начале обеда царило полное молчание, каждый был занят исключительно едой. Рувим, сверх того, не хотел первый нарушить молчание из чувства скромности, предоставляя первое слово отцу.

Действительно, Аминадав, желая поделиться с сыном животрепещущей для него новостью, едва успел утолить первое чувство голода, как обратился к Рувиму с вопросом:

– Скажи мне, Рувим, как тебе кажется, велика ли сумма в тридцать серебренников или нет?

Этот странный вопрос сильно удивил Рувима.

– Смотря по тому, в чьих руках эти деньги, – отвечал он, недоумевая, что этим хочет сказать отец. – Если они в руках нищего, то конечно, для него сумма довольно значительная, так как он может купить за городом даже клочок земли. Ну а в наших руках, сам знаешь, эта сумма совсем маленькая.

– Тебе также небезызвестно, – продолжал Аминадав, – что на эти деньги можно купить даже и раба. Не правда ли?

– Да, да, отец, – с возрастающим изумлением ответил Рувим, чувствуя, что за этими словами скрывается что-то особенное.

– Так вот в чем дело. Сегодня, кажется, должно совершиться то, что составляет предмет наших искренних желаний и стремлений. Ты, конечно, слышал об Учителе из Назарета, около Которого собирается целая толпа разного сброда? Он имеет сношения с людьми, одно дыхание или одна тень которых оскверняет нас и заставляет делать очищение⁷. Мало того, Он нарушает священный закон о субботе и, сверх того, осмеливается обличать нас перед целым народом! Ты, конечно, сам поймешь, Рувим, что Человек Этот должен умереть! Это нами решено. Видимо, сам Иегова⁸ благоволит к нам, Своим верным рабам, и предает Его в наши руки. Среди Его учеников есть один, Иуда, человек очень жадный до денег, который и согласился предать в наши руки своего Равви, только за тридцать серебренников!

– Понимаешь, только за тридцать серебренников! За цену раба! – добавил Аминадав, саркастически улыбаясь.

Уже с первых слов отца Рувим понял все.

Сердце его сильно и болезненно забилось, и он, стараясь быть, насколько возможно, хладнокровным, затаив дыхание, слушал возбужденную речь отца. Когда же Аминадав окончил, Рувим не выдержал.

– О, неужели? Может ли это быть? – вскричал он голосом, полным самого глубокого негодования.

– Да, да, только за тридцать серебренников! – ответил Аминадав, не поняв истинного смысла этого восклицания.

Рувим быстро кинул взор на сестру. Та, пораженная этим известием не менее брата, сильно побледнела и, не желая выдать перед отцом своего смущения, взяла со стола тарелку и вышла из триклиниума, бросив довольно красноречивый взгляд на брата.

– Нет, ты представь, Рувим, всю глупость этого Иуды! – продолжал Аминадав. – Продать своего Учителя только за тридцать серебренников! Не тридцать, а триста мы охотно бы дали, если бы было нужно! Нет, – более! Мы не остановились бы и перед тремя тысячами, чтобы уничтожить Этого Человека, разрушителя нашего закона, Который осмеливается обличать нас перед всем народом!

– О, великий Иегова! – закатил он глаза. – Хвала Тебе, что Ты наконец-то отдаешь Его в наши руки! Я вижу в этом Твое к нам благоволение. Прими же от Своего верного раба искреннюю благодарность и хвалу!

Старый фарисей опустил голову на грудь и замолчал.

Трудно описать то чувство, какое охватило Рувима, когда отец закончил свой кощунственный монолог.

Гнев и досада по отношению к первосвященникам и старейшинам народным, крайнее негодование по адресу низкого предателя, который в погоне за наживой не остановился перед таким страшным преступлением; необыкновенная жалость в Великому Учителю, над Которым был произнесен смертный приговор, и приговор близился к исполнению, благодаря чудовищному поступку Иуды, – все это перепуталось и перемешалось в голове Рувима. Аминадав был весьма далек от того, чтобы угадать истинные мысли и чувства сына. Будучи занят собой, он не обращал на него никакого внимания. Да если бы и обратил, то на лице сына он ничего бы не прочитал, так как Рувим собрал над собой всю силу воли, чтобы быть, насколько возможно, спокойным и хладнокровным.

Прошло несколько минут в молчании.

– А хотелось бы знать, – спросил Рувим, придавая своему голосу тон простого интереса, – как Иуда может осуществить свой план? Ведь Этот Учитель, кажется, постоянно окружен Своими учениками и народом.

– Да, это правда! – согласился Аминадав. – Взять Его при народе очень опасно, может произойти возмущение. Но здесь явился Иуда с весьма громадной для нас услугой. Без него нужно было бы ждать подходящего случая, а теперь мы избавлены от этого. Дело в том, что Иуда, получив вчера деньги, уже сегодня намерен привести свой план в исполнение.

– Так скоро? – вырвалось у Рувима.

– Да, и это нам же на пользу, – продолжал Аминадав. – Впрочем, если взглянуть на этого Иуду, то, я думаю, он готов продать не только своего Учителя, но и родного отца. Иуда сообщил нам, что его Учитель сегодня ночью будет в Гефсимании, и мы, не теряя времени, пойдем туда из дворца Каиафы с воинами, чтобы взять Его. Иуда доведет нас до самого места. Следовательно, мы все сделаем без народа, тихо, среди ночи.

«О, как это низко и гадко!» – подумал Рувим.

В это время вошла Лия со служанкой, которая несла новое блюдо. Рувим, не желая при сестре продолжать подобный разговор, ловко переменил тему и заговорил об исполнении разных законных формальностей – предмет, весьма близкий к сердцу фарисеев.

Аминадав воодушевился, и остаток обеда прошел в толковании разных преданий старцев. После обеда старый фарисей ушел в свою комнату отдыхать.

Молодые люди остались одни.

– Рувим, неужели это правда? – обратилась к брату Лия с отчаянием в голосе. – Неужели этому замыслу суждено осуществиться?

– Увы, я предвидел это, Лия, – ответил Рувим с горечью в голосе. – Я знал, что наши старейшины не успокоятся до тех пор, пока свое намерение не приведут в исполнение. Я слишком хорошо знаю их!

– И этот несчастный Иуда польстился на тридцать серебренников? – вскричала Лия. – Продать за цену раба своего Учителя! Такого Великого Человека!

– Да, к сожалению наши отцы оказались достойны предателя Иуды, – тихо ответил Рувим.

– Лия, знаешь, какой план мне пришел в голову? – с живостью обратился он к сестре после минутного молчания. – План, с моей стороны, несколько рискованный, но, может быть, и не бесполезный.

– А что такое?

– Я пойду в Гефсиманию!

– С нами? – изумилась та.

– Вовсе нет! Или один, или с Завулоном. Как ты думаешь, если бы мне удалось предупредить Великого Равви о том, что Его хотят схватить сегодня ночью? Одобрила бы ты это?

И он вопросительно посмотрел на сестру.

– И ты еще об этом спрашиваешь! – всплеснула та руками. – Конечно, да! Но как сделать это? А отец? Что скажет он, когда узнает о твоем поступке?

– В данном случае я буду действовать только в силу своих личных убеждений, – твердо ответил Рувим. – Что же касается твоего опасения, то я думаю, что оно лишнее. Трудно допустить, чтобы отец каким-нибудь образом узнал об этом. Итак, без лишних колебаний решено: я иду! – решительно закончил Рувим.

– Ах, милый, славный брат! Если бы тебе удалось сделать это! Только, пожалуйста, возьми с собой нашего слугу Завулона. Я думаю, что на него можно положиться во всем. А идти одному за город ночью, особенно перед Пасхой, когда весь Иерусалим полон разным народом, это очень опасно.

– Хорошо, Лия, для твоего спокойствия пусть будет так! Мы выйдем после ухода отца, и этим я отвлеку от себя всякое с его стороны подозрение.

– Пусть сам Господь поможет тебе в этом деле! – торжественно проговорила Лия.

– А я сделаю все, что в моих силах! – с воодушевлением ответил Рувим и, поцеловав сестру, вышел из комнаты.

Глава III

Последние лучи заходящего солнца скользили по вершине Елеонской горы и ослепительно играли на вызолоченных крышах Иерусалимского храма.

Вот вспыхнул последний луч и погас.

В воздухе сразу потянуло холодом, который по мере приближения ночи все более и более усиливался.

Наступил желанный для книжников и фарисеев час.

А между тем тот, над Которым уже произнесен смертный приговор, мирно беседовал со Своими учениками в уютной Сионской комнате. Это была последняя прощальная беседа. Здесь лились великие слова, полные мира и любви, – той бескорыстной самоотверженной любви, которой должны быть всецело проникнуты истинные последователи Христа.

Иуды уже не было. Он ушел к первосвященникам и книжникам, чтобы предать в их руки своего Равви.

Скоро и Сионская комната была пуста. Никто не видел, как под покровом ночи из города спустилась небольшая группа людей, как она прошла через Кедронский поток и исчезла в густом Гефсиманском саду.

Аминадав едва дождался того момента, когда прибежал к нему один слуга Каиафы с известием, что для похода в Гефсиманию уже все готово. Старый фарисей быстро, насколько позволяли его лета и солидность, собрался и еще быстрее скрылся с пришедшим слугой. Рувим только этого и ждал. Все предыдущее время он провел в напряженном состоянии, беспокоясь за участь Великого Равви и волнуясь за исход задуманного дела. Он забежал на секунду к сестре.

– Ну, Лия, теперь и наша очередь!

– Буду молиться и за тебя, и за Него, – кратко проговорила девушка.

Рувим поцеловал сестру, взял с собой слугу Завулона, ровесника себе, и шепнул несколько слов привратнику. А через минуту юноши, закутанные в плащи и имея под ними на всякий случай по мечу, скользнули от калитки Аминадава и исчезли в холодной Иерусалимской ночи. Все мысли, все стремления Рувима сводились к одному: как можно скорее достичь Гефсимании и довести задуманное дело до благоприятного конца. Занятый всецело подобными соображениями, он шагал настолько быстро, что Завулону стоило некоторых усилий, чтобы не отстать от своего господина.

Вдруг недалеко от них где-то впереди раздался страшно-пронзительный и полный ужаса крик. Рувим мгновенно остановился и крепко схватил Завулона за руку.

– Кажется, на кого-то напали! – испуганно вскричал он. – Поспешим скорее! Быть может, наша помощь будет вовремя.

Юноши побежали вперед и, миновав одну извилину улицы, увидели как два человека, склонившись над кем-то лежащим, снимали с него верхнюю одежду.

– Прочь, негодяи! – вскричал Рувим, выхватывая из-под плаща свой меч.

Грабители, услышав шум шагов и громкий голос, быстро поднялись на ноги и скрылись в глухом переулке.

Рувим подбежал к лежащему, который находился в состоянии глубокого обморока.

– Да это ведь фарисей Наасон! – вскричал юноша, встав на колени и вглядевшись в распростертого человека, который лежал без движения, без стона.

Действительно, это был фарисей Наасон, который нередко посещал их дом, считаясь другом Аминадава.

– Ну что же делать? Что же делать? – с отчаянием произнес Рувим. – Оставить его здесь невозможно, а с другой стороны, мы, пожалуй, и опоздаем!

Рувим переживал ужасную минуту. Его доброе сердце не допускало мысли оставить уважаемого фарисея в таком положении, но через это мог рухнуть его план. Медлить же и раздумывать было некогда, нужно было на что-нибудь решиться.

– Завулон, – сказал наконец Рувим, – дом Наасона отсюда недалеко. Иди скорей туда и извести обо всем. Пусть слуги подберут господина. Скажи, что он лежит недалеко от дома саддукея Иерахмеила. Поспеши, каждая минута промедления может погубить все дело!

– Будь спокоен, господин, я сделаю все, как ты говоришь! – ответил Завулон и, повернувшись, быстро побежал по улице.

– Неужели мы опоздаем! – шептал Рувим. – Нет, да не будет этого! Я должен выполнить то, что задумал. Дом Каиафы, по счастью, не близко, к тому же они должны идти только по этому пути.

Рувим заметно волновался, и каждая минута ему казалась за целую вечность. Закутавшись в плащ, он напряженно смотрел в ту сторону, куда ушел Завулон.

Нетерпение и страх за исход задуманного им дела все более и более усиливались. Легко поэтому понять то чувство живейшего облегчения, когда из-за угла стремительно выскочил, запыхавшись, Завулон.

– Все… Все… Сказал, – прерывающимся голосом проговорил он, подбегая к Рувиму. – Сюда сейчас придут…

– Хорошо, теперь и мы… скорее, вперед! Поспешим! – вскрикнул Рувим, едва выслушав это, и быстро зашагал далее.

Наконец, они очутились за городом. Перед ними был глубокий овраг, на дне которого, по случаю весеннего времени, шумел и бурлил Кедронский поток.

Юноши быстро спустились по оврагу и перешли небольшой мостик, перекинутый через поток. До ворот Гефсимании теперь оставалось всего несколько шагов.

– Завулон! Будем действовать вот каким образом, слушай! – обратился Рувим к своему слуге. – Я пойду в эти главные ворота, а ты отправляйся сначала вдоль потока и зайди в сад с другой стороны. Постарайся найти Великого Равви, предупредить Его. Время очень дорого, иди скорее! Мы и так запоздали!

Завулон, выслушав это, быстро скрылся. Шум воды тотчас же заглушил его шаги.

«Слава Богу, мы предупредим все-таки Иисуса», – подумал Рувим, но, оглянувшись на город, сильно побледнел и с отчаянием схватил себя за голову. На вершине горы у ворот, из которых они вышли несколько минут назад, сверкнул факел, другой…

«Это они, они! – с ужасом пронеслось в голове юноши. – Неужели все погибло? Неужели?»

И Рувим стремглав кинулся в Гефсиманию.

Едва он переступил калитку, как весенняя сырость сразу охватила его со всех сторон. Перед ним стояли громадные маслины, которые от ночного ветерка чуть-чуть шевелили над его головой своими ветвями. «Боже, найду ли, найду ли я Его? – мучительно пронеслось в голове Рувима. – А там, позади, уже идут! Идут!» Он слышал, как в груди усиленно колотилось сердце.

Вдруг до его слуха раздался, донесся чей-то тихий разговор. Рувим на мгновение остановился и внимательно прислушался. Ему показалось, что разговаривали где-то недалеко в стороне. Рувим смело шагнул туда и, вглядевшись пристальнее, заметил несколько человеческих фигур, причем одни, завернувшись в верхний плащ, лежали на земле, а другие сидели, прислонившись к стволу оливкового дерева.

«Может, это Он», – мелькнуло у него в голове.

Присутствие Рувима было замечено. Но прежде, чем он успел подойти ближе и предложить вопрос, несколько из сидящих быстро встали с земли.

– Скажите мне, во имя Бога, – громко произнес юноша, – кто вы? Если вы не те, кого я ищу, то я сейчас же удалюсь от вас!

При звуках голоса все остальные поднялись на ноги.

– А кого ты ищешь? – в свою очередь спросил Рувима один голос, не желавший, видимо, сразу открывать незнакомцу, кто они такие.

– Я ищу Великого Равви Иисуса из Назарета, – ответил Рувим, – и если вы знаете, где Он, то во имя Бога, скажите мне скорее!

– А на что тебе нужно видеть Его в ночное время? – опять спросил его тот же голос. – Доверься нам. Мы Его ученики. Сам же наш Учитель и Господь теперь в глубине сада.

– Хвала Богу, что я нашел вас! – вскричал обрадованный Рувим. – Скорее, как можно скорее идите и известите своего Учителя, что жизнь Его находится в опасности! Иуда, один из ваших учеников, продал Его первосвященникам и идет сюда со слугами, чтобы взять Его! Их факелы я уже видел на горе. Скорей, скорей!

Это неожиданное роковое известие, что их любимому Равви угрожает смерть, произвело в учениках неописуемый переполох и вызвало страх. Все разом двинулись вглубь сада. Рувим слышал шум удаляющихся шагов, видел еще темные фигуры учеников, одна за другой исчезающих среди ночи и темной зелени сада.

Позади шумел по-прежнему Кедронский поток, и налетевший ветерок колыхал ветви маслин, среди которых остался теперь храбрый юноша. Он решил выждать окончания всего дела, потому и не думал оставлять сад.

– Если бы план Иуды разрушился – вот мое искренне пожелание! – прошептал Рувим.

Вздрагивая от ночного холода, он плотнее завернулся в плащ и побежал к выходу в сад, чтобы посмотреть, где идет предатель со своими сообщниками. Факелы дрожали, колебались и были уже недалеко от Кедронского потока. Они увеличивались и пылали яркими красными пятнами. Донесся уже сдержанный говор слуг.

Рувим снова кинулся в сад и спрятался за большим оливковым деревом. «Если бы не Наасон, то мы не потеряли бы столько времени! – с горечью думал Рувим. – Мы успели бы вовремя предупредить Великого Равви. А теперь удастся ли?»

Скоро толпа перешла мостик и, немного времени спустя, была уже в саду. Красноватый цвет факелов ударил в листву, заиграл в ней и погнал от себя густую тень деревьев. Рувим осторожно выглянул из-за своего убежища. Толпа приблизилась. Впереди ее шел высокий рыжеватый мужчина со зловещее сверкавшими глазами. В одной руке он высоко держал факел, и свет его ударял в лицо, делая весь внешний облик этого человека хмурым и отталкивающим.

Рувим узнал его. Это был Иуда.

– Презренный предатель, – сорвалось с его губ.

Следом за Иудой шли воины и слуги первосвященников, вооруженные чем попало: кто мечем, а кто и простой палкой.

– Так помните же мой знак, – донесся до Рувима голос. – Кого я поцелую, того и берите осторожно!

За слугами, несколько поодаль, шли книжники и фарисеи – та иудейская аристократия, которая была виновницей всего этого заговора. Среди них Рувим заметил и отца. Он невольно содрогнулся при виде этой высокой фигуры, которая шла с гордо поднятой головой.

Скоро толпа миновала то место, где прятался Рувим. «Боже! – подумал он. – На Этого Невиннейшего и Великого Человека, как на какого злодея идет эта толпа! Безумцы!»

Говор постепенно терялся в отдалении. Факелы красными точками мелькали среди деревьев. Рувим вышел из-за маслины и осторожно пошел за толпой, пристально наблюдая за светившимися факелами.

Вдруг Рувим остановился в крайнем недоумении. Ему показалось, что огни более не удаляются, а светят в одном и том же месте. Говор сначала затих, а через малый промежуток времени опять возобновился с большей силой. Светящиеся точки как-то странно запрыгали в воздухе, описывая круги.

У Рувима замерло сердце.

Рис. Маргариты Мальцевой

«Неужели Его взяли? Неужели ученики не сумели предупредить?» – молнией пронеслось у него в голове.

И он ринулся вперед, не отводя глаз от огней.

Пробежав некоторое расстояние, он свернул в сторону и стал судорожно пробираться к толпе. Чем далее он продвигался, тем более приходил к мысли, что преступный замысел иудейской аристократии был выполнен. Оттуда раздавались торжествующе-злобные возгласы.

Рувим опять притаился за стволом одной маслины. Ухватившись обеими руками за сучок, он с трепетом сердца ждал, когда вся эта толпа повернет обратно. Наконец, она расступилась, давая кому-то дорогу. Рувим впился глазами в эти освещенные дрожащим пламенем фигуры. Впереди шел теперь римский воин, который в левой руке высоко держал факел. Колеблющийся яркий свет его прямо падал на шедшего позади Человека, увидев Которого, Рувим весь похолодел, и, готовый вырваться из уст его крик негодования, соединенный с глубочайшей скорбью, замер на губах.

То шел связанный, охраняемый воинами и слугами, обожаемый им Великий Равви Иисус. Шел спокойно, без страха, как Агнец Божий, предназначенный на заклание за грехи всего мира. Рувим чуть не зарыдал, увидев эту процессию. Сердце его исполнилось необыкновенной жалостью к Этому кроткому Учителю.

И вдруг в это время он услышал голос, заставивший его встрепенуться всем телом, – тот голос, который успел покорить его и ум, и сердце, и волю.

– Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.

Скоро вся толпа миновала Рувима, направляясь к выходу. А Рувим, под влиянием этого голоса, долго еще стоял у маслины, не двигаясь с места. В ночном воздухе так и царил этот спокойный, исполненный достоинства голос, не лишенный, в то же время, упрека по адресу всей иудейской знати.

По лицу юноши скатилось несколько крупных жгучих слез.

– Да, это правда, – прошептал он. – Теперь – ваше дело, лицемеры! Ваше дело, сыны тьмы! Теперь вы не отпустите из своих когтей Эту Невинную Жертву. Он в вашей власти.

И с поникшей головой Рувим двинулся к выходу. Конец же этого предательства был для него совершенно ясен и понятен.

Глава IV

Было далеко за полночь.

По пустынным, уснувшим улицам Иерусалима быстро пробиралась фигура человека, поминутно ежась от холода. То был Рувим. Он шел удрученный всеми предыдущими ночными событиями, с тяжестью на сердце, с больной душой. Ему, как сыну уважаемого фарисея Аминадава, ничего не стоило проникнуть во дворы первосвященников Анны и Каиафы.

И он видел и слышал все.

Видел эти позорные ночные суды, слышал все возводимые на Невинного Страдальца клеветы.

Но когда дело дошло до оскорблений, издевательств и побоев, кои посыпались на голову Иисуса, Рувим не выдержал и оставил двор первосвященника. Его душили слезы при виде этой беззащитной Жертвы, над Которой всячески глумились грубые и наглые слуги.

И Рувим пошел домой, унося в сердце, с одной стороны, необыкновенную жалость к невинно Осужденному, а с другой – крайнее негодование на несправедливых, коварных, преступных судей.

Скоро он подошел к калитке своего дома. Привратник, услышав голос молодого господина, быстро распахнул дверь.

– Отец еще не вернулся? – спросил Рувим.

– Нет.

– А Завулон?

– И Завулона тоже нет.

«Вероятно, он где-нибудь стоит у костра и греется вместе со слугами», – подумал Рувим.

В комнате сестры он заметил едва мерцающий свет. Очевидно, она не спала, томясь ожиданием. Рувим, сбросив с себя плащ и меч, через минуту входил уже в комнату сестры.

– Наконец-то ты вернулся! – вскричала Лия, бросаясь навстречу брату. – Я измучилась без тебя! Где же ты был так долго? Ну что? Как?..

Но вид брата красноречивее всяких слов говорил о результате дела.

– Рувим! – вскричала Лия. – Его взяли, да? Я вижу это по твоему лицу. Это правда?

– Да, Лия, Он во власти наших начальников! – ответил Рувим, опускаясь с видом крайне усталого человека на первый табурет. – Увы… Я сделал все, что мог сделать. Слушай!

И он подробно описал сестре все: события в Гефсимании, взятие под стражу Великого Равви, ночной суд над Ним у Анны и Каиафы, оскорбления, насмешки, побои… И закончил рассказ осуждением Его на смерть.

Лия выслушала рассказ брата, сидя на своей софе и в глубокой горести опустив свою изящную голову. По ее смуглому личику медленно текли слезы и терялись в складках белоснежной одежды.

– Но как это жестоко и бесчеловечно, – вскричала она, выслушав печальную весть, – издеваться над беззащитным Человеком! Я теперь глубоко презираю пустого, негодного Каиафу! Пусть кровь Этого Страдальца падает на его голову! Ты говоришь, что завтра еще будет суд у Пилата?

– Да, Лия. Ведь ты знаешь, что мы находимся под властью Рима и без утверждения прокурора смертная казнь случиться не может.

– А не освободит ли его Пилат, когда убедится в Его невинности? Как ты думаешь? – спросила Лия.

Рувим отрицательно покачал головой.

– Нет, Лия, я почти убежден, что Пилат произнесет смертный приговор. Наши первосвященники и книжники настоят на этом, а он не пойдет против нашей аристократии, не пойдет даже и тогда, если бы и сам убедился в совершеннейшей правоте Осужденного. Я хорошо знаю Пилата. Помнишь, когда он выставил на башне Антония римские знамена, то что из этого вышло? Как ему не хотелось убирать их обратно, как он сопротивлялся, но под давлением толпы, под угрозами все-таки принужден был уступить. Хотя он человек и коварный, и жестокий, но в то же самое время он и трус. Он уступит и завтра, ты сама это увидишь. Как это ни печально, но увы, это, по всей вероятности, будет именно так!

– О, Боже! – простонала Лия, закрыв бледное от переживаний лицо руками.

Вдруг в это время тихо отворилась дверь и перед изумленными молодыми людьми предстал нахмуренный Аминадав, который только что вернулся домой и, увидев, что так поздно в комнате дочери горят свечи, пошел узнать, в чем дело, боясь, не захворала ли его любимая дочь.

– Что это значит? – с удивлением заговорил он, видя плачущую девушку. – О чем ты плачешь, Лия? Рувим, почему ты у сестры в такой час?

Внезапное появление отца в первый момент смутило Рувима, но он быстро овладел собой.

– Я говорил, отец, об осужденном Учителе из Назарета, Иисусе, – прямо ответил он.

– О Нем? – искренне изумился Аминадав. – Да откуда ты это знаешь?

– Я видел все сам. Я только что пришел от Каиафы.

– От Каиафы? А что тебя привело туда?

Старый фарисей даже отступил шаг назад и вперил свой проницательный взор на сына, как бы желая заглянуть в самую его душу.

Но Рувим был спокоен, и по его лицу Аминадав ровно ничего не прочитал.

– Отец! – твердо и просто ответил Рувим. – Мне очень хотелось проследить судьбу Этого Учителя из Галилеи. Это меня и привело во двор Каиафы.

– Удивляюсь, Рувим, откуда у тебя взялся интерес к Этому Человеку? – насмешливо проговорил Аминадав, пожав плечами. – Мало того, ты своим рассказом о Нем довел сестру до слез! Стыдись, сын мой, своего опрометчивого поступка. Лия, дитя мое, не волнуйся напрасно! Я понимаю, можно плакать о человеке, действительно достойном сожаления, но не об Этом. Он, выдающий себя за Сына Божия, подлежит смерти! Этот человек осмелился выдать Себя за Мессию! Вы, дети мои, конечно понимаете этот чудовищный обман! Вы ведь знаете, какой у нас должен быть Мессия? Это будет Царь, Который возвеличит Израиль и покорит все народы под наши ноги. А что может сделать Этот Иисус? Ничего. И вы увидите, как Он завтра же будет распят на кресте. Успокойся, дитя мое, и не плачь! Мир да пошлет вам Иегова!

С этими словами Аминадав вышел. Он был весьма далек от истинного положения дела. В его голове никоим образом не могла явиться мысль, чтобы его образованный, хорошо воспитанный в фарисейском учении сын мог быть учеником столь ненавистного ему и всем фарисеям назаретского Учителя Иисуса. Слезы Лии он приписал к присущему женскому сердцу чувству жалости и сострадания.

Скоро старый фарисей с осознанием исполненного долга безмятежно заснул. Заснула и Лия.

В беспокойном сне ей чудился Великий Равви, униженный, поруганный окружавшими Его грубыми воинами. Иисус, казалось, не обращал внимания на их оскорбления, а на кротком лице Его запечатлелась тихая покорность Высшей Воле.

Сквозь тревожный сон к изголовью юной девушки катились из ее прекрасных глаз горячие слезинки.

Чуткая душа ее страдала вместе с Иисусом…

Глава V

– Ibis ad crucem!⁹ – злобно, с отвращением произнес Пилат на другой день около девяти часов утра со своего лифостротона¹⁰.

Этими немногими словами он осудил на крестную смерть стоящую перед ним покорную, невиннейшую Жертву. Первосвященники, книжники и старейшины, два часа упорно обвинявшие Иисуса Христа, теперь облегченно вздохнули. Они добились таки своего: Иисус был приговорен на распятие. Их настойчивость восторжествовала, злоба и зависть взяли верх над правосудием. Яростные крики: «Распни Его! Распни» – теперь смолкли, потому что крест, орудие казни, уже ждал свою Жертву. А Жертва – Сам Мессия, Которого евреи ждали целые тысячелетия, покорно стоял на виду у всех, поруганный, избитый – с кровавыми следами на лбу от тернового венца.

Позади всей толпы находился Рувим, поддерживая свою сестру. Оба они во время суда Пилата находились в каком-то возбужденно-лихорадочном состоянии. Они ждали, что вот-вот Пилат окончательно оправдает своего Подсудимого и заставит воинов прогнать от своей претории всю эту бушующую, разъяренную толпу. И сам Пилат, казалось, делал несколько попыток к оправданию. Но всякий раз подобное желание прокурора разбивалось о фанатизм первосвященников и всей находящейся под их влиянием толпы народа, которая требовала смертной казни.

И Пилат, как накануне говорил сестре Рувим, уступил. Уступил из малодушия, из постыдной трусости, боясь возмущения народа, но не опасаясь укора совести за неправедно пролитую кровь.

С сердцем, полным ужаса, выслушала Лия смертный приговор.

– Рувим, Рувим! – шептала она с глазами, полными слез. – За что же это, за что же это? За что? Где справедливость?

Рувим, хотя и у него сердце разрывалось от горечи, призвал все свое самообладание, чтобы успокоить сестру.

– Лия, не хочешь ли идти домой? Ты измучена и нуждаешься в отдыхе. Кроме того, существует ужасный обычай заставлять осужденного нести свой крест. Я боюсь, что тебя это еще более расстроит!

– О нет, нет, Рувим, – ответила она, – я хочу еще раз увидеть Его. Пусть Его образ сильнее запечатлеется в моей душе!

Ждать пришлось недолго…

***

Толпа с громкими криками расступилась, давая кому-то дорогу. Скоро показалась печальная процессия. Впереди шел, по обычаю, глашатай, который громко провозглашал о том, за какое преступление осужденный подвергается смертной казни. За ним следовал воин с надписанной дощечкой, которая была предназначена для прибития ко кресту. И наконец, за этим уже воином, сгибаясь под тяжестью креста, шел Сам Божественный Страдалец. На Его кротком Лице было написано крайнее изнеможение, которое явилось следствием всех душевных и физических мук предыдущей страшной ночи.

Лишь только Лия взглянула на это лицо, на котором, несмотря на все унижения и страдания, лежала печать внутреннего высокого достоинства и величия, как сердце ее исполнилось такой необыкновенной жалостью, что она не выдержала и громко зарыдала. От охватившего ее волнения она едва удержалась на ногах и вынуждена была крепко ухватиться за руку брата.

Рувим вполне разделял чувства сестры. Его глаза тоже были полны слез, и он, как в тумане, видел божественного Страдальца, идущего на позорную казнь, причем римские воины бесцеремонно и грубо толкали Его вперед.

И брат, и сестра до тех пор смотрели на эту печальную процессию, пока она не скрылась из вида.

– Рувим, пойдем скорее домой, – проговорила чуть слышно Лия, глотая слезы.

– Ах, если бы ты знал, как мне тяжело!

Рувим, поддерживая сестру, направился было домой, но на перекрестке одной улицы они встретили свою близкую родственницу, которая, видя расстроенную девушку, поспешила увести их с Рувимом к себе.

Рувим был даже отчасти и доволен этим обстоятельством, так как у родственницы Лия могла бы успокоиться скорее, чем дома. Да и отца они оба сторонились и даже боялись.

Глава VI

Аминадав важно, с сознанием собственного достоинства, следовал вместе с толпой, шедшей к Голгофе. Огонек торжествующей злобы сверкал в глазах старого фарисея, потому что скоро задуманное дело будет исполнено, а Назаретский Учитель Своею кровью заплатит за все те обличения, кои были направлены Им по адресу фарисеев и книжников, а также и за то учение, которое шло вразрез с их учением, с их понятиями, укоренившимися в продолжение веков.

Скоро вся процессия миновала городские ворота и подошла к небольшому возвышению, где обыкновенно происходили казни преступников.

Насколько теперь всякий верующий, подходя к Голгофе и поднимаясь на нее, весь проникается чувством крайнего благоговения и почтения к столь великому и святому месту, настолько же в описываемую эпоху всякий приближался к ней с чувством крайнего отвращения. Теперь верующий, находясь на Голгофе, с умиленным сердцем и с горячей молитвой падает ниц и преклоняется перед этим великим местом, где совершилось непостижимое таинство искупления, откуда родилось христианство и светом своего божественного учения озарило весь языческий мир. В древности же всякий бежал от этого холмика, как от места зачумленного, места проклятого, над которым со зловещим криком часто, вероятно, кружились черные вороны.

И Аминадав, гордый сознанием своей законной чистоты, не без отвращения вступил на эту гору. Подогреваемый чувством мести, он хотел взглянуть на Распятого и своими собственными глазами удостовериться в казни Человека, всегда стоявшего на их дороге и ронявшего авторитет фарисеев и книжников перед народом.

Торжествовал не один Аминадав.

Дикая радость светилась в глазах других начальников и старейшин при виде своей беззащитной Жертвы. Их холодные, наглые лица живо наблюдали над действиями римских воинов, исполнителей казни.

И вот Тот, пред Которым трепещут и благоговеют все Небесные Силы, Тот, одно имя Которого вызывает в христианине чувство беспредельной любви, радости и величайшего смирения, дерзко, грубо схвачен ныне руками жестоких римских воинов.

Аминадав пробрался почти к самому Кресту и с чувством злорадства и отчасти бессердечного любопытства хотел еще раз взглянуть на лицо Божественного Страдальца. Но едва он кинул на Него свой взгляд, как был несказанно удивлен. Вместо отчаяния, злобы и ненависти к Своим врагам на Его лице была написана та же покорность, те же смирение и кротость, как и раньше.

Рисунок Маргариты Мальцевой

И в первый раз в жестоком, мрачном сердце Аминадава, где-то далеко-далеко, шевельнулось чувство, похожее на сострадание. В то время как другие два разбойника, предназначенные тоже для распятия, не переставали осыпать своих мучителей страшными ругательствами и проклятиями, Божественный Страдалец не произносил ни одного слова. И вдруг взор Его, устремленный до сих пор к небу, обратился на Аминадава. Этот кроткий, но вместе с тем испытующий взор, казалось, проник в самые тайники души старого фарисея и обнаружил все ее ходы и извилины. И вслед за этим с уст Его послышались тихие, но внятные слова: «Отче, прости им, они не знают, что делают».

Аминадав, крайне пораженный этими словами и взглядом Иисуса, тотчас же услышал глухой удар молота, который и теперь, через девятнадцать веков¹¹, так больно отзывается в сердце каждого истинно верующего человека.

Этот божественный, кроткий взор и эти великие, исполненные любви слова так подействовали на душу и сердце старого фарисея, такое произвели глубочайшее впечатление, что прежнее злобно-торжествующее настроение Аминадава мгновенно куда-то улетучилось, исчезло, а на место его воцарилась особенная, непонятная пустота и сожаление о чем-то печальном, прошедшем.

На поздравления своих единомышленников, по случаю окончания всего этого дела, он отвечал торопливо, скорее, машинально. Он вздрогнул только тогда, когда услышал резкий звук от раздираемых одежд. То воины делили между собой верхний плащ Христа. Аминадав глянул в их сторону и увидел, что они бросали между собой жребий из-за хитона, не желая раздирать этой сотканной одежды. Он уловил даже довольный взгляд одного воина-счастливца, которому достался хитон.

Но Аминадав мало обратил внимания на этот постоянно практиковавшийся обычай. Его жег божественный взор Страдальца, взор, который заглянул в самую его душу. В ушах Аминадава звучали удивительные, непостижимые слова: «Отче, прости им…» И он, старый фарисей, пришедший сюда торжествовать свою победу, потешить злобу, стоял теперь, разочарованный в себе, в каком-то странном для него самого недоумении.

Видя, что это чувство неудовлетворенности с каждой минутой возрастает все сильнее и сильнее и что, с другой стороны, дальнейшее пребывание в Голгофе становится излишним в виду окончания давно лелеянного дела, Аминадав кинул последний взор на средний Крест и быстро сошел с горы. Навстречу ему попадались кучки народа, шедшие на Голгофу. Но Аминадав, ни на кого не обращая внимания, прямо направился к себе. Дома он хотел забыться, отогнать от себя всякие тревожные мысли, вытеснить из своей головы это Голгофское событие.

Но Божественный Страдалец со Своим кротким и в то же время проницательным взглядом, как живой стоял перед его умственным взором, а в ушах фарисея все еще слышались слова, заключавшие в себе молитву о прощении Своих врагов. А так как Аминадав был в числе их, то молитва касалась, следовательно, и его.

***

Старый фарисей, заложив руки за спину, тяжелыми шагами ходил по своей комнате.

– О, Мессия, Мессия! Скоро ли Ты придешь и избавишь нас от ига Рима? – шептал он. – Скоро ли дашь нам власть над всеми народами и имя наше сделаешь великим? А Этот Человек, позволивший распять Себя на Кресте, называл Себя Сыном Божиим… И хотел еще быть нашим Мессией…

Аминадав подошел к стене и откинул небольшую занавесь, за которой в особой нише на полочках лежали пергаментные свертки, заключавшие в себе закон пророков и множество записанных изречений знаменитых раввинов тех времен. Он порылся немного и достал один свиток с псалмами Давида.

Старый фарисей часто любил читать эти прекрасные, исполненные духовной поэзии псалмы.

Он развернул пергамент, но, увидев, что это не тот сверток, который ему нужно было, хотел уже снова положить его на полку, но тут взор Аминадава упал на одно место, и он начал читать, не отводя глаз. Уже первые строки заставили его встрепенуться, и он более внимательно уставился в письмена.

Он читал двадцать первый псалом Давида, где очень наглядно изображаются страдания Спасителя:

– «Все, взирающие на меня, поглумились надо мною; говорили устами, кивая головою: “Он уповал на Господа, пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден Ему!”» (Пс. 21, 7-8). «Ибо окружило меня множество псов, сборище злодеев обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои. А они смотрят и делают из меня зрелище. Делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жребий» (Ср. Пс. 21; 17-18).

При последних словах руки Аминадава задрожали и пергамент чуть не выпал на пол.

– Что это, что такое? Может ли это быть? – с величайшим изумлением прошептал он.

Смысл этих слов только теперь стал обрисовываться в уме фарисея во всем их настоящем значении. И прежде он не один раз читал эти же фразы, но они не производили на его сердце никакого действия. Но теперь, когда он был свидетелем того, что было написано в этом пророчестве, и написано так ярко и живо, точно Давид сам присутствовал на Голгофе, теперь все это до крайности ошеломило Аминадава. Он стоял, точно прикованный к месту. Да, все, что он сейчас прочитал, все это он видел собственными глазами. Старейшины вместе с книжниками и фарисеями точно так издевались над Распятым, руки и ноги Которого были пронзены гвоздями; воины делили одежду Его и бросали между собой жребий.

Фарисей, положив пергамент на место, с глубоким вздохом опустился на свое ложе, склонив гордую, надменную голову. Но через минуту он быстро встал, провел дрожащей рукой по голове и снова подошел к нише с пергаментами. Долго он не мог найти нужный ему сверток. В его возбужденном мозгу, как бурав, сверлила одна мысль, завладевшая всецело умом старого фарисея.

– Нет, нет, не может быть! Надо убедиться, что это вздор! Где этот пергамент? – крайне возбужденный, шептал он, перебирая свитки.

– А, вот он!

И Аминадав, вытащив один пергамент, начал вполголоса читать. То была 53-я глава пророка Исаии.

Смущение и ужас фарисея все более и более усиливались, когда он читал:

– «…Нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален перед людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились» (Ис. 53; 2-5). «…Как овца, веден был Он на заклание, и как агнец перед стригущим Его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис. 53; 7).

Когда же Аминадав закончил читать это пророчество Исаии словами: «…предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем» (Ис. 53; 12), – он воскликнул:

– О, великий наш Иегова! Научи меня и вразуми!

С этими словами он, закрыв лицо руками, с глухим стоном опустился на свое ложе. Мысли спутались, и в голове воцарился полнейший хаос.

Неужели этот Распятый, смерти Которого они, книжники и фарисеи, так усердно добивались и добились, мог оказаться Самим Мессией!

Что могло бы быть ужаснее этого!

Какое отчаяние наполнило бы и души, и сердца всех старейшин, если бы это оказалось правдой! Они, вожди и учители народа, хвалящиеся знанием закона, – и вдруг могли бы допустить такую непростительную, грубую ошибку! Такую ошибку, которая могла иметь громадное значение и последствия для них, и для всего народа!

Распять Самого Мессию, Которого они с такой напряженностью ждали за последнее время?!

Подобные мысли беспорядочно вихрем неслись в возбужденной голове фарисея и приводили его в великий трепет и смущение.

Аминадав, хорошо зная закон, вспомнил, что о таком именно страждущем Спасителе говорится во многих местах Священного Писания, а вот последние слова пророка Исаии, сейчас им прочтенные, выражают это весьма ясно и наглядно.

А ведь они, книжники и фарисеи, говорили народу только о Мессии-завоевателе, Который покорит им всех народов земли и даст им славу и богатство.

Какой громадный контраст и какими они могли бы оказаться жалкими невеждами в законе!

Но традиционный ум старого фарисея, десятками лет придерживающегося известного ему мировоззрения, не мог сразу мыслить совершенно иначе, не мог сразу усвоить новые понятия и истины, не мог одной минутой порвать со всем прошлым.

Нахлынувшие новые идеи, в связи с этими пророчествами, вступили в душе Аминадава в сильную борьбу со всем старым фарисейским учением. Свесив на грудь свою седую голову и опустив бессильно руки, Аминадав погрузился в глубокую, тревожную думу.

Острые морщины нисходили с его высокого лба, глаза сосредоточенно и задумчиво смотрели перед собой. Порой на мгновение он обводил как-то машинально своим взором комнату, точно желал на чем-нибудь остановиться и найти точку опоры, и затем снова голова его бессильно падала на грудь. Старая служанка заглянула было через один угол занавеси в комнату Аминадава, желая известить о готовой закуске, но, видя своего господина в таком необычайном положении, сочла за лучшее его не тревожить и так же бесшумно удалилась.

Таким образом прошел по еврейскому счислению пятый час и подходил конец шестому. Вдруг… Что это случилось? Старый фарисей, весь не свой, поднялся со своего места и, изумленный, застыл в одной позе.

Дневной свет быстро угасал и тьма начала спускаться на землю. Предметы в комнате потеряли свои очертания; все стушевалось, как под покровом ночи.

Глава VII

Вне себя от страха, Аминадав, бледный, дрожащий, быстро, насколько позволяли ему силы и ноги, вбежал на плоскую крышу своего дома. Кругом тьма. С далекого неба показались одна за другой звезды. К северо-востоку темной массой возвышалась гора Елеон. В воздухе потянуло прохладой. Вся природа точно замерла в ожидании чего-то великого, страшного.

Аминадав почувствовал, как у него легкой дрожью пробежал по коже мороз. Ухватившись за перила и тяжело дыша, он смотрел то на окружающий его Иерусалим, то на темное, хмурое небо.

Тишина и тьма.

Старый фарисей, объятый ужасом, кинулся было в комнату сына. Ни сына, ни дочери дома не оказалось.

«Нужно бежать, бежать, – промелькнуло у него в голове. – Но куда?» Он накинул на себя верхний плащ и вышел из дома. Навстречу ему попадались люди, как и он, испуганные этой загадочной тьмой. Спотыкаясь на каждом шагу и ни на кого ни обращая внимания, он быстро шел к городским воротам, шел к Голгофе, чтобы еще раз взглянуть на страшную картину казни.

Вот, наконец, и ворота.

Еще немного ходьбы и перед глазами Аминадава предстала Голгофа во всем ее мрачном величии. Старый фарисей остановился. От чрезмерного волнения и ходьбы у него сильно колотилось сердце и дрожали ноги.

На темном фоне неба вырезались силуэты трех крестов. Аминадав чувствовал, что у него не хватает ни сил, ни решимости подойти ближе. И он впился своими острыми глазами в средний Крест, около которого теперь находилось всего несколько человек, а остальной народ, сбившись в кучки, стоял в некотором отдалении. Вероятно, и эти люди, пораженные таинственной тьмой, в безмолвии ждали чего-то необычайного, ужасного.

Бросив еще взгляд на средний Крест, Аминадав, объятый каким-то тайным страхом, повернул обратно и пошел по направлению храма. Он хотел забыться, сосредоточиться в этом святилище – в месте поклонения их Богу Иегове.

Он миновал притвор Соломонов и очутился перед самыми храмовыми зданиями. Вот и то средостение (преграда – ред.), которое отделяет двор язычников от двора Израиля. С поникшей головой он медленно поднялся по ступеням, миновал ворота и пошел во двор Израиля. Перед ним уже находился двор священников, куда Аминадав не имел права входить, как человек, не принадлежавший к священному сословию.

Прислонившись к колонне, он думал было в молитве найти себе успокоение и отрешиться от всех тревожных мыслей. Губы его тихо шептали слова молитвы, но сердце оставалось по-прежнему холодным и мрачным; до него не доходило произносимое словами.

Долго стоял и молился Аминадав. То он поднимал глаза к небу, как бы ожидая оттуда ответа на свои вопросы, то опускал их книзу, точно отчаявшись в получении просимого. А кругом царила все та же тьма, в которую был погружен великолепный храм, и которая черным покровом спустилась над великим городом. И вдруг среди такого безмолвия раздался подземный громовой удар, заставивший задрожать и храм, и самую землю. Вслед за первым ударом раздался второй, третий. Казалось, что колебалась от ужаса вся земля до ее основания, а вместе с ней трясся и весь Иерусалим.

Рис. Маргариты Мальцевой

Старый фарисей окаменел. Дыхание застряло где-то в груди и ледяной холод охватил все его существо.

В это самое время он увидел нескольких священников, которые в своих белых одеждах, развевающихся по воздуху, стремительно бежали из своего двора. Они, обезумевшие, забыв все на свете, неслись оттуда, точно их гнала какая-то невидимая, сверхъестественная сила.

– О! Чудо, чудо! – кричали они, пробегая мимо старого фарисея. – Священная завеса разодралась сама собой надвое! О, горе нам, горе!

И они вихрем промчались мимо него.

Аминадав упал, как подкошенный, на колени и закрыл лицо руками. Он не мог более ничего соображать. Мозг отказался работать, и его состояние было близко к обмороку. В его уме только с быстротой молнии промелькнула мысль:

– Да, да! Мы распяли Самого Мессию! Самого Христа! О, горе, горе!..

Аминадав очнулся только тогда, когда яркий солнечный свет по-прежнему заливал своими теплыми лучами площадку и ослепительно играл на золоченых храмовых крышах.

Кое-как Аминадав поднялся на ноги и, шатаясь, направился к выходу. С большим трудом добрался он до дома и в изнеможении, совершенно обессиленный всем произошедшим, повалился на свое ложе.

Рис. Ольги Бухтояровой

Глава VIII

На другой день утром Рувим, отворив осторожно дверь в комнату отца, был несказанно изумлен представившейся ему картиной. Аминадав, сидя на своем ложе, внимательно читал какой-то пергамент. Около него в беспорядочной куче лежало множество разных свитков, и некоторые из них валялись даже на полу. Вид у отца был крайне задумчивый, сосредоточенный; казалось, он настолько был углублен в чтение пергамента, что для него не существовал окружающий его мир.

Взор старого фарисея не блистал высокомерием и сознанием своего превосходства, а на лице, дотоле гордом, теперь лежала печать странной подавленности, или смирения. Словом, никогда еще Рувим не видел своего отца таковым. Было очевидно, что в его жизни произошел какой-то переворот, оставивший после себя глубокий след в душе фарисея.

Рувим, заметив все это, хотел было так же тихо удалиться, чтобы не мешать отцу в его занятиях, но Аминадав, услышав шорох, поднял голову и увидел сына.

– Рувим, сын мой, войди ко мне! – проговорил он медленно и с особой интонацией в голосе.

Рувим вошел.

– Где вы были вчера с сестрой? – спросил Аминадав, устремив на сына вопросительный взор.

Рувим на секунду смутился, но затем быстро и уверенно ответил:

Мы были сначала у претории Пилата, а потом зашли к тетушке и там пробыли до самого вечера.

– Зачем же вы зашли к тетушке, а не домой?

– Это вышло просто, – ответил Рувим, не привыкший лгать. – Сестра была расстроена всем виденным в претории. На пути нам попалась тетушка и увела нас к себе.

Прошло несколько секунд в глубоком молчании. Старый фарисей, видимо, что-то обдумывал.

– Скажи мне, сын мой, – произнес наконец он, видимо на что-то решившись, – тебе часто приходилось видеть и слышать Иисуса, сына Иосифа из Назарета?

Рувим вторично смутился. Он не знал, что этим вопросом хочет сказать отец, один из виновников смерти Великого Равви. Но юноша, после вчерашних событий окончательно уверовавший, что распятый Иисус не кто иной, как Сам Христос – Сын Божий, теперь не счел нужным скрывать своих истинных убеждений.

– Отец мой, – ответил спокойно Рувим, глядя на его осунувшееся, побледневшее лицо, – откровенно тебе скажу, что Его речи и дела производили на меня всегда глубокое впечатление. Видеть и слушать Его составляло для меня величайшее счастье. Я и раньше был убежден, что Он Великий Пророк, ну а теперь, после того, что произошло вчера…

Рувим запнулся и внимательно взглянул на отца, желая проследить то впечатление, какое имело место быть от этого неожиданного признания.

Аминадав сидел с опущенной головой.

– Я знаю, сын мой, что ты хотел сказать, – проговорил Аминадав, видя, что Рувим не решается окончить своей фразы. – Ты мог бы теперь смело сказать все то, что лежит у тебя на сердце. О, как я ненавидел прежде Этого Человека, как презирал Его за то, что Он постоянно стоял на нашей дороге! Но теперь я и сам…

– О, великий Господь!.. – шепотом окончил он и опустил свою голову, все еще не решаясь высказать вслух ту мысль, которая стоила ему больших нравственных пыток и терзаний за всю прошедшую ночь.

Рувим был несказанно поражен этими словами отца. Так вот разгадка всего непонятного в его поведении!

– Отец мой, отец! – вскричал он. – Неужели и ты уверовал в Него! Может ли это быть?

Аминадав вместо ответа порылся в свитках, отобрал несколько штук и подал Рувиму.

– Вот, сын мой, возьми эти свитки и внимательно их прочитай! Здесь ты, может быть, найдешь многое для себя новое. Скажи мне, ты был на Голгофе?

– Нет, мы с Лией не решились идти туда, это было бы слишком тяжело. Ты, может быть, не слышал еще, отец, что Его уже похоронили.

– Похоронили? – изумился Аминадав. – Кто же и когда?

– Вчера, поздно вечером, Иосиф из Аримафеи.

– А где?

– В своем собственном саду. В тот самом гробе, который Иосиф приготовил для себя.

Аминадав был удивлен поступком Иосифа Аримафейского, который, несмотря на то, что был членом синедриона и лицом, пользовавшимся большим уважением, не раздумывая, совершил погребение над Человеком, казненным по настоянию своего народа и по приказу римского прокуратора. В глубине своей души Аминадав проникся чувством уважения и почтения к этому благообразному старцу, который, не заботясь об общественном мнении и ставя этим свою репутацию на шаткую почву, сделал все то, что подсказывали ему ум и сердце.

«Вот Его истинный последователь, готовый для Своего Учителя пожертвовать всем», – невольно подумал Аминадав.

Рувим, взяв рукописи, хотел было выйти из комнаты, но в это время раздался стук калитки, и по двору послышались чьи-то поспешные шаги.

– Рувим, кто бы там ни был, но предупреди, что мне нездоровится, – произнес Аминадав.

Рувим вышел, но через минуту возвратился и сказал:

– Отец, тебя желает видеть посланный от Каиафы.

– Что же ему нужно?

– Говорит, что имеет от первосвященника к тебе какое-то поручение.

– А ты говорил, что я болен?

– Да.

– В таком случае пусть войдет сюда.

– Привет моему высокоуважаемому учителю, – заговорил посланный, входя в комнату и низко, подобострастно кланяясь. – Я послан великим первосвященником просить тебя, чтобы ты пришел к нему сейчас.

– А не знаешь ли, в чем дело?

– Это мне известно, – ответил тот. – Депутация от наших старейшин хочет идти к Пилату и просить его, чтобы он разрешил поставить стражу у гроба вчера казненного Галилейского Учителя и запечатать гроб своей печатью. Одним из числа таковых старейшин желают, чтобы был ты, наш мудрый учитель!

– Передай от меня первосвященнику, что я болен и прийти поэтому не могу, – ответил Аминадав, выслушав посланного. – Ты сам удостоверишь, что я говорю правду, достаточно тебе взглянуть на мое лицо. Передай затем первосвященнику мой привет!

Посланный вновь поклонился и вышел.

– О, безумные! – вслух проговорил Аминадав, представляя в уме своем Каиафу со всеми старейшинами народными и книжниками. – Можете ли вы своей стражей и печатью удержать Сына Божия во гробе! Немыслимая, непосильная задача…

И старый фарисей, опустившись на свое ложе, снова глубоко задумался все над тем же вопросом, который огненными буквами был запечатлен в его голове: «Кого мы распяли?»

Глава IX

Весь первый день праздника Пасхи Аминадав никуда не выходил из дома. Он чувствовал себя разбитым и потрясенным. Он переживал душевный кризис, у него рухнуло все прежнее миросозерцание, но на его месте еще не было воздвигнуто ничего прочного.

С удрученным сердцем, но с надеждой, что должно произойти нечто такое, что сразу разрешило бы все его сомнения, отодвинуло бы эту таинственную завесу, – Аминадав лег спать.

Рувим в это время беседовал с сестрой в ее комнате.

– Вот видишь, Лия, – говорил он, – какая большая перемена произошла с отцом! Я почти был уверен, что так именно и будет. Хотя отец и преследовал Великого Равви, но он в то же время слишком умен, чтобы долго заблуждаться, совершив ошибку.

– Ах, как я рада всему этому, – ответила Лия, – можно ли было думать, чтобы отец, этот непобедимый книжник, и вдруг признал себя побежденным…

– Мало этого, Лия, – перебил ее Рувим, – но он готов признать Его даже и Мессией, и эти свитки доказывают это. Что же касается меня, то я теперь твердо убежден, что Иисус – Сам Христос! Мессия! Все Его дела, учение, события последних дней, все эти пророчества не оставляют более никакого сомнения. И это я готов объявить всему нашему синедриону и даже лицемеру Каиафе, если в этом встретится надобность.

– Рувим, ты говоришь, что гроб Его охраняется воинами. Зачем же это?

– Все это хитрости наших мудрецов, – ответил Рувим. – Мы знаем, что Мессия должен в третий день воскреснуть, и вот старейшины наши, боясь, чтобы Он, Христос, не воскрес, и поставили стражу. О, какие они безумцы!

– Они сказали Пилату, что стража нужна для того, чтобы ученики ночью не украли тело Его и не сказали бы, что Он воскрес из мертвых.

– Право, можно удивляться только, до какого отупения дошли наши начальники и старейшины! – покачав головой, произнесла Лия.

– Да, это верно, – согласился Рувим.

На этот животрепещущий вопрос брат и сестра искали ответы, беседуя до самой полуночи. И только когда пропел полуночный петух, Рувим хотел было идти в свою комнату, но в это самое время громкий стук в калитку заставил их обоих сильно вздрогнуть.

– Кто бы мог прийти в такой поздний час? – тревожно спросила Лия. – Не случилось ли чего-нибудь?

– Нужно узнать, кто это стучит, – проговорил Рувим, выходя из комнаты сестры.

Стук повторился с большей силой. Видимо, кто-то настойчиво желал, чтобы его впустили во двор.

Рувим сошел с террасы.

Привратник, разбуженный громким стуком, быстро сошел к воротам.

– Кто там? – спросил он.

– Мы, римские воины, которые стерегли гроб Иисуса, Назаретского Учителя, – послышался ответ. – Отвори скорее, нам нужно видеть фарисея Аминадава.

Привратник стремглав кинулся к Рувиму.

– Господин! – вскричал он, – там пришли римские воины, которые стерегли гроб Иисуса и желают видеть твоего отца. Что делать? Впустить их?

– Римские воины? – изумленно переспросил Рувим. – Что же им нужно в такой поздний час? Скажи, что я сейчас разбужу отца.

И Рувим, поднявшись во второй этаж, быстро подбежал к комнате отца и постучался в дверь.

Но старый фарисей, утомленный предыдущими волнениями, крепко спал, и прежде, чем он проснулся, Рувиму пришлось несколько раз сильно стукнуть в дверь.

– Кто там? – послышался недоумевающий голос.

– Отец, тебя спрашивают те римские воины, которые охраняли гроб Иисуса. Они стоят у калитки.

Дверь быстро распахнулась, и на пороге показался крайне изумленный Аминадав.

– Что им нужно от меня? Что они хотят сказать? – вскричал он. – Скажи однако привратнику, чтобы он впустил их во двор. Я сейчас выйду.

Рувим поспешил во двор и приказал отворить калитку. Каково же было его изумление, когда во двор вошли сильно перепуганные, трепещущие воины. Видимо, они пережили какое-то большое нравственное потрясение, которое оставило после себя такой глубокий след в закаленных, бесстрашных воинах.

– Где, где фарисей Аминадав? – заплетающимися языками заговорили они.

Старый фарисей, накинув на себя плащ, поспешил выйти вслед за сыном.

– Что такое? Что случилось? – скороговоркой произнес он, пристально в них вглядываясь.

– Ты один из главных иудейских фарисеев… – начал один из воинов, причем губы его дрожали, а глаза продолжали испуганно бегать по сторонам. – Твой дом был на нашем пути, и мы зашли известить тебя… О, великий Юпитер сошел на землю и поколебал ее!

– Что ты хочешь сказать этим? – вскричал Аминадав, крайне изумленный загадочными словами воина.

– А вот что… – продолжал тот. – Накануне вашей Пасхи Пилат распял одного Учителя из Назарета, Иисуса. Нас поставили охранять Его гроб, чтобы ученики не взяли Его тело. Мы добросовестно исполняли свой долг и все время бодрствовали. Но около полуночи вдруг явился ко гробу светлый, как молния, юноша. Мы страшно испугались и пали на землю.

– О, это был один из богов! – вскричал другой воин.

– Этот светлый юноша, – продолжал рассказчик, – отвалил камень от дверей гроба, причем сделалось великое землетрясение. Мы были почти без памяти и думали, что над нашими головами уже летает богиня Либитина¹². Потом, когда мы немного пришли в себя, я заглянул во гроб, но там никого не было – он был пуст. После этого мы поспешили в город. Твой дом был на нашем пути, и мы зашли известить тебя обо всем. Но что теперь сделает с нами Пилат? Мы погибли!

Старый фарисей, как окаменелый, выслушал это известие. Бледный, с широко раскрытыми глазами, со спертым от волнения дыханием, он походил на статую, на лице которой талантом художника был выражен тот восторженный ужас, который охватывает человека, когда он ощущает присутствие Самого Бога или получает какое-нибудь сверхъестественное откровение.

– Он Воскрес! – вскричал, наконец, Аминадав, задыхаясь от охватившего его волнения. – Он Воскрес, как сказал. И как написано у пророков!

– Идите же, идите скорее, – обратился он к воинам, – и скажите все это Каиафе! Скажите всем прочим, всем людям! Поспешите! Пусть радостная весть Воскресения будет известна всему Иерусалиму, всему миру!

Воины быстро ушли.

– Рувим, Рувим! Ты слышал? – голосом, исполненным восторга, проговорил старый фарисей, обращаясь к недалеко стоявшему сыну, по лицу которого, обращенному к небу, бежали чистые, как кристалл, слезы.

– Отец! – вскричал тот. – Я знал, что это произойдет! Я верил в Него! Слава Воскресшему из мертвых!

Оба они, несколько секунд спустя, входили в комнату Лии. Молодая девушка едва кинула на них свой взор, как по взволнованным лицам отца и брата поняла, что случилось что-то чрезвычайно важное, необыкновенное.

– Лия, Лия! – закричал Рувим, переступив порог ее комнаты. – Он Воскрес из мертвых! Сейчас приходили воины, которые стерегли Его гроб, и сообщили нам эту радостную весть!

– Неужели? – вздрогнув от радости, переспросила она, бросаясь навстречу пришедшим.

– Да, дочь моя, Он Воскрес! – торжественно проговорил старый фарисей. – Он победил смерть! Гроб с воинами не смог удержать Мессию!

И Аминадав крепко прижал к своей груди головы сына и дочери.

– Господи Иисусе Христе! – прерывающимся от волнения голосом заговорил он, спустя минуту. – Я не верил в Тебя. Я презирал, гнал Тебя. Прости мне грех мой, мое неразумение, мое неведение.

Из глаз старого фарисея чуть не в первый раз в жизни текли горячие слезы, капая на склонившиеся юные головы.

– Теперь я верю! Ты – Сам Мессия. Ты – Христос, Сын Божий! Прости нас, Боже! Приими нас в Твое Небесное Царство! Нас, которые одни из первых удостоились выслушать радостную весть Воскресения Христова! Слава Тебе, Победителю смерти.

И старый фарисей замолчал, опустив низко свою бедную голову. Он избытка волновавших чувств все молчали, не находя слов, чтобы говорить. И казалось им, что от охватившего их духовного прозрения, наполнившего их сердца, от чувства благодарности и хвалы Спасителю-Мессии, они отделились от земли, отрешились от всех ее скорбей и лишений и невидимо созерцают славу Воскресшего Христа. Им чудилось, что теперь настает то царство, о котором говорил Иисус Христос, еще живя на земле, а они – одни из тех, кто уверовал в наследие этого благодатного Царства Небесного. Аминь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рахиль – в Ветхом Завете – одна из двух жен патриарха Иакова.

Вернуться

2

Иаков – библейский патриарх (после Авраама и Исаака), родоначальник 12 колен Израилевых.

Вернуться

3

Вениамин – младший сын патриарха Иакова и Рахили (библ.).

Вернуться

4

Эфрафа (с евр. плодоносная земля) – местность близ Вифлеема.

Вернуться

5

Магдалы – древний галилейский город, упоминаемый в Библии как родина Марии Магдалины.

Вернуться

6

Триклиниум – в древнеримской архитектуре обеденный зал с тремя ложами для возлежания во время трапезы.

Вернуться

7

Очищение – обряд омовения в иудаизме, который был установлен по завету Моисея для очищения от ритуальной нечистоты; источн. нечистоты могли быть лица, страдающие определен. заболеваниями, женщины после родов и т.п., передающие нечистоту другим людям и предметам через продукты. «Ибо фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умыв тщательно рук; и, придя с торга, не едят, не омывшись» (Мк. 7, 3-4).

Вернуться

8

Иегова – одно из основных имен Бога (устаревш.) в иудаизме.

Вернуться

9

Ibis ad crycem! – в переводе с латыни означает приговор судьи: «Ты взойдешь на крест».

Вернуться

10

Лифостротон – каменнный помост в Иерусалиме, на котором Понтий Пилат судил Иисуса.

Вернуться

11

Автор написал это повествование к началу ХХ века.

Вернуться

12

Либитина – в римской мифологии богиня смерти, богиня погребения усопших.

Вернуться