Дмитрий Долгов
ЛИЦО

Произошло это восемь лет назад, в начале сентября, когда летнее тепло уже почти уступило место сырости и холодным утренникам. Я тогда был в составе добровольного поискового отряда – мы собирались, когда в районе кто-то пропадал, а лес у нас такой, что заблудиться можно буквально в двух шагах от деревни.

Исчезли трое подростков. Мальчишки лет по пятнадцать–шестнадцать, и девчонка – младше на год, может, на два. Говорили, что они вечером пошли к старой заброшенной платформе, что за Новозавидовским лесом, и оттуда в чащу. Почему – никто толком не знал. Но домой они не вернулись. Родители забили тревогу, и уже к обеду мы собирали людей.

Лес там особенный. Он дышит по-своему. Густой, влажный, с низкими кронами, которые словно сплетаются, не пуская свет. Местами стволы так переплетены, что приходится пролезать боком. Старые топи, запах гниющей листвы, невидимые глазу ручейки, из-за которых земля может поддаться под ногой, как тесто. И тропы… Они живут какой-то своей жизнью: петляют, раздваиваются, сливаются обратно. Можешь клясться, что идёшь в одном направлении, а через час выйдешь к той же ели, под которой уже отдыхал.

Туман там держится у самой земли даже в жару. В сентябре он плотный, вязкий, будто молоко, в котором замешана пыльца грибов. Вдыхаешь – и кажется, что он садится в лёгкие, делает дыхание медленным. Днём он только крадёт нижнюю половину мира, но ночью… Ночью он поднимается выше, скрывая всё до самых веток. Кажется, что лес поглотил всё.

Когда мы вошли, лес словно замкнулся за спиной. Шаги стали глуше, дыхание громче.

Мы бродили по этим местам уже третий день. Утро начиналось одинаково: тугой ремень рюкзака на плечах, тяжёлый воздух, пропитанный сыростью, и тихое трескание веток под ногами. Людей в лесу было много – от местных мужиков с термосами и потрёпанными картами до добровольцев из соседних посёлков. Другие гнали по просекам квадроциклы, рычащими моторами вспарывая утреннюю тишину и отгоняя птиц.

Я был в паре с Колькой Яковлевым. Хороший он парень – из тех, кто в деревне всем поможет, а на празднике обязательно окажется в центре стола с баяном или анекдотом. Но в лесу, когда дело касается поиска, у него будто переключатель щёлкает: лицо становится собранным, взгляд – жёстким, без привычной улыбки. Он всегда шёл чуть впереди, внимательно разглядывая землю, кусты, следы. Иногда поднимал руку, чтобы я замер, и тогда мы оба вслушивались: шум ли это в кронах от ветра или что-то другое, то, что могло быть важно.

На третий день усталость вгрызалась в спину и ноги, но Колька держался, как будто мы только вышли из дома. Временами он тихо матерился сквозь зубы, увидев, что очередная тропа снова выводит нас на то же место. Лес петлял, как хитрый зверь, не желая отдавать тех, кого спрятал.

Мы шли целый день, пока дождь лил мелкой завесой, стекающей за воротники и впитывающейся в ткань курток. С каждым часом сырая тяжесть напитанных влагой вещей казалась всё более непосильной, а запах мокрой земли въедался в ноздри.

По мере того, как продвигались вглубь, деревья становились выше и старше. Глухие стволы уходили в темноту, корни вспучивались на поверхность, словно змеи, переплетаясь вокруг тропинок. Даже привычный лесной шум – шелест листьев, потрескивание валежника – здесь звучал иначе, глуше. Иногда мне казалось: тропа, по которой мы идём, не дорога, а вена, по которой движется наше маленькое отрядное сердце, и любой неверный шаг может оборвать эту хрупкую нить. Яковлев то и дело шутил о том, что в таком лесу можно встретить самого черта, но в его голосе слышалась нервная хрипотца.

К вечеру мы добрались до старой просеки – её почти не видно, одни канавы да сгнившие стволы. Это была последняя точка, где находили хоть какие-то следы: отпечатки ботинок на мягком иле, фантик от шоколадки, который теперь лип к ладони мокрой массой. Рация трещала – остальные группы потихоньку возвращались к лагерю. Мы решили пройти ещё немного: времени оставалось часа два до полной темноты. В нагрудном кармане фонаря батарейки уже начинали сдавать, свет мерцал.

Дождь не переставал. Вода стекала за воротник, фонарь выхватывал из мрака то ствол поваленного дерева, то глухую жёлтую листву. Земля под ногами – сплошное месиво, по колено в грязи. Иногда казалось: кто-то идёт следом, но обернёшься – только стена деревьев, да где-то вдали крикнет птица. Лес, казалось, дышал тяжело, как больной, чьи лёгкие забиты туманом.

Чем глубже мы уходили, тем тише становилось. Даже собаки перестали лаять в лагере – звуки словно тонули в сыром воздухе. Я шёл впереди, пытаясь почувствовать хоть какую-то связь с внешним миром, но рация всё чаще только щёлкала помехами. Каждый шаг отдавался усталостью в мышцах, каждый вдох приносил запах гнилых листьев и сырой древесины. Между деревьями клубилась мгла, и иногда казалось, что прямо за стволом стоит человек, прислушиваясь. Но если задержать взгляд, пятно растворялось.

Я помню, как у меня вдруг начался озноб. Не от холода – оттого, что лес будто замер, слушал нас. Мы уже хотели повернуть назад, как увидели на ветке обрывок ткани. Белый, с синей полоской – как на спортивной кофте. Яковлев молча показал на него пальцем.

– Смотри, – прошептал он, – это их…

Я взял в руки – ткань была мокрая, холодная, но не покрытая грязью, будто только что зацепилась. Дальше просека раздвоилась, уходила в обе стороны. Мы стояли молча, слушали. Казалось, впереди кто-то вздохнул – или это просто ветер. В таких местах любой звук превращается в знамение: шорох становится шагами, храп ветра – тяжёлым дыханием. В голове мелькали образы детей, заблудившихся в этом безмолвии.

Я предложил сделать привал: дождь усиливался, сумерки уже слились с лесом. Палатку ставить не стали – промокла бы насквозь. Развели костёр под навесом из кусков полиэтилена, устроились сушить ноги и пить чай. Тепло поднималось от огня, жёлтые языки бросали тени на стволы деревьев. Дым смешивался с туманом, создавая призрачные фигуры. Мы сидели так, согревая руки, и казалось, что с каждым вдохом стелющийся туман проникает в легкие, охлаждая кровь.

Ночь в лесу – не как в городе. Там нет света, кроме твоего костра, а за его кругом – сплошная пустота. Лицо напарника кажется чужим, и всё время думаешь, что кто-то третий смотрит из‑за ствола. Рация молчала, дождь барабанил по веткам. Яковлев курил, ворчал что‑то себе под нос. А я не мог отделаться от ощущения, что мы не одни. Как будто кто‑то, кого не видно, тоже греется у нашего огня – только с другой стороны. Пламя мерцало, отражаясь в мокрой листве, и при каждом треске дров мы вздрагивали.

Я сидел у огня, когда заметил – из‑за деревьев кто‑то идёт. Сначала послышался осторожный хруст веток, будто зверёк пробирается сквозь валежник. Но потом я увидел – человек. Думал, что свой, кто‑то из соседней группы поисковиков. В такой темени лица не разобрать, только силуэт: сутулый, в грязи с ног до головы. Лицо разбито – под глазом синяк, губы порваны, по щеке тянется тёмная полоса. Он шёл неровно, шаркая сапогами по мокрой земле, будто каждое движение даётся с трудом.

– Коль, ты что ли? – окликнул я, хотя почему‑то сразу почувствовал: не Коля это.

Человек чуть вздрогнул, но не ответил. Глаза блестели в свете костра, странно мутные, будто налились водой. Он сел на корточки у самого огня, руки вытянул вперёд, будто хотел согреться, но не смел пододвинуться ближе.

– Воды… – прохрипел он еле слышно. Мы подали ему кружку, и он пил жадно, мелкими глотками, словно каждый глоток мог ускользнуть. Его пальцы дрожали, грязные ногти обломаны, на рукаве куртки засохшая кровь смешалась с болотной тиной. Огонь освещал его лицо, и я впервые увидел, как глубоки морщины, будто резцы, пробежавшие по коже.

* * *

Это начиналось как обычная затея. Легенда о лешем – очередная страшилка, которую кто-то бросил в чат, чтобы повеселиться. Никита скинул короткое видео, где парень с дрожащим голосом рассказывал про старую избушку, что стоит на болоте в Новозавидовском лесу, про обряд с хлебом и солью, и про то, как лес якобы может поменять тебя, если назвать своё имя в полнолуние.

"Чуваки, я готов!" – написал Егор первым.

"Миша, ты с камерой?"

"Всегда!" – отозвался Миша.

"Катя, а ты что, боишься?" – спросила Алёна, подмигнув в переписке.

Ей было чуть не по себе, но признаваться в этом не хотелось. Все, кроме неё, выглядели дерзкими – особенно Егор, лидер, тот, кто всегда толкает на безумные затеи. Денис скинул адрес:

– Ладно, я беру спальный мешок и сухпаёк. Только не ждите, что я полезу в болото ага?

"Ага, ага, мы тебя поняли" – усмехнулся Миша.

Уже вечером вся компания встретилась у магазина на окраине городка. Свет от фонарей давал странный, тёплый отблеск на лицах – подростки были возбуждены, переговаривались громко, хохотали, швыряли друг другу бутылки с колой и пакеты с чипсами. В их рюкзаках лежали: запасные батарейки для камеры, спальные мешки, ножи, термосы, жвачка и – конечно – хлеб с солью, завернутые в платочек, как велит легенда.

– Только бы не дождь, – буркнул Денис, глядя на небо.

– У нас будет костёр и “Леший Challenge”, – сказала Алёна, снимая на свой телефон “Ждём чудовища. Кто с нами?”

– Смотрите, чтоб никто не потерялся, – подначил Никита. – Говорят, леший любит забирать одиночек.

Они дружно засмеялись.

Дорога к Новозавидовскому лесу заняла несколько часов – долгий путь, полный предвкушения. Они ехали на велосипедах, весело перегоняя друг друга, устраивая мини‑соревнования на каждом повороте. Рюкзаки подскакивали на спинах.

Катя тихо бурчала, что устала, но Никита тут же подбадривал её:

– Сейчас доедем до леса страха – и всё, отдыхай!

– Угу, – устало улыбалась она, – только чтобы не заблудиться.

Когда доехали до окраины, велосипеды оставили в густых кустах. Егор достал из рюкзака красный бабушкин платок, завязал его на ветке поближе к тропе:

– Будет наш маяк. Главное – не забыть, где он.

Пока возились с велосипедами, Алёна продолжает снимать:

– Ну что, мы тут, стартуем в глушь. Это наше последнее видео!

– Давай уже, страшилки рассказывать начнёшь потом, – фыркнул Денис.

– Так надо для истории – весело огрызнулась она.

Лес встретил их странным спокойствием. Шум города растворился – теперь казалось, что они попали в совсем другой мир. Солнце уже пряталось за высокими елями, тени удлинялись, трава под ногами становилась мягче, и с каждым шагом воздух делался гуще, тяжелее. Поначалу ребята разговаривали громко, старались подшучивать:

– Слушайте, а правда, что тут когда-то кто-то пропал? – спросил Миша, озираясь по сторонам.

– Ну да, в прошлом году трое школьников, их так и не нашли, – нагнетал Никита, изображая дрожащий голос.

– Хватит, – буркнула Катя.

Они шли, то сверяясь с картой в телефоне, то оставляя на ветках ленточки – так, чтобы не заблудиться по пути назад.

Егор шагал впереди, размахивал палкой, прокладывая тропу. Алёна периодически останавливалась сделать фото, вспышка так и мерцала, не переставая:

– Посмотрите, какая жесть, – показывала она перекрученный корень, похожий на когти.

– Не пугай Катю, – подмигнул ей Миша.

– Я не пугаюсь, – попыталась уверенно сказать Катя, но не совсем получилось. Чем вызвала короткий смешок Дениса.

С каждым километром в лесу становилось темнее и тише. Даже птицы будто замолкли, а тропинка уходила всё дальше, изгибаясь, теряясь среди стволов.

Когда наконец они добрались до первой поляны, где должны были устроить привал, уже чувствовалось: лес словно глотает их шаги, а привычный мир остался где-то далеко.

– Так, народ, – скомандовал Егор. – Вот здесь и остановимся. Ребята высыпали рюкзаки и устроились вокруг.

– Ну, Никита, расскажи, какие чувства перед встречей с лешим? – Алёна поймала его в объектив телефона, чуть прищурившись, чтобы ракурс был поэпичнее.

Никита сперва сделал вид, что вот-вот упадёт в обморок от страха, выставил перед лицом дрожащие руки, округлил глаза:

– Я… не уверен, что доживу до рассвета! Передаю привет маме, если она это смотрит! – Он старался не засмеяться, но всё равно соскользнул с коряги, поднялся и, ухмыляясь, добавил на камеру:

– Если мы вдруг пропадём, то только потому, что Егор нас завёл не туда.

Егору и правда казалось, что на нём лежит ответственность. Он сверял компас, постоянно сверялся с картой:

– Лес – штука такая. Тут главное не растеряться и не сбиться с маршрута.

Впрочем, даже он не мог скрыть довольную улыбку, когда остальные шутили.

Денис, подмигивая в камеру:

– Ну что зрители, сейчас будем вызывать настоящего лешего, не то, что ваши городские байки. Заодно мы проверим, есть ли у этого болота вай-фай!

Катя, услышав это, прыснула в кулак, а потомтыв, спросила:

– Слушайте, а вы реально верите, в это? Может, ну его, пойдём назад?

– Поздно! – вмешалась Алёна. – Ты уже звезда, Катюха! – и тут же сунула ей микрофон из наушников. – Ну, расскажи, какие ощущения? Ты первая в мире девушка в истории, которая осмелилась бросить вызов лешему.

Катя закатила глаза:

– Если честно, мне немножко жутко.

Миша тут же вставил:

– Главное, чтобы ты не кричала, если леший выйдет в прямой эфир!

– Сам испугаешься, – фыркнула Катя, – будешь за меня прятаться.

Вся компания смеялась. Они шагали всё глубже в лес, освещая друг другу путь фонариками, которые пока ещё казались лишними – день не до конца ушёл, но тени между стволами уже сгущались.

Никита, держа камеру на вытянутой руке, время от времени оборачивался и снимал всех по очереди:

– Так, первый подозреваемый в исчезновении – Егор. Второй – Денис. Третий…

– Если меня не найдут, знайте: виновата Катя, – шутил Денис.

Смех, фонарики, запах дыма от сигареты, которую тайком прикурил Миша, свежесть травы под ногами – всё это сплеталось в один настоящий, молодой, почти беззаботный вечер.

С наступлением сумерек лес словно переродился. Ещё час назад он казался просто тихим и густым, но теперь тьма медленно просачивалась между стволов, оседала на ветках, обволакивала землю. Воздух стал плотным, вязким. Каждый вдох отдавался прохладой в груди, а выдох превращался в тонкую дымку.

За спиной всё чаще слышались чужие шорохи – неритмичные, будто кто-то шёл, но не торопясь. Иногда это напоминало движение зверя в траве, иногда – лёгкий хруст ветки, такой, что в голове сразу рисовался образ ноги, наступившей на сухую древесину. Лес, казалось, оживал вместе с уходящим солнцем: ветки шевелились, не дожидаясь ветра, а стволы в сумраке становились похожими на согбенные фигуры.

Они ускорили шаг. Легенда гласила: ритуал должен быть проведён до полуночи – только тогда Леший услышит зов. Но в этой же легенде шепталось и обратное: если опоздать, он всё равно явится, только уже не тот, кого ждали. В темноте, когда граница между мирами размыта, в лес может прийти нечто совсем другое.

И с каждым шагом, когда сумерки сгущались, эта мысль всё сильнее давила на их спины, будто кто-то невидимый шёл следом, дышал им в затылок и ждал момента, чтобы заговорить.

Дорога к избушке была отмечена на карте только пунктиром, но Егор уверенно вёл компанию по едва заметным тропкам, ориентируясь на старые байки из аськи.

– Видите, если мимо этого осинника пройдём, дальше должно быть болото, – сказал он, смахнув пот со лба.

– А вдруг мы уже заблудились? – с ноткой беспокойства спросила Катя, глядя на быстро темнеющее небо.

– Не нагоняй жути, – отмахнулся Денис, – избушка сама к нам придёт, если что.

Вскоре запахло прелой листвой и сыростью. Трава стала колючей, а каждый шаг отдавался глухим звуком – будто под ногами не земля, а толстый слой прошлогодних листьев. Миша шёл рядом с Алёной и рассказывал очередную страшилку:

– Знаете, что эту избушку видят только те, кто готов встретиться с Лешим? Говорят, если подойти слишком близко, назад пути не будет.

– А ты видел её хоть раз? – спросил Никита, сжимая камеру.

– Нет, но дед рассказывал… – продолжил Миша чуть тише. – В детстве, говорит, ушёл за грибами с друзьями и отстал. Грибов тогда много было, прям россыпью под ёлками, он за одним, за другим… а потом понял: тишина вокруг такая, что даже птицы не поют.

Стал оглядываться, а лес будто изменился: тропинки нет, всё какое-то чужое, сырое, да и деревья – не как обычно, стволы узловатые, ветки вниз свисают. Ну, думает, пойду на свет – там вроде как просека мелькала. И тут, говорит, увидел избушку.

– Ту самую? – переспросила Катя и непроизвольно вжалась в плечи.

Миша кивнул.

Дед говорил, что избушка стояла, как-то странно. Смотришь и понимаешь бревна есть, крыша, крыльцо все ровненько; приглядываешься, оказывается всё перекошено, как будто дом построили в спешке. На ступенях – следы. Похожие на человеческие, только вытянутые, длиннее обычного. В мокрой глине отпечатались пятки, пальцы – и между пальцев темнел ил, будто их вытаскивали из воды. Один след заходил на другой, и по ним получалось, что тот, кто стоял на крыльце, то подпрыгивал, то становился на цыпочки. Грязь засохла зелёными корками. Дед хотел крикнуть – просто «эй!» – и вдруг понял, что голоса нет. Рот открывается, горло ходит, а звука нет, ни хрипа, ни шепота. Горло сухое, как наждак. Он пытался сглотнуть – не вышло. Воздух вокруг стал плотным, холодным, как в погребе. Из-под двери на крыльцо вытек белёсый пар и полз к его ботинкам, стягивая кожу мурашками. Пар не рассеивался – будто дышал. Тогда, говорит, впервые это прозвучало. Внутри головы: "Воды…" Он отшатнулся, пяткой соскользнул по подгнившей ступени. Доска хрустнула, в ступню впился гвоздь – боли нет. Он хотел бежать, но колени стали ватными. Шаг – и земля провалилась, мох размок, пружиня, обнял ботинок. Дед дернулся – второй ботинок зажало липкой грязью. Ноги судорожно дёргались, но тело будто кто-то держал за плечи. Пальцы деда сами полезли в землю. Под ногтями забилась чёрная глина, между фалангами хрустнули корешки, холодная слизь облепила кожу. Пахло плесенью так сильно, что жгло в глазах.

"Воды…".

– Фу, ты придумал, – неуверенно засмеялась Алёна.

– Сам бы рад, – пожал плечами Миша. – Дед говорил, что жажда накатила на него резко, мучительно в этот момент. Язык разбух, потрескался. Хотел вылизать капли с рукава – рукав влажный, солоноватый, но легче не стало. Поднял голову и увидел, что сетка в пустом оконном проёме начала шевелиться. На миг блеснуло что-то, похожее на глаз, мокрый круглый отсвет, и сразу пропал. Дверь чуть качнулась на петле, едва слышно пискнула – и замерла. "Воды… дай воды…" – теперь слова различались отчётливо. Дед рванулся прочь. Ноги вырвались из тины – босые. Пятки резануло ветками, комья грязи брызнули назад. Он мчался, роняя дыхание, а лес вокруг расплывался, как мокрая фотография под дождём. Деревья становились ближе, чем были, тропа ускользала. "Не спрашивай имя" – сказало то же беззвучное. Он падал и вставал, падал и вставал, пока тьма не сжала его целиком. Дальше – провал. Он рассказывал, что очнулся ночью, у воды, и пил её ртом из чёрной лужи, не чувствуя запаха. А потом снова темнота. Нашли его сутками позже на краю болота – босого, руки по локоть в земле, ногти чёрные, губы в крови. Он всё время шептал одно и то же: «Я хочу пить… воды… воды…»

– А потом – бац! – просыпается в больнице. Мама рассказывала, что он неделю бредил под капельницей. Потом замкнулся. С тех пор в лес – ни ногой, даже на участок к соседям, если тропа к соснам вела. В лес больше не заходил, даже к соседям не ходил по тропе через сосны – обходил по дороге, пусть и дольше. А перед смертью, когда уже почти не говорил, снова глядел в потолок и повторял шёпотом, будто отвечал на чей-то невидимый вопрос.

Они продолжали путь, но уже молча.

Дорога пошла вниз, по скользкому, утоптанному дождями склону, зажатому между двумя древними соснами. Их стволы были покрыты толстой, потрескавшейся корой, а ветви, нависая, почти смыкались над головами, превращая спуск в тёмный туннель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.