Ариэла Вейн
Черные приливы Сисайда

Глава 1

Дождь стучал в окна моей спальни, но ему все равно не удалось поднять меня, пока не прозвенел в десятый раз будильник. Что ж, пришлось встать. Удивительно, что проснулась в хорошем настроении: ведь сегодня понедельник – начало новой недели.

Я обратила внимание на свое лицо, войдя в ванную. Давно не видела его таким уставшим. А все потому, что на работе появилось много бумажной работы, которая мне совсем не нравится. Нужно освежить лицо с помощью массажа. Наношу на кожу гель для умывания и начинаю скребком водить по правой челюсти, потом по левой, следом перехожу на массаж лба. Слышу, что кто-то хлопнул входной дверью. Я живу одна. Это меня сильно насторожило.

Беру свое странное оружие – бейсбольную биту, в которую когда-то вбила гвозди на случай, если проникли воры, – и тихонько спускаюсь на первый этаж. Чувствую, как мое сердце стучит с бешенной скоростью, но оно сразу же успокаивается, когда вижу знакомое тело.

– Рокси, как ты сюда попала? – задаю вопрос и ставлю биту возле корзины с зонтами.

– Ты забыла закрыть дверь, – моя подруга осматривает меня, – А ты почему еще не собралась? У нас же внеплановый педсовет.

Черт, я совсем о нем забыла. А еще я не успела подготовить очередной отчет по ребенку из малообеспеченной семьи моего класса. Какой кошмар. Злюсь на саму себя за то, что упустила эту задачу, но уже ничего не поделать. Придется делать документ по дороге. Хорошо, что не я за рулем.

Бегу обратно в ванную комнату, смываю гель для умывания и иду переодеваться. Я надела голубую блузку с коротким рукавом, атласную юбку молочного цвета и укороченную джинсовую куртку. С прической сегодня решила не заморачиваться – распустила волосы. Обычно я делаю какие-нибудь волны, но времени мало.

Смотрю на себя. Даже без грамма макияжа могу быть очаровательной, но мое тело оставляет желать лучшего. Я немного полная девушка. О таких, как я говорят: «Хороших людей должно быть много». Но не прям же настолько не хватает хороших людей в этом мире…Не смотря на эти размышления, я все равно люблю себя такой, какая я есть: за то, кем являюсь.

– Мейв, ты скоро? – вывела из мыслей моя подруга, – Нам нужно торопиться. Завтрак я тебе приготовила! Можешь спускаться, в машине поешь.

Мысленно благодарю Рокси за заботу и, захватив ноутбук и планшет, спускаюсь по лестнице.

– Ты бы еще надела майку… На улице прохладно.

– А когда у нас тепло, Роксана?

– Ладно, ладно. Просто ты часто болеешь, немного беспокоюсь за твое здоровье.

Обнимаю Рокси – подругу, коллегу и, пожалуй, самого удивительного учителя, которого я когда-либо встречала.

Мы познакомились в мой первый день после университета, когда я пришла устраиваться в школу. Тогда в младших классах учительница ушла в декрет, и срочно искали кого-то, кто доведёт выпускной состав до конца года. Именно Рокси встретила меня у входа, провела по коридорам, рассказывала обо всём – и выглядела так, будто перепутала школу с рок-фестивалем. Черная одежда, татуировки на предплечье, синие пряди в тёмных волосах – вряд ли кто-то угадал бы в ней педагога.

Она сидела со мной на собеседовании, которое длилось не дольше пяти минут. Меня приняли сразу. И с того дня началась наша настоящая дружба

– Тебе стоит подумать о родителях Скарлетт, Мейв. Мать девочки хотя бы работает, а отец постоянно засиживается в баре и кидается на людей, мало ли что с малышкой делают дома, – говорит Рокси и кидает мне пакет с едой. Она знает это, так как дополнительно подрабатывает вокалистом в «Утопающем Моряке» и видит мистера Вэя.

– Да, я знаю и думаю об этой замечательной малышке каждый день. Мы сходим с мисс Ривз к ним домой и снова проведем беседу.

– Когда я вижу его пьяным в стельку, переживаю, чтобы он ничего не натворил.

А я-то как переживаю. Скарлетт – замечательная девчушка с рыжими волосами и красивыми веснушками, переживаю за ее психологическое состояние, ведь, скорее всего, наблюдает за неприятными ситуациями дома. Надо будет поговорить еще с мистером Квентином о консультациях для моей ученицы. Либо я стану для нее личным психологом.

Стараюсь сейчас сосредоточиться на своем завтраке. Рокси приготовила сэндвич с индейкой, огурцами и листьями салата. Просто невероятный завтрак по пути на работу в школу.

– Спасибо за завтрак, Рокс! Сэндвич оказался очень сытным, – я смогла осилить только половину,

– Всегда пожалуйста, у нас осталось еще 10 минут, ты успеешь еще подготовить отчет.

Да, не стоит терять ценное время.

У меня прекрасная профессия, которая требует особое внимание к каждому новому поколению. Моя задача – дарить знания детям (хотят они этого или нет) и оказывать им поддержку даже в тот момент, когда весь мир против них. Конечно, иногда бывают трудности, но стараюсь проходить через них с гордостью. Я выпустила в том году выпускной класс, по которому сильно скучаю, но сейчас у меня дети на первом году обучения. У нас нет буквенных обозначений, поэтому мы решили назвать наш класс «Группа Звезд». Рада, что у моих детей нет проблем с самооценкой.

Я очень люблю, когда дети рассказывают мне секреты, дарят поделки и задают интересные вопросы. Например, Миа Брукс каждый день приносит нарисованных котиков, а Лукас Бейн рассказывает о маяках и своей любви к кораблям, сказал однажды, что хочет стать капитаном корабля. С его целеустремленностью я уверена, что у Люка все получится.

В кабинете для совещаний уже много коллег. Жалко наблюдать некоторых с утра пораньше – они обычно начинают работать позже. Но лучше так, чем собираться в обед.

Я и Рокси сели рядом с нашими подругами: Зарой и Лили.

– Мы ничего не пропустили? Чуть-чуть в пробке простояли, – поинтересовалась я.

– Нет, все еще впереди, но коллеги говорят, что мистер Холлуэй не в духе, -ответила Лили.

– М, вот как. Получается, нам не стоит ждать его свежую выпечку. Если да, то очень жаль.

когда наш директор в хорошем настроении, печет для коллектива кексы. Если он не в духе, тогда завтра поговорю о Скарлетт.

Мистер Холлуэй заходит в кабинет – и сразу появляется тишина. Он в идеально отглаженном черном костюме, с туфлями, натертых до блеска. В такой одежде сразу видно бывшего военного.

– Утро доброе, дорогие и уважаемые коллеги. Все на месте? – оглядывает нас, – Хорошо, предлагаю начать. Мне очень грустно озвучивать эту новость, – мужчина тяжело вздыхает, а мои волосы уже встают дыбом, – Но, к сожалению, бюджет сократили, и мы вынуждены закрыть кружки. Со следующего месяца останутся только платные – «Музыка возле костра» и «Шахматы».

Все в ступоре. Такого точно никто не ожидал. Кто мог так сильно сократить бюджет? Почему никто не думает о детях? Мой ученик Оуэн Кларк посещает кружок Рокси, ему купили дорогущую гитару, чтобы тот учился играл и развивался в будущем. А как быть дальше, если в его семье есть еще трое детей и воспитывает всех одна миссис Кларк? Мои руки невольно сжались в кулак. А в голове звучит голос Оуэна: «Мисс Лорин, я буду играть на гитаре как мой папа, только лучше.» И как теперь я скажу, что все отменяется? Мое сердце разломается от боли, когда скажу эту новость мальчишке.

– Это несправедливо! – стучит по столу Рокси. – А как же дети из малообеспеченных семей? Кто о них будет думать?

– Полностью согласна с мисс Слэйд! Как такое вообще возможно, мистер Холлуэй? Почему Вы, сэр, не отстояли честь нашей школы? За тридцать лет в этой школе подобных ситуаций не возникало. Как нам теперь придется объяснять это все родителям? Другие дополнительные образовательные учреждения, где проводят различные кружки берут море денег, а у нас хотя бы дети бесплатно развивались! – высказала мнение моя соседка по кабинету Элинор Бриггс.

– Коллеги, понимаю Ваше недовольство, – выдохнул мистер Холлуей, – Но в данной ситуации мы ничего не можем исправить. Придется собрать родителей для общего собрания.

Отличный заряд надень.

Я провела три урока у своих малышей, но все никак не могу отпустить слова Холлуэй. Они продолжают крутиться в моей голове. Сказать, что я разочарована в директоре – ничего не сказать…Как можно было так поступить с подопечными? Где теперь заниматься детям: не только младшей, но и старшей школы? Понимаю, что это не его вина в урезании бюджета, но мог же постараться как-то решить вопрос? Ладно, стоит с девчонками устроить мозговой штурм, вдруг появятся идеи.

Я уже начинаю готовиться к следующему дню, пока мои ученики на физкультуре: распечатываю математические карточки, раскраски для плаката, литературные кроссворды и опросы для дома, поделки. Хочется уже приехать домой и вытянуть ножки. Сил мало, что очень странно. Пора начать пить витамины для поддержания работы организма.

Приходит сообщение в общий чат «Лучшие бестии «Морских Высот». Написала Рокси.

Р: «Девчонки, на сегодня есть предложение: пойти на концерт группы «Пустые Гавани». Билеты предоставил мой друг, с ним познакомитесь после мероприятия. Отказы не принимаются.»

М: «Супер, а где будет проходить?»

Л: «О, классно, я знаю эту группу! Хотела к ним на концерт в Портленд попасть, спасибо Вселенной за такую возможность»

Р: «Концерт будет в «Ржавом Якоре» – знаете, тот старый рыбзавод у обрыва? Его переделали для различных мероприятий. Теперь все легально, с билетами и даже пожарными»

Прочитав место проведения концерта, впала в ностальгию. Давно я не была в этом месте. Когда была маленькой, с подружками бегали туда: разжигали костер, играли на гитаре, клеили переводные татуировки и думали, какие мы крутые. Я прилетала в Сисайд из Сан-Франциско к бабушке на лето. Прекрасные были времена до того момента, когда родители перестали меня отправлять в Сисайд. Каждое лето с 12 лет задавала родителям вопрос: «Когда я полечу к бабушке?», – и каждый раз получала ответ: «В следующем году». Как оказалось, моя бабушка скончалась в мои 13. Тогда я ненавидела родителей за то, что умолчали правду, но время вылечило и пришло прощение. Мама восстановила дом, папа отремонтировал комнаты, а я осталась здесь жить одна в свои 24 года.

– Мисс Лорин, здравствуйте! – крикнули мои малыши после физкультуры, – Мы скучали.

– Мне тоже вас не хватало, друзья, – ко мне подходит Скарлетт и обнимает, а я глажу ее по волосам. – Как все прошло? Все получилось сегодня?

– Да! – крикнули дети. – Можно идти домой?

– Нет, хитрецы, получите задание домой и пойдем.

Все сразу сели на места и приготовили блокнотики. Какие очаровательные у меня дети. Не могу представить себя на другом месте работы.

Честно отработав свою смену, я вернулась домой в предвкушении сборов на концерт. Лили посмотрела позже в интернете жанр группы: инди-фолк. Интересно, загадочно, завораживающе. Не буду искать песни раньше времени, хочется насладиться живой музыкой и вокалом. Зара, как оказалось, знает «Пустые Гавани», и она в восторге от их альбомов.

Я решила, что сильно мрачно выглядеть не хочу, поэтому достала обтягивающее платье с принтом зебры и белую рубашку, которую завяжу на талии, почистила белые кеды и сложила в красную сумочку все самое необходимое. Макияж будет очень легкий: все в коричневых оттенках. Уже представляю, как буду сиять в толпе людей. Хах, да, я еще и скромная.

Мне ждать девочек еще час. Чтобы не захотеть съесть вредную еду, приготовила боул с тунцом. Очень вкусно, полезно и сытно. Готова есть боул хоть каждый день. Начав трапезу, включила аудиокнигу «Марсианин» Энди Вейера. Никогда раньше не воспринимала такой формат литературы, но что делать, когда любишь читать, но времени нет совсем на это дело. Приходится как-то выкручиваться в этом плане. Фантастику ранее не читала. Подумала, что стоит попробовать новый жанр литературы. В основном читала романы, но мне так надоел абьюз в книгах, что решила от них отдохнуть.

Аудиокнига прервалась. Кто-то звонит. Надеюсь, это мама. Звонила ей сегодня, и так мне не перезвонила.

Это была Зара.

– Мейв, выходи! Мы повернули на твою улицу.

– Уже бегу.

Закинула посуду в мойку, а сама пошла обуваться. Подкрасив губы коричневатым блеском для губ, вышла на улицу. Зябко. Лучше надену джинсовую куртку, в которой сегодня была, она тоже подойдет к этому платью.

Черт, девочки уже подъехали.

– Я сейчас вернусь!

Рокси закатила глаза и говорит:

– Даю минуту, и мы уедем без тебя!

Я знаю, что она шутит, потому что шкаф с верхней одеждой возле входной двери. Одевшись, быстрым шагом иду к машине и сажусь на заднее сидение. Девчонки уже что-то обсуждали, я не стала вникать в их разговор, но все дальше и дальше погружалась в ностальгию.

Мы подъехали к «Ржавому Якорю», и у меня перехватило дыхание.

Те же ржавые стены из гофрированного металла. Тот же скрипучий знак с якорем, который теперь висел ровно, а не криво, как в мои одиннадцать. Даже трещина в бетоне у входа была на месте – та самая, в которой мы с подругами прятали записки с признаниями в любви мальчишкам из соседнего района.

– О, так ты тут бывала? – Рокси ткнула пальцем в граффити над дверью – криво нарисованного осьминога с гитарой.

– Бывала, – я провела пальцами по шершавой стене. – Мы с девочками пробирались сюда ночью, разводили костер из старых ящиков и пели песни под гитару. А однажды…

– Однажды? – подхватила Лили, глаза у нее блестели, как у ребенка перед сказкой на ночь.

– Однажды мы нашли старую лодку в углу и устроили в ней «тайный клуб». Клялись, что когда-нибудь уплывем на ней в море.

Я рассмеялась. Лодка, конечно, была дырявой.

Внутри все изменилось – и в то же время осталось прежним.

Высокие потолки с балками, по которым мы лазили, теперь украшали акустические панели. На месте нашего «костра» стояла сцена с профессиональным светом. А в углу, где мы хранили «секретные запасы» – чипсы и газировку, – теперь был бар с крафтовым пивом.

Но запах… Запах остался тот же.

Соль. Ржавчина. Дерево, пропитанное годами рыбьей чешуи.

– Эй, смотри! – Рокси схватила меня за руку и повела к дальней стене.

И я увидела ее.

Надпись, выцарапанная в деревянной доске много лет назад: «Мейв + Лиза + Кэт = навсегда»

Сердце сжалось. Лиза теперь жила в Канаде. Кэт… Кэт не стало два года назад. Был рак печени. Узнали об этом, когда было уже поздно оперировать.

– Ты плачешь? – Лили осторожно тронула мою щеку.

– Нет. Просто… пыль, – я быстро вытерла глаза.

Рокси молча протянула мне маркер. Я добавила новую строчку: «Но «Ржавый Якорь» все еще стоит.

В этот момент заиграла музыка, и свет погас. Концерт начался. А я стояла и думала, что странная это штука – время. Оно уходит. Но места… места остаются. И в них – мы. Те, какими были. Те, какими стали.

Я стала погружаться в атмосферу концерта. Наблюдаю за людьми: парочки обнимаются, целуются, радуются совместному досугу, кто-то пришел компаниями, кто-то один, и одиночество не мешало проводить весело время.

Резко услышав звук электрогитары, я подняла голову и увидела его. Он вышел на сцену, и все зааплодировали, но в моих ушах вдруг стало тихо –только глухой стук собственного сердца. Этот парень был в черной рубашке с расстегнутыми сверху пуговицами, и серебристая цепочка на его шее мерцала под софитами, как живая. Он поправил гитару, и чёлка – темная, чуть волнистая – упала ему на лоб. Он даже не стал ее отбрасывать, просто начал играть, и эта небрежность заставила мой живот сжаться.

Его пальцы скользили по струнам так легко, будто они были частью его тела. Каждое движение – точное, выверенное, но при этом будто неконтролируемое, как будто музыка текла сквозь него, а он просто позволял ей это. Я вдруг осознала, что дышу слишком часто, и мне пришлось сознательно замедлить дыхание, иначе я бы, кажется, забыла, как это делается. И я переключила внимание на других членов группы.

Парень со светло-рыжими волосами до плеч сидел за установкой, его руки свободно лежали на малом барабане и хэте. Он не выглядел как типичный барабанщик – худой, в оверсайз-свитере с заплатками на локтях. Но когда он брал палочки, его движения становились точными, почти механическими. Его лицо оставалось спокойным, только брови слегка сдвигались, когда он прислушивался к отзвукам. Когда к нему присоединился бас, незаметно изменил ритм – сделал его чуть асимметричным, добавил синкопу (с яркого к низкому акценту). Он не бил по барабанам с яростью – скорее, разговаривал с ними, то усиливая, то ослабляя нажим.

Другой парень стоял чуть в стороне, его электрическая скрипка – чёрная, с тонкими голубыми полосками вдоль корпуса – лежала на плече. Он поправил плечевой ремень, провёл смычком по струнам, проверяя строй. Звук вышел резкий, необработанный, но он лишь кивнул, будто так и надо. Когда начался основной рифф, Люк присоединился не сразу. Он ждал, пока гитара и барабаны не создадут основу, потом встроил свою партию – сначала тихо, почти шёпотом, длинные ноты, которые тянулись, как тени. Пальцы его левой руки двигались по грифу без суеты, точно зная, куда попасть.

Но лицо этого парня мне казалось до боли знакомым. Неужели это…

– Давай, Дюваль, жги на своей скрипке! Ты невероятно хорош, – кричит во всю Лили.

Люциан Дюваль. Кто же знал, что мы встретимся снова спустя 15 лет.

«Сан-Франциско. Пирс 39. Вечер.

Море пахло рыбой и солью. Мы с Люком сидели на краю пристани, болтая ногами над водой. Внизу плескались морские львы, их крики смешивались с криками чаек.

–  Ты правда уезжаешь?  – я ковыряла кроссовком отслоившуюся краску на досках.

Люк молча кивнул. Его чёрные волосы взъерошил ветер, а в руках он вертел камушек – плоский, как монета.

– Франция далеко?

– Очень, – он швырнул камушек в воду. Тот подпрыгнул три раза и исчез. –Там даже язык другой. Говорят… «bonjour» вместо «привет».

Я сморщила нос:

– Звучит, будто чихаешь.

Он рассмеялся, но тут же замолчал. Над нами зажглись фонари, и жёлтый свет упал на его лицо.

– Может, ты приедешь? – он сказал это так быстро, будто боялся, что передумает.

– На велосипеде? – я фыркнула. – Ты видел карту? Там океан!

– Ну… на самолёте. Или на корабле.

– А если я утону?

– Я спасу тебя, –он выпрямился. – Я научусь плавать как тюлень.

Я засмеялась, но в горле вдруг стало тесно.

– Обещаешь писать?

– Обещаю.

– Даже если забудешь английский?

– Тогда буду рисовать.

Он полез в карман и вытащил смятую бумажку – билет на карусель, которую мы катались час назад. На обороте криво нарисовал себя и меня: два палочковых человечка, держащихся за руки.

– Держи. Чтобы не забыла.

Я сунула бумажку в карман джинсов.

– Мейв! – позвала мама с дорожки. – Пора!

Люк встал. Его папа уже ждал у машины, дымя сигаретой.

– Знаешь, что говорят во Франции вместо «пока»? – он сделал шаг назад.

– Что?

– «Au revoir». Это значит… «до встречи».

Я хотела ответить, но он уже развернулся и побежал. Его тёмный силуэт слился с вечером, и скоро я различала только белые кроссовки – мелькали, как чайки.

Я сжала в кулаке билет.

Au revoir, Люк.

До встречи.»

Что за день ностальгии такой? Какой красивый и играть на скрипке научился, хотя раньше ужасно психовал, если не получилось взять ноту. А сейчас звезда. Я все эти годы пыталась найти лучшего друга – Люциана. Он теперь снова передо мной. Дюваль сдержал обещание.

Как оказалось я пропустила две песни, когда предавалась воспоминаниям из детства. Теперь постараюсь быть в реальном времени и месте.

Выпей меня до дна, как вино,

Я – грех, что ты носила под платьем.

Ты хотела ангела? Но в окно

Стучался я – с клыками и ранами…

Наша колыбель – это склеп,

Наша благодарность – это рана на шее.

Я б умер, чтобы согреть,

Но мёртвые не греют…

Парень с электрогитарой начал тихо, почти шёпотом, и мне показалось, что этот звук проникает прямо под кожу, обволакивает, как тёплая вода. А потом – мощнее, глубже, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. Я закрыла глаза на секунду, просто чтобы почувствовать этот звук, и когда открыла, он смотрел в зал, но мне показалось – прямо на меня.

Чёлка снова упала ему на лоб, он резко встряхнул головой, и цепочка качнулась, сверкнув. Казалось, даже звук его голоса менялся в зависимости от того, как он поворачивал голову – то ближе к микрофону, то чуть отстраняясь. Я поймала себя на том, что слежу за движением его губ, за тем, как они касаются металла микрофона, и вдруг представила, каково это – чувствовать этот голос не только ушами, а кожей, губами, кончиками пальцев.

– Я смотрю, тебе понравился Дориан, – толкает меня в плечо Зара.

– Кто?

– Парень вокалист. Я про него говорю. Ты смотришь на него так, как будто увидела новую книгу Эммы Скотт: увидела, захотела и взяла.

Я не сдержалась и засмеялась так громко, что многие люди повернулись в мою сторону.

– Тише, Мейви, слишком громко, но по факту я ничего смешного не сказала. Говорю то, что видела.

– Зи, это ерунда. Предлагаю просто насладиться прекрасным концертом.

А я все так же продолжала смотреть на Дориана и впитывать его голос.

Концерт отгремел, но в ушах все еще стоял звон, будто я провела два часа внутри гитарного усилителя. Рокси тащила меня за руку через хаос проводов, ее ногти впивались в мое запястье.

– Ты просто обязана познакомиться с Дорианом Блэквудом! – прошептала она, резко останавливаясь перед группой музыкантов.

Запах за кулисами ударил в нос – смесь пота, лака для гитар и чего-то сладковатого. Мы пробирались через хаос проводов, где Дориан Блэквуд восседал на ящике из-под аппаратуры, как вампир на троне. Его ноги были расставлены с вызывающей непринужденностью, а в пальцах он вертел пустую бутылку, словно это был кубок с кровью

– Дориан, это Мейв, – Рокси толкнула меня вперед с ухмылкой, но затем ее глаза расширились. – Сайлас?! Что ты здесь делаешь?

Барабанщик, тот самый рыжеволосый парень в свитере с заплатками, неожиданно обнял Рокси за талию и звонко чмокнул в щеку.

– Привет, любовь моя, – его голос звучал теплее.

Я и Лили переглянулись в шоке. Зара уронила сумку.

– Вы… Вы что, встречаетесь?! – выдохнула я.

Дориан хмыкнул, откинув голову назад:

– О, этот момент мне нравится. Твоя драгоценная Рокси, оказывается, полгода скрывала отношения с нашим барабанщиком.

Люк, стоявший чуть поодаль, лишь пожал плечами:

– Я предупреждал, что она плохая хранительница секретов.

Рокси покраснела, что было странно видеть на обычно такой уверенной в себе девушке:

– Ну… Сюрприз?

Дориан тем временем поднялся и подошел ко мне, его движения были неестественно плавными, как у хищника.

– Рокс, ты же рассказывала мне про свою милую подругу-учительницу, – его губы изогнулись в хищной улыбке, – но забыла упомянуть, что у нее такие… выразительные глаза. Прямо как у той учительницы литературы, что ставила мне двойки за сочинения.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

В этот момент за моей спиной раздался резкий звук упавшей скрипки.

– Мэвс?

Я обернулась. Люциан стоял, застыв на месте, его глаза бегали по моему лицу, будто собирали пазл из воспоминаний.

– Твой билет… – прошептал он. – Ты сохранила его?

Я покачала головой:

– Он дома. В шкатулке с…

– …с ракушками из Сан-Франциско, – закончил за меня Люк, его голос дрогнул. – Ты всегда говорила, что они похожи на застывшие музыкальные ноты.

Тишину разорвал саркастический хлопок Дориана:

– О, боже, это воссоединение детсадовских возлюбленных? Как трогательно, – он сделал глоток из бутылки. – Люк, ты не сказал, что твоя муза работает в школе. Хотя… теперь понятно, почему ты всегда так нервничал перед выступлениями в учебных заведениях.

Люк сжал кулаки:

– Я пытался ее найти. Писал письма, которые возвращались. Потом приезжал в Сисайд, но соседи сказали…

– …что бабушка умерла, а я уехала учиться, – закончила я, чувствуя, как в горле встает ком.

Дориан наблюдал за нами с акульей улыбкой. Медленно поднявшись, его рука скользнула по моей спине, задерживаясь чуть дольше приличия. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежали мурашки

– Ну что ж, теперь у вас есть целых… – он преувеличенно посмотрел на часы, – …три минуты, чтобы наверстать пятнадцать лет. Я же пойду к нашим фанаткам. Сегодня я должен уйти с одной из них. Не хочешь пойти со мной?

Его взгляд скользнул по моей шее, затем медленно поднялся к губам. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Дориан, – резко сказал Люк, – она не одна из твоих фанаток.

Дориан повернулся к нему с демонической улыбкой:

– О, я это понимаю. Фанатки хотя бы знают, чего хотят, – он сделал паузу, – а мисс Лорин? Ты вообще знаешь, чего хочешь?

Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и двусмысленный.

Люк шагнул вперед, но Дориан лишь поднял бровь:

– Осторожнее, maestro. Скрипки легко ломаются.

В этот момент Рокси втиснулась между ними с бутылкой виски:

– Боже, хватит меряться… эээ… талантами. Пейте!

Дориан взял бутылку, его глаза не отпускали меня.

– За сюрпризы! И за то, что наши учительницы оказались куда веселее, чем мы думали.

В его глазах читалась опасная смесь азарта и любопытства, когда он поднял бутылку в мою сторону:

– Особенно одна.

Глава 2

ГЛАВА 2

Утро началось с того, что Зои Ридж ворвалась в класс, размахивая пластиковым тираннозавром с розовым бантиком прямо у меня перед носом. Детская непосредственность всегда прекрасна в любом проявлении.

– Мисс Лорин! – её голос звенел, как тревожный школьный звонок. – Я прочитала, что галлимим был похож на страуса! Это значит, они вообще не страшные, а просто… большие птицы!

Я едва успела открыть рот, как Хэнк Стоун, возвышаясь над остальными, как живая баскетбольная стойка, фыркнул:

– Ну да, особенно когда эти «птицы» тебя едят.

– Хэнк! – я сделала предупреждающий взгляд, но тут же заметила, как Миа Брукс, моя тихоня-художница, украдкой рисует что-то в углу листа. Приглядевшись, я разглядела динозавра… в розовых роликах.

Я всегда удивлялась воображению детей: могут придумать красивый волшебный мир, нарисовать картинки к своей выдуманной сказке. А выдуманные монстры – это вообще фантастика. Меня завораживают диалоги с детьми о мечтах, так у них еще больше просыпается воображение. Каждый раз, кажется, как будто они не представляют, а видят наяву.

– Миа, это шедевр, – шепнула я ей. Она покраснела и тут же прикрыла рисунок ладошкой.

Дэнни Блюм, мой аллергик с вечным браслетом «ОСТОРОЖНО: АРАХИС», тем временем копошился у своей парты, проверяя, нет ли в воздухе следов смертоносного арахисового масла.

– Всё чисто, – торжественно объявил он, будто обезвредил бомбу.

Я только собралась начать утренний ритуал, как Скарлетт Вэй, моя рыжая «королева кроликов», влетела в класс, запыхавшись.

– Простите, я опоздала! – её голос дрожал, а на коленках краснели свежие царапины.

Я нахмурилась, решив пока не задавать вопросов. Но обратила внимание не только на ее большой синяк на руке. Сегодня точно нужно подойти после уроков к мистеру Холлоуэй и захватить с собой Джулиана (школьного психолога), который почему-то не занимается с моей рыжей малышкой. Я столько раз объявляла тревожный звоночек, но бесчеловечное отношение к ребенку, который, скорее всего, подвергается домашнему насилию, меня уже сильно выводит из себя. Зачем тогда работать в школе специалистом, если никак не хочешь помогать? Ладно, эти размышления оставим на потом.

Хлопаю в ладоши, чтобы привлечь внимание детей, и начинаю урок:

– Так, команда, сегодня у нас особенная книга, – я подняла потрёпанный экземпляр «Там, где живут чудовища».

– О! Это про то, как мальчик убежал от мамы и стал королём!

– Ну… не совсем, – я улыбнулась. – Это про то, что даже когда мы злимся, нас всё равно любят.

– Даже если я разбила вазу? – прошептала Миа, неожиданно включившись в разговор.

– Даже тогда.

– А если я назвал сестру идиоткой? – пробормотал Хэнк, сжимая мяч.

– Да.

– А если… – Скарлетт замолчала, её глаза стали мутными.

Я присела рядом:

– Да. Всегда. Кто хочет почитать в слух?

И тут большая половина класса подняла руки.

– Раз у нас так много желающих, предлагаю читать по рядам. Каждый человек читает по 3 предложения. Начинаем с Эмили.

Светловолосая малышка кивнула, а я проверяю, как все следят за текстом.

Тишину прервал вибрация телефона в моём кармане.

Неизвестный номер: «Ваша подруга Рокси оставила кое-что в баре. Синяя «Тойота» у парковки. 5 минут. – Д»

Я нахмурилась. Откуда у него мой номер? И что могла забыть Рокси?

Подойдя к окну, я увидела машину – новенькую «Тойоту» с тонированными стеклами.

– Мисс Лорин? Всё в порядке? – спросил Дэнни, заметив моё беспокойство.

– Да, просто…Увидела ворону, очень их боюсь.

Мальчик немного усмехнулся:

– Мисс Лорин, не беспокойтесь, я взял меч и защищу вас от беды!

Я говорила, что люблю свою работу? Да, точно. И неоднократно.

– Спасибо, Дэнни, рядом с тобой чувствую под защитой, – и обняла милого мальчугана. – Ребята, а сейчас я предлагаю нарисовать своего чудовища и придумать его происхождение.

Ученики достали листочки и принялись рисовать.

Смотрю в окно. Дориан уже вышел из машины и показывает мне на металлические часы. Но зачем он мне написал, если Рокси что-то оставила? Оставил бы Сайласу. Или на крайний случай передал бы сам Роксане ее вещь.

М: «У меня урок, мистер Блэквуд. Напишите Роксане, чтобы спустилась»

Отправляю сообщение. Мой кабинет расположен на первом этаже школы, поэтому могу с легкостью рассмотреть гитариста. У парня белая рубашка, закатанная по мускулистым предплечьям, подчеркивала его спортивное телосложение. Пара верхних пуговиц расстёгнута – достаточно, чтобы заметить цепочку на шее и намек на рельеф грудных мышц. Темные волосы, коротко стриженные по бокам, слегка взъерошились на ветру, а глаза прищурились от солнца.

Когда Дориан переложил телефон в другую руку, я заметила серебряное кольцо с черным камнем. Оно странно контрастировало с его современным, почти брутальным образом.

Дориан не просто стоял – он будто занимал все пространство вокруг себя. Даже через окно класса я почувствовала, как от него исходит спокойная уверенность хищника, знающего свою силу. Пока разглядывала Блэквуда, получила смс.

Д: «Как педантично, мисс Лорин. Роксана передала, что предпочитает не появляться в стенах учебного заведения после… вчерашнего инцидента с администрацией. Что касается забытой вещи – речь идёт не о безделушке, а о её блокноте с весьма откровенными записями. Вы ведь знаете, как она любит фиксировать каждую неосторожную фразу коллег? Я мог бы оставить его у охраны, но, полагаю, вам будет спокойнее, если личные заметки вашей подруги не попадут в чужие руки. Вам решать.»

М: «Я выйду через 20 минут с детьми, отдам их родителям и подойду к вашему автомобилю. Такой вариант подходит?»

Я отправила сообщение и положила телефон на стол, но ответа не последовало. Экран оставался чёрным и безмолвным.

Я не могла оторвать взгляд от парня – Дориан стоял рядом со своей синей «Тойотой», облокотившись на ее передний бампер. Солнечный свет падал на его резкие черты: высокие скулы, слегка заострённый подбородок, густые тёмные брови, которые сейчас были чуть нахмурены, будто он о чём-то размышлял.

Вдруг он повернул голову и поймал мой взгляд.

Я резко отвела глаза, но было поздно – Дориан ухмыльнулся, поднял руку и лениво помахал мне, будто мы старые друзья. Мои щёки вспыхнули, и быстро отвернулась к детям, делая вид, что проверяю их рисунки.

– Мисс Лорин, посмотрите на моего монстра! – Скарлетт подняла вверх лист.

На рисунке было существо с множеством глаз и ртов, но вместо когтей – длинные, тонкие пальцы, как у её отца.

– Он… грустный, – прошептала она. – Потому что его никто не понимает.

Я осторожно положила руку ей на плечо.

– Но он сильный, да?

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то твёрдое.

– Мой монстр живёт в пещере! – Белла Фрост, моя мечтательница с коллекцией камней, показала рисунок. Существо было покрыто кристаллами, будто выращенное из земли. – Он спит на аметистах и ест изумруды!

– А мой… – Ноа Джеймс, спокойный лидер класса, нарисовал огромное крылатое создание. – Он не злой. Просто охраняет тех, кто слабее.

Я улыбнулась.

– Значит, у всех чудовищ есть своя история.

Когда прозвенел звонок, я вывела детей к выходу.

– Мама! – Миа бросилась к высокой женщине в очках.

– Пап, смотри, что я нарисовал! – Хэнк показал отцу-баскетболисту своё чудовище с мячом вместо головы.

Я попрощалась с каждым, убедившись, что все нашли своих взрослых. Скарлетт ушла с матерью, которая крепко сжала её руку.

А потом я глубоко вдохнула и повернулась к парковке.

Синяя «Тойота» всё ещё ждала.

Стучу в окно автомобиля. Стекло опустилось беззвучно, и я сразу же уловила терпкий аромат дорогого парфюма с нотками чего-то горького – кофе, дыма, может быть, виски. Дориан сидел, откинувшись на кожаном сиденье, его пальцы всё так же лениво барабанили по рулю.

– Добрый день, мисс Лорин. Рекомендую присесть в машину.

Он кивнул на пассажирское место, и его губы скривились в той самой ухмылке – самоуверенной, нагловатой, будто он уже знал, что я откажусь

– Добрый. Нет, спасибо, у меня есть еще дела, не хочу тратить время. Просто отдайте блокнот, Дориан.

Я протягиваю руку, держа свои эмоции под контролем. Не понимаю, чего он пытается добиться?

Дориан медленно потянулся к бардачку, достал тонкий черный блокнот и протянул его мне.

– Как скажете.

Раскрываю, а в блокноте пустые страницы. Совершенно чистые, как будто его только что купили.

– Серьезно? Это шутка такая, да?

– Зависит от чувства юмора.

Я сжимаю чертов блокнот в руках, чувствуя, как мое тело закипает от раздражения.

– Вы приехали сюда, чтобы отдать мне пустую тетрадь?

– Нет

Гитарист наклонился ближе, и я вдруг отчетливо разглядела его глаза. Зеленые. Не кричаще-изумрудные, а скорее цвета мутной морской воды у пирса – с желтоватыми прожилками, как водоросли. На солнце в них проступали медовые крапинки, а когда он повернул голову, радужка на мгновение стала похожей на старое бутылочное стекло.

Я моргнула, и магия рассеялась – просто глаза, немного необычного оттенка, не более.

– Я приехал познакомиться.

– Мы уже знакомы. Разве нет?

– Официально – нет.

Дориан улыбнулся, и в этот момент солнце, пробившись сквозь стекло, осветило его лицо. Я заметила лёгкую тень щетины на его подбородке, тонкий шрам над бровью – почти незаметный, если не присматриваться.

– Вы знаете, что это странно, да? – я скрестила руки. – Приезжать к школе, слать загадочные сообщения, врать про забытые вещи…

– А вы знаете, что слишком подозрительны?

– Я учитель. Подозрительность – часть профессии.

Он рассмеялся – низко, глухо, будто мой ответ его искренне позабавил.

– Ладно, мисс Лорин. Раз уж вы так торопитесь…

Он достал из кармана пиджака визитку и протянул мне. На чёрном матовом картоне золотом было вытеснено всего три строчки: «Дориан Блэквуд «Пустые Гавани», – и номер телефона.

– На случай, если передумаете насчёт траты времени. А, я еще взял вам латте, – и протягивает мне стакан. Я удивлена таким жестом. – Не знаю, какой напиток вы предпочитаете, поэтому взял на свой выбор. И чиабатта с индейкой идет к нему в придачу.

Вот это жест: приехать познакомиться и накормить. Я действительно пребываю в легком диссонансе.

– Спасибо за заботу, Дориан. Это мило с вашей стороны, но не стоило. – беру все, что протягивает гитарист, и рассматриваю визитку. – Зачем вам это?

Дориан включил двигатель, и внезапная тишина между нами стала почти осязаемой.

– Видите ли, мисс Лорин, после концерта я наблюдал одну любопытную сцену, – его пальцы продолжали водить по рулю, будто повторяя какой-то ритм. – Вы стояли у стены с той самой надписью… и провели пальцами по буквам. Совершенно машинально.

Я замерла. Я и сама не помнила этого жеста.

– Это ничего не значит, – ответила я чуть резче, чем планировала.

– Возможно. – Он наклонился ближе, и в его зеленых глазах отразилось солнце. – Но люди редко трогают то, что для них неважно. Особенно учителя – вы же знаете, как дети всегда тянутся к значимым для них предметам.

– И что это вам дало?

– Понимание, что вы не просто случайная зрительница. Вы знали это место раньше. – Он откинулся на сиденье. – А я всегда интересуюсь историями людей, которые встречаются в моей жизни.

Я перевела взгляд на школьный двор, где дети садятся в школьный автобус. Окно начало медленно подниматься.

– До скорого, мисс Лорин. Надеюсь, когда-нибудь вы расскажете мне свою историю, которая связана с этим местом.

Когда машина тронулась, я разжала ладонь и посмотрела на визитку с обратной стороны. Внизу мелким шрифтом: «Репетиционная студия в 14:00 по субботам».

Это намек на встречу? Может, стоит приехать? Нужно посовещаться с девочками, но позже – руки заняты.

Я поставила пакет с кофе и сэндвичем на стол и принялась наводить порядок в кабинете. Я собирала разбросанные карандаши со столов, машинально сортируя их по цвету. На полу валялся чей-то забытый рисунок – Скарлетт изобразила трехглавое чудовище с грустными глазами с пальцами, как у отца.

«Вы не просто случайная зрительница»

Эти слова засели в голове, как заноза. Я швырнула карандаши в стакан, и они звякнули, будто упрекая меня в раздражительности.

На столе стоял тот самый латте – уже остывший. И чиабатта с индейкой, аккуратно завернутая в бумагу. Я ткнула в нее пальцем. Все еще теплая.

«Какой нормальный человек так поступает?»

Я подошла к окну, за которым еще час назад стояла его синяя «Тойота». Пустой блокнот лежал на моем столе, как немой укор.

– Может, у него просто слишком много свободного времени, – пробормотала я, протирая доску.

Но люди с «лишним временем» не запоминают случайные жесты незнакомцев. И не привозят завтраки учителям, которых видят впервые.

Я резко смахнула ладонью мел с доски.

«Люди редко трогают то, что для них неважно»

Черт.

Я бросила тряпку в ведро и потянулась за сумкой. Осталось совсем чуть-чуть и надо будет пойти домой. Принять душ. Выпить вина. Забыть этот странный день.

Я застегивала молнию на учительской сумке, когда услышала легкий стук в дверь. Визитная карточка Вивиан Кроуфорд, секретаря директора.

– Войдите.

Дверь открылась беззвучно, и в проеме появилась Вивиан. Ее строгий серый костюм идеально сидел на худощавой фигуре, а рыжие волосы были собраны в тугой пучок, не оставлявший ни единого непослушного локона.

– Мисс Лорин, – ее голос звучал как всегда размеренно и чуть свысока, – мистер Холлоуэй просит вас подняться в его кабинет. По поводу Скарлетт Вэй. Джулиан Квентин уже там ждет.

Мои пальцы непроизвольно сжали ремень сумки.

– Можем идти.

Мы шли по коридору, и я слышала, как каблуки Вивиан размеренно постукивают по линолеуму. Этот звук почему-то раздражал меня сегодня сильнее обычного.

– Вы в курсе, о чем конкретно пойдет речь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Директор получил ваше электронное письмо, – ответила Вивиан, не поворачивая головы.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Значит, он все-таки прочел мое сообщение, отправленное еще в понедельник.

Кабинет директора встретил нас запахом дорогой древесины и крепкого кофе. Мистер Холлоуэй сидел за массивным дубовым столом, его пальцы нервно перебирали края папки с надписью «Вэй, Скарлетт». В углу, развалившись в кожаном кресле, сидел Джулиан Квентин – наш «звездный» школьный психолог. Его бородатая физиономия выражала привычную снисходительную скуку, а взгляд блуждал где-то за окном.

– Садитесь, Мейв, – директор жестом указал на стул напротив.

Я опустилась на край сиденья, сжав колени.

– Спасибо, что нашли время, – начала я, стараясь контролировать дрожь в голосе. – Но, если честно, я ожидала этой встречи еще неделю назад.

Мой взгляд скользнул в сторону Квентина.

– Скарлетт нуждается в помощи сейчас, а не когда у кого-то появится «окно» в графике.

Джулиан медленно перевел на меня взгляд, подняв одну густую бровь:

– В нашей школе много детей, нуждающихся в психологической поддержке.

– Но не у всех, – я вцепилась пальцами в край стола, – отцы, которые…

Я закусила губу, подбирая слова.

– Которые что, Мейв? – Холлоуэй наклонился вперед, сложив руки перед собой.

Которые бросаются на людей в баре, когда напиваются. Рокси видела его вчера вечером – он был пьян в стельку, орал на бармена и чуть не подрался с каким-то посетителем.

Я сделала глубокий вдох.

– А сегодня у Скарлетт свежий синяк на левой руке – четкий, как от пальцев. И содранные колени.

– Дети часто падают, – пожал плечами Квентин, будто говорил что-то очевидное.

Я резко встала, отчего стул скрипнул по полу.

– Каждый день? Каждый чертов день она приходит с новыми синяками?

Мои пальцы дрожали, когда я достала из папки несколько рисунков Скарлетт.

– Посмотрите на это! – я швырнула листы на стол. – Она рисует чудовищ с огромными руками. Руками, как у ее отца!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Холлоуэй медленно взял один из рисунков, его лицо стало каменным. Квентин наконец перестал выглядеть скучающим.

– Я поговорю с ней… завтра.

– Нет! – я ударила ладонью по столу, отчего все вздрогнули. – Сегодня. Пока ее отец еще не вернулся домой, у девочки есть хоть какая-то возможность сказать правду. Вот адрес. В понедельник жду отчет о проделанной работе в письменном виде.

Директор и Квентин переглянулись. В воздухе витало напряжение, которое можно было резать ножом. Наконец Холлоуэй тяжело вздохнул и кивнул.

– Хорошо. Но осторожно. Если отец узнает…

– Он не узнает, – я резко схватила сумку. – Потому что кто-то наконец-то сделает свою работу как следует.

Я вышла, хлопнув дверью. Сердце бешено колотилось в груди, а в ушах стоял звон.

Я опустилась в горячую воду, чувствуя, как усталость медленно растворяется вместе с пеной. Свечи, расставленные по краю ванны, мерцали, отражаясь в бокале белого вина. Сегодняшний день явно заслуживал хорошего Совиньон Блан.

«Мисс Лорин, смотрите!»

В голове всплыли мои первоклашки, орущие песенку Губки Боба во весь голос. Хэнк стучал кулаками по парте, изображая ударные, а Скарлетт, обычно такая тихая, крутила воображаемый микрофон. Даже Дэнни забыл про свою аллергию и подпрыгивал на месте.

Я сделала глоток вина, позволяя кислинке разбудить вкусовые рецепторы.

А потом был разговор с Холлоуэем. Его усталый взгляд, когда я швырнула на стол рисунки Скарлетт. Эти огромные чудовищные руки на каждом листе…

Вода вдруг показалась мне недостаточно горячей. Я добавила больше кипятка, пока кожа не покраснела.

И конечно же… этот визит.

Дориан Блэквуд в своей синей «Тойоте». Кофе, который я не просила. Эта его манера смотреть – будто видит тебя насквозь, но делает вид, что просто разглядывает интересный экспонат.

Я провела мокрой рукой по лицу.

Что вообще ему было нужно?

Познакомиться? Пожалуйста – вот моё имя, вот моя школа, вот мои первоклашки, поющие про квадратные штаны. Никакой загадки.

Визитка в кармане джинсов ждала своего часа. «Репетиционная студия». По субботам.

Я потянулась за бокалом, но вдруг застыла. А если… Нет. Я резко встряхнула головой, расплескав воду. Слишком много «если» в последнее время. Слишком много странных поступков от людей, которых я едва знаю.

Дориан привез кофе. Потом уехал.

Конец истории.

Я допила вино и закрыла глаза, представляя, как все сегодняшние события – песня первоклашек, разговор о Скарлетт, эта дурацкая визитка – медленно тонут в мыльной воде вместе с пеной. Завтра будет новый день.

Я вытерла мокрые руки о полотенце и потянулась за телефоном. Экран замигал – 20:37. Идеальное время, чтобы собрать девочек. Мои пальцы быстро вывели сообщение в нашем общем чате:

«Эй, девчонки. Срочный сбор у меня. Важно.»

Три точки заморгали почти мгновенно.

Р: «Через 15 мин буду. Везу алкоголь и стейк из бара»

Л: «У меня как раз свежий яблочный пирог! Еду!»

З: «Заказывать еду или сама справишься?»

Я улыбнулась их реакциям и ответила:

«Уже заказала 4 пиццы (да, Зара, одну с ананасами, не ворчи). И да, Рокс, твою вегетарианскую не забыла.»

Пока ждала ответа, открыла холодильник. Пусто, кроме вчерашнего салата и бутылки белого вина. Достала оливки, сыр и виноград – хоть какая-то закуска до приезда пиццы.

Телефон завибрировал в кармане.

З: «Ненавижу тебя за эти ананасы. Буду через 20.»

Л: «Муж плачет, но пирог забираю. Еду!»

Р: «Ты беременна? Умираешь? Влюбилась? Уже бегу!»

Я рассмеялась и ответила:

«Спокойно. Все подробности узнаете, когда приедете ко мне. Целую»

Я положила телефон на стол и принялась нарезать сыр. Вода в чайнике уже закипала – чай для Лили, которая не пила алкоголь. Из шкафа достала любимые кружки – ту самую с кошками для Зары, с кактусом для Рокси.

Звонок в дверь – пицца приехала раньше, чем я ожидала. Пока расплачивалась, услышала, как на улице резко затормозила знакомая машина. Рокси всегда парковалась так, будто за ней гналась полиция.

Я расставила коробки с пиццей на столе, когда в дверь уже стучали три разных ритма – это были они. Мои бестии.

Мы устроились в гостиной – я в своем любимом углу дивана, укутавшись в плед с оленями, который купила на распродаже после Нового года. Лили аккуратно разложила на кофейном столике еще теплый яблочный пирог, а Зара, как всегда, заняла самое удобное кресло, поджав под себя ноги. Рокси разливала вино, причём мне налила на палец больше, чем остальным – её фирменный знак внимания.

В колонках тихо играла какая-то джазовая мелодия – что-то ненавязчивое, с плавным саксофоном.

– Так, – Рокси плюхнулась на пуф перед камином (который не работал с прошлой зимы, но мы все равно любили вокруг него собираться). – Объясните мне еще раз, почему я сегодня не на работе?

Лили, сидевшая справа от меня, аккуратно положила вилку на край тарелки. На ней остались крошки от ее знаменитого яблочного пирога, который пах корицей и ванилью.

– Сайлас сказал, что тебе нужен отдых, – прошептала она, поправляя скользящую заколку в своих светлых волосах.

Рокси закатила глаза так, что стали видны ее синие стрелки, слегка размазавшиеся за день.

– Он сказал: «Рокси, если ты сегодня появишься в школе, я сам отведу тебя домой». Как будто я какая-то хрупкая фарфоровая кукла.

Я потянулась за бокалом, чувствуя, как прохладное стекло касается кончиков пальцев.

– Он прав. Ты вчера чуть не перевернула стол на педсовете.

– Ой, да ладно, – она махнула рукой, и серебряные браслеты на ее запястье зазвенели. – Холлоуэй сам виноват.

Зара, удобно устроившаяся в кресле-мешке (ее любимом месте), подняла бровь. На ней были те самые розовые пижамные шорты с единорогами, которые мы подарили ей на девичник.

– Значит, между вами все серьезно?

Рокси покраснела до корней своих фиолетовых прядей и резко перевела взгляд на меня:

– Ладно, хватит про меня. Мейв, ты обещала рассказать про своего таинственного гитариста.

– Он просто подъехал к школе. В синей «Тойоте».

Лили прикрыла рот ладонью:

– Ох…

– Да, – я провела пальцем по золотым буквам. – Тот самый Дориан Блэквуд.

– Так, – говорит Рокси. – Давай по порядку. Он просто подъехал к школе? Без предупреждения?

Я кивнула, ощущая, как визитка в кармане джинсов слегка царапает бедро:

– Да. я сегодня отправила ему сообщение, что не буду садиться в его машину. А он…

– Подожди, подожди! – Лили перебила, поставив чашку с чаем на деревянную подставку. – Ты ему сначала написала?

– Нет! То есть… – я провела рукой по лицу, чувствуя тепло щек. – Он первый написал. Про «забытый блокнот».

Зара, сидевшая в кресле-мешке, медленно подняла бровь. Ее пальцы постукивали по крышке ноутбука.

– И что именно было в сообщении? Дословно.

Я закрыла глаза, вспоминая:

– «Ваша подруга оставила кое-что в баре. Синяя «Тойота» у парковки. 5 минут. – Д.»

Рокси фыркнула, разбрызгивая крошки пиццы:

– Ох уж этот драматичный стиль. Прямо как в дешевом романе.

– Но ты же пошла, – заметила Лили, разламывая пирог на идеально ровные кусочки.

– Я думала, это важный предмет Рокси!

Зара склонила голову, и ее каштановые волны упали на плечи:

– А вместо этого?

Я достала визитку, ощущая ее шершавую поверхность:

– Вместо этого он дал мне вот это. А еще привез латте и чиабатту. И сказал…

Специально замолчала, чтобы заставить понервничать.

– Сказал: «До скорого, мисс Лорин».

Тишина. Даже джазовая мелодия из колонок казалась приглушенной.

Рокси первой нарушила молчание, хлопнув ладонью по колену:

– Ну все. Ты идешь в субботу.

– Что? Нет!

– Мейв, – Зара закрыла ноутбук с мягким щелчком. – Он специально оставил тебе координаты. Время. Место.

Лили аккуратно положила вилку рядом с тарелкой:

– А если… он просто вежливый?

– Слушайте, – я вскочила, поправляя сползшую футболку. – Даже если это «приглашение», что я должна сделать? Прийти и сказать: «О, мистер Блэквуд, я была ваша визитка. Вы мне ее дали, помните? Вот и я!»

Рокси ухмыльнулась, обнажив клык:

– Да. Именно так.

– Нет, я не пойду, – сказала я, слишком резко для собственного уха. – И уж точно не стану говорить так. Это же…

– Это же что? – Рокси подперла щеку ладонью, ее браслеты звякнули. – Смешно? Мило? По-твоему, глупо?

– Не знаю! Просто…

– Просто ты боишься, – Зара отложила ноутбук в сторону, и ее глаза стали мягче. – А если не пойдешь, будешь потом жалеть сильнее, чем если пойдешь и сделаешь глупость.

Лили протянула мне кусочек пирога, все еще теплый.

– Жизнь одна, Мейв.

Я вздохнула, разглядывая крошки на тарелке.

– Ладно… ладно, возможно, вы правы.

Рокси тут же вскочила, чуть не опрокинув бокал.

– Значит, завтра?

– Завтра, – кивнула я, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

Разговор постепенно перетек на другие темы, как всегда, бывает в наших вечерних посиделках – плавно, без резких переходов, будто река, меняющая русло.

Лили аккуратно положила свою чашку с чаем (с тем самым узором из синих колокольчиков, что она купила на распродаже в прошлом месяце) на журнальный столик и поправила скользящую прядь волос за ухо. Её голос стал тише, почти застенчивым, когда она заговорила:

– Мы с Эндрю… – она сделала небольшую паузу, её пальцы нервно переплелись, – начали всерьёз готовиться. Читаем эти глупые книги про «осознанное родительство», как будто там есть какой-то секрет, который мы не знаем.

Я сразу же протянула руку и накрыла её ладонь своей. Её пальцы были холодными.

– Лили, это же прекрасно, – прошептала я.

Рокси, обычно такая резкая, неожиданно смягчила голос:

– Эй, если понадобится помощь с выбором коляски – я в этом разбираюсь. В прошлом году полгода работала в детском магазине, помнишь?

Лили улыбнулась, но в уголках её глаз блеснули слёзы.

– Спасибо… Просто мы так переживаем. Вдруг что-то пойдёт не так…

Зара, обычно сдержанная, вдруг резко подвинулась ближе и обняла Лили за плечи.

– Слушай, – её голос звучал твёрдо, но без обычной иронии. – Ты будешь лучшей мамой на свете. И если понадобится – мы все будем рядом. Ночные кормления, пелёнки, истерики – всё.

Я почувствовала, как Лили дрожит, и крепче сжала её руку.

– Даже если что-то пойдёт не по плану, – добавила я, – ты знаешь, где мы. В любое время дня и ночи.

Рокси кивнула и неожиданно достала телефон:

– Вот, смотри. Моя тётя – лучший гинеколог в городе. Завтра же запишешься к ней на прием.

Лили рассмеялась сквозь слёзы, вытирая глаза салфеткой, которую тут же протянула Зара.

– Спасибо… Я…

– Никаких «я», – перебила Рокси. – Мы же команда.

Через полчаса Лили уже смеялась, разглядывая фотографии смешных детских костюмчиков, которые прислала Рокси («Вот этот костюм динозавра – обязательно купи!»).

И когда Зара внезапно объявила, что хочет покраситься в рыжий, как я, атмосфера стала совсем лёгкой.

– Только не говори Скарлетт, – добавила она, – а то она решит, что я подражаю её веснушкам.

Рокси, тем временем, отложила свой бокал (оставив на столе мокрое кольцо) и потянулась за телефоном.

– Ну, раз уж мы все в режиме «больших перемен», – она провела пальцем по экрану, – то вот вам новость: в эти выходные я еду с Сайласом знакомиться с его родителями.

Мы ахнули хором.

– Они живут в этом скучном пригороде, где все дома выглядят, как из каталога, – Рокси закатила глаза, но я заметила, как её пальцы сжимают телефон чуть сильнее, чем нужно. – Но у них есть бассейн. Так что, если всё пойдёт не так, я просто нырну и не вылезу.

Я рассмеялась, но где-то внутри уже рисовала себе эту картину: Рокси, такую бунтарку, за столом с «идеальными» родителями Сайласа…

Звонок в дверь прозвучал, когда мы как раз разглядывали фотографию Лили в детстве – она клялась, что уже в три года знала, как пеленать кукол. Я потянулась к телефону: 22:47.

– Кого это чёрт принёс в такой час? – пробормотала Рокси, вытирая пальцы, испачканные в соусе от пиццы.

Я подошла к двери, попутно замечая, как Зара машинально поправляет волосы (уже представляя себя рыжей), а Лили прячет в ладонь крошечную вязаную пинетку, которую всё это время держала в кармане.

На пороге стоял курьер в мятой униформе, с огромной коробкой в руках.

– Мейв Лорин?

Я кивнула, и он протянул мне прямоугольную картонную коробку – не просто букет, а настоящую флористическую композицию. Через прозрачную плёнку упаковки пробивалось пламя: двадцать пять персиково-оранжевых роз, каждая размером с кулак, обрамлённая веточками эвкалипта и чем-то воздушно-белым, похожим на паутинку.

– Подпись здесь.

Я автоматически расписалась, чувствуя, как пальцы дрожат. Коробка оказалась неожиданно тяжёлой.

– Мейв? – позвала Лили из гостиной.

Я вернулась, держа перед собой этот огненный груз. В воздухе сразу же поплыл густой медовый аромат с лёгкой горчинкой – не тот химически-сладкий запах магазинных цветов, а настоящий, терпкий, как летний сад.

– О боже… – прошептала Зара.

Рокси свистнула:

– Ну кто-то явно не скупится.

Я поставила коробку на стол, где она мгновенно затмила остатки пиццы и крошки пирога. Маленькая открытка на тонкой чёрной нитке покачивалась среди бутонов.

«До субботы. Д.»

Те же два слова. Тот же размашистый почерк.

– Он… – я облизнула внезапно пересохшие губы, – он знает, где я живу.

Лили осторожно прикоснулась к ближайшему бутону.

– Они же… – она провела пальцем по бархатистому лепестку, – точно под цвет твоих волос.

Я вдруг осознала, что стою босиком в пижаме с совятами, с растрёпанными после ванны волосами, а передо мной лежат розы стоимостью в половину моей учительской зарплаты.

Это не просто цветы. Это заявление. Тщательно подобранный оттенок. Дорогая упаковка. Рассчитанное время доставки – достаточно поздно, чтобы застать меня врасплох, но не слишком, чтобы разбудить. Он продумал каждую деталь. И это пугает больше, чем если бы это был импульсивный порыв.

Рокси первой нарушила молчание, достав из коробки маленький конверт, который я не заметила.

– О, тут ещё что-то…

Она вскрыла его одним движением пальца. Внутри лежала визитка того же чёрного матового картона, но на этот раз с золотой надписью:

«Суббота, 14:00. Не опаздывайте. Место указано на прошлой визитке.»

На обороте – схема проезда.

В комнате повисла тишина. Даже Рокси потеряла дар речи. Я подняла глаза и встретила четыре пары взглядов:

– Я не знаю, пугаться мне или…

– Лететь вперёд на всех парусах, – закончила за меня Зара.

И в этот момент я поняла – каким бы продуманным ни был этот жест, каким бы расчетливым ни был Дориан Блэквуд…

Завтра будет новый день.

И это – суббота.

Глава 3

ГЛАВА 3

Я проснулась от того, что луч солнца пробился сквозь щель в шторах и упал прямо на лицо. Шесть часов утра. В доме стояла та особенная тишина, которая бывает только на рассвете в выходной день, когда весь город еще спит.

Я осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить Лили, которая мирно посапывала рядом, укутавшись в мой плед с оленями. Ее светлые волосы растрепались по подушке, а в руке она все еще сжимала ту самую крошечную вязаную пинетку – видимо, так и заснула с ней.

На цыпочках я вышла в гостиную – и замерла на пороге.

Комната выглядела так, будто здесь прошла вечеринка, которую никто не планировал. На кофейном столике стояли пустые бокалы с засохшими следами вина, один даже опрокинулся, оставив после себя темно-красное пятно на дереве. Коробки от пиццы были сложены в небрежную стопку, а несколько ломтиков «Гавайской» (с аккуратно снятыми ананасами, конечно) так и остались лежать на тарелке. Рокси спала прямо на полу, свернувшись калачиком на ворохе подушек, укрывшись своей любимой кожаной курткой. Ее фиолетовые волосы растрепались, а на щеке отпечатался шов от подушки.

И посреди всего этого хаоса – они.

Оранжевые розы.

Те самые, что прислал Дориан.

В свете утреннего солнца они казались еще ярче, почти огненными. Лепестки, еще не начавшие увядать, переливались персиковыми и медными оттенками – точь-в-точь как мои волосы на закате, когда стою у океана. Я подошла ближе, осторожно прикоснувшись к одному из бутонов. Он был прохладным и бархатистым, а запах – густым, сладким, с едва уловимой горчинкой, как дорогой чай.

На столе рядом с вазой лежала та самая визитка. «До субботы. Д.»

Я взяла ее в руки, ощущая шершавость матового картона под пальцами.

«Он знал, что я соглашусь», – мелькнула мысль. «Он просчитал все: и розы, и время доставки. Как шахматист, который заранее видит все ходы.»

Я глубоко вдохнула и положила визитку обратно, начав собирать пустые бокалы, осторожно обходя спящую Рокси. Один бокал был почти полон – видимо, Зара так и не допила свое вино. Когда несла мусор на кухню, пакет зашуршал особенно громко, и я замерла, боясь разбудить весь дом. Но кухня оказалась занята.

Зара сидела, скрестив ноги на моем кухонном стуле, обхватив руками кружку с чаем. Пар поднимался спиралями, оседая на ее очках. В ее руках была моя потрепанная копия «Всей вашей ненависти» – корешок переклеен скотчем, страницы пожелтели от частого чтения. Она читала, закусив нижнюю губу, и я видела, как ее брови то поднимались, то хмурились, следуя за поворотами сюжета.

– Дошла до сцены с стрельбой? – не удержалась я, поставив пакет у двери.

Зара вздрогнула так, что чуть не опрокинула чай. Ее глаза за очками блеснули.

– Ты! – она шлепнула ладонью по столу. – Почему ты не предупредила, что это будет так… так…

– Болезненно? – я присела напротив, чувствуя, как во мне просыпается знакомая лихорадка обсуждения.

– Да нет же, гениально! – Зара перевернула книгу, показывая страницу, испещренную моими пометками. – Вот здесь, где Старр анализирует свой гнев… Это же…

Я не выдержала и продолжила за нее:

Это как когда ты понимаешь, что твой гнев – это просто страх, переодетый в костюм ярости.

Мы замолчали, и в тишине кухни было слышно, как где-то за стеной воркуют голуби.

Зара медленно перевернула страницу, и я увидела знакомый абзац, который когда-то обвела красной ручкой.

– Ты тоже плакала на сцене в больнице? – спросила она тише.

Я кивнула, чувствуя ком в горле, хотя перечитывала книгу уже трижды.

– Первый раз – да. Потом… Потом я поняла, что плачу не только из-за книги.

Зара вынула из книги закладку – трамвайный билет с помятыми уголками.

– Вот здесь, – она ткнула пальцем в абзац, – где говорится о системной несправедливости… Это же про наших детей. Про Скарлетт.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Ты права. Именно поэтому я дала эту книгу мисс Ривз для школьной библиотеки.

Зара вдруг вскочила, расплескав чай.

– Боже, Мейв, ты понимаешь, что эта книга – как зеркало? Особенно вот эта часть… – она лихорадочно листала страницы, пока не нашла нужное место. – Читай!

Я склонилась над знакомыми строчками: «Иногда нужно кричать, чтобы тебя услышали. Даже если твой голос дрожит.»

Мы переглянулись. В глазах Зары горел тот же огонь, что, наверное, был и в моих.

– Как же Энджи Томас это делает? – прошептала я. – Как она заставляет чувствовать все это?

Зара отложила книгу и вдруг обняла меня. Ее духи пахли ванилью и чем-то острым, как перец.

– Потому что она пишет правду. А правда… – она отстранилась, держа меня за плечи, – всегда болит. Но и исцеляет тоже.

В дверях появилась сонная Лили, потирающая глаза.

– Вы… обсуждаете книгу в семь утра?

Зара и я переглянулись и хором ответили:

– Это того стоит.

Утро разливалось по кухне золотистыми бликами, пробивающимися сквозь занавески. Лили, уже проснувшись, двигалась у плиты с тихой сосредоточенностью – ее пальцы аккуратно переворачивали блинчики на сковороде, следя, чтобы те не подгорели. Рокси ковыряла в тарелке с фруктами, выискивая кусочки манго. Зара, все еще не сняв очки, методично намазывала тост авокадо, ее взгляд периодически скользил к часам – словно отсчитывал время до моего выхода.

Я сидела, обхватив кружку с кофе, чувствуя, как тепло проникает в ладони. Разговор о школе был не самой лучшей идеей с утра, но мы все чувствовали желание решить эту большую проблему. Лили вздыхала, когда ее блинчик рвался – слишком мало муки, бюджетные продукты. Рокси крутила в пальцах нож, оставляя царапины на тарелке – ее мысли явно были там, где кружок музыки, который теперь не смогут посещать дети из малообеспеченных семей. Зара отодвигала телефон с новостной рассылкой – очередная статья о сокращении финансирования школ.

Мы сидели в тишине, и она говорила громче любых слов – сотрудники школы стоят на пороге чего-то важного. Как будто в воздухе витало нерешенное обстоятельство, которое вот-вот должно было материализоваться в наших действиях. Мои пальцы сжали кружку крепче – где-то между глотком кофе и взглядом на расстроенное лицо Лили, я поняла: мы больше не можем просто наблюдать. Пришло время что-то менять, но явно не сегодня. Нужен четкий план действий.

Мой гардероб был вывернут наизнанку – джинсы летели на кровать, платья на пол, блузки проверялись на свету.

Рокси, развалившись в кресле, критически осматривала каждый вариант. Ее пальцы постукивали по подлокотнику в такт несуществующей музыке. Когда я примерила черное платье, она скривилась – слишком похоже на интервью. Лили, сидя на краю кровати, аккуратно складывала отвергнутые вещи, ее пальцы разглаживали складки, будто утешая одежду.

Зара стояла у зеркала, примеряя мои сережки, но ее глаза в отражении следили за мной.

Я остановилась на том, что было мной – темно-синие джинсы, которые идеально сидели на бедрах и не передавливали живот, и кожаный пиджак. Простая белая футболка. Никаких уловок.

Рокси одобрительно щелкнула языком. Лили поправила воротник. Зара кивнула.

В зеркале отражалась я – не приукрашенная, не переодетая. Только рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, и легкий блеск на губах.

Такой он меня и увидит.

Я вышла из такси, и тут же подул резкий ветер, внося коррективы в мою прическу. «14:00»– цифры на телефоне пульсировали, будто дразня меня. Я пришла на пятнадцать минут раньше. «Почему? Чтобы убежать, если передумаю?»

Студия располагалась в старом кирпичном здании, когда-то бывшем фабрикой. Ржавые пожарные лестницы, граффити с треснувшим якорем на стене – место, будто сошедшее с обложки альбома. Я сжала сумку так, что костяшки пальцев побелели.

«Что я вообще тут делаю? Он прислал цветы – и что? Это же просто жест, ничего не значащий…»

Дверь резко распахнулась.

– Мэвс?

Голос – тёплый, с лёгким акцентом, который я не слышала 15 лет.

Люциан стоял на пороге, заслонив собой полоску света из коридора. Он был в чёрной водолазке, подчёркивающей худощавое телосложение, и держал в руках термос. Его тёмные волосы чуть развивались на ветру, а на переносице красовался свежий синяк – вероятно, от неудачного движения во время игры.

– Ты… что ты здесь делаешь? – он улыбнулся, но глаза оставались настороженными.

Я почувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

– Дориан пригласил. На репетицию.

Люк медленно кивнул, его пальцы сжали термос чуть сильнее, чем нужно.

– Ага. Так и думал, – Он сделал шаг ближе, понизив голос. – Слушай, я знаю, что мы давно не виделись, и ты вольна сама решать, с кем общаться, но… будь осторожна с ним, ладно?

– Что ты имеешь в виду? – Я нахмурилась. – Он просто музыкант.

– Нет, Мэв. – Люк провел рукой по волосам. – Дориан… своеобразный человек. Манипулирует людьми, как с пешками. Особенно с теми, кто ему интересен. – Его взгляд стал серьезным. – Я просто не хочу, чтобы тебя использовали.

Я скрестила руки на груди.

– Я взрослая женщина, Люк. В состоянии сама разобраться.

Он вздохнул, уголки губ дрогнули в чем-то среднем между улыбкой и гримасой.

– Знаю, знаю. Просто… обещай, если что-то пойдет не так, ты позвонишь?

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Дориан, опираясь о косяк.

– О, встреча друзей детства? Его зеленые глаза скользнули от меня к Люку. – Не задерживаешься, maestro?

Люк задержал взгляд на мне еще на секунду, затем кивнул.

– Да, точно. Мэвс… подумай о том, что я сказал.

Он повернулся к Дориану:

– Аккуратней с Мейв.

Дориан приподнял бровь.

– Как заботливо. – Его голос звучал насмешливо, но в глазах мелькнуло что-то холодное.

Когда Люк уходил, я заметила, как его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Он обернулся напоследок – не сказав ничего, просто посмотрел на меня тем взглядом, который я помнила с детства. Взглядом, который всегда означал: «Я предупредил.»

Дориан тем временем спустился ко мне, его черная рубашка развевалась на ветру, открывая цепочку на шее.

– Ну что, мисс Лорин, готовы к экскурсии за кулисы?

Его улыбка была обаятельной, но теперь, после слов Люка, я заметила, как она не доходит до глаз.

Я глубоко вдохнула.

– Готова. – Но в голове все еще звучало предупреждение Люка, как далекий колокольный звон.

Я замерла на пороге студии, ощущая, как ладонь Дориана мягко касается моей спины. Его пальцы слегка надавили между лопаток – не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы сделала шаг вперед. Тепло от руки Блэквуда проникало сквозь тонкую ткань моего пиджака, создавая странное противоречие с прохладным воздухом помещения.

– Проходи, – его голос прозвучал прямо у моего уха, горячее дыхание коснулось кожи, заставив мелкие волоски на затылке подняться. – Не стесняйся, это мой музыкальный мир.

Лестница в студию была узкой, с металлическими перилами, покрытыми слоями краски. С каждым шагом деревянные ступени слегка пружинили под ногами. Я чувствовала, как Дориан идет прямо за мной, его присутствие ощущалось всем телом – будто, между нами, протянута невидимая нить напряжения.

На полпути он вдруг положил руку мне на плечо, остановив.

– Подожди, – прошептал Дориан, и его пальцы слегка сжали кожу. Затем я почувствовала, как его губы почти касаются моего уха:

– Ты сегодня… невероятна. Этот кожаный пиджак, твои волосы, аромат…Так вскружили голову.

Сердце бешено застучало в груди. Я обернулась, пытаясь разглядеть его выражение в полумраке лестницы. Его глаза в этом свете казались темнее обычного, почти черными, лишь с тонким изумрудным ободком вокруг зрачков.

– Я.… – хотела начать мысль, но слова застряли в горле, когда он легонько подтолкнул меня вперед.

– Пойдем, я хочу кое-что тебе показать.

В студии пахло деревом, старыми книгами и чем-то электрическим – запах творчества и чего-то запретного. Сайлас, барабанщик, лежал на потрепанном кожаном диване с сигаретой в руках, уткнувшись в телефон. Увидев нас, он лениво поднял руку в приветствии.

– О, наша учительница, привет, – его голос звучал хрипловато от курения.

Я помахала рукой в знак приветствия.

Дориан рассмеялся, его рука все еще лежала у меня на спине.

– Сай, тебе пора уходить, сегодня у нас репетиция окончена.

Сайлас оценивающе посмотрел на меня, затем на Дориана.

– Ага, понятно. Ладно, я как раз собирался.

Он поднялся, потянулся, кости хрустнули.

– Удачи вам с… репетицией, – последнее слово он произнес с едва уловимой усмешкой.

Когда дверь закрылась за ним, в студии воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Дориан подошел к стене с гитарами, его пальцы скользнули по грифу одной из них, извлекая тихую, дрожащую ноту.

– Хочешь услышать нечто особенное? – Дориан повернулся ко мне, и солнечный луч из окна упал на его лицо, высветив золотистые искорки в зеленых глазах. – Я написал это на прошлой неделе. Еще никто не слышал.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Он улыбнулся, пристроился на краю стула и заиграл. Пальцы легко скользили по струнам, извлекая мелодию, которая начиналась как нечто легкое, почти воздушное, но постепенно наполнялась глубиной и болью.

«Вечные огни»

Улицы, что знали мы, теперь тускнеют,

Как фотоснимки, брошенные под дождём.

Ты клялась, что мы не позабудем,

Но память уносится водой…

О, останешься ли ты, когда огни погаснут?

Когда все наши клятвы истончатся…

Как тени, танцующие на стене,

Мы взлетаем, сияем, падаем…

Последняя нота замерла в воздухе. Дориан поднял на меня глаза, и я увидела в них что-то уязвимое, что обычно скрывал.

– Ну как? – спросил он, голос звучал чуть хрипло от напряжения.

– Это… прекрасно, – прошептала я, чувствуя, как что-то сжимается в груди. – Но так грустно. О чем эта песня?

Он отложил гитару, подошел ближе. Его пальцы коснулись моей руки, легкий, едва ощутимый контакт.

– О друзьях, которые становятся чужими. О людях, которые обещают остаться… но уходят.

Мимолетная тишина.

– Ты ведь знаешь, о чем я?

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Люк? Я немного обратила внимание на ваши взаимоотношения.

Дориан рассмеялся, но в глазах не было веселья.

– Не только. Все мы кого-то теряем, не так ли? – он сел рядом, его бедро слегка коснулось моего. – Расскажи мне о себе, Мейв. Настоящей. Не ту учительницу, которую все видят. Кто ты, когда остаешься одна?

Его вопросы застали меня врасплох. Я почувствовала, как тепло разливается по щекам.

– Я… не знаю. Обычный человек, наверное.

– Обычные люди не становятся такими учителями. – он покачал головой, его пальцы начали выстукивать какой-то ритм по колену. – Расскажи, что самое сложное в твоей работе? То, о чем не пишут в учебниках педагогики.

Я задумалась, неожиданно ощущая, как слова сами просятся наружу.

– Самое сложное… Это когда видишь, как дети не верят в себя. Как будто кто-то ставит перед учениками невидимые стены. И ты пытаешься показать, что эти преграды – ненастоящие, но… – я провела рукой по волосам, – Иногда они уже слишком привыкли к этим границам.

Дориан наклонился ближе, его локти теперь опирались на колени.

– А что тебя саму изменило? Почему ты выбрала именно работу с маленькими детьми?

– Потому что это самое важное время, – ответила я, не задумываясь. – В этом возрасте детки еще верят, что мир полон чудес. Моя задача – не дать им разочароваться в нем.

Я вдруг осознала, что говорю слишком много, и смущенно замолчала.

– Ты – тот редкий тип людей, которые светятся изнутри. Даже когда пытаются это скрыть, – пальцы Дориана снова коснулись моей руки, на этот раз чуть увереннее. – Мне нравится этот свет. Я хочу понять его.

Слова парня повисли в воздухе, наполненные новым смыслом. И я вдруг осознала – за все это время он ни разу не попытался перевести разговор на себя. Блэквуд просто… слушал. По-настоящему.

Когда мы вышли из студии, вечер уже начал окрашивать небо в теплые персиковые тона. Я вдыхала свежий воздух, чувствуя, как он остужает мои разгоряченные щеки. Дориан шел рядом, его плечо иногда касалось моего, оставляя после себя едва уловимое тепло. В этом простом соприкосновении было что-то настолько естественное, что заставило мое сердце биться чаще.

– Поедем в парк? – его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной иронии. Он уже открывал дверь своей машины – синей «Тойоты».

Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается от предвкушения. «Это просто прогулка», – пыталась убедить себя я, но знала, что лгу. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение Дориана оставляло на моей коже невидимые следы, которые продолжали гореть еще долго после.

Сиденье машины пахло кожей и чем-то еще – возможно, его одеколоном, смешанным с запахом старых книг. Я заметила на заднем сиденье потрепанный томик стихов Бродского и несколько нотных тетрадей, исписанных его размашистым почерком.

– Пристегнись, – сказал он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую я уже начала узнавать – внешне равнодушная, но с подтекстом заботы.

Парк встретил нас шепотом листьев и далекими криками чаек. Мы шли по аллее, и наши тени на асфальте то сливались, то расходились, будто исполняя какой-то сложный танец.

– Почему ты стал музыкантом? – спросила я, ломая комфортное молчание.

Дориан усмехнулся, доставая пачку сигарет, но так и не закуривая.

– Мои родители – оба профессора консерватории. С детства я слышал только одно: «Ты должен продолжать нашу традицию», – он сделал театральный жест рукой, – Вот я и продолжил – но по-своему.

– Они не были против твоего стиля?

Дориан рассмеялся, и в этот момент выглядел по-мальчишески беззаботным.

– Отец до сих пор морщится, когда слышит наши аранжировки. Но мама… мама тайком хранит все наши альбомы, – его голос стал теплее. – Она говорит, что настоящая музыка – это когда душа говорит правду, независимо от формы.

Я невольно коснулась его руки, и Дориан не отстранился. Его пальцы были теплыми и удивительно нежными для музыканта.

– А почему ты выбрал именно такой стиль? Этот… циничный образ?

Дориан остановился, повернулся ко мне. В лучах заката его глаза казались маленькими изумрудами с желтыми крапинками.

– Потому что это весело. И потому что… – он сделал паузу, выбирая слова. – Когда ты играешь плохого парня, люди не ждут от тебя слишком многого. Это… освобождает.

«Starbucks» в этот час был почти пуст, но все равно в заведении присутствовали люди работающие за ноутбуком. Подойдя к кассе, Дориан заказал с привычной уверенностью:

– Матча-латте с кокосовым молоком, ванильный латте с двойной порцией эспрессо, – затем оглядел витрину, – и два этих лимонных кекса.

Когда мы сели у окна, он вдруг спросил:

– А что ты делаешь, когда совсем выгораешь? – его взгляд был слишком внимательным, будто он действительно хотел знать ответ.

Я покрутила чашку в руках.

– Иногда просто сижу в пустом классе после уроков. Слушаю тишину. Или… – сделала паузу, выдохнув перед позорной информацией. – Или включаю музыку. Громко. И танцую одна между партами.

Дориан улыбнулся – по-настоящему, без привычной защитной иронии.

– Какая музыка?

– После вашего концерта часто ловлю себя на том, что напеваю тот мотив, который ты играл на бис, – призналась я, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Блэквуд замер, его брови слегка приподнялись.

– Ты помнишь тот мотив?

– Он… он засел у меня в голове. Как будто я уже слышала его где-то раньше.

Его пальцы неожиданно сжали мои.

Когда мы выходили, Дориан неожиданно взял мою руку в свою. Его пальцы осторожно переплелись с моими, и в этом жесте было что-то настолько естественное, что у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, – прошептал он у самого уха, поправляя мои волосы, которые выбились из пучка. – За сегодня.

В этот момент я поняла – что-то между нами изменилось безвозвратно. И, кажется, мы оба это знали.

Дверь машины Дориана закрылась с глухим стуком, но его запах – смесь дорогого одеколона, кожи и чего-то неуловимо древесного – все еще витал вокруг меня. Я стояла на пороге своего дома, сжимая в руках ключи так крепко, что металл впивался в ладонь.

Он действительно провожал меня.

Я задержалась на ступеньках, обернувшись посмотреть на удаляющиеся огни «Тойоты». Где-то между парком и кафе что-то изменилось – в том, как его пальцы переплелись с моими, когда мы пересекали дорогу. В том, как Дориан слушал, когда я говорила о своих учениках – не просто делая вид, а действительно слушая.

Дверь захлопнулась за мной, и я прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце стучало так громко, что, казалось, его можно услышать через всю гостиную. Я провела ладонью по лицу – кожа горела, будто я провела весь день на солнце.

Нужно перевести дыхание. Нужно… Боже, я даже не могу собрать мысли.

Но руки уже сами потянулись к телефону. Я сбросила кеды и плюхнулась на диван, свернувшись калачиком в своем любимом углу. Экран телефона осветил лицо, когда я открыла наш чат с девчонками.

М: Девочки, я жива. Чуть-чуть.

Три точки замигали почти мгновенно. Рокси, конечно, была первой.

Р: Рассказывай! Я жду деталей прямо сейчас!

Р: Но сначала расскажи самое важное – целовались ли вы.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Мои пальцы летали по экрану быстрее, чем формулировала мысли.

М: Нет, мы не целовались! И еще слишком рано.

М: Мы гуляли в парке. Потом пили кофе. Он… совсем не такой, каким кажется.

Л: Ты имеешь в виду, что Дориан Блэквуд НЕ саркастичный засранец? Кто ты и что сделала с нашей Мейв?

Я прикусила губу, вспоминая, как он рассказывал о родителях-музыкантах. Как его голос стал мягче, когда он говорил о матери.

М: Он все еще саркастичный. Но когда остаемся одни… Боже, я даже не знаю, как это объяснить. Он слушал, когда я говорила о Скарлетт.

З: Погоди. Он ЗНАЕТ про Скарлетт?

З: Ты рассказывала ему о своих учениках?

Я замерла, осознавая. Да, я говорила с ним о моей «Звездной группе». О маленьких победах. О том, как Миа наконец-то прочитала стихотворение вслух. И Дориан… он запоминал имена.

М: Да. И он запомнил, что у Оуэна аллергия на арахис. Хотя не делала на этот мальчике акцент, а Дориан все равно запомнил!

Р: Вот это да-а-а…

М: Как будто смотрит сквозь все эти мои учительские штучки и видит МЕНЯ.

Три точки мигали дольше обычного. Потом ответила Зара – всегда самая сдержанная из нас.

З: Мейв…

З: Ты влюбляешься.

Отбросила телефон, как будто он вдруг стал раскаленным. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял гул.

Это не правда. Это просто… симпатия. Восхищение. Ничего серьезного.

Но когда я подняла телефон снова, мои пальцы сами набрали:

М: Еще рано об этом говорить. Я должна держать голову в трезвом уме.

Тут же пришел взрыв сообщений. Рокси отправила десять восклицательных знаков подряд. Лили – гифку с танцующими единорогами. А Зара…

З: Тогда береги сердце, глупышка.

З: Потому что если он посмотрел сквозь все твои защиты… Значит, ты тоже позволила ему заглянуть в свою душу.

Я опустила телефон на грудь и закрыла глаза. В памяти всплыл момент, когда он поправил мою прядь, случайно выбившуюся из-за уха. Как его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали.

Боже, что со мной происходит?

На кухне тикали часы, отсчитывая секунды в тишине. Где-то за окном проехала машина, осветив на мгновение стены голубоватым светом.

Я снова подняла телефон и открыла последние сообщения, полученные пять минут назад:

Д: Дома?

Д: (Это вопрос с подвохом. Я видел, как ты вошла)

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

М: Шпион.

М: Да, дома. Спасибо за сегодняшнюю встречу и цветы, которые мне вчера привез курьер. Они восхитительны.

Три точки замигали, затем остановились. Потом снова. Он что-то стирал. Наконец пришел ответ:

Д: Спи спокойно, учительница.

Д: (Между прочим, твой кожаный пиджак не дает мне покоя до сих пор)

Я опустила телефон на колени, глядя в темное окно, где отражалось мое перекошенное от улыбки лицо. Где-то за стеклом шумел ночной город, но здесь, в моей тихой гостиной, время будто замерло. Оранжевые розы на столе бросали причудливые тени на стены, а в памяти всплывали его пальцы, осторожно поправляющие мои волосы.

Я засмеялась вслух в пустом доме, затем прижала телефон к груди, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Глава 4

ГЛАВА 4

Утро понедельника начиналось с кофе и легкого внутреннего шороха тревоги.

Я пришла в школу на сорок минут раньше, чем обычно. Коридоры ещё дремали – редкие шаги, отголоски уборщицы в другом крыле, скрип старых стен. Свет в классе включила приглушённый – такой, как я люблю: мягкий, тёплый, почти домашний. Всё казалось правильным. Кроме того, что почти не подготовилась.

Суббота ушла на встречу с Дорианом, которую пыталась разложить по полочкам в голове до сих пор. Не то чтобы я жалела. Просто теперь передо мной лежал неразобранный ворох планов, и до первого урока оставалось чуть больше получаса.

Я достала тетрадь с планами, открыла закладку: «Тема: вулканы. Цель: научить, не засыпать, не провалиться.»

Папки, карточки, слайды – я всё делала на автомате, пока мозг фоном воспроизводил, как Дориан шептал мне комплименты на ухо.

Я качнула головой – выбрось это. Сейчас работа. Дети. Земля, магма, давление.

К 7:40 в кабинет начали заходить ребята. Я поставила спокойную музыку на фоне – чтобы смягчить переход от выходных к будням. Кто-то рассказывал про поездку в Асторию, кто-то про нового хомяка. Люси принесла рисунок кролика из мультфильма «Гадкий я 2» и гордо показала мне: он был фиолетовый с глазами и клыками. Я сказала, что это самый злобный питомец, которого когда-либо видела, и она засияла.

До начала урока оставалось пятнадцать минут, когда дверь тихо скрипнула.

– Мейв.

Я подняла голову. Рокси. Она выглядела так, как будто что-то скрывает. Волосы забраны в высокий хвост, глаза – чуть напряжённые.

– Что-то случилось? – я сразу отложила папку.

Она подошла ближе и понизила голос:

– Слушай… Я вообще не хотела говорить. Но если промолчу, то буду чувствовать себя не очень хорошо.

Я сразу напряглась.

– Что ты хочешь сказать?

– Помнишь, после концерты ты первая ушла из девочек?

Я кивнула.

– Так вот. После выступления… Дориан подошёл ко мне. Мы немного перекинулись фразами – ну, ты знаешь, он как всегда: весь из себя холодный сарказм. А потом вдруг спрашивает… твой номер. И адрес.

Я замерла.

– Так вот откуда он знал адрес дома. Что ж, я в принципе понимала, что ты передала мои контакты, но все хорошо.

– Да? Тогда ладно. Решила сказать, чтобы ты не переживала.

Я заставила себя выдохнуть и улыбнуться.

– Спасибо, что сказала. Ты всё правильно сделала.

– Я просто… Он может быть харизматичным, но все же непростой. Ты это знаешь, да?

Я кивнула.

– Знаю.

И в этот момент зазвенел звонок.

Дети расселись. Я включила проектор, на экране появилась картинка: «Мир внутри вулкана».

– Ну что, путешественники, готовы отправиться в жерло вулкана?

Они зашумели в ответ. Я начала урок с карточек по прошлой теме, но почти не слышала ответы учеников. Потому что спустя десять минут осознала: Скарлетт не пришла.

Она могла задержаться на пять минут, но не на десять. Даже когда болела, её мама всегда заранее писала.

Я взглянула на часы.

8:12.

Я достала телефон и набрала сообщение.

М: Доброе утро, миссис Вэй. Скарлетт не пришла сегодня на урок. Всё ли в порядке?

Прошло пять минут. Ноль реакции. Я проверила – сообщение не доставлено. Секунду колебалась – и набрала номер. В ответ – только голос робота:

«Абонент вне зоны доступа»

Что-то холодное сжалось в груди.

Я попыталась убедить себя: может, они просто поехали куда-то, забыли предупредить. Но Скарлетт – не из таких. И её мама – тоже.

Мои пальцы дрожали, когда я снова глянула на дверь.

– Всё хорошо, мисс Лорин? – тихо спросил Этан, сидящий у окна.

Я медленно кивнула.

– Да, Этан. Просто… Проверяю, чтобы никто не пропустил наш взрыв магмы.

Дети засмеялись.

А я смотрела в экран, где плавилась лава, и чувствовала, как внутри меня начинает подниматься собственное давление.

Как вулкан.

Только это уже не урок. Это – что-то другое.

– Сейчас вернусь, ребята. Я… просто проверю один файл в учительской. Только тихо лепите вулканы, —сказала я, почти не веря своему голосу. Он звучал спокойно. Слишком спокойно.

На самом деле у меня дрожали пальцы.

В коридоре было тихо. Только звук старого вентилятора за перегородкой и далёкие шаги нарушали тишину. Я свернула за угол, нашла укромное место между стендами с работами третьеклашек и дверью в кладовую. Достала телефон и почти сразу набрала Рокси.

– Ну, что там? – ответила она на втором гудке. В голосе – лёгкая хрипотца.

– Рокс, – я прошептала, стараясь не повышать голос, – я не могу дозвониться до матери Скарлетт. Ни утром, ни сейчас. Урок идёт, а она не пришла. И у матери отключён телефон.

На той стороне наступила короткая пауза.

– Может, они просто проспали? Ты же знаешь, как у неё… Иногда Лора с головой в работе, не до школы.

– Это не похоже на них. Рокс. – Я уже начинала терять терпение. – И, что хуже, я понятия не имею, что могло произойти: вдруг по дороге сбили или отец устроил дома бойню.

– Не думаю, что машина. Нам бы сразу сообщили. – Теперь её голос стал внимательнее. – Слушай, ты думаешь, он мог…

– Не знаю, – отрезала я. – Но у меня очень плохое предчувствие.

На секунду повисла напряжённая тишина. Потом Рокси раздражённо вздохнула.

– Может, ты просто перегибаешь? Ты же знаешь себя – начинаешь тревожиться, потом накручиваешь. У тебя почти уже второй год кто-то «в беде». А потом оказывается, что ребёнок просто поехал в гости к бабушке без Wi-Fi!

Я сжала челюсть. Её слова ударили в самое уязвимое.

– Прости, что переживаю за ребёнка, который буквально однажды пришел в синяках и сказала, что «упала с лестницы». Прости, что это не кажется мне нормальным.

– Я не это имела в виду, – тут же огрызнулась Рокси. – Просто… ты не можешь всё на себя взваливать, Мейв. Не ты её мать. Ты не всевидящее око, окей?

Я уже собиралась ответить, что она не понимает, что не видела, как Скарлетт пару раз вздрагивала, когда кто-то громко хлопал дверью, но в этот момент мой телефон завибрировал.

– Подожди… – я резко прервала Рокси. – Мне звонят. Неизвестный номер.

– Кто?

– Не знаю.

Я нажала «принять».

– Алло?

На том конце – тишина. Потом дыхание. Сдавленное. И дрожащий, едва узнаваемый голос миссис Вэй.

– Мисс Лорин?.. Это… я…

– Миссис Вэй? Где вы? Что случилось? Почему Скарлетт не в школе?

– Мы… – её голос сбился. Словно она собиралась сказать что-то, но запнулась. – Мы в больнице. Скарлетт… в порядке. Но…

Громкий глухой стук в трубке. Будто что-то тяжёлое упало. Потом звон разбитого стекла.

– …её отец… – успела выдавить она.

– Что с ним?! – выкрикнула я, но тут связь резко оборвалась.

Экран мигнул и потемнел.

Сердце в горле.

Я стояла, глядя в отражение в тёмном стекле двери, и чувствовала, как руки по-настоящему начинают дрожать.

– Что это было? – голос Рокси вернулся в наушник. – Ты всё ещё там?

– Это была миссис Вэй. Они в больнице. Сказала, что Скарлетт в порядке, но с её отцом что-то… – я сглотнула. – Рокс, она не успела договорить. Что-то случилось в тот момент. Я слышала, как что-то разбилось. И её голос – он был…

– Чёрт, – только и сказала она. – Хорошо. Я сейчас подойду к директору Холлоуэй и выдвинусь к миссис Вэй. Все дела сделала, у меня урок только в час. Узнаю, где именно лежит Скарлетт. Дай мне пару минут.

– Спасибо. – Я выдохнула. – Прости, что наорала. Просто…

– Я тоже, – перебила она. – Мне просто страшно. За тебя тоже.

Я кивнула, хотя она не видела и отключилась.

Вдохнула. Выдохнула.

Решила позвонить Джулиану. Он же ходил в пятницу к Скарлетт домой, нужно узнать как обстоят дела с отчетом.

Телефон звонил недолго. Джулиан ответил на втором гудке.

– Алло?

– Джул, – я выдохнула. – Это Мейв.

– Я понял. Ты звонишь из школы?

– Да. Я… – я провела рукой по затылку, ощущая, как пальцы дрожат. – Она не пришла. Скарлетт. Мать перезвонила, сказала, что девочка в больницу. Я… Я начинаю паниковать. Мне нужна информация, которую ты собрал.

Пауза. Слишком долгая, чтобы она была случайной.

– Джул?

– Я был у них, – его голос был глухой, будто он проглатывал слова. – В пятницу. Как ты просила. Без звонка. Без предупреждения. Просто постучал в дверь, якобы по школьным вопросам.

Моё дыхание участилось. Я прислонилась к стене в коридоре. Где-то в кабинете за дверью ученики начали смеяться – глухой, далекий, почти нереальный звук.

– И?

Он тяжело вздохнул.

– Её отец был все-таки дома, он открыл мне дверь. Пахло спиртным. Очень резкий, оборвал меня на полуслове. Говорил странно – то слишком ласково, то резко. У Скарлетт… – Джулиан осёкся, – у неё на шее был свежий синяк. Едва прикрыт воротником. На правой ноге – старая ссадина, не обработанная. И… она вздрагивала каждый раз, когда он говорил громко.

– Чёрт, – вырвалось у меня. Я провела ладонью по лицу, как будто могла стереть тревогу.

– Я сделал вид, что просто принёс учебные планы. Улыбался. Ушёл. Потом заглянул к соседке, миссис Мартен. Она… сказала, что слышит крики почти каждую неделю. А в прошлую пятницу – сильный шум, будто что-то упало.

– Почему ты мне сразу не сказал? – в голосе зазвенело. – Джулиан, мы могли…

– Мейв, ты знаешь, как это работает. У меня нет оснований. Нет фото. Нет записи. Это пока только наблюдение.

– Она ребёнок. Наблюдение не спасает от сломанных костей.

Он замолчал.

– Прости. Я просто… – я выдохнула. – Я не могу это выносить. Она не просто ученица. Она… она как будто всё время на грани.

– Я понимаю, – тихо сказал он. – И я собирался тебе всё рассказать лично. Сегодня вечером. Но теперь… Думаю, нам нужно было действовать быстрее.

Снова пауза. Но уже другая. Он собирался с мыслями.

– Ладно. Я приеду к вам прямо сейчас. Отчёт будет в руках. А ещё – я подам анонимный сигнал в отдел по защите детей. Даже если это приведёт к скандалу.

– Пусть приведёт, – сказала я. – Главное – чтобы она была в безопасности.

– Ты сильная, Мейв.

– А у меня нет другого выхода.

Детский визг и топот разносятся по школьному двору, как капли дождя по воде – хаотично, живо, с искрами смеха. Под ногами сыпучий гравий, запах свежей травы и тёплого асфальта щекочет нос.

Я бегу следом за кучкой первоклашек, которые решили, что учитель – отличная мишень в «хвостики». Мы догоняем друг друга, виляем между качелями, и дети пищат от восторга, когда я «почти» ловлю кого-то, но в последний момент притормаживаю.

– Мисс Лорин! Почти попались! – Харпер сияет, её щёки раскраснелись от бега.

– Почти не считается! – отвечаю, делая вид, что запыхалась. – Ещё немного – и никто не убежит от меня!

Но на самом деле я не притворяюсь – сил совсем не осталось. Утро выжгло внутри что-то важное, и сейчас, среди этой хаотичной радости, цепляюсь за смех детей, чтобы не думать. Хотя бы несколько минут – просто быть с ними.

Смотрю на часы: 12:26. До конца большой перемены ещё полчаса. Присматриваю за периметром: старшеклассники – у волейбольной сетки, малыши – на горке, кто-то раскачивается на качелях. Всё вроде спокойно.

Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его на ходу.

Д: Рокси рассказала, что у тебя было неспокойное утро. Она приехала потом в студию.

Д: Как ты, Мейв?

Д: Ты в порядке?

Я резко останавливаюсь, даже не сразу отвечаю. Просто смотрю на слова, как будто они слишком живые, чтобы быть буквами на экране.

Почему ему вообще не всё равно?

Медленно набираю:

М: Сложно. Спасибо, что написал. Пока держусь. Скарлетт в больнице, подробностей нет. Я на дежурстве с детьми.

Сообщение отправляется, и почти сразу на экране появляется «печатает…».

Он отвечает быстро:

Д: Ты не обязана всё это тянуть одна.

Д: Если тебе нужен разговор – или просто кофе – я рядом. Серьёзно.

Моя рука сжимает телефон чуть крепче. Я смотрю на детей, на их беззаботные движения. У меня сжимаются плечи. Хочется поверить, что кто-то действительно рядом – просто так, не требуя взамен силы, решений, контроля.

И всё же… Дориан. Он – странная, противоречивая стихия. Его забота сбивает с толку. Особенно в такие моменты.

М: Спасибо.

М: Может, позже. Сейчас просто нужно, чтобы день закончился.

– Мисс Лорин, вы в команде или нет?! – кто-то зовёт меня с края площадки, уже потеряв терпение.

Я поднимаю глаза. Десяток глаз смотрят на меня с ожиданием.

– Конечно, с вами! – улыбаюсь, пряча телефон обратно в карман. – Кто ещё даст вам фору?

Они кричат от восторга и бегут врассыпную. А я – за ними. Внутри всё ещё туго, как смотанный провод, но этот короткий диалог с Дорианом дал… не облегчение, нет. Но точку опоры. Маленькую.

И, может быть, позже – я действительно соглашусь на кофе.

Солнце приглушённо бликует на экране телефона. Я отмахнулась от песчинок, сдула со щёки прядь волос и краем глаза глянула вниз – вибрация снова прервала течение большого перерыва.

Люциан.

Не звонил, не писал с того самого вечера.

Я резко села на скамейку у края площадки, в тени дерева.

Л: Мейв, Рокси рассказала, что у вас в школе был инцидент с одной из учениц.

Л: Ты в порядке? Всё нормально?

Как и в случае с Дорианом, меня кольнуло чувство странного облегчения. Забота – сейчас звучала почти как прикосновение к коже.

Пальцы набрали быстро:

М: Бывало лучше. Девочка в больнице. Утро было…

М: Ну, в общем, нервное. Я на дежурстве.

Он сразу ответил:

Л: Ты молодец, что держишься.

Л: Если будет тяжело – просто напиши. Не будь одна, ладно?

Улыбка коснулась уголков губ – неровная, усталая. Люциан умеет быть тёплым. Особенно когда не играет роль «старшего брата, который всё знает». Я почти успокоилась, уже собиралась положить телефон обратно… как на экране появилось новое сообщение. Совсем в другом тоне.

Л: И, слушай…

Л: Я не хочу лезть, но ты правда собираешься продолжать общаться с этим Дорианом Блэквудом?

Пауза. Следующее сообщение пришло сразу за первым:

Л: Он не тот, кто тебе нужен, Мейв.

Л: Даже если сейчас он кажется «другим». Я знаю его слишком хорошо.

Л: Это не тот человек, с которым стоит сближаться. Говорю не как обиженный, а как друг. Просто переживаю за тебя.

Я опустила телефон на колени и несколько секунд просто смотрела на экран, пока дети снова не закричали на другом конце двора. Сердце сделало странный поворот, будто что-то холодное хлынуло в грудную клетку.

И вот он, момент. Опять.

Я печатаю медленно, стараясь сохранять ровный тон:

М: Люц, спасибо, что волнуешься. Правда.

М: Но мне кажется, ты не совсем объективен в этом вопросе.

Он читает. И не отвечает сразу.

А я добавляю, прежде чем передумаю:

М: Ты ведь злился тогда, в студии. И злишься сейчас.

М: Это не просто «дружеская забота», ты ведь понимаешь?

Гудки внутри – как удары в солнечное сплетение. Я сижу и ощущаю, как старое – запутанное, не до конца прожитое – снова поднимается на поверхность. Между нами с Люцианом всегда были паузы, взгляды, невыраженное. Но он исчез тогда на 15 лет. А сейчас… он возвращается с советами и тенью на плече.

Телефон завибрировал снова:

Л: Я просто не хочу, чтобы ты снова осталась с болью.

Л: Ты же знаешь, ты мне не безразлична.

Я глубоко вдохнула.

Эта перемена не похожа на отдых – больше на испытание.

И с каждой минутой я чувствую, как будто стою между двумя огнями, пытаясь не обжечься с обеих сторон.

Такси скрипнуло тормозами у приёмного отделения. Дождь, предательски начавшийся по пути, успел только накапать по стеклам, не разыгравшись всерьёз. Я вышла, расплатилась с водителем, накинула капюшон и направилась к входу. Пальцы сжали ремешок сумки – почему-то с силой, словно я шла не в больницу, а в зону турбулентности.

Скарлетт в больнице.

До сих пор звучит неправдоподобно.

Ещё утром она могла бы сидеть в первом ряду, подперев щёку рукой, спрашивая:

– А если бы вулкан взорвался прямо под школой, мисс Лорин?..

Сейчас – тишина.

Перед тем как выйти из школы, я ответила в чат – девочки, конечно, сразу написали, как только закончили пары и занятия.

З: Ты не шутишь? Скарлетт в больнице? Мейв, что случилось?!

Р: Ты там держись. Скажи, если что-то нужно. Мы приедем.

Я написала кратко, без эмоций.

М: Скорее всего, домашнее. Синяки на теле. Мать не отвечает толком, отец… всё сложно. Я приехала к ней. Если будут новости – напишу.

Телефон остался в сумке – сейчас мне не до ответов.

Я вошла в здание. Воздух пах чем-то стерильным, немного хлоркой и кофе из автомата. На ресепшене сидела медсестра с выразительными глазами и уставшей осанкой.

– Добрый вечер, – я подошла ближе, – меня зовут Мейв Лорин, я школьный преподаватель. У меня ученица поступила сюда на днях – Скарлетт Вэй. Мне сказали, она в палате, я хотела бы…

– Вы не родственница? – в голосе женщины проскользнула нотка напряжения.

– Нет. Но я в курсе ситуации. Я… – сделала паузу, – та, кто заметила, что она в опасности.

Женщина кивнула, повела глазами по монитору.

– Третий этаж, педиатрическое отделение. Палата 312. Только – пожалуйста, недолго. У неё были тяжёлые дни. Девочку доставили в ночь с пятницы на субботу.

Я поднялась по лестнице, потому что лифт скрипел, как будто не выдерживал даже пустоты.

В коридоре педиатрии свет приглушённый, стены – лимонно-серые. У одной из дверей стояла женщина – это была мать Скарлетт, миссис Вэй. Она выглядела постаревшей: лицо серое, глаза красные, засаленные волосы собраны в неровный пучок.

Когда она увидела меня, на лице промелькнуло нечто вроде неловкости, даже стыда.

– Мисс Лорин… – она опустила глаза. – Я не ожидала вас увидеть.

– Я тоже не ожидала, что Скарлетт окажется здесь, – ответила я спокойно. – Как она?

– Спит. Её усыпили после осмотра. Скарлетт была напугана, истощена, у неё сотрясение и гематомы на ребрах. Врачи сказали… – её голос дрогнул, – что это не первый раз.

Моё сердце отозвалось тяжёлым глухим стуком.

Не первый раз.

Я сделала шаг ближе, голос стал тише:

– Почему вы не остановили это раньше?

Миссис Вэй прижала пальцы к губам, отвела взгляд к полу:

– Я… Я думала, что контролирую. Что всё в пределах… – она осеклась, – он уже не живёт с нами. Ушёл окончательно несколько дней назад. Но в пятницу пришёл забрать какие-то вещи. Я была на работе, не успела…

Молча кивнула. В такие моменты слова не спасают. Только действия. И Скарлетт сейчас – под защитой.

– Можно войти на минуту? Просто… посмотреть.

– Конечно.

Я осторожно толкнула дверь.

Палата была освещена ночником.

Скарлетт лежала под тонким одеялом, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Руки лежали поверх покрывала – одна с загнутым пластырем на сгибе локтя, где ставили капельницу. Вторая – с тонким фиолетовым пятном, почти как тень.

Я подошла ближе. Села на краешек стула у кровати.

– Прости, малышка, что не забила тревогу раньше… – прошептала я, едва касаясь её пальцев.

Она шевельнулась, но не проснулась.

Прошло, наверное, минут десять. Я просто сидела, слушала её дыхание, пыталась сделать своё – спокойным. Хотела остаться подольше. Хотела, чтобы кто-то так же сидел рядом со мной, когда я была маленькой и не знала, что делать с болью.

Я встала, поправила одеяло и вышла, так и не нарушив тишину.

Перед выходом миссис Вэй поймала меня за руку.

– Спасибо. Если бы не вы… я не знаю, что было бы.

Я ничего не ответила. Просто кивнула и пошла по коридору к лестнице.

На улице уже стемнело. Дождь не прекратился – наоборот, стал холоднее, крупный и назойливый, как будто сам воздух выжимали из облаков.

Я закрыла за собой дверь приёмного покоя, сделала пару шагов вперёд и замерла под навесом. Хотелось идти. Но ноги будто приросли к плитке. Я стояла, смотрела в пустоту парковки и чувствовала, как внутри что-то постепенно ломается.

Всё, что держала в себе в палате, теперь начало выходить наружу.

Сначала – тихо. Просто колкая пустота в груди. Потом – рывками. Ком в горле, спазм в груди.

И вот уже – слёзы, настоящие, тяжёлые, с резкими вдохами и хриплым кашлем.

Я прижалась лбом к холодной стене, ладони сжались в кулаки.

Это не должно было быть так. Скарлетт – ребёнок. Она не должна знать, что такое страх в своём доме. Что такое сотрясение мозга от руки отца.

– Чёрт, – прошептала я сквозь зубы. – Просто… чёрт…

Я попыталась глубоко вдохнуть – воздух оборвался где-то в груди. Сердце колотилось быстро, паника уже подбиралась: звон в ушах, холод в пальцах, мутная слеза, капающая в воротник.

Я вытащила телефон. Руки дрожали.

Открыла список контактов. Не мама. Не Люциан. Не Рокси.

Пальцы остановились на имени, которое казалось совсем неуместным в таком контексте. Но… он ответил, когда всё только началось. Он услышал.

Дориан.

Я нажала на вызов. Гудки. Один. Второй. Третий…

– Да? – его голос в трубке. Чуть глухой, будто был в движении.

– Это Мейв, – выдохнула я.

Пауза.

– Да. Я узнал. Ты в порядке?

Моя губа дрогнула, и я чуть не захлебнулась в следующем вдохе.

– Нет, – сказала я резко, почти шепотом. – Нет, я не в порядке. Вообще ни капли.

Он молчал. И это молчание было каким-то тёплым, выжидающим. Я вдруг поняла, что это безопасная тишина. В ней не было осуждения. Только… ожидание.

– Я знаю, что мы почти не знакомы, – говорю, вытирая рукавом лицо, – и, возможно, это звучит глупо, – делаю новый вдох, – но мне сейчас нужно сильное плечо рядом. Я… Я не могу быть одна после такого.

Пауза. Гудок. Статические звуки в динамике. Потом его голос – на этот раз мягче, ровнее, серьёзнее:

– Где ты?

– Больница на Висперинг Пайнс, – прошептала я, – детское отделение.

– Жди. Я еду.

– Дориан…

– Без лишних слов, Мейв. Жди. Просто… посиди где-то под навесом, я скоро буду.

Связь оборвалась. Я убрала телефон, и впервые за весь день позволила себе расслабить плечи.

На несколько секунд – просто быть слабой. Не учителем. Не взрослой. Не той, кто держит себя в руках. Просто женщиной, которой больно.

И кто наконец-то не одна в этом.

Прошло минут пятнадцать, может, чуть больше. Я сидела на бетонной скамейке под навесом у бокового входа. Пальцы свело от холода, несмотря на то что куртка была тёплая. Слезы уже высохли, но глаза оставались мокрыми. Внутри всё ещё дрожало: не телом, а мыслью.

Скарлетт.

Гематомы. Сотрясение. Страх.

Мать, не способная защитить.

Я не успела.

Гул шин отвлёк от очередного самобичевания.

На стоянку свернула синяя «Тойота». Она резко затормозила, и из неё вышел он – Дориан Блэквуд. Чёрная куртка, руки в карманах, тень от фонаря упала на лицо. Он обвёл взглядом парковку, нашёл меня взглядом и пошёл быстро, почти не моргая.

– Ты дрожишь, – сказал он сразу, без приветствий, присел рядом. – Почему ты одна?

– Не хочу, чтобы кто-то из близких видел меня такой, – прошептала я. – Ни сильной, ни взрослой. А тебе… можно. Ты не знаешь меня.

– Ещё как знаю, – хмыкнул он. – Ты не из тех, кто звонит ночью, просто чтобы «поговорить». Что случилось?

– Я была у Скарлетт, – глоток воздуха – слишком резкий, – она спит, но у неё сотрясение и следы побоев. Мать… просто стоит в коридоре. Беззвучно. А я чувствую, будто… не уберегла.

Он молчал. Долго. Просто сидел рядом. Потом вдруг положил руку мне на спину, не прижимая – мягко, сдержанно, как человек, который не лезет в душу, но рядом, если что.

– Хочешь – поехали ко мне. Или… куда скажешь. Просто отвлечься. Не останавливаться в этом моменте.

Я качнула головой.

– Нет. Я не хочу говорить. Я просто хочу – чтобы рядом был кто-то, кто… держит меня. Молча.

Он наклонился ближе. Не обнимал, но ладонь оставил на моём плече.

– Я умею быть молча. Иногда это всё, что у меня получается лучше всего.

Мы так просидели ещё пару минут. Слов не было. Это не казалось неловкостью.

– Пошли, – он поднялся первым, протянул руку. – Если хочешь – я подкину домой. Если не хочешь домой – в любое другое место.

Я встала, поймала его взгляд – уставший, но не холодный.

Он держался не как спаситель или герой, а как человек, которому правда не всё равно.

Когда мы подошли к машине, Дориан первым открыл переднюю дверь со стороны пассажира, затем сел за руль.

Салон был слегка пахнущим мятной жвачкой и кожей сидений. В бардачке торчал провод от зарядки и какая-то старая записка, сложенная пополам. Дориан включил печку на тёплый воздух, но не музыку.

– Куда?

– Пока просто… катай. – Я отвернулась к окну. – Мне нужно это пережевать в тишине.

Он ничего не сказал.

Просто повёл машину вперёд – за город, в сторону прибрежной дороги. Окна запотели от дыхания. Где-то между каплями на стекле отражался свет редких фонарей.

Он не спрашивал ничего.

Но где-то в движении его руки, в редких взглядах в мою сторону, в тишине в машине я чувствовала то самое, о чём просила – сильное плечо.

Дождь к тому моменту почти закончился, но в воздухе всё ещё чувствовалась влага – пряная, солоноватая, будто сама природа задержала дыхание. Машина двигалась медленно, фары выхватывали мокрый асфальт и темные очертания сосен за обочиной. Мы ехали в тишине – той самой, которая уже не давила. Я молчала, потому что знала: он не требует слов.

– Ты правда хочешь просто покататься? – наконец сказал Дориан, не отрывая взгляда от дороги.

– Уже нет, – ответила я чуть тише, чем хотела. – Есть одно место… Glass Bay. Ты знаешь?

Он кивнул.

– Пляж со стеклянным песком. Слышал. Там красиво. И немного странно.

Молчание.

– В общем, мне подходит.

На стоянке перед пляжем не было ни одной машины. Только звук прибоя и ветер, раскачивающий деревянный указатель «GLASS BAY». Мы вышли, не говоря ни слова, и направились к старому навесу у тропы – полуоткрытому, с потемневшей от времени лавкой. Дождь успел всё оставить влажным, но нам было всё равно. Дориан сел на скамейку первым, я – рядом, обняв себя за плечи.

Впереди простирался берег, усыпанный мягко блестящими стеклянными осколками – зелёными, белыми, янтарными. В лунном свете они казались драгоценными, хотя были всего лишь отголосками разбитого.

– Она в порядке? – спросил он после минуты тишины. – Скарлетт?

– У нее тело в гематомах, ребра повреждены и не впервые – так утверждают врачи. Скарлетт спала, когда пришла к ней.

Я вдохнула.

– Я думаю, у неё глаза уже не такие, как раньше. Пустые. Не детские. Я не знаю, как такое залечивается. Я учитель, а не врач. Не мать. Не герой.

Дориан сжал кулак на колене.

– А я знаю, каково это – быть ребёнком, которого не заметили вовремя.

Он говорил спокойно, почти отрешённо.

– Такие дети вырастают. Но внутри них что-то остаётся маленьким. И хрупким.

Я повернулась к нему.

– Это про тебя?

Он усмехнулся – та самая полусмех-полуболь, которую я уже начинала понимать.

– Возможно, – сказал он, – но сейчас не об этом. Я обещаю, если тебе понадобится помощь – моральная, юридическая, финансовая – что угодно… Я помогу.

Я внимательно посмотрела на него.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Потому что ты позвонила мне, когда могла позвонить любому другому.

Мы замолчали. Смотрели на пляж. Слышали, как волны разбивались о берег. Слышали, как стекло тихо шуршало под порывами ветра.

– У меня с этим местом странные отношения, – сказала я, чуть подалась вперёд. – Оно красивое, но пугающее.

Тишина.

– Я боюсь океана.

Он повернул голову.

– Правда?

– Да. В детстве мы с родителями катались на лодке. Мой отец хотел показать мне дельфинов. Я встала, перевесилась через край – и упала в воду.

Холод был такой… дикий. Я не могла дышать. Всё сжалось.

Если бы не спасатель – меня бы здесь не было.

– Я помню только вкус соли и ощущение, что исчезаю.

Он долго молчал. Потом сказал:

– А я боюсь чаек.

Я хмыкнула.

– Чаек? Серьёзно?

Он кивнул, не улыбаясь.

– Мне было семь. Я ел сэндвич с тунцом в парке в Бруклине. Одна чайка села рядом. Я подумал, что она милая. А потом… Их налетело около десятка. Одна вцепилась мне в волосы. Другая – в ухо. Я истерически кричал, а мой друг просто смеялся и снимал на видеокамеру. С тех пор этим ублюдкам не доверяю.

Я уже смеялась. По-настоящему. Первый раз за весь день.

– Прости. Это ужасно. Но… ты серьёзно?

– Абсолютно. – Он улыбнулся. – Птицы с лицами серийных убийц. У них нет морали. Только голод.

Смеялись мы недолго, но достаточно, чтобы что-то в груди наконец отпустило.

Мы ещё долго сидели рядом, не притрагиваясь, но в каком-то невидимом контакте.

Потом он посмотрел на часы.

– Уже поздно. Тебя отвезти?

Я кивнула. Встала. И прежде чем уйти, оглянулась на пляж.

– Спасибо, что ты приехал.

Он пожал плечами.

– Я ведь предупреждал: умею быть рядом молча.

Я посмотрела на него и, не подумав, сказала:

– Это лучшее, что ты сегодня сделал.

Он кивнул. И сказал тихо, почти шёпотом:

– Значит, я не зря здесь.

Мне нравилось находиться в дороге, словно каждый метр трассы был вымощен не асфальтом, а тишиной, в которой билась моя усталость. За стеклом тянулись ночные улицы Сисайда: аптека с погашенной вывеской, круглосуточный магазин, витрина с цветами, которые никто не купит в этот час. Всё казалось неживым, словно город на время притих вместе со мной.

Я сидела, поджав ноги под себя, прижавшись плечом к двери, глядя вперёд, но не видя дороги. Дориан не включал музыку – будто чувствовал: любое внешнее раздражение было бы лишним. Он время от времени бросал на меня короткий взгляд, но не говорил.

Когда мы свернули на знакомую улицу, я выпрямилась. За проезжающим домом был мой— тёплый, уютный, но сейчас он казался слишком пустым.

– Спасибо, что не бросил, – сказала я тихо, будто боясь разбудить ночь.

Он остановился у бордюра, заглушил двигатель, положил руки на руль.

– Я бы мог сказать, что сделал это по доброте души… – голос был хрипловатый, с тенью усталого сарказма, – но, знаешь, я просто не смог бы лечь спать, зная, что ты сидишь под дождём в одиночестве после того, как увидела всё это.

– Это звучит по-настоящему. Странно от тебя это слышать.

– Возможно, потому что ты до сих пор думаешь, что я – чёрствый ублюдок, – усмехнулся он. – Или потому, что я до сих пор делаю всё, чтобы поддерживать этот имидж.

– А разве ты не такой? – спросила я, чуть наклонив голову. – Не играешь в героя, но появляешься, когда никто не приходит.

Он посмотрел на меня. Не с вызовом. Просто внимательно.

– А ты не такая, какой кажешься тоже, Мейв.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Между нами только звуки за окном: редкий шум шин, ветер, чей-то лай вдалеке.

– Я пойду, – сказала я и потянулась к ручке двери.

– Подожди. – Он вдруг снова заговорил, тише, но твёрдо.

Я застыла с рукой на двери.

– Что?

Он улыбнулся – небрежно, чуть насмешливо, но взгляд остался серьёзным.

– Ты сегодня была ближе ко мне, чем многие за всю мою жизнь.

Слова будто остались в воздухе. Не тяжёлые – наоборот, лёгкие, но как морской туман: проникают под кожу.

Я уже взялась за ручку, открыла дверь, но остановилась, не выходя:

– Дориан?

– Да?

– Мне было по-настоящему легче рядом с тобой. Не знаю, зачем ты пришёл, но… спасибо.

– Это было важно.

Он слегка наклонил голову и сказал:

– Просто позвони, если захочешь снова говорить – или молчать.

Я вышла из машины, закрыла дверь. Он не уехал сразу. Стоял, пока я не вошла в калитку, не вставила ключ в дверь и не обернулась. Он поднял два пальца в лёгком жесте – не прощания, а подтверждения. Я здесь. Пока нужен – я здесь.

И только тогда его фары отразились в мокром асфальте, и синий силуэт тойоты скрылся за поворотом.

Я вошла в дом и только тогда позволила себе выдохнуть – и расплакаться по-настоящему. Но это были уже другие слёзы.

Не от страха.

От облегчения.

Утром в зеркале я увидела девушку с покрасневшими глазами, но прямой спиной. Усталость никуда не ушла – она сидела глубоко в теле, в каждом суставе, в каждом вдохе, но под ней появилось нечто новое. Цель. Точность. Уверенность, что нельзя оставить всё так.

Я пришла в школу на полчаса раньше. В учительской пахло свежесваренным кофе, раздавался стук клавиш, кто-то щёлкал ручкой, а я прошла мимо, не здороваясь. Направилась сразу к кабинету Джулиана.

Он сидел за столом, держа в руках плотную папку. С первого взгляда было видно: спал мало, думал много.

– Джулиан, – сказала я, тихо прикрывая за собой дверь. – Нам нужно поговорить. И не вдвоём.

Он кивнул.

– Я уже вызвал мисс Ривз. Она должна подойти с минуты на минуту. Ты не одна, Мейв.

Эти слова… они прозвучали так просто, но так нужно. Я присела на край кресла.

– Я не могу не думать о ней, понимаешь?

– Понимаю, – коротко ответил он. – То, что я увидел у них дома… это не просто неблагополучие. Это потенциальная угроза.

В дверь постучали. Вошла мисс Ривз. Она сдержанно кивнула нам обоим, присела рядом, достала блокнот.

– Доброе утро. Слушаю вас.

Джулиан взглянул на меня, будто передавая слово.

– Я начала замечать следы – синяки, сбитые колени. Но потом… я увидела, как она вздрогнула, когда кто-то поднял голос. Это был не просто испуг. Это было как у тех, кто ждёт удара. – Мой голос немного дрожал, но я не позволила ему сломаться. – Я сказала Джулиану. Он пошёл к ним домой. Без предупреждения.

Мисс Ривз повернулась к нему:

– И?

– Дверь открыл отец. Девочка была бледной, отстранённой. Обстановка в доме – хаос. Я увидел то, что официально называется «неблагоприятные условия проживания». Спиртное на столе, сигареты, грязь. Соседи сказали, что вечерами оттуда часто слышны крики. Были случаи, когда полиция вызывалась, но не открыли.

– И это не единожды, – добавила я. – Я всё больше уверена, что Скарлетт боится возвращаться домой.

Мисс Ривз делала пометки, но глаза у неё были внимательные, полные тревоги.

– Это достаточно, чтобы выйти на директора и инициировать обращение в службу защиты детей. Но всё должно быть оформлено грамотно.

Я кивнула.

– Я не юрист, но учитель. Я вижу, как меняется ребёнок. Она перестала улыбаться. Пугается прикосновений. И, пожалуйста, не тяните с этим.

Мы все замолчали на секунду.

Мисс Ривз глубоко вдохнула и встала.

– Тогда пойдём. Пора действовать официально.

Кабинет директора. Просторный, с высокими окнами, через которые струился серый, морской свет Сисайда.

– Я прочитал. Это серьёзно. Очень.

Он посмотрел на нас поверх очков.

– Но вы понимаете, что, если мы подаём заявление, начинается проверка. Это будет затяжной процесс, и, если окажется, что у нас недостаточно оснований…

– У нас достаточно, – тихо, но уверенно сказал Джулиан. – Мы рискуем не карьерой, мистер Холлоуэй. Мы рискуем судьбой ребёнка.

Я сжала руки на коленях.

– Если мы ошибаемся – окей. Я приму ответственность. Но если мы правы – и промолчим… кто примет ответственность за это? И если мы примем тот факт, что моя ученица в больнице с травмами ребер и сотрясением мозга…

Тишина была плотной, как стенка дождя.

– Хорошо, – кивнул директор. – Мисс Ривз, вы знаете, что делать. Джулиан, оформите всё письменно и подготовьте досье для службы. Мейв… Вы уверены, что готовы быть вовлечены в это?

Я не колебалась ни секунды.

– Да. Я готова. Это мой ребёнок. На время – но мой.

Мы вышли из кабинета втроём. Я ощущала дрожь в ногах, но это была уже не паника – это была энергия. Решение принято. Мы начали.

Мир ещё не стал лучше, но стал чуть справедливее.

Глава 5

ГЛАВА 5

Я знала, что моя тихая, размеренная жизнь треснет по швам в тот самый момент, когда ввязалась в историю со Скарлетт. Но чтобы настолько… Меня словно вынули из привычного ритма и бросили в бурлящую воду, где каждая новая волна – это допрос, отчёт или новая бумажка для опеки.

После письма в службу по защите детей начался целый каскад проверок: инспекторы приходили в школу, заглядывали в каждый класс, проверяли шкафы, задавали одни и те же вопросы, будто надеялись, что устану и скажу «не так». Рокси и Зару тоже дергали – проверяли, как мы ведём уроки, с кем общаемся на переменах. Но если честно… я готова была стоять под этими лупами хоть каждый день, лишь бы не видеть Скарлетт с синяками на руках и затравленным взглядом.

После выписки из больницы (семь долгих, тягучих дней) девочку перевели в приют в Астории. Двадцать минут на машине от Сисайда, но для меня это расстояние казалось гораздо больше. Между нами встала бетонная стена с табличкой «Только для уполномоченных».

С одной стороны – у неё есть мать, и она могла бы быть рядом. С другой – мать, которая смотрела, как ребёнка бьют, и молчала… Могу ли я доверить ей Скарлетт? Нет. Наверное, решение опеки правильное. И всё же, когда думаю о малышке, у меня сердце сворачивается в плотный, болезненный ком. Как она там? Плачет? Считает, что ее предали?

С миссис Вэй я не говорила с того дня, как вышла из больницы. И, откровенно говоря, не хотела. Я не знаю всех нюансов их семейной жизни, но как перестать осуждать женщину, которая не смогла – или не захотела – защитить собственную дочь? Я пыталась найти оправдания, но все они рассыпались, как мокрый песок.

Утро выдалось пасмурным, низкое небо висело над городом, готовое пролиться дождём. Я стояла у окна с чашкой кофе и смотрела, как по мокрому асфальту скользят редкие машины. Решение созрело само: нужно ехать в Асторию. Мне необхдимо увидеть Скарлетт. Мне нужно сказать ей, что я не откажусь от неё и готова помочь всем, чем смогу, даже если весь этот город сочтёт меня сумасшедшей.

За рулём арендованного автомобиля меня трясло меньше, чем внутри – рука на руле была, как якорь. Музыка играла туманно, переключалась станция за станцией, и ловила отрывки строк, которые неожиданно подходили под настроение: «держись, держись» – и мне хотелось смеяться, и плакать одновременно. Дорога до Астории заняла ровно двадцать минут, но в голове мелькали бесконечные мысли: «А если я опоздаю? Если скажу что-то неверное и малышка закроется?» Голос рассудка говорил: «Это было правильным решением», голос паники подсказывал тысячу худших вариантов.

Ветер свистел за окнами, мокрые от прошедшего дождя деревья бросали брызги на лобовое стекло. Я ехала не по привычной трассе, а по той, что вела вдоль побережья – иногда глаза отпускали дорогу и ловили серое зеркало воды, и оттуда тянулся солёный ветер, который почему-то успокаивал.

Подъезд к приюту выглядел скромно: двухэтажное здание с высокими окнами, огороженный невысоким забором, который давно не красили. На газоне играли дети, но их игры были другим видом обычности – не той, что видела у своих первоклашек, а чуть чужой, осторожной самой по себе. За воротами висела табличка: «Приют «Гавань» – реабилитационный центр для детей». Я припарковала машину и долго сидела, сжимая руль, будто могла приклеиться к миру, чтобы не оказаться в облаке тревоги.

Внутри пахло лекарствами и чистотой; ресепшн был аккуратным, но строгим. Женщина за стойкой – лет тридцати, с туго завязанным шарфом и усталыми глазами – посмотрела на меня, как на ещё одну потерянную душу или потенциальную проблемную клиентку службы.

– У нас есть запись о посещении? – осторожно спросила она.

– Нет, – ответила я честно. – Я просто… я учительница Скарлетт. Мне хотелось увидеть её.

Она пробежала взглядом по монитору, затем посмотрела на меня внимательнее. В её взгляде было официальное «право и порядок»: правила не для того, чтобы ломать их, а чтобы защищать.

– Мы можем организовать визит, – сказала она наконец, – но он будет под наблюдением, не дольше двадцати минут. И только в игровой комнате или у психолога. У нас строгая регламентация. Удивительно, но даже мать девочки еще не приезжала.

Я не знала, как комментировать этот факт. Слов нет. Ее ребенок находится в приюте, а она до сих пор не навестила? Мурашки нескончаемо бегают по телу.

Я кивнула, и вместо раздражения внутри возникла благодарность. «Хорошо. Двадцать минут лучше, чем ничего». Пока сотрудник приюта звонила по внутреннему телефону, протерла ладонью лоб – рука дрожала. Проверка документов, подпись в журнале, объяснение цели визита – всё это звучало формально, но знала: здесь каждое слово имеет вес. Я оставила номер телефона, адрес школы, пообещала, что буду вести себя по правилам.

Пока меня вели по коридору, я смотрела на двери: старые рисунки на стенах, смешанные цвета, плакаты «Тихо, дети отдыхают». И в каждом углу детская попытка сделать мир уютнее, но тень взросления успевала наступать на пятки. Я повторяла про себя имя Скарлетт так, будто выговаривая его, смогу сделать её менее чужой.

Когда дверь за мной открылась, я увидела её – сидящая у окна, с пледом на коленях. Пятнистые веснушки, рыжие кудряшки, которые небрежно выбивались из косички; лицо, которое отказалось от привычной детской улыбки. На руке бледный след от пластыря, и глаза, которые смотрели в одну точку: они были одновременно усталыми и настороженными. Скарлетт была такой хрупкой, что я вдруг ощутила, как дыхание прерывается.

– Привет, малышка, – сказала я первым, что пришло в голову, и удивилась, как тихо и ровно это прозвучало в комнате. – Я Мейв. Помнишь меня?

Она подняла глаза, и в них промелькнула доля узнавания или, может, просто появился интерес к чужому голосу. Её губы едва шевельнулись.

– Мисс Лорин? – спросила Скарлетт, будто проверяя, не повторяет ли ей кто ночной кошмар, – вы приходили раньше?

– Да, – ответила я. – Я приходила в больницу. И потом… ждала, когда тебя перевезут сюда. – Я закрыла расстояние, не делая резких движений, как будто каждый шаг мог спугнуть доверие. – Можно я сяду?

Моя малышка кивнула, и я опустилась рядом. Плечо к плечу, но между нами всё ещё стенка осторожности. Я чувствовала, как мои руки дрожат слегка, и сжала подол юбки, будто можно было укрыться в ткани.

– Ты боишься? – спросила я робко, и это оказалось не про море или гром, а про размер той боли, которая поселилась внутри неё.

Она посмотрела на меня долго, молча, и кивнула – не словом, а телом.

– Мне очень жаль, – выдавила я, потому что других слов в этот момент не было. – Я… я не уберегла тебя раньше. И мне очень стыдно за это.

Губы Скарлетт поджались – ответ был сложнее, чем простая реакция. Мне хотелось сказать: «Я исправлю всё», – но слово «исправлю» казалось громким обещанием, которое я могла нарушить. Вместо этого я выбрала честность:

– Я не знаю, как всё будет. Не могу обещать тебе, что всё вернётся назад или что тебе никто больше не навредит. Но обещаю одно: я не откажусь. Буду делать всё, что в моих силах. Постараюсь помочь тебе, пока у меня есть силы. Смотри, я принесла раскраски. Правда, не знала какие тебе больше нравятся: Дисней или с кошечками. Еще карандаши с фломастерами, пользуйся.

Скарлетт сжала презент от меня, и в её глазах мелькнула крошечная искра – то ли изумление, то ли надежда, которая приходит редко и потому ценна. Она подняла руку и, не говоря ни слова, протянула ко мне маленький листок бумаги. Это был рисунок: дом, обведённый кривыми линиями; внутри маленькая фигурка с рыжими волосами. Рядом солнце и волнистая подпись: «Ты – вода».

Я почувствовала, как что-то в груди сжалось. «Ты – вода» – слова, которые понимались не сразу; вода, что обнимает, что стирает, что может быть и мягкой, и разрушительной. Взяв рисунок, обняла Скарлетт. Она была такой мягкой и теплой, но чуть напряжённой.

– Спасибо, – прошептала я. – Это для меня, как память. Я сохраню её и верну с лучшей новостью.

Она посмотрела на меня, и впервые за весь визит в уголках губ появилось что-то приближённое к улыбке.

– Вы не уйдете? – спросила тихо моя рыжеволосая девочка.

– Нет, – ответила я, и это слово прозвучало не как клятва, а как обещание, собранное из разных дней: «нет, я не уйду». – Я буду возвращаться. Каждый раз, когда смогу.

Когда время визита подошло к концу, сотрудница аккуратно постучала в дверь и сказала, что надо готовиться. Я встала, обхватила рисунок обеими руками и наклонилась к Скарлетт в последний раз.

– Я исправлю это. Обещаю попытаться. Ты не осталась одна.

Скарлетт кивнула, и в этом кивке было больше доверия, чем за последние недели в школе. Я вышла из комнаты, и когда дверь закрылась, мир словно снова стал чуточку громче: звуки коридора, голос сотрудницы, далекий смех детей – всё это было живым, а не застывшим в опасении.

На стоянке я села в машину и держала в руках этот маленький листок. У меня не получилось сдержать поток слез. Я положила рисунок на колени, вдохнула глубоко и посмотрела на дорогу, ведущую обратно в Сисайд. От принятого решения мне не стало легче, но исчез сгусток паники: теперь была задача. Работа. Люди, за которых нужно браться.

Я завела машину и, не торопясь, тронулась в обратный путь. В зеркале заднего вида приют уменьшался, пока не стал только точкой, но в моей сумке и в сердце остался бумажный дом и два слова: «Ты – вода». И после этого визита мне представлялось, что держу паутину чужих страхов и медленно учусь развязывать узлы – один за другим.

По приезду домой я поняла: стены дома только усиливают гул в голове. Нужно отправиться туда, где шум – к океану. Я надела молочный свитер и синие джинсы, взяла книгу Эммы Скотт и отправилась в «Glass Bay».

Пляж встретил меня шуршанием тысячи отполированных морем осколков. Вместо песка – разноцветная россыпь: изумрудные, янтарные, молочные камушки стекла, которые скользили под подошвами, звеня, как тихий колокольчик. Воздух пах солью и чем-то влажным, медным, будто здесь всегда витает память о старых кораблях.

Я выбрала место прямо напротив воды, где волны, разбиваясь, втягивали в себя эту стеклянную крошку, и села так, чтобы шум прибоя мог забить любую лишнюю мысль. Раскрыла книгу, и сразу взгляд зацепился за фразу: «В глубине скрывалось намного больше, чем лежало на поверхности.» Эмма Скотт, как всегда, в самую точку. Моя ситуация со Скарлетт именно такая: не просто глубокая, а как Марианская впадина – темно, давит, и не видно дна.

– Привет, Мейви.

Я вздрогнула – осколки подо мной тихо хрустнули.

– Оу, Люциан… здравствуй.

Он стоял чуть поодаль, в расстёгнутой куртке, ветер трепал темные волосы, а в глазах – то ли воспоминания, то ли осторожное изучение.

– Можно мне присесть?

Хотелось остаться одной. Но после концерта мы пересеклись всего пару раз, а пятнадцать лет молчания слишком длинны, чтобы снова оттолкнуть встречу. Я кивнула, закрыла книгу, положив закладку.

– Выглядишь уставшей, – сказал он, опускаясь рядом, и стекло снова мелодично звякнуло под его ботинками. – Мало спала? Или вымотала ситуация с твоей ученицей?

– Я просто очень переживаю, – призналась я. – Представь… она же совсем маленькая и уже подвергается насилию со стороны отца. Мне тяжело это принять.

Люциан нахмурился.

– А мать чем занималась?

Я пожала плечами, глядя на волны, что мягко врезались в берег.

– Не знаю. Я не лезла в их семейные отношения.

Мы замолчали. Ветер пробежался по моим волосам, стекло под нами шуршало, но я всё равно слышала в голове его старые слова про Дориана. И странно: за эти пару недель Дориан сделал для меня больше, чем Люциан за всё время после нашей встречи.

– Как ты посмотришь на то, если мы пойдём в ресторан? – внезапно предложил он.

Я обдумала. Если соглашусь один раз – возможно, он перестанет настаивать.

– Ну, хорошо. Когда?

Он задумался.

– Давай я отвезу тебя домой. Мы переоденемся, и я тебя заберу.

– Хорошо.

Мы пошли к его чёрному «Мустангу». Под ногами хрустела стеклянная галька, и мне казалось, что оставляем за собой дорожку звуков, которая останется в бухте до вечера.

В дороге я достала телефон и написала в чат девочкам:

М: «Всем привет. Я была сегодня у Скарлетт. Сотрудник приюта сказала, что мать не навещала. Хочу с вами это обсудить. А ещё я еду с Люцианом в ресторан».

Девочки еще ничего не ответили, но сразу же Лили сразу позвонила.

– Привет, дорогая. Можно я приеду к тебе через десять минут? Есть разговор.

– Привет. Это не подождёт до завтра?

– Я должна была ещё вчера приехать, но мы с Энтони сдавали анализы.

– Что ж… ладно, жду.

Я отключила звонок и посмотрела на Люциана. Линии лица стали резче, скулы крепче. Детские черты давно ушли, но глаза… те же самые. Серьёзные, цепкие, завораживающие.

Мы договорились встретиться через три часа. Один час я отдам Лили. Остальное… как пойдёт.

Когда вернулась домой, всё было тихо. Сняв куртку, я успела налить себе в кружку остатки утреннего кофе и поставить её в микроволновку, как в дверь позвонили.

Лили стояла на пороге, с чуть растрёпанными волосами, в длинном бежевом пальто и с пакетом круассанов в руках.

– На случай, если ты снова забыла поесть, – сказала она и прошла внутрь, даже не спросив разрешения.

– Знаешь, я всегда рада еде, – попыталась я улыбнуться. – Но ты явно пришла не только с выпечкой.

Она кивнула, бросив взгляд на стол, где лежала моя раскрытая книга.

– Ты была вчера в школе допоздна?

– Не очень, – ответила я. – Как только закончила с рабочими листами и презентациями, сразу ушла. Почему спрашиваешь?

Лили закусила губу, и я поняла, что сейчас будет что-то… неприятное.

– Потому что, – она сделала паузу, – я вчера случайно встретила возле школы Дориана.

Я моргнула, не сразу понимая, к чему это.

– И?

– Он сказал, что ждал тебя. Но ты ушла раньше.

Я вздохнула, чувствуя лёгкое раздражение.

– Ну, не обязана же я отчитываться о каждом своём шаге.

– Мейв, – Лили села напротив и посмотрела на меня пристально, – он оставил деньги.

– Какие ещё деньги?

– На адвоката для миссис Вэй. Сказал, что это, чтобы облегчить твою ношу.

Я замерла, будто в комнате вдруг стало на несколько градусов холоднее.

– Он… что?

– Я думаю, он хотел помочь, – осторожно добавила Лили. – Но знаю, что ты не любишь чувствовать себя обязанной.

Внутри всё сжалось. Мне хотелось одновременно закричать и рассмеяться. Помощь ли это… или способ влезть в мою жизнь ещё глубже?

– Он мог хотя бы спросить, – выдохнула я. – Прежде чем делать из меня… благополучателя его милости.

– Я понимаю, – Лили мягко коснулась моей руки. – Но, Мейв… иногда помощь – это просто помощь. Даже если она не так подана, как нам бы хотелось.

Я отстранила ладонь, но не резко.

– Всё равно. Я сама разберусь.

Лили долго на меня смотрела, но спорить не стала. Мы просто сидели и пили кофе, а в голове у меня уже пульсировала мысль: он всё-таки манипулирует… или я просто слишком привыкла защищаться?

После ухода подруги в квартире снова стало тихо, но теперь эта тишина была вязкой, будто в воздухе повисло недосказанное. Я пыталась читать, но слова расплывались. В голове постоянно всплывал Дориан: его взгляд, его привычка говорить так, будто он видит меня насквозь… и вот теперь эти деньги.

Я встала, пошла к шкафу. Открыла дверцы и уставилась на одежду, хотя руки ничего не выбирали. Почему он не мог просто спросить? Он знает, что я терпеть не могу это ощущение – будто мне «подают». Но при этом… он же хотел помочь. И, чёрт возьми, я ведь действительно об этом думала.

Секунд через тридцать я вздохнула, будто сдаваясь, и вытянула с вешалки обтягивающее платье салатового цвета. Плотная ткань обтягивала мое тело. Я достала туфли на небольшом каблуке, провела щёткой по замше. Волосы решила собрать в небрежный пучок, оставив пару прядей у лица. Минимум косметики – пусть это будет просто вечер, а не игра в «свидание».

В отражении я выглядела… нормально. Не так, чтобы привлечь внимание всего зала, но достаточно, чтобы Люциан понял – я постаралась. И всё же, где-то внутри, знала: часть меня оделась так не для него.

Телефон завибрировал.

Люциан: «Я подъехал.»

Я схватила сумочку, проверила ключи, телефон и спустилась вниз. Чёрный «Мустанг» стоял у обочины, блестя в свете уличных фонарей. Люциан вышел из машины, открыл передо мной дверь.

– Ты… изменилась, – сказал он, но не как комплимент, а скорее как констатацию. – В хорошем смысле.

– Надеюсь, – ответила я, садясь в кожаное кресло.

Мы тронулись. Двигатель мягко урчал, за окном проплывали тёмные силуэты домов, а в салоне пахло чем-то сладким и пряностью – его парфюм смешивался с запахом кожи сидений.

Люциан что-то рассказывал про новый проект, но я ловила себя на том, что половину времени думаю не о нём. Перед глазами всё ещё всплывала Лили за кухонным столом, её фраза «иногда помощь – это просто помощь», и лицо Дориана, каким я его помнила в последний раз.

– Ты где-то далеко, – сказал Люциан, бросив на меня короткий взгляд.

– Просто день был сложный.

Он кивнул, больше не настаивая.

В ресторан мы вошли молча. Мягкий свет, тихая музыка, приглушенный гул чужих разговоров. Официант провёл нас к столику у окна. Я поймала своё отражение в стекле и на секунду подумала, что выгляжу так, будто пришла сюда не по своей воле.

Официант принёс меню, но я почти не смотрела на него – глаза бегали по залу. За соседними столиками сидели пары, семьи с детьми, кто-то отмечал день рождения. Все выглядели… нормальными. А я – как будто играла чужую роль.

– Ты будешь рыбу или мясо? – спросил Люциан, листая меню так, будто давно всё здесь знал.

– Наверное, лосось, – ответила я.

– Хороший выбор, – он чуть улыбнулся. – И бокал белого вина?

Я кивнула, хотя вина совсем не хотелось. Официант записал заказ и ушёл, оставив нас наедине с тихой джазовой мелодией.

– Итак, – начал Люциан, опираясь локтями на стол, – чем ты занимаешься в свободное время, кроме работы и спасения учеников?

Я усмехнулась.

– В моём расписании «свободное время» – это миф. Но иногда читаю. Хожу на пляж.

– Всё так же влюблена в книги? – его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах.

– Это, по крайней мере, любовь без побочных эффектов, – парировала я.

Он тихо хмыкнул, но я уловила в этом звуке что-то… оценивающее.

Когда принесли еду, мы ели молча. Лосось был идеально прожарен, но я почти не чувствовала вкуса. Слова Лили и мысль о деньгах Дориана крутились в голове, как надоедливый шёпот.

– Ты часто видишься с ним? – вдруг спросил Люциан, как будто между прочим.

– С кем?

– С Блэквудом.

Я отвлеклась от еды, потому что разговор идет не в этом направлении.

– Мы знакомы совсем недавно.

– Но он уже дарит тебе розы, – его голос стал чуть суше.

Я замерла, и холодок пробежал по спине.

– Ты разговаривал с девочками?

– Нет, – он отвёл взгляд в сторону окна, – но городок маленький. Новости здесь распространяются быстрее ветра.

Я сделала глоток вина, чтобы выиграть время.

– Я не хочу это обсуждать.

Он поднял руки, будто сдаётся.

– Ладно.

Мы доели в тишине. Вино так и осталось в бокале почти полным. Я предложила поехать домой, Люк не стал возражать.

В машине мы говорили о пустяках – о ремонте дороги к «Glass Bay», о том, что в следующем месяце обещают шторм. Но в его взглядах, которые он бросал на меня в зеркале, было что-то напряжённое, едва сдерживаемое.

Подъехав к моему дому, я уже потянулась к ручке двери, но его рука легла на моё запястье. Пальцы сжали намного сильнее, чем нужно.

– Подожди, – сказал он, глядя прямо в глаза.

– Что? – я старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже всё напряглось.

– Тебе не понравился вечер? – в его тоне скользнуло что-то уязвлённое. – Мне казалось, он был достаточно… интимным.

– Люк, – я медленно выдернула руку, – мы друзья.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

– Или это только с Дорианом ты готова играть в близость?

– Ты переходишь границы, – сказала я жёстче.

Люциан неожиданно подался вперёд, одной рукой коснувшись моего лица, и попытался меня поцеловать. Я отпрянула так резко, что спиной ударилась о дверцу машины.

– Что ты творишь?! – вырвалось у меня.

В его взгляде на мгновение мелькнуло раздражение, почти злость. Он снова откинулся на своё сиденье, но сказал тихо, почти шёпотом:

– Запомни, Мейв… я смогу сделать так, что ты откажешься от Блэквуда, дай мне только время.

Я выскочила из машины, захлопнув дверь с такой силой, что металл глухо звякнул. Сердце колотилось, а руки дрожали от страха, злости, от ощущения, что только что перешли черту, за которую никого не пускала.

Я быстро поднялась по ступеням к крыльцу, доставая ключи. Сердце всё ещё грохотало, и я чувствовала, как по щекам стекают слёзы – тёплые, предательские. Не от обиды даже… от того, что внутри что-то надломилось.

Я вставила ключ в замок и услышала шаги за спиной.

– Мейв?

Голос я узнала сразу, и он прозвучал так, будто вытянул из меня весь воздух. Я обернулась – и в свете фонаря увидела Дориана. Его тень падала на мою дверь, щетина отбрасывала мягкие тени на лицо, а под глазами темнели круги.

– Ты… что ты тут делаешь? – голос дрогнул, выдав всё моё состояние.

Он подошёл ближе, нахмурившись.

– Рокси сказала, что у тебя… трудный день. Но ты выглядишь так, будто это больше, чем просто трудный день.

Я отвела взгляд, но он уже видел – глаза покрасневшие, слёзы всё ещё блестят.

– Что случилось? – спросил он тихо.

Я сглотнула.

– Я встречалась с Люцианом. Мы… ужинали. Я думала, это просто… встреча старых друзей. А он… – слова застряли, но он понял.

– Он тронул тебя? – вопрос был ровным, но я видела, как напряглись его плечи.

– Пытался поцеловать. Я оттолкнула его. А потом он… сказал… что «сможет убрать тебя с пути».

Тишина повисла густая, как перед грозой. Дориан медленно вдохнул, но его глаза вспыхнули так, что я на секунду испугалась не за себя – за Люциана.

– Иди в дом, – сказал он тихо, но безапелляционно.

– Дориан… – я попыталась возразить, но он чуть качнул головой.

– Мы поговорим. Но не здесь, и не сейчас.

Я открыла дверь, и он вошёл следом, даже не спросив разрешения. На кухне он налил мне стакан воды и поставил передо мной.

– Выпей. И я не буду извиняться за те деньги, Но не хочу, чтобы ты думала, что это манипуляция.

– Тогда что это? – голос дрогнул.

– Попытка быть рядом. Даже если ты отталкиваешь.

Он поставил передо мной стакан воды, и я пила, как будто в этой жидкости были все ответы. Горло было пересохшим от нервов, а в груди – пустота, которая едва не провалила меня в панику в коридоре больницы. Его голос у меня в голове ещё звучал – ровный, спокойный, не требующий объяснений. Но я поняла, что хочу большего, чем слова. Хотела, чтобы кто-то остался. Просто остался рядом, не давая тьме соскользнуть обратно под кожу.

– Не уходи, – вырвалось тихо, прежде чем я успела подумать. Слово прозвучало слабой кнопкой, нажатием, которое лишало меня привычного контроля. Я почти не верила, что произнесла это вслух. Стыд и облегчение смешались в одном порыве.

Дориан застыл, и на секунду его лицо потеряло привычный сарказм – тот лёгкий щит, что он носил как броню. Я увидела, как в его глазах мелькнула нерешительность, будто взвешивал: уйти и оставить меня в этом зыбком состоянии или остаться и сделать себя уязвимым. Это было не про демонстративную щедрость, а про выбор – редкий для него момент простого решения быть полезным.

– Ты уверена, что хочешь, чтобы я остался? – спросил он, голос низкий, серьёзный. Дориан обращался ко мне на «ты», но не агрессивно – скорее как напоминание, что между нами нет спектакля, а настоящая реальность.

«Да», – ответило всё внутри. Но изо рта вырвалось другое:

– Пожалуйста.

Он не отвечал немедленно. В комнате повисла тишина, которую нарушали только часы на стене и еле слышный свист радиатора. Я смотрела на него и вдруг испытала странную благодарность: за то, что гитарист не спросил «почему», за то, что не потребовал объяснений, которые я сама не могла дать. Дориан подошёл и сел на табурет рядом со мной, его колено каснулось моего, и в этом прикосновении было столько же директивы, сколько и заботы – лёгкое, почти инстинктивное «я рядом».

– Ладно, – сказал он наконец, и в слове не было ни демонстративной драмы, ни излишнего пафоса. Просто тихое согласие. – Но ты мне завтра кофе вернёшь.

Я рассмеялась – сначала нервно, потом настоящим, тихим фырканьем. Смех был маленьким клапаном, который отпустил часть напряжения.

Парень встал, взял с полки подушку и бросил её мне, как будто это было самое естественное, что он может сделать. Я устроилась на диване, обхватив подушку, и будто автоматически пригласила его: «Садись».

Дориан сел рядом, ближе, чем я могла себе позволить, и в тот момент сердце застучало по-новому – не от страха, а от того, что прохождение через весь этот день наконец-то нашло точку опоры. Дориан положил свою руку на мою талию не навязчиво, не захватывая, а с той самой аккуратной уверенностью, которой я ещё не научилась доверять, но чувствовала интуитивно, что она не причинит вреда.

– Если что, – прошептал он, – я умею молчать. И если ты захочешь говорить – я выслушаю. И не буду перекладывать это на кого-то другого.

Его голос был мягким, и в нём не было игры. Я повернулась к нему, всмотрелась в линию его лица, где свет лампы рисовал узоры щетины. Руки у него были тёплые, немного шершавые – руки человека, который трудится в реальности, а не в сладких обещаниях. Его пальцы медленно провели по моему плечу, словно выравнивая тонкую панель напряжения, которая всё ещё сидела в шее.

– Я не привыкла просить, – сказала я, почти шёпотом, – и тем более не привыкла просить о том, чтобы кто-то просто остался.

Дориан сделал паузу, будто обдумывая ответ, но в глазах появилась искра, тусклая, но настоящая.

– Вот и я не привык к тому, чтобы кто-то разрешал мне быть рядом, – признался он тихо. – Но если тебе это нужно, я останусь. Потому что у меня есть правило – уступать, когда кто-то рискует упасть сам.

Эти слова не были эффектной фразой – они звучали как факт. Я повернулась и, не задумываясь, положила голову ему на плечо. Сердце его билось ровно и слышно, как барабан. Он вздохнул, и в этом вздохе слышался странный, тёплый ритм: «я здесь», «не бойся», «можешь упасть».

Я устроилась глубже, будто садилась в кресло безопасности. Шерстяная ткань его куртки казалась мне домом; она пахла кожей и свежим кофе и чем-то ещё – лёгкой горчинкой табака или старой гитары – запахом жизни, которой я не принадлежала, но сейчас была разрешена в ней находиться. Мужская рука обвила меня вокруг плеч, пальцы аккуратно зацепили за лопатки, и я почувствовала, как напряжение, будто резиновая лента, медленно соскальзывает вниз по позвоночнику. Движение было такое простое и такое редкое: чужой человек позволил мне быть слабой, не отстраняясь.

– Закрой глаза, – прошептал он, и в голосе не было приказа, скорее приглашение. Я послушалась.

Мои веки были тяжёлыми, как шторы в затхлом театре, и мир вдруг стал таким узким: только тепло рядом, только его дыхание, только такт его сердца. Мы сидели в тишине, и она уже не давила – она была как одеяло, которое можно натянуть на плечи. Где-то вдалеке слабо гудел холодильник, слышался щелчок в трубах, и только его грудь, немного поднимаясь и опускаясь под моей щекой, диктовала ритм, по которому мои мысли медленно расплетались.

Я подумала о Скарлетт, о приюте, о родителях, о сумке с документами, которую надо было заполнить. Но эти картинки рассеивались, как туман, когда дыхание Дориана становилось всё более ровным. Вместе с каждым вдохом я отпускала чуть-чуть тревоги: то, что не успеешь изменить в этот вечер, можно рассветом снова попытаться поправить. До утра всё можно переложить в руки тех, кто способен действовать.

Я уснула не сразу, но потом – глубже, чем ожидала. Сначала дрожащими волнами, потом – как будто тихо проваливаясь в воду, но не в холодную и опасную, а в тёплую, густую ванну. Его рука всё ещё была на мне, и я почувствовала, как пальцы осторожно гладят мои волосы, как будто выпрямляют узелки во мне самой. В этом жесте было столько трепета.

– Спи, Мейв, – слышала я как в полусне. – Я рядом.

Это были последние слова, которые слышала перед тем, как сознание растворилось в мягком, безопасном ничто. Я думала о том, что завтра будет тяжелым, но сейчас была просто женщиной, чья голова отдыхала на груди человека, который решил быть рядом. И это достаточно.

Глава 6

ДОРИАН

Я проснулся рано, когда солнце только начало освещать гостиную Мейв. Поворачиваюсь, а она лежит рядом, свернувшись в комочек. Её рыжие волосы закрывают всё лицо. Хотелось поправить прядь, но было ощущение: стоит дотронуться – и всё рассеется, исчезнет.

Мейв невероятно красива в этот момент: такая нежная, беззаботная, светлая. Она спит так доверчиво, будто мир вокруг неё – безопасное место.

«Чёрт, Блэквуд, – говорю себе я в мыслях, – ты же не сентиментальный подросток». Нужно встать и уйти в свою жизнь, где уязвимости – это ошибки, а не состояния. Но ноги на то и ноги, что упрямо не слушаются. Я вытягиваю их, мягко, чтобы не разбудить её. Диван чуть скрипнул, но Мейв не пошевелилась. Телефон показывает шесть двадцать. Город ещё спит.

Встаю осторожно. В кухне свет не включаю: просто открываю шкаф, беру кофейник. Мой сегодняшний ритуал: чашка, крепкий кофе, запах, который останется с очаровательной девушкой до утра и скажет, что кто-то был рядом, кто-то думал о ней. Варю быстро, смотрю в окно – ничего, пусто.

Мои глаза опускаются к визитке, которую я отдал на парковке школы. И принимаю решение, которое, возможно, покажется мелочным: беру визитку, скользя пальцем по шершавому матовому картону. Забираю её себе. Пусть Мейв думает, что вернула контактную информацию; пусть будет необходимость спросить меня. Я не люблю, когда меня ищут из жалости. Хочу, чтобы она пришла сама, потому что нужна. И потому что ей этого захочется. Это не манипуляция… ну ладно, отчасти – да. Но не ради контроля: ради того, чтобы Мейв приняла решение. Пусть выбор будет её.

Пишу записку на салфетке, чтобы Мейв знала о моём присутствии: «Спасибо за ночь. удивительно красивая, когда спишь. – Д.» Я кладу её рядом с чашкой так, чтобы она увидела, когда проснётся.

Но прежде чем выйти, я подхожу к кровати. Она ворочается, сонливо бормочет что-то неразборчивое, и это отзывается в груди каким-то теплом, которое я обычно тушу сарказмом. Наклоняюсь и бросаю лёгкий поцелуй в височную прядь – не больше, чем дружеский шёпот. Какое-то животное внутри урчит от того, что я сделал это. Растерянно улыбаюсь себе в темноте.

Мне захотелось немного задержаться в пространстве девушки с огненными волосами. Решив изучить территорию её дома, пошёл на задний двор.

Там небольшой садик, бассейн и маленький, полуразрушенный домик. Наверное, Мейв играла в нём, когда была ребёнком. Представляется картина: пухленькая рыжеволосая девочка бегает по зелёному двору, а в домике на игрушечной плите готовит воображаемую еду из камней.

И тут моё внимание привлекли цветы. В основном – красные, белые, жёлтые розы и нежно-розовые лилии. Но среди них сразу заметил три цветка в одном ряду – те самые розы, которые я подарил.

Я сам выбирал оттенок, похожий на цвет волос Мейв. Думал, что это будет всего лишь жест, красивый, но недолгий. Но теперь несколько цветков стоят в земле, аккуратно пересаженные, земля рыхлая, под каждым кустом круглая лунка. Стебли подвязаны мягкой тесьмой, не проволокой, чтобы не повредить. Она возилась с ними, думала, как лучше.

Я провожу пальцами по листу, на коже остаётся капля росы. И понимаю: это не просто «получить цветы». Она приняла их, дала им место, вложила время и усилие.

Приятно знать, что она о них заботится. Ещё неожиданно и приятнее – чувствовать, что мой порыв не растворился в пустоте. Здесь он продолжает жить.

В студии пахнет металлом, пылью и старым деревом. Холодные полы, неровный свет от ламп. Звук шагов раздаётся громко, будто я пришёл не на репетицию, а на допрос. Сайлас возится с тарелками, кидая короткие взгляды, а Люк сидит на усилителе, сжимая смычок так, что белеют костяшки пальцев. Его напряжение чувствуется ещё до того, как он открывает рот.

– Ты был у неё, – произносит он тихо, но ровно.

Я не поднимаю головы, достаю гитару из чехла.

– И что?

– Думаешь, она не узнает, кто ты на самом деле?

– Кто я на самом деле? – усмехаюсь, не глядя на него.

Он бросает смычок на футляр, звук гулко бьёт по комнате.

– Ты меняешь женщин, как струны. И хочешь, чтобы она стала следующей.

Я поднимаю глаза.

– Да, я расставался. Да, не задерживался. Но я всегда говорил правду. Никогда не обещал вечность, когда не мог её давать. Люк, если ты считаешь честность пороком – это твои проблемы.

Он сжимает челюсть.

– Ей понравится это услышать? Что ты «честный подонок»?

– А Мейв понравилось вчера твое поведение на встрече, когда ты пытался насильно поцеловать? – голос звучит тише, чем я ожидал, но в нём сталь. – Считаешь, это адекватно? Какого черта ты решил, что можешь себя так вести?

Сайлас замер. Его взгляд скользит между нами, пока напряжение в комнате становится почти физическим.

– Ты не понимаешь, – наконец выдыхает Люк. – Я пытаюсь её защитить.

– От кого? От себя? – я делаю шаг ближе. – Скажи честно: тебе важно её счастье или важно, чтобы это счастье было рядом с тобой?

Люк молчит. Его пальцы судорожно крутят смычок.

Сайлас встаёт, медленно кладёт палочку на барабан.

– Я слушаю вас обоих, – произносит он спокойно. – И знаешь, Люциан… не вижу проблемы в том, что Дориан не обещал того, чего не собирался выполнять.

Люк резко вскидывает голову:

– Ты серьёзно? Ты оправдываешь его?

– Нет, – Сайлас качает головой. – Но хуже, когда человек прячется за маской друга и давит на того, кого любит. Ты хотя бы раз сказал ей правду о своих чувствах? Честно?

Ответа нет. Люк опускает взгляд, скрипка дрожит в руках.

– Вот и всё, – продолжает Сайлас. – Разница между вами в том, что он не делает вид, будто лучше других.

Я опускаюсь на стул и провожу пальцами по струнам. Звук глухой, резкий, как и атмосфера в этой комнате.

В голове – не Люк, не Сайлас. В голове Мейв. Её дыхание во сне, мягкий изгиб плеча, волосы, закрывающие лицо. То утро, где я боялся тронуть её, чтобы не разрушить момент. Розы в саду, аккуратно пересаженные руками, которые никогда не спешат.

Она не знает всех моих историй. И если узнает – услышит, что я уходил, что рвал связи, когда они уже превратились в пустоту. Я не считаю это предательством. Это честность. Никогда не держал никого из жалости. И не собираюсь держать её. Она должна выбрать сама.

Люк боится именно этого – её выбора. Боится, что она уже не та девочка, которую можно оберегать и водить за руку. И меня это бесит. Бесит, что он превращает её в трофей спора. Она не трофей. Она – человек, который впервые за долгое время заставил меня задуматься о том, чтобы остаться.

Я беру аккорд, и звук отражается от стен студии. Металлический, холодный. Но внутри меня тёплая картинка – как утреннее солнце цепляло лепестки роз.

В этот момент я понимаю: спорить с ним дальше бессмысленно. Всё решит она.

Я продолжаю играть, игнорируя взгляд Люка. А Сайлас тихо садится за установку и запускает метроном. Щелчки отбивают равномерный ритм – ровный, как дыхание.

Я вышел из студии с тяжёлой головой. Конфликт висел в воздухе, как перегоревшая лампа, которая ещё искрит, но не даёт света. Хотелось тишины. Хотелось просто сесть за руль и поехать, куда глаза глядят.

Включил музыку, но через минуту выключил – гулкие аккорды звучали как издёвка. В голове всё ещё стоял голос Люциана, его обвинения. Злость шевелилась под кожей, но я гнал её прочь: мне нужно было что-то нормальное, простое.

Решил заехать в супермаркет: купить воды, сигарет, что-то к завтраку. Ничего особенного.

Телефон завибрировал. На экране – «Мама».

– Привет, мам, – говорю, поворачивая на светофоре.

– Наконец-то ты ответил, – в её голосе лёгкая усталость и тепло. – Когда приедешь домой, Дориан? Мы тебя ждём.

– Скоро, – ухмыляюсь сам себе. – Как только разберусь с этим хаосом.

– Эрика уже неделю рисует тебе открытки. – Я слышу смех на заднем плане. – Каждый день спрашивает: «А Дориан уже едет?»

Улыбаюсь невольно. Младшая сестра всегда знала, как разоружить меня даже на расстоянии.

– Скажи ей, что я скоро приеду. И что привезу новый альбом.

– Мы скучаем, сынок, – голос мамы становится мягче. – Нью-Йорк без тебя слишком тихий. В каком городке остановились?

– А тут наоборот, шумно, – отвечаю. – Сисайд. Штат Орегон. Он находится недалеко от Портленда. Мы остались, потому что у Сайласа девушка здесь живет. А так… Мы бы здесь не остались, не в наших интересах выступать в городках с численностью населения семь тысяч человек.

– Как прекрасно! – восторженно ответила мама. – А ты себе не нашел какую-нибудь скромную девушку? А то до сих пор после Луизы мурашки бегают по всему телу.

Луиза – моя бывшая девушка. Семья (в том числе и я) узнала, что она занимается продажей своих голых фотографий, когда на одной из новогодних вечеринок мой дядя Престон показал ее фотографии во всей красе. Ничего личного, но ничего подобного я не ожидал.

Решил перевести тему.

– Я тоже скучаю по вам. Как там Эрика? Как у нее в школе дела?

Мы болтаем ещё пару минут: про погоду, про её новые увлечения, про соседа, который снова жаловался на громкую музыку в квартире под нами. Всё это звучит как жизнь из другого мира – простая, без претензий, где обо мне не судят по моим романам или скандалам.

Я припарковался у магазина и уже собирался попрощаться, когда услышал крик. Резкий, хриплый, разрезающий воздух. Женский голос.

– Подожди секунду, мам, – говорю, выключая громкую связь.

Громкие удары. Мужской голос орёт, зло, захлёбываясь яростью:

– Ты сука, Вэй!

Что-то знакомое врезается в память. Вэй… Чёрт.

Выхожу из машины. Через дорогу, возле переулка, мужчина в тёмном свитере хватает женщину за плечи и толкает к стене. Она закрывает голову руками, но не кричит больше – только тихо стонет. Лицо мужчины перекошено от злости, он снова замахивается.

– Эй! – мой голос звучит резко, чуждо. Я перехожу дорогу быстрым шагом. – Отпусти её!

Мужчина оборачивается. Глаза мутные, от него несёт алкоголем.

– Уйди, не твоё дело! – рычит он.

Эта женщина Миссис Вэй, мать Скарлетт. Лицо в синяках, волосы прилипли к щеке. Меня беспокоит, что эту картину наблюдал ребенок и сам подвергался такому насилию.

– Всё нормально… – хрипит она, пытаясь вывернуться. – Не надо…

– Нормально?! – я делаю шаг ближе. Мужчина отпускает её на секунду, но в его взгляде злость. – Ещё раз тронешь – и будешь объяснять полиции.

Он ругается, сплёвывает на асфальт.

– Это моя жена! Убирайся, придурок!

Она держит его за руку, пытается успокоить:

– Пожалуйста… Уходите, не надо. Всё хорошо. Я разберусь.

Я смотрю на неё. В глазах – усталость, страх и… привычка. Миссис Вэй не просит о помощи, а наоборот её отвергает. Как будто боится, что станет только хуже.

Мужчина бросает на меня последний взгляд, полный ненависти, и тянет её за собой в переулок. Женщина не сопротивляется. Я делаю шаг вперёд, но останавливаюсь. Её взгляд на мгновение встречается с моим: «Не вмешивайся».

Сжимаю кулаки. Всё внутри кипит. Но она права: если я сейчас влезу, ситуация может стать ещё хуже для неё.

Я возвращаюсь к машине, чувствуя себя так, будто проиграл, хотя даже не начинал драку. Внутри горит злость – не на него, не на неё, а на сам факт, что такие сцены происходят в реальности, и ты ничем не можешь помочь, если человек сам не готов принять помощь.

Дверь захлопнулась, и тишина ударила по ушам. Я сел за руль и какое-то время просто держал ключ в замке зажигания, не поворачивая. Пальцы дрожали. Не от страха, а от злости, которую некуда деть. На экране висело пропущенное «Мама». Я провёл пальцем, погасил уведомление, и уставился на собственные руки на руле: костяшки белые, кожа натянутая, как перепонки.

Пытаюсь восстановить последовательность: голос, удар, «ты, сука, Вэй», её лицо. Она посмотрела на меня, как на угрозу, и вытолкнула из сцены одним словом: «Уходи». Не просьба. Приказ. Учитывая его взгляд, если бы я полез – он бы сорвался сильнее. И всё прилетело бы ей. Это самая мерзкая часть этих историй: помощь снаружи выглядит как провокация внутри.

Я делаю вдох, медленно, как перед выходом на сцену, и чувствую сладковатый запах кондиционера, перемешанный с остатками табака от чьей-то куртки на заднем сиденье. Тянусь к телефону, включаю заметки и печатаю коротко: «Миссис Вэй. Синяк на скуле, переулок у круглосуточного. Он пьяный». Сохраняю. Не потому что это отчёт, а чтобы не позволить себе завтра убедить себя, что «показалось» и «ничего серьёзного».

Мысль одна и колючая: ученица Мейв слышит это. Может, сидит за дверью, может, прячется в ванной, держит полотенце к ушам, чтобы заглушить, и всё равно слышит каждое слово. Такое не рассасывается само. Это не конфликт, это система. И системные вещи решаются не рывком за воротник в переулке. Они решаются долго, скучно и грязно: заявления, документы, защитные предписания, социальные службы, адвокат.

Я открываю переписку с юристом. Контакт подписан без имён, только инициалы, чтобы не светилось, если кто-то полезет в телефон. Вверху – квитанция о снятии наличных для моей милой рыжеволосой учительницы. Вчера это казалось «жестом», на эмоциях, чтобы Мейв не тянула это одна. Сейчас понимаю: это не жест. Это единственное, что может сработать. Я снова смотрю на строчку цифр. И впервые за день чувствую не сомнение, а ясность: правильно сделал. Не зря дал деньги, подключился. Даже если меня в этой истории никто не поблагодарит и не попросит.

Пишу сообщение: «Нужна консультация по защите: мать несовершеннолетней, агрессор – партнёр/муж, алкоголь, угрозы. Какие шаги возможны без прямого участия жертвы? Как фиксировать?» Стираю часть текста. Слишком резко. Печатаю заново, аккуратнее: «Могу ли я помочь учительнице девочки связаться с вами, чтобы обсудить законные варианты защиты семьи? Оплачу консультацию». Оставляю черновик, не отправляю – сначала поговорю с Мейв. Это её поле, её доверие с Скарлетт. Я не имею права решать за них. Но я уже знаю, куда идти, когда она скажет «да».

Снова всплывает лицо Люка в студии и его «ты меняешь женщин, как струны». Что он понимает? В переулке только что разбили чьё-то детство о стену, и никакая романтическая биография не имеет к этому отношения. Здесь не про «кто кому нравится». Здесь про безопасность. Про то, что ребёнок завтра придёт в школу и будет делать вид, что просто не выспался. А учительница Мейв увидит это и проглотит свою беспомощность, чтобы не спугнуть доверие. И я понимаю, что именно поэтому её розы были в земле, а не в вазе: она всё делает «по-настоящему», не на показ. Значит, и мне нельзя оставаться в «жестах».

Стыдно за то, что на секунду захотел «геройского» решения: подойти, оттащить, впечатать в стену. Это легко. Первый рубец на костяшках – и ты уже выиграл картинку в голове. Но дальше что? Он вернётся. И ударит сильнее. И она снова скажет первому встречному: «Уходи». И снова будет права в своей логике выживания. Единственный способ, который оставляет след – бумага и закон, как бы я ни презирал бумагу.

Вспоминаю мамин голос: «Когда приедешь?» В Нью-Йорке у нас шумные соседи и вечно ругающийся почтальон, но дома безопасно. Эрика рисует открытки, потому что знает: когда я приеду, мы пойдём за мороженым, и самое страшное – растаявший шарик на кроссовках. У Скарлетт дома «страшное» громче и ближе. И то, что я могу сделать: помочь тем, кто знает, как вытаскивать людей из таких воронок, а не залетать туда с криком.

Я набираю Мейв и тут же сбрасываю. Рано. Она, возможно, только проснулась, нашла мою записку, запах кофе ещё держится на кухне. Написать сообщение? «Я видел твою Скарлетт маму. Ей нужна помощь». Это звучит как вторжение. Не так. Я напишу короче: «Нам нужно поговорить о Скарлетт. Важно». Пока не отправляю. Пусть напишет, а потом сообщу.

Делаю ещё один вдох. Поворачиваю ключ. Двигатель заводится с сухим рыком. Свет солнца, который отражается от окон круглосуточного магазина бьёт по глазам, глушу фары. Впереди целый день. Я поеду к себе, но уже знаю, что сегодня не буду «пережидать». Сразу дожму вопрос с адвокатом, соберу фактуру, дам Мейв опору. Пусть юридическую, пусть не зрелищную, но работающую.

Смотрю в зеркало. В отражении – человек, который привык уходить, когда становится сложно. И впервые за долгое время мне не хочется уходить. Не потому, что «надо быть лучше», не ради чьего-то мнения, а потому что это та самая точка, где честность подразумевает не только честный разрыв, но и честную ответственность. Я не могу спасать людей. Но я могу оплатить работу тех, кто умеет это делать. И стоять рядом, не занимая чужое место.

Пальцы перестают дрожать. Я включаю поворотник и выезжаю со стоянки. В голове – щелчки метронома из студии, ровный ритм. Хороший ритм для того, чтобы делать вещи правильно, шаг за шагом, без эффектных аккордов.

Глава 7

ГЛАВА 7

Я стояла на кухне в старом растянутом свитере Рокси и пыталась не пережечь тосты. Кофе пах горечью, чайник тихо посвистывал, и утро было обманчиво спокойным – словно за последние дни ничего не случилось. Никаких звонков, срочных сообщений, ни напоминаний о том, что вчерашняя ночь перевернула мою жизнь. Только шипение масла на сковородке и тихое тиканье настенных часов.

Когда я протянулась за банкой с малиновым вареньем, взгляд зацепился за уголок белой салфетки, прижатый к столешнице. Я вытащила её и замерла: размашистый почерк, в котором угадывалась привычка писать на ходу, под наклоном, как будто слова убегают быстрее автора.

«Спасибо за ночь. Ты удивительно красивая, когда спишь. – Д.»

Я перечитала эти строки несколько раз. Сначала тепло расплылось по груди, потом пришло лёгкое раздражение: он мог бы остаться, разбудить меня, поговорить. Но гитарист ушёл, оставив меня наедине с этой строчкой, как с загадкой. Дориан Блэквуд, человек, о котором мои подруги говорили шёпотом, рок-звезда с большим количеством фанатов и взглядом хищника, ночью сидел на моём диване, держал меня за руку, а утром ушёл, оставив салфетку вместо себя.

Я взяла кружку и села за стол, долго вертя записку в пальцах. Почему-то именно её простота выбивала меня из колеи. У Дориана было слишком много возможностей быть театральным: цветы, дорогие машины, слова, которые звучат как песни. Но он выбрал салфетку. Меня это ничуть не расстраивает.

Любопытство в итоге пересилило лень. Я открыла ноутбук и набрала: «Пустые гавани». Результат был ошеломительным. Первые страницы – мировые чарты, фотообложки журналов, интервью, списки мировых туров. Их лицо мелькало повсюду: фестивали, красные ковровые дорожки, статьи о рекордах продаж. Сравнения с легендами.

Я листала дальше и чувствовала себя так, будто смотрю на параллельную вселенную. Дориан стоял на сценах стадионов, а я вчера видела его сидящим на краю моего дивана с уставшим лицом. Его тени в моей кухне казались слишком домашними для человека, который собирает стадионы. Что они тогда делают здесь, в нашем сонном Сисайде с семью тысячами жителей?

Вдруг взгляд зацепился за заголовок: «Фонд имени Блэквуда помогает детям с тяжёлыми заболеваниями». Я открыла статью. Строгие фотографии: Дориан в костюме рядом с врачами и родителями детей, отчёты о грантах, поддержка семей, финансирование медицинских программ. Не показушная улыбка, а внимательный, собранный взгляд. Человек на этих снимках не был похож на скандального фронтмена, которого обсуждали жёлтые СМИ. Он выглядел так, будто мир для него не игра.

Я откинулась на спинку стула и почувствовала лёгкий холодок между лопатками. Кто он на самом деле? Тот, кого я видела в статьях и на сцене, или тот, кто молча приехал ко мне в ночь, когда я не могла перестать плакать?

Телефон лежал рядом, экран светился уведомлениями, но от него веяло тишиной. Дориан ничего не написал после ухода. Может, хотел дать мне время. Может, передумал или это его стиль – появляться внезапно и уходить по-английски.

Я открыла сообщения и долго смотрела на пустое поле ввода. Потом написала коротко:

«Почему ты уехал утром? Нам стоит поговорить.»

Я перечитала текст несколько раз, стерла лишнюю точку и нажала «Отправить». Телефон пикнул тихо, как будто подтверждая, что мост наведен.

Вернувшись к ноутбуку, снова открыла страницу фонда. В одном из фотоальбомов была девочка лет восьми – худая, с капельницей, но глаза её сияли доверием. Дориан сидел рядом, слушая её с той внимательностью, которую я видела вчера, когда он задавал мне вопросы в кафе. Мой скепсис начал растворяться: может, это всё не фасад. Может, в нём правда больше, чем образ, который он продаёт сцене.

Я поднялась, чтобы выключить плиту, и поймала себя на том, что руки дрожали едва заметно. Не от кофеина, не от усталости. Скорее, от понимания: этот человек, которого я толком не знаю, уже занимает слишком много места в моей голове. И это опасно. Но, странное дело, впервые за долгое время я почувствовала себя живой.

Я надела чёрную юбку до колена и мягкий белый свитер, в котором мне казалось проще дышать и выглядеть менее уязвимой. Юбка придавала собранность, свитер – уюта. Я посмотрела в зеркало: волосы распущены, лёгкий след туши под глазами, лицо, которое ещё вчера плыло от слёз, сейчас казалось чуть ровнее. Дыши, сказала я себе, и шагнула в утренний воздух Сисайда.

Мы договорились встретиться в маленьком кафе у порта – там всегда пахло свежим хлебом и солёным ветром, и разговоры казались мягче. Рокси не пришла: в ответном сообщении коротко написала, что осталась с Сайласом – знакомство с родителями нашей подруги и «всё такое». Я сразу представила его за ужином с семьёй Рокси, глаза девушки блестели от счастья, и где-то внутри всё поежилось. Сайлас. Их тайная история могла объяснить многое: почему группа задержалась в нашем городке, почему барабанщик всегда казался таким спокойным рядом со сценой – возможно, он хотел побыть с Рокси дольше, и остальные согласились растянуть репетиции на месяц больше. Но это было только догадкой, и я старалась не вязнуть в предположениях.

Лили сидела уже за нашим столиком, с телефоном в руке и растянутым рюкзаком рядом. Её лицо было светлым, и она улыбнулась как будто по привычке – так, чтобы мир понял, что у неё всё под контролем. Зара пришла следом – с новым имиджем (цвет волос и челка), который она показывала всем по очереди, и с сумкой, полной каких-то ярких журналов. Мы обнялись, приступили к трапезе.

– Рокси с Сайласом, – сказала Лили, опуская взгляд. – Говорила, что парень будет знакомиться с ее родителями. Ты знала?

– Узнала, когда написала, – ответила я. – Наверное, поэтому они все тут. Сайлас – не просто парень из группы, он её причина остаться.

Зара рассмеялась и покрутила ложечку в чашке, словно размешивая мысли.

– Ну да, романтика и рок-н-ролл: идеальная комбинация для маленького города. Представляю, сколько сплетен будет в интернете.

Мы говорили о группе – о том, что я гуглила утром. Зара слушала, широко раскрывая глаза.

– Ты серьёзно? Они известны, как Джастин Бибер? – спросила она, наслаждаясь миндальным рафом. – Это невероятно. Как им вообще в голову пришло заехать в Сисайд? Это же не Лондон и не Париж.

Я рассказала ей, что на сайте у Дориана есть информация о фонде. Проекты, отчёты, фотографии с больниц – всё это выглядело официально, серьёзно. Лили нахмурилась.

– Это многое объясняет, – сказала она. – Может, это не просто романтично – они действительно могут приезжать ради работы фонда. Или у них тут съемки, ретрит, какая-то серия концертов для закрытой аудитории. Но всё равно – странно.

Зара вела себя как всегда напористо:

– Или это всё ради Сайласа. Парни хотят быть рядом, пока он сглаживает что-то с родителями Рокси. Люди с именами часто делают нелепые вещи ради любви.

Я улыбнулась, но в глубине груди щекотало недоверие. Я думала о людях с именами – о тех, что живут на страницах таблоидов и за которыми тянутся менеджеры. Размышляла и о том, как легко отчуждение славы превратило бы их в прохожих на нашей улице, а может, и нет – может быть, они искали настоящего, и поэтому оказались здесь, среди нас.

Разговор плавно перешёл к Лили. Она сжала рукой чашку, как будто это был не кофе, а какой-то амулет.

– Мы с Энтони были у врача, – сказала она тихо. – Анализы в норме. Гормоны, всё в порядке. Врач сказал, что можно начинать попытки в следующую овуляцию, если мы готовы.

Я увидела, как в её глазах вспыхнуло и волнение, страх. Планирование беременности – это всегда похоже на прыжок: столько надежд и столько вещей, которые нельзя контролировать.

– Как вы будете считать? – спросила Зара, неожиданно практичная. – По календарю? Тестами?

– И тем, и другим, – ответила Лили. – У нас цикл довольно регулярный, врач сказал, что шанс высокий. Энтони настолько взволнован, что купил приложение и теперь каждую ночь сравнивает графики. Мы смеёмся, но на самом деле это красиво: он такой бережный.

Я слушала и думала о том, как это хорошо – иметь рядом человека, который считает графики и волнуется. Энтони, которого я видела пару раз, казался именно таким: тихим, добрым, искренним, готовым закрыть Лили от этого мира при любой опасности.

– Ты волнуешься? – спросила я.

– Немного, – призналась она. – Но если честно, я рада, что мы попробуем. Это наш выбор, и это даёт мне силы.

Тональность сменилась с шёпота на уютный разговор о витаминах, о том, какие продукты не стоит есть и о смешных приложениях для отслеживания цикла. Разговор был одновременно бытовой и священный – про планы на жизнь, которые строят люди вместе.

И тут мой телефон завибрировал в сумке, как маленькая птица, разбуженная внезапным шумом. Я слегка подпрыгнула, и наши голоса на мгновение стихли.

– Это он? – спросила Зара, уже протягивая руку.

Я не достала телефон сразу, потому что в груди что-то защёлкнуло от предвкушения и лёгкого страха. Наконец вытащила смартфон и прочитала сообщение, и все слова вокруг словно растаяли.

На экране было короткое, ровное:

«Я не хотел от тебя уезжать, ты так сладко спала. Нужно было ехать в студию на репетицию. Прости, что не сказал. Если хочешь, я могу забрать тебя, и поедем в одно интересное место.»

Я перечитала сообщение несколько раз, словно между строк могло скрываться больше смысла, чем он написал. «Не хотел от тебя уезжать» – слова, от которых сердце невольно дрогнуло. Он заметил, как я спала, и решил не будить. «Студия. Репетиция.» – значит, они всё-таки работают, даже в этом маленьком городке. «Прости, что не сказал» – извинение звучало мягко, будто он действительно сожалел. А последняя фраза… «Интересное место.» Что за место? Почему именно со мной?

Сердце забилось чуть быстрее. В груди боролись лёгкая обида за утреннее исчезновение и внезапная теплая радость от его слов. Подруги заметили моё выражение лица и уставились так, словно ожидали от меня признания или хотя бы восторженного вздоха.

– Что он пишет? – осторожно спросила Лили, но в её голосе сквозила улыбка.

Я показала экран. Их взгляды пробежались по строчкам, и повисла короткая пауза – молчание, в котором чувствовалась смесь удивления и любопытства.

– Ответь ему, – шепнула Зара, приподняв брови. В её голосе слышался и намёк на шутку, и подлинное любопытство.

Я глубоко вздохнула. Внутри поднималась осторожность, но любопытство пересиливало. Он предлагает провести время вместе, и я поймала себя на том, что не хочу отказывать.

Я набрала: «Хорошо. Буду готова через час.»

Пальцы замерли на экране на секунду, а потом сообщение ушло. На губах появилась лёгкая улыбка – не из-за телефона, а потому, что я сделала шаг навстречу чему-то новому, странному и немного волнующему.

Я вышла из кафе и сразу заметила его – синяя «Тойота» стояла у тротуара, сверкая в лучах солнца. Дориан облокотился на капот, руки в кармане черной толстовки, лёгкая улыбка на губах. Он выглядел расслабленным, но его взгляд, обращённый ко мне, был внимательным и чуть тёплым, словно мы виделись после долгой разлуки.

– Садитесь, – сказал он и открыл пассажирскую дверь. – Всех подвезу.

Лили и Зара переглянулись. Их улыбки были вежливыми, но с оттенком сопротивления: они явно не хотели вмешиваться в то, что уже начинало напоминать свидание. Лили, держа стакан с латте, сделала вид, что ей не хочется куда-то ехать. Зара с лёгкой ухмылкой заметила:

– Смотри, не увези её в закат. Ей завтра на работу.

– Или в Голливуд, – добавила Лили с намёком.

Дориан рассмеялся. Его смех был спокойным и каким-то уверенным – таким, что их поддёвки растаяли.

– Я обещаю вернуть вас домой целыми и невредимыми, – сказал он и лёгким движением указал им на задние сиденья. – Дам слово джентльмена.

Этот тон сработал: Лили пожала плечами и первой села в машину, Зара – следом. Я устроилась рядом с ним спереди, ощущая его близость. Машина завелась, мотор заурчал тихо, и в салоне заиграл знакомый бас.

Я замерла. «Free TC» —моя любимая песня. С первых аккордов захотелось улыбнуться. Я не знала, что Дориан слушает подобные песни.

Музыка заполнила пространство, и я не удержалась: тихо подпела строчку, которая всегда отзывалась во мне: «Я просто хочу жить свою жизнь, они не смогут меня сдержать». И ещё одну: «Я беру то, что моё, не буду ждать в очереди». Эти слова казались дерзкими, но сейчас они звучали как приглашение к свободе, к движению вперёд.

– Ты любишь эту песню? – спросил Дориан, бросив на меня короткий взгляд.

Я кивнула. Его улыбка стала мягче, и он увеличил громкость. Лили и Зара на заднем сиденье начали подшучивать надо мной, но вскоре разговор стал непринуждённым. Через несколько поворотов он притормозил возле домов девушек и высадил их.

Как только за ними закрылась дверь, телефон завибрировал. Две почти одинаковые строчки высветились на экране:

Л: «Он отличная партия».

З: «Серьёзно. Ты нашла сокровище».

Я усмехнулась и убрала телефон в карман, а в это время машина снова тронулась.

– Куда мы едем? – спросила я, решив нарушить лёгкую тишину.

Дориан мельком посмотрел на меня, губы тронула лёгкая улыбка.

– В Гирхарт, – ответил он. – Хочу показать тебе одно поле для гольфа. Там красиво, и можно попробовать сыграть пару партий.

Я моргнула, посмотрела на себя в зеркало заднего вида – чёрная юбка, белый мягкий свитер, тонкие колготки и ботинки. Ничего общего с формой для гольфа.

– Я не совсем готова к такому, – призналась я.

Он рассмеялся мягко, будто ждал этого ответа:

– Я так и подумал. По дороге заедем в магазин, подберём тебе что-то удобное. Обещаю, ничего безумного.

– Я сама заплачу, – тут же сказала я.

– Даже не начинай, – качнул он головой. – Сегодня я твой персональный стилист и спонсор.

Я вздохнула, но его лёгкий, уверенный тон разоружал. Казалось, он просто хотел, чтобы я чувствовала себя комфортно. Машина неслась по шоссе к Гирхарту, за окном мелькали прибрежные дома, а музыка всё ещё играла.

Я смотрела на него краем глаза и думала о том, как странно легко он вторгался в моё пространство, но не казался чужим. Каждая реплика Дориана и маленькая деталь – от песни до того, что он хотел показать мне «интересное место», – казались заранее продуманными, но при этом живыми и настоящими.

Машина свернула на узкую улочку к небольшому, но уютному бутику. Дориан припарковался, и я заметила, как он бережно глушит мотор. Он вышел первым, подождал, пока я аккуратно спрыгну с сиденья, и улыбнулся:

– Не переживай, здесь всё спокойно. Найдём тебе что-то удобное и стильное.

Я кивнула, ощущая лёгкое напряжение в плечах. Не потому что магазин был чужим, а потому что весь этот день – от салфетки до поездки в «Тойоте» и музыки, – заставлял меня чувствовать себя одновременно на взлёте и под прицелом.

Внутри магазина было тепло, пахло тканями и лёгким ароматом свежей кожи. Дориан сразу повёл меня к ряду спортивной одежды. Он внимательно смотрел, но не торопил меня:

– Давай подберём что-то для гольфа. Ты должна чувствовать себя свободно. – Дориан осматривает магазин, – Девушка, поможете подобрать одежду? – позвал он сотрудника магазина.

Я заметила, как его взгляд скользнул по фигуре – мягко, без критики. Мне стало теплее на душе, но в голове закрутились привычные сомнения: «Я не из тех, кто легко примеряет вещи в присутствии других… особенно рядом с ним». Я слегка смутилась, обхватив руками свитер, и он словно прочитал это:

– Не волнуйся, ничего не будет видно лишнего. Всё подбираем аккуратно, чтобы ты чувствовала себя комфортно.

Я улыбнулась, слегка смущённо. Девушка вытащила пару комплектов: мягкие тёмные леггинсы и свободную белую толстовку, а ещё кроссовки – всё под мой размер.

– Попробуйте это, – сказала консультант и аккуратно подала вещи мне.

– Ты будешь великолепно смотреться и чувствовать себя свободно.

Я направилась в примерочную. Внутри разглядела себя в зеркале: тёмные брюки аккуратно обрамляли талию, толстовка мягко прикрывала мои бедра. Мне нравился белый цвет, а если поставить меня рядом с Дорианом, то мы как Инь и Янь.

Дориан постоял снаружи, тихо шурша бумажными пакетами, и я услышала его лёгкий смех, когда вытащила второй комплект.

– Ты знаешь, – сказал он, когда я вышла, – это действительно тебе идёт. Ты выглядишь естественно, комфортно. И это самое главное.

Я почувствовала, как по щекам разлилось тепло. Это был не комплимент, который просят услышать, а спокойная уверенность человека, который знает, что хочет помочь и поддержать.

– Спасибо, – выдохнула я. – Приятно, когда о тебе заботится.

Он пожал плечами, улыбка играла на губах:

– Просто хочу, чтобы ты чувствовала себя уверенно.

Мы рассчитались, и он помог нести пакеты к машине. Я посмотрела на него и подумала: как странно и приятно ощущать, что кто-то замечает тебя такой, какая ты есть, без претензий и ожиданий.

Машина снова тронулась, и по дороге в Гирхарт я держала пакеты на коленях, ощущая легкую радость и тихую тревогу одновременно. Всё ещё не знала, что ждёт нас на поле для гольфа, но теперь была уверена в одной вещи: с Дорианом рядом даже непривычные ситуации превращались в что-то почти безопасное, мягкое и… интригующее.

Поле для гольфа раскинулось перед нами зелёным ковром, простираясь до линии горизонта, где лёгкая дымка скрывала лес. Ветер был мягкий, почти тёплый, с запахом травы и свежести. Я держала клюшку в руках и сразу почувствовала себя немного неловко. Я не умею играть в гольф. Ну зачем он меня сюда привез…

– Расслабься, это не экзамен, – сказал Дориан, проходя рядом. Его взгляд внимательно скользнул по моим плечам, и я невольно почувствовала лёгкое тепло на щеках. – Я научу тебя играть, но попробуй сначала сама.

Я попыталась улыбнуться, но когда сделала первый замах, клюшка не слушалась: удар получился слишком слабым, мяч едва сдвинулся с места. Сделала шаг назад и рассмеялась сама себе, раздражённо взмахнув руками.

– Чёрт, – выдохнула я. – Я даже не могу нормально замахнуться!

– Ладно, – сказал Дориан спокойно, подходя ближе. – Давай начнём с простого. Смотри, ноги чуть шире, колени мягкие, спина прямее, и главное – не думай о том, что у тебя не получится. Все будет, но не сразу.

Я нахмурилась, делая второй замах, и мяч снова отскочил в сторону. Я чуть не упала на траву, пытаясь поймать баланс.

– Ха! – рассмеялся он, подавая мне мяч. – Отлично! Моя любимая часть: когда мяч не туда летит, куда ты хочешь, а туда, куда ему заблагорассудится.

Я фыркнула и бросила взгляд на него. Он стоял так, будто это самая обычная вещь в мире – учить кого-то играть в гольф на зелёном поле, в то время как она сама чуть не падает с первой попытки. Его уверенность успокаивала, но внутренняя гордость не позволяла мне сдаться.

– Ладно, один раз ещё, – сказала я, беря клюшку. – Если не получится, ты сам будешь испытывать терпение, а я уйду.

Он ухмыльнулся:

– Тогда я готов. Но будь честна: твоя борьба с клюшкой выглядит мило.

– Ммм… спасибо за поддержку? – с лёгким сарказмом ответила я, хотя смех сорвался сам собой.

Дориан подошёл и слегка поправил моё положение: положил руку на моё плечо, показал, как держать клюшку чуть выше, а движение – более плавным. Я почувствовала, как он рядом, и это одновременно раздражало и успокаивало.

– Вот так. Почувствуй движение не через силу, а через расслабление, – объяснил он, чуть наклоняясь ко мне. Его голос тихий, но каждый звук будто вибрировал в груди.

Я сделала замах ещё раз. Мяч полетел дальше, чуть правее линии, но уже не кувыркался на месте. Я выдохнула с облегчением и повернулась к нему.

– Ух ты… вроде получилось! – радостно сказала я.

– Вижу прогресс, – кивнул он, улыбаясь. – С каждым ударом всё ближе к цели.

Я попыталась сделать ещё один замах, но вдруг, в порыве азарта, сдвинула ноги слишком резко – и чуть не потеряла равновесие. Дориан мгновенно подставил руку:

– Всё в порядке, я тебя поймаю, – сказал он, и в его улыбке слышалась лёгкая насмешка, но без злости.

– Я не хрупкая, знаешь ли, – огрызнулась я, хотя сердце колотилось быстрее.

– Ага, я знаю, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Просто мне приятно быть рядом.

Я стояла рядом с ним, чувствуя тепло его руки на спине при небольших корректировках, слышала смех от собственных промахов и ощущала странную смесь раздражения, удовольствия и любопытства. Каждый его совет был мягким, лёгким флиртом, но без давления, только внимание и поддержка.

– Давай сделаем ещё один, – предложил он, протягивая мяч. – И если получится, обещаю небольшую награду.

– Награду? – спросила я, прищурившись.

– Секретную, – сказал он загадочно.

Я вздохнула, взяла клюшку и сделала замах. Мяч полетел почти прямо, чуть скользнув в сторону, но слышала его тихий одобрительный вздох:

– Вот так! С каждым ударом ты становишься всё лучше.

Я улыбнулась сама себе и слегка смутилась от его близости. Всё вокруг – зелёные поля, солнце, лёгкий ветер и музыка его голоса – казалось, будто день был устроен только для этого момента: смеха, неловких замахов и маленького, осторожного флирта, который Дориан умело вплетал между словами и движениями.

В этот момент я поняла, если гольф – не моё, то рядом с ним всё становится игрой, в которую хочется играть, несмотря на промахи, смущение и непредсказуемость каждого удара.

После нескольких более-менее удачных замахов Дориан посмотрел на меня с лёгкой искоркой в глазах:

– Хочешь попробовать драйв? – спросил он, указывая на небольшое возвышение, где зелёное поле открывалось на всю длину лунки. – Там мяч летит дальше, и нужно чуть больше силы и доверия к движению.

Я прикусила губу, нервно улыбнулась:

– Ты уверен, что я справлюсь?

– Абсолютно, – сказал он, слегка наклонился ко мне, чтобы показать правильный хват. – Главное – расслабься и почувствуй удар. Я буду рядом.

Подойдя к возвышению, я заметила, как ветер играл с моими волосами, лёгкий свет солнца отражался от травы, а сердце билось быстрее от предстоящего удара. Дориан стоял рядом, и его присутствие меня волновало.

– Давай, – тихо сказал он, когда я взяла клюшку. – Смотри на мяч, не думай о промахах. Просто дай клюшке сделать своё дело.

Я сделала замах, и мяч чуть скользнул, но не улетел далеко. Дориан, заметив моё раздражение, мягко поправил хват: его пальцы коснулись моих рук, аккуратно направляя клюшку. Контакт был лёгким, почти невесомым, но я почувствовала тепло и уверенность.

– Смотри, попробуй ещё раз. На этот раз полностью доверься движению, – сказал он, тихо улыбаясь.

Я вдохнула глубоко, расслабила плечи, и он слегка приблизился, чтобы снова поправить моё положение. Почувствовала, как его рука чуть дольше держит мою – не потому что нужно, а как будто передаёт мне уверенность.

– Готова? – спросил он почти шёпотом.

Я кивнула. Сделала замах… и мяч взмыл в воздух, летя прямо, почти точно по линии. Я с удивлением посмотрела на него, а он широко улыбнулся:

– Видишь? Всё, что нужно – это доверие. И немного помощи, если нужно.

Я рассмеялась, сердце ещё стучало быстрее: смесь радости, волнения и лёгкого смущения.

– Ты так легко говоришь, будто это просто! – сказала я, отпуская клюшку.

– Потому что я рядом, – тихо ответил он, и взгляд его был на меня направлен так, что я вдруг почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу. – И, если честно, мне нравится быть рядом.

Я повернулась к нему, чуть смущённо улыбаясь, и заметила, что наши взгляды встретились. Улыбка гитариста была мягкой, почти игривой, и в этот момент поняла, что весь день – от салфетки до гольф-поля – ведёт к этим маленьким, почти незаметным шагам доверия.

– Хорошо, – выдохнула я, ощущая лёгкое покалывание в груди. – Давай попробуем ещё раз.

Он кивнул, чуть наклонился, чтобы поправить хват, и снова коснулся моих рук – чуть дольше, чем нужно было для корректировки. Тот момент длился всего пару секунд, но в нём было столько доверия, столько тепла, что я поняла: рядом с ним я могу быть собой, смеяться над промахами и всё равно чувствовать себя уверенно и безопасно.

Мы устроились на маленькой поляне, разложив ткань, а Дориан достал бутерброды и воду. Тёплое солнце мягко согревало плечи, ветер тихо шуршал в траве, а вокруг – зелёные поля, как будто созданные для спокойного, почти личного момента. Дориан сидел рядом, чуть ближе, чем нужно, но я не чувствовала себя неловко – я точно знала свои границы и уверенно держалась.

Он положил руку рядом со мной, слегка коснувшись моей – как будто случайно, но чувствовала, что это намеренно. Лёгкий контакт, но без давления. Я посмотрела на него, слегка прищурившись, и мысленно улыбнулась: «Он думает, что может играть с моими нервами. Ха!»

– Знаешь, – сказал он, наклоняясь чуть ближе, – я редко вижу, чтобы кто-то так нервничал и одновременно получал удовольствие от игры. Ты необычная.

Я усмехнулась, держа бутерброд:

– Необычная? Это забавно. Просто я не любитель проигрывать.

Он рассмеялся тихо, его взгляд остался на мне, и в нём была какая-то тихая, почти хищная игривость:

– Я бы посмотрел еще раз с удовольствием.

Я фыркнула, внутренне смеясь над его мягким кокетством. Не смущение, а чистая ирония. Я наслаждалась моментом, видя, как он рядом, играя с каждым словом и движением.

Блэквуд взял мою руку, чтобы слегка поправить положение кисти на бутерброде, и я не отдернула. Наоборот, мысленно отметила: «Неплохо, Дориан, аккуратно и умело». Лёгкое прикосновение разлилось теплом, но я воспринимала это с юмором, а не с робостью.

– Ты знаешь, – сказал он тихо, глядя мне в глаза, – когда ты смеёшься, всё вокруг кажется проще, легче… Даже эти промахи с клюшкой.

Я ухмыльнулась, слегка наклонив голову:

– Отлично, значит, моя миссия – веселить тебя, а не тренироваться?

Он рассмеялся, тихо, почти интимно:

– Можно сказать и так. Но не думай, что ты только веселишь.

Я положила бутерброд на край ткани, пересела ближе, и он не отстранился, а просто слегка коснулся плеча, а потом прошелся пальцем по моей шее. Лёгкое прикосновение, короткое, но в нём было столько доверия и тихого флирта, что я внутренне улыбнулась. «Он проверяет, как реагирую», – подумала я, – «а я отвечаю тем же – игривостью и лёгкой насмешкой».

– Ты умеешь быть одновременно раздражающим и привлекательным, – сказала я, слегка дразня его, – и знаешь, что делаешь.

Он наклонился чуть ближе, голос тихий, с почти неслышным шёпотом:

– Именно. И ты это знаешь, поэтому улыбаешься.

Я улыбнулась шире, ощущая лёгкое волнение, но не стеснение, а азарт. Понимала, что мне комфортно, что могу шутить, смеяться, испытывать лёгкую тревогу и радость одновременно.

Мы сидели так несколько минут: солнце, ветер, зелёное поле и этот тихий, игривый контакт, который не требовал слов. Он умело создавал пространство для доверия, и я чувствовала, что могу быть полностью собой – уверенной, весёлой, сильной и немного кокетливой.

В этот момент я поняла, что флирт Дориана – не давление, а приглашение к игре, где правила придумываем мы сами. И мне это нравилось. Очень.

Я откусила бутерброд и, наблюдая за парнем, решила поднять тему, которая давно крутилась у меня в голове..

– Слушай, – начала я спокойно, с лёгкой усмешкой, – а почему вы вообще здесь, в Сисайде? Я имею в виду… ваша группа… она известна, как… ну, как «Imagine Dragons», а вы вдруг приезжаете в городок с семью тысячами жителей.

Он слегка приподнял бровь, будто ожидал этот вопрос, и улыбнулся:

– Я понимал, что рано или поздно ты спросишь.

Я прищурилась, улыбка играла на губах:

– Ну, давай честно. Почему остались?

Дориан сделал небольшой глоток воды, задумался на долю секунды и ответил тихо, но уверенно:

– На самом деле, из-за Сайласа. Он хочет перевезти Рокси в Нью-Йорк, а мы решили помочь ему, пока он решает свои дела. Вот и остались здесь.

Я кивнула, внутренне улыбаясь – логично, и чувствовала, что Дориан не пытается скрывать детали. Его спокойная прямота вызывала доверие.

– А про фонд… – продолжила я, слегка наклонив голову, – почему решил его открыть?

Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнула лёгкая искра – смесь осторожности и игривости.

– Я не хочу полностью раскрывать все детали сейчас, – сказал он, немного наклонившись ко мне, чтобы подчеркнуть интимность момента. – Но расскажу, когда придёт время.

Я усмехнулась, не теряя уверенности, – меня его ответ не смутил, а скорее раззадорил.

– То есть интригу держишь? – спросила я, играя с бутербродом, – давай, не мучай меня.

Он наклонился чуть ближе, его взгляд был мягким, почти кокетливым:

– Именно. Интрига – это часть удовольствия. Ты ведь любишь выяснять всё сразу, но иногда лучше подождать и позволить истории раскрыться постепенно.

Я слегка рассмеялась, кивая:

– С этим я могу согласиться, но только если ты обещаешь, что рано или поздно расскажешь.

– Обещаю, – сказал он тихо, с лёгкой улыбкой. – Но не сегодня. Сегодня мы просто сидим здесь, наслаждаемся моментом и смеёмся над твоими «профессиональными» ударами.

Мы сидели так несколько минут: солнце, лёгкий ветер, смех, тихий шум поля и ощущение, что мы наедине в своём маленьком мире. Я поняла, что доверять Дориану и вести с ним откровенный разговор – приятно, и что этот момент укрепляет между нами невидимую, но прочную связь.

Мы шли по извилистой тропинке парка, где деревья образовывали полутень, а солнечные лучи прорезали листву, создавая пятнистый свет на траве. Воздух был свежим, с лёгким ароматом цветущих кустов. Дориан шёл чуть впереди, потом замедлил шаг и повернулся ко мне, чтобы идти рядом.

– Знаешь, – сказал он, слегка наклоняясь ко мне, – твоя улыбка сводит меня с ума, но взгляд…

Я усмехнулась, подталкивая его локтем. Дориан прислонился чуть ближе, и я почувствовала тепло его плеча. Его дыхание было едва заметно на моей шее. Я не отстранилась, просто позволила себе насладиться моментом: уверенная, но готовая к лёгкой игре.

– Слушай, – сказала я с лёгкой насмешкой, – твоя способность шептать мне на ухо – это суперсила, да?

Он тихо рассмеялся, наклоняя голову чуть ближе, чтобы его губы едва касались уха:

– Возможно. А твоя способность реагировать – часть её силы.

Я улыбнулась, слегка дразня его:

– Тогда давай проверим пределы силы. Посмотрим, кто кого собьёт с толку первым.

Он тихо рассмеялся, слегка сжал моё плечо рукой – лёгкое, недавящее прикосновение, которое, тем не менее, оставляло ощущение близости.

Мы подошли к маленькому мостику через пруд. Дориан остановился, прислонился к перилам, а я встала рядом. Он тихо смотрел на воду, потом повернулся ко мне:

– Иногда мне кажется, что моменты вроде этого – редкость. Тишина, солнце, твой смех… Всё складывается как пазл.

– Ага, – ответила я с лёгкой улыбкой, – пазл с Дорианом внутри. И мне это нравится.

Он слегка наклонился, чтобы приобнять меня сзади, его руки мягко обвили талию, и я почувствовала тепло, которое распространилось по телу. Я не отстранилась – напротив, прижалась чуть сильнее, позволяя себе доверие и лёгкую игривость:

– Ты уверен, что умеешь вести себя так аккуратно? – спросила я тихо, оборачиваясь к нему через плечо.

– Уверен, – сказал он с улыбкой, – но мне нравится наблюдать, как ты контролируешь ситуацию.

Я тихо рассмеялась, чувствуя лёгкое возбуждение, но без робости. Это была игра: мы оба знали границы, но наслаждались близостью, игрой слов и легкими прикосновениями.

– Знаешь, – прошептала я, – приятно, что можно смеяться, шептать, трогать друг друга и при этом оставаться на своих позициях.

– Именно, – согласился он, слегка прижимая меня к себе, – и именно поэтому такие моменты… особенные.

Мы шли дальше, иногда останавливаясь, чтобы смотреть на пруд или наблюдать за птицами. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд – всё создавалось так, чтобы чувство доверия, лёгкого флирта и растущей страсти постепенно усиливалось. Я позволяла себе смеяться над его игривыми замечаниями, поддразнивать его, а Дориан отвечал лёгкой кокетливостью и вниманием.

– Ты сегодня в ударе с шутками, – сказал он, когда я слегка подтолкнула его локтем, – но я не жалуюсь. Наоборот, мне нравится.

– Ну, тогда будь готов, – ответила я с улыбкой, – завтра я могу поднять ставки.

Он наклонился чуть ближе, губы почти коснулись моего уха, и я ощутила лёгкий дрожащий поток воздуха:

– Я готов. Особенно если это касается нас двоих.

Я усмехнулась, чувствуя, как эта прогулка превращается в тонкую игру близости – без давления, без спешки, только лёгкая страсть, доверие и удовольствие быть вместе.

Я едва почувствовала движение автомобиля и тихий звук его голоса, зовущего меня по имени. Открыв глаза, поняла, что заснула прямо в синей «Тойоте» Дориана – плечо прижато к сиденью, волосы слегка растрепаны, а солнце мягко освещало лицо.

– Мейв, просыпайся, – его голос был мягким, почти шёпотом, и я почувствовала лёгкую улыбку, расползающуюся по лицу.

Я медленно потянулась и улыбнулась в ответ:

– Прости… я просто… уснула. – Голос был тихим, немного хрипловатым от сна.

Он рассмеялся тихо:

– Ничего страшного. Мы приехали.

Я села прямо, стряхнула волосы с лица и взглянула на него.

– Спасибо тебе за этот вечер, – сказала я искренне. – Он был… чудесным.

Дориан кивнул, его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного. Мы вышли из машины, и солнце осветило его лицо, подчеркивая черты, которые я так хорошо помнила и всё равно замечала заново. Дориан достал пакет с моей одеждой – аккуратно сложенной юбкой и мягким свитером.Я взяла пакет и улыбнулась, слегка покраснев. Пока я смотрела на одежду, он сделал шаг ближе, и его взгляд стал серьёзным, но мягким одновременно.

– Знаешь, – начал он тихо, слегка опуская глаза, – мы остались здесь не только ради Сайласа. Есть ещё один человек… ради которого я решил задержаться.

Я замерла, недоуменно глядя на него.

– Кто? – спросила я, пытаясь понять, что он имеет в виду.

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом, полным прямоты и неожиданной, почти пугающей уверенности.

– Ради тебя, Мейв. Я решил остаться здесь на какое-то время.

Дориан осторожно наклонился ближе, губы коснулись моих, но поцелуй стал глубже, медленнее, ни как бывает на первых свиданиях Я почувствовала, как его движения становятся более уверенными, но всё ещё мягкими, словно он читал меня, каждое движение тщательно подбирал. Его руки плавно обвили мою талию, удерживая, но не давя, а чуть прижимая меня к себе.

Моё дыхание сбилось полностью. Сердце било так, что казалось, его можно услышать самому. Я едва могла различить собственные мысли – всё внимание было сосредоточено на этом прикосновении. Лёгкий запах его парфюма смешался с ароматом свежего воздуха, и мне показалось, что мир вокруг исчез: только он, я и это напряжённое, почти осязаемое чувство близости.

Я слегка прижалась к нему, позволяя себе довериться. Его руки скользнули чуть выше, едва касаясь спины, и я ощутила лёгкое электричество в кончиках пальцев. Дориан будто погружался в поцелуй так же, как и я – медленно, вниманием, с той тонкой границей между нежностью и страстью, когда дыхание уже почти сливается.

Я чуть приподнялась на носках, чтобы почувствовать его ближе, а его руки чуть сильнее обняли меня, но всё ещё сдержанно, как будто проверяя, хочу ли я этого. Внутри всё бурлило: восторг, удивление, лёгкая дрожь, но одновременно ощущение полной защищённости.

Он отстранился едва на мгновение, чтобы встретиться глазами. Его взгляд был мягким, но в нём горел огонь, который не требовал слов. Я едва успела выдохнуть:

– Дориан… – выдохнула я, почти шёпотом, – это…

Он улыбнулся, как будто понимая мои чувства, и снова наклонился, углубляя поцелуй. Теперь движения были более согласованными, медленными, как будто мы оба искали этот момент, наслаждались каждым прикосновением. Я чувствовала, как тело расслабляется и одновременно возбуждается эмоциями: доверие, восторг, волнение и лёгкая дрожь.

Наше дыхание сбилось, и я ощутила, как каждая клетка тела реагирует на близость. Это был не просто поцелуй – это был разговор без слов, признание, обмен эмоциями, который невозможно было передать иначе.

Когда Дориан наконец отстранился, наши лбы оставались прижатыми друг к другу, дыхание неровное, но глаза сияли. Внутри меня всё ещё бурлило, сердце билось, а лёгкая дрожь по телу оставалась, напоминая о том, что этот момент навсегда изменил что-то между нами.

– Вот так, – тихо сказал он, – теперь я уверен, что остаться здесь было правильным.

Я лишь кивнула, не в силах сразу произнести слова, потому что эмоции были слишком сильны. Я поняла: после этого поцелуя мир вокруг меня стал другим, и я готова была довериться ему полностью.

Глава 8

Я проснулась от того, что на подушке пахло им. Не навязчиво, не духами, а едва уловимым, теплым следом – смесью ночного воздуха, кожи и чего-то древесного, что осталось от его прикосновений. Я прижалась лицом к холстине и зажмурилась, пытаясь удержать это ощущение, продлить миг между сном и явью, где реальность была еще мягкой и податливой.

Вчерашний вечер вспыхнул в памяти не картинками, а чувствами. Жар его ладоней на моей талии. Шероховатость его голоса, когда он сказал: «Ради тебя». Вкус его поцелуя – не жадного, а бесконечно медленного, будто он читал меня по губам и ставил точку в предложении, которое мы начали писать у самого первого концерта. Во рту до сих пор было сухо, а по коже бегали мурашки, будто тело отказывалось верить, что все это было наяву.

С трудом оторвавшись от подушки, я побрела на кухню. Ритуал приготовления кофе – мерные ложки, щелчок кофемолки, шипение машины – сегодня казался священнодействием. Каждое движение было замедленным, осознанным. Я ловила себя на том, что улыбаюсь пустой кружке. Он был здесь. В этом доме. И он поцеловал меня так, что у меня до сих пор подкашиваются ноги.

Чтобы немного прийти в себя, я включила аудиокнигу. Рокси буквально впихала мне в уши этот роман «После», твердя, что он «перевернет мое представление о страсти». Голос диктора, бархатный и интимный, заполнил тишину кухни.

«Он смотрел на нее так, будто она была единственным источником света в темной комнате…»

Я взяла нож, чтобы нарезать сыр для омлета, и лезвие замерло в воздухе. Свет. Дориан говорил мне то же самое в парке. Что я «свечусь изнутри». Я всегда считала это красивой, но пустой метафорой из песни. А сейчас? Я посмотрела на свое отражение в темном экране микроволновки – растрепанные волосы, следы вчерашней туши под глазами. Никакого свечения. Но внутри… внутри действительно горел новый, маленький и очень теплый огонек, который зажег он.

«…она знала, что это опасно, что он разрушит ее привычный мир, но не могла сопротивляться…»

«Да бросьте, – мысленно фыркнула я, разбивая яйцо в миску. – Какое там сопротивление». В моем мире, состоящем из планов уроков, отчетов и вечных переживаний за Скарлетт, Дориан появился как ураган. Не разрушающий, а сметающий все на своем пути, освобождая место для чего-то нового. И самое странное – мне это нравилось.

Я взбивала яичную смесь венчиком, и ритмичный стук по стеклу миски отдавался эхом в такт моим мыслям. А что, если Люк был прав? Что, если это всего лишь игра для него? В памяти всплыло лицо Дориана у студии – напряженное, ревнивое. Но потом – его искренность в парке, рассказ о родителях, молчаливая поддержка у больницы. Нет. То, что было вчера между нами у моей двери, нельзя было подделать. Это была не игра. Это было признание.

В этот момент на столешнице тихо завибрировал телефон. Сердце ушло в пятки, а потом рванулось к горлу с такой силой, что я чуть не выронила венчик. Экран загорелся. Одно новое сообщение. Имя отправителя заставило прервать мое дыхание.

Дориан.

Я вытерла руки о полотенце, делая вид, что мне нужно время, чтобы убрать крошки со стола. Глупая, наигранная неспешность. Я боялась открыть. Боялась, что там будет что-то обыденное, что разрушит хрупкую магию утра. Или, наоборот, что-то такое, с чем я не смогу справиться.

Я сделала глубокий вдох и коснулась экрана.

Д: «Привет, детка»

Два слова. И все внутри меня перевернулось. Никто никогда не называл меня так. «Мейв» – да. «Лорин» – со стороны директора. «Подружка» – от Рокси. Но «детка»… Это было что-то новое. Интимное. Обжигающе-нежное. Я почувствовала, как по шее разливается жар.

Мои пальцы дрожали, когда я прокрутила сообщение дальше.

Д: «Я приеду за тобой после работы. Хорошего тебе дня»

Я перечитала. И еще раз. Просто, прямо, без лишних слов. Он не спрашивал «как ты?», не сыпал комплиментами. Просто сообщал факт, как о чем-то само собой разумеющемся.

Я прижала телефон к груди, словно мой гитарист мог услышать бешеный стук моего сердца. Глупая, счастливая улыбка расползлась по моему лицу, и я не пыталась ее сдержать. Весь мир – и кухня, и за окном просыпающийся Сисайд, и предстоящий школьный день – наполнился новым смыслом. Теперь он был точкой отсчета. После работы. До него оставалось всего несколько часов.

Я посмотрела на свои руки, на недорезанный сыр, на полуприготовленный завтрак. Аудиокнига все еще играла в наушнике.

«…и в этот момент она поняла, что уже никогда не будет прежней.»

«Да уж, – выдохнула я, наливая в тарелку дымящийся кофе. – Присоединяюсь к клубу».

Я летела на работу будто на крыльях. Сообщение Дориана горело в моем телефоне и в мыслях, как маленькое солнце, согревающее изнутри. Даже серый фасад школы и унылые крики чаек над крышей не могли испортить настроения. После работы. Эти слова отбивали ритм в такт моим шагам по бетонной дорожке. Я почти не заметила, как прошла через школьные двери.

Воздух в учительской был густым от запаха старого кофе и тревоги. Это ощущение я узнавала с первого вздоха – здесь пахло проблемами. Коллеги стояли кучкой, их лица были напряжены. Рокси поймала мой взгляд и чуть заметно покачала головой, ее взгляд говорил: «Держись, приветствует дерьмо».

Прежде чем я успела что-то спросить, дверь распахнулась, и в учительскую вошел мистер Холлоуэй. Он стоял так же прямо, как всегда, отставной солдат, но сегодня в его осанке читалась не твердость, а тяжесть. Весь шум разом стих.

– Коллеги, – его голос, обычно громкий и рубленый, сегодня звучал приглушенно. Он провел ладонью по лицу, и этот жест беспомощности был страшнее крика. – Сегодня учебный день для детей отменяется. Уроков не будет.

По комнате прошел удивленный гул. Холлоуэй поднял руку, требуя тишины.

– В шесть вечера состоится общее родительское собрание.

Тишина стала абсолютной, гробовой. Я видела, как бледнеет лицо учительницы музыки, как сжимаются кулаки у нашего физрука. Это был не просто приговор бюджету. Это был приговор нашим детям.

– Секретарь уже рассылает уведомления родителям, – продолжал директор, глядя куда-то поверх наших голов. – Ваша задача – подготовить их. Смягчить удар. Объяснить, что это вынужденная мера. Что мы делаем все возможное…

После переданной информации, Холлоуэй развернулся и вышел, оставив нас в тяжелом, гнетущем молчании. Затем комната взорвалась хаосом возмущенных голосов.

– Это конец! Они добили школу!

– Как я посмотрю в глаза родителям?

– А что мне говорить моим малышам? Что рисовать можно только на уроках?

Ко мне подошла Рокси, ее глаза горели.

– Ну что, Лорин? – выдохнула она. – Опять будем мило улыбаться и раздавать родителям благостные буклетики о «сложном периоде»?

Я посмотрела на нее, и что-то во мне щелкнуло. Тепло от сообщения Дориана не исчезло. Оно странным образом трансформировалось. Оно больше не было бегством. Оно стало топливом. Если он увидел во мне силу, чтобы задержаться в этом городе, значит, эта сила действительно есть. Пора ее показать.

– Нет, Рокси, – сказала я, и мой голос прозвучал тише обычного, но с новой, стальной твердостью. – Никаких буклетиков.

Я повернулась к столу, заваленному бумагами, и взяла папку с делами своих учеников.

– Я не стану «смягчать удар». Пусть поднимется бунт. Если мы, учителя, не можем решить этот вопрос, то у родителей 100% получится.

Рокси смотрела на меня с растущим удивлением, а потом на ее лице расплылась медленная, одобрительная ухмылка.

– Наконец-то. А то я уж думала, ты только с рок-звездами храбрая.

Я не ответила на шутку. В кармане пальто я сжала телефон. Всего несколько часов до вечера. До родительского собрания. А потом – после работы.

Впервые эти два события не противоречили друг другу в моей голове. Они сливались в одно целое. Чтобы заслужить одно, я должна выстоять в другом. И я была готова на бой.

После гнетущей тишины учительской я почти бегом спустилась в свой кабинет. Мне нужны были стены, знакомые плакаты с алфавитом, запах мела и детских красок. Нужна была рутина, как противовес хаосу, который назревал внутри и снаружи.

Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. «После работы. После работы. После работы». Эта мысль была как спасательный круг. Но сейчас ее отбрасывало жестокой волной реальности.

Мне нужно было готовиться. Завтра дети придут, несмотря ни на какие собрания и сокращения. Их мир не должен рухнуть из-за взрослых игр. Я включила компьютер, и монотонный гул системного блока немного успокоил нервы. Распечатка материалов, подбор тем, подготовка раздаточных листов – это была моя территория контроля. Здесь я была богом и генералом в маленькой вселенной из двадцати пяти первоклашек.

Я выбрала тему для завтрашнего урока окружающего мира: «Домашние животные. Забота и ответственность». Ирония сверлила мне виски. Рассказывать о заботе, когда мы сами отказываемся заботиться. Я принялась вырезать из цветного картона фигурки кошек и собак. Ножницы ровно шуршали, и это шуршание действовало медитативно. Раз – два. Ровный край. Аккуратная лапка.

И вот я добралась до папки с раздаточным материалом. Нужно было достать двадцать пятый, запасной комплект. Я перелистывала листы, и мой палец наткнулся на что-то, засунутое между ними. Это был листок, смятый и сложенный в несколько раз.

Я развернула его. И сердце остановилось.

Это был рисунок. Тот самый. Чудовище с огромными, доходящими до краев листа, руками. Руками, как у отца. В углу корявым, но старательным почерком было выведено: «Мой монстр. Скарлетт».

Я не дышала. Все звуки мира исчезли. Передо мной был не просто детский рисунок. Это был крик о помощи, который мы, взрослые, проигнорировали. Свидетельство, которое я тщетно тыкала в лицо директору и психологу. И приговор.

Я провела пальцем по шершавой бумаге, по этим синим, давящим линиям. И вдруг мое сознание, с неумолимой четкостью, нарисовало карту. Не ту, что висит на стене, а свою, внутреннюю. Вот наш Сисайд – маленькая точка у океана. А вот Астория. Сорок минут езды по шоссе. Кажется, ничего. Просто соседний город.

Но на этой карте, в Астории, была другая точка. Не город, не улица. Приют. Безликое кирпичное здание за высоким забором. Комната, где сейчас сидела девочка с карими глазами, которая нарисовала это чудовище. Девочка, которая доверяла мне. Которая подарила мне рисунок с надписью «Ты – вода».

А что я сделала? Я поцеловалась с рок-звездой, пока ее мир рушился. Я радовалась сообщению «Привет, детка», пока она, наверное, плакала в подушку в чужой кровати.

Ком в горле нарастал с такой силой, что стало больно глотать. Глаза застилало горячей пеленой. Я сжала рисунок в руке, смяв его край. Слезы подступили к глазам, предательски горячие и щиплющие. Я зажмурилась, пытаясь их сдержать, но одна упрямая капля выкатилась и упала прямо на монстра, размыв синюю линию, как будто он сам плакал.

– Нет, – прошептала я себе, стирая следу тыльной стороной ладони и оставляя на щеке мокрую полосу. – Нет, нельзя. Соберись.

Но вместо того чтобы собраться, я представила ее с пугающей ясностью. Хрупкие плечики. Тихий голосок. Как она жмется к стене в коридоре, стараясь быть незаметной. И вот ее везут в незнакомое место, к незнакомым людям. Одна.

Я опустила голову на стол, на стопку свежеотпечатанных материалов. Бумага была холодной. Я сгребла рисунок и прижала его к груди, как будто могла через бумагу, через расстояние, обнять саму Скарлетт. Тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Я плакала не просто о девочке в приюте. Я плакала о своем бессилии. О жестокости системы. О том, что быть «водой», утешением, оказалось так мучительно мало. Вода не может сломать стену. Она может только огибать ее, или высыхать.

Я плакала несколько минут, пока горечь не начала понемногу отступать, сменяясь знакомым, острым чувством – гневом. Гневом на отца Скарлетт, на равнодушного психолога, на систему, на самого мистера Холлоуэя с его «оптимизацией».

Я выпрямилась, глубоко вздохнула и аккуратно, с нежностью, разгладила смятый рисунок. Затем я подошла к доске и прикрепила его скотчем в угол. Рядом написала мелом: «Иногда самые сильные монстры живут не в сказках. Но мы всегда сильнее, когда мы вместе».

Это было обращено к ней. Куда бы моя милая девочка ни смотрела сейчас, я надеялась, что она это почувствует.

Я вернулась к столу. Слезы высохли. Осталась только холодная, кристальная решимость. Вечером на собрании я буду говорить не только о кружках. Я буду говорить о ней. О Скарлетт. О каждом ребенке, для которого школа – последний оплот.

Я посмотрела на часы. До встречи с Дорианом оставалось еще несколько часов. Теперь эта встреча виделась мне не как награда, а как передышка. Как глоток воздуха перед новым боем. И я была готова к нему как никогда.

Воздух за школьными стенами показался мне особенно свежим, как глоток воды после долгого удушья. Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытереть из памяти тяжесть собрания и жгучие слезы над рисунком Скарлетт. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая тротуар в золотистые тона. Скоро. Скоро он приедет.

Мы вышли на улицу небольшой группой – я, Рокси, и еще пара учителей из младших классов. Обсуждали вполголоса предстоящее собрание, обменивались усталыми, понимающими взглядами. И тут я увидела их – у школьного двора стояли Лили и Зара, оживленно о чем-то болтая. Лили что-то рассказывала, жестикулируя, а Зара, заложив руки за спину своего модного пальто, слушала с привычной скептической ухмылкой.

– Мейв! Иди к нам! – крикнула Лили, заметив меня. Ее лицо светилось обычным теплом, и на мгновение мир будто вернулся в нормальное русло. Подруги. Простые разговоры.

Я подошла, и Рокси тут же вклинилась в беседу:

– Так, Лили, повтори, что этот твой Энтони опять выкинул? Говорила же, он скоро начнет тебе и имя будущему ребенку по графику рассчитывать!

Мы засмеялись. Это был короткий, светлый момент. Зара добавила что-то язвительное про мужскую логику, и я уже начала расслабляться, позволив знакомому голосу подруг отвлечь меня от мрачных мыслей. Я почти физически чувствовала, как тревога отступает, уступая место предвкушению вечера.

И в этот самый миг я увидела ее.

Из-за угла школы, быстрыми, нервными шагами шла миссис Вэй. Она была без пальто, в одном растянутом кардигане, волосы были растрепаны ветром. Лицо бледное, искаженное страданием и чем-то еще. Чем-то темным и острым. Она шла прямо на нас, не сводя с меня горящего взгляда.

Все замолкли. Воздух сгустился и стал тяжелым, как перед грозой.

– Миссис Вэй? – осторожно начала я, делая шаг навстречу. – Что случилось? Как Скарлетт?

Она остановилась в двух шагах от меня, ее грудь тяжело вздымалась.

– Довольна? – ее голос был хриплым, простуженным, но в нем звенела сталь. – Довольна тем, что сделала? Разрушила мою семью!

У меня перехватило дыхание. Словно кто-то ударил меня в солнечное сплетение. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

– Я… Я не понимаю, – выдавила я. – Я пыталась помочь Скарлетт. Вы же сами звонили из больницы…

– Помочь? – она горько фыркнула, и в ее глазах блеснули слезы ярости. – Вы помогли соцработникам отнять у меня дочь! Из-за ваших бумажек и жалоб ее увезли в этот приют! Муж ушел! Я осталась одна! Это ваша помощь, мисс Лорин? Разрушить все, что у нас было?

Каждое ее слово било по мне, как молоток. Я чувствовала себя виноватой. Ужасно виноватой. Ведь она была права – именно мой сигнал, мое упорство стали спусковым крючком.

– Послушайте, – тихо сказала я, пытаясь сохранить самообладание. – Ваша дочь была в опасности. Я видела синяки. Я видела ее рисунки. Я не могла молчать.

Но миссис Вэй уже не слушала. Ее гнев нашел выход.

– Вы влезли не в свое дело! – она кричала теперь, привлекая внимание прохожих. – Вы, одинокая, которая детей заводить не спешит, решили учить меня, как семью содержать? Может, вам просто нечем заняться было? Мужика нормального найти?

Это было ниже пояса. Больно и грязно. Я отшатнулась, словно от пощечины.

И тут вперед вышла Рокси. Она встала между мной и миссис Вэй, ее поза была агрессивной, как у защищающего детеныша животного.

– А вы вообще слышите себя? – ее голос звенел, как лезвие. – Вашу дочь избивал ваш же муж, а вы вините учительницу, которая за нее заступилась? Может, вам лучше к психологу сходить, а не здесь истерить?

– Рокси… – попыталась остановить я ее, но было поздно.

Лили подхватила, мягче, но не менее твердо:

– Миссис Вэй, мы все понимаем, как вам тяжело. Но мисс Лорин действовала в интересах ребенка. Она герой, а не виновник.

Зара, не двигаясь с места, холодно добавила:

– Да, странно винить врача, который указывает на рак. Вам бы мужа благодарить надо, что он вашу дочь чуть не убил, а не Мейв, которая спасла.

Мы стояли перед ней стеной – четверо против одной. Мои подруги. Мои воины. Их поддержка согревала меня изнутри, давая опору, но одновременно мучила чувством стыда. Эта женщина была сломлена. А мы, сильные и сплоченные, набросились на нее.

Миссис Вэй оглядела нас обезумевшим взглядом. Слезы, наконец, потекли по ее щекам, но это были слезы не скорби, а ненависти. Она посмотрела прямо на меня, и в ее взгляде было что-то древнее и страшнее любого гнева.

– Хорошо, – прошипела она так тихо, что это было слышно только мне. – Защищайте свою подружку. Думаете, она святая? Она разрушила мою жизнь.

Она сделала шаг назад, ее глаза сузились.

– Вы все еще об этом пожалеете. Особенно ты, мисс Лорин. Клянусь.

Она развернулась и почти побежала прочь, оставив нас в гробовой тишине. Ее последние слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. Угроза была не крикливой, не театральной. Она была тихой и оттого – по-настоящему пугающей.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна. Предвкушение свидания с Дорианом полностью испарилось. Его место занял тяжелый, холодный камень страха.

«Вы все еще об этом пожалеете»

Но я смотрела вслед удаляющейся фигуре. Это была не просто истеричка. Это была мать, у которой отняли ребенка. И какими бы благими ни были мои намерения, я стала для нее олицетворением зла. И теперь эта боль, эта ярость были направлены на меня.

Вечер, который должен был стать счастливым, внезапно окрасился в зловещие тона.

Я не помню, как мы оказались в моем кабинете. Кажется, Рокси взяла меня под руку и почти силой привела сюда, пока Лили и Зара шли следом, создавая живой щит между мной и любопытными взглядами. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я, наконец, рухнула на стул у своего рабочего стола, заваленного милыми, бесполезными теперь поделками.

Слезы хлынули с новой силой, тихие, горькие, безудержные. Я не рыдала, я просто распадалась на части. Все, что сдерживало меня последние дни: тревога за Скарлетт, ярость на систему, напряжение с Дорианом, – вырвалось наружу под ядовитым напором слов ее матери.

– Я разрушила их семью… – выдохнула я, уткнувшись лицом в ладони. Холодный металл обручального кольца, которое я все еще носила в память о бабушке, больно впивался в кожу. – Она права. Я влезла не в свое дело.

– Какое еще не в свое дело! – Рокси присела передо мной на корточки, ее голос был резким, но руки, державшие мои колени, – твердыми и теплыми. – Твое дело – защищать детей. Ты спасла эту девочку от побоев! Ты что, хотела бы, чтобы она сейчас была дома с этим чудовищем?

– Но она осталась одна… – всхлипнула я. – Я видела ее глаза. Она сломлена. И она ненавидит меня. А я… я чувствую себя такой виноватой.

Лили подошла и положила руку мне на плечо. – Мейв, дорогая, горе управляет ею, а не разум. Она не может злиться на мужа, на которого, возможно, до сих пор надеется, или на себя, потому что это невыносимо. Вот ты и стала громоотводом.

– Да она просто сволочь, – отрезала Зара, прислонившись к шкафу с канцелярией. – Неблагодарная и слепая. Тратить энергию на таких – себя не уважать.

Я знала, что они правы. Каждая из них была по-своему права. Но их слова разбивались о каменную глыбу вины, давившую на мою грудь. Я чувствовала себя ужасно одинокой в этой правоте. Они не видели взгляд миссис Вэй. Они не слышали ту тихую, леденящую душу клятву.

Вдруг Рокси резко встала.

– Все. Хватит этого балагана.

Она посмотрела на меня, потом на дверь. В ее глазах мелькнула решимость.

– Сиди тут.

Она вышла, хлопнув дверью. Лили и Зара переглянулись в недоумении. Я слишком была поглощена своим горем, чтобы думать, куда она пошла. Может, за водой? Или за тем самым психологом, которого так люто ненавидела?

Прошло несколько долгих минут. Я утирала слезы рукавом свитера, пытаясь взять себя в руки. И тогда дверь снова открылась.

В проеме стояла Рокси. А за ее спиной – он.

Дориан.

Он был в своей черной кожаной куртке, волосы как всегда в беспорядке. Его взгляд сразу нашел меня, пригвозжденную к стулу, с заплаканным, распухшим лицом. В его глазах не было ни удивления, ни вопросов. Была только мгновенная, абсолютная концентрация. Как будто все остальное в мире перестало для него существовать.

Рокси кивнула ему и бросила нам:

– Я написала и сказала, что у тебя ЧП. Кажется, Блэквуд летел сюда. Затем она толкнула вперед Лили и Зару. – А ну, девочки, расходимся. Шоу окончено.

Они вышли, прикрыв за собой дверь. Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Я не могла оторвать от него взгляд, чувствуя себя абсолютно беспомощной и оголенной. Он видел меня в очередной раз не собранной учительницей, не кокетливой девушкой на свидании, а вот такой – разбитой, заплаканной, некрасивой.

Дориан не бросился ко мне, не начал забрасывать вопросами. Он медленно подошел, взгляд скользнул по разбросанным на столе листам, по рисунку Скарлетт на доске, и будто сложил пазл. Потом подошел ко мне и, не говоря ни слова, опустился на корточки прямо перед моим стулом. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Привет, – тихо сказал он, и его голос был похож на мягкое одеяло, наброшенное на промокшего человека.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь новый предательский всхлип. Я отвернулась.

Но Дориан осторожно, всего двумя пальцами, коснулся моего подбородка и мягко повернул мое лицо к себе. Его прикосновение было таким нежным, что новые слезы брызнули из моих глаз.

– Не отворачивайся от меня, – попросил он.

– Дориан… она… – я пыталась объяснить, но слова сбивались в комок.

– Я все знаю. Рокси в сообщении мне все рассказала, – он не отпускал моего взгляда. Его глаза, такие пронзительные обычно, сейчас были глубокими и бездонными, как озеро в ночи. – Ты слушай меня сейчас очень внимательно, Мейв Лорин.

Он сделал паузу, давая мне успокоить дыхание.

– Ты не виновата. Ни в чем. Ты поступила как единственный адекватный взрослый в этой ситуации. Мудак – это ее муж. Стерва – это она, если винит тебя, а не его. А ты… ты – герой. Понимаешь?

Он говорил это не с пафосом, а с такой простой, железной уверенностью, что его слова начали пробиваться сквозь толщу моей истерики.

– Но она сказала… что я пожалею… тем более, зная, на что способен мистер Вэй, страх теперь у меня в груди, – прошептала я, и голос мой дрогнул от страха.

На его лице что-то дрогнуло. Не страх, а холодная, хищная тень.

– Пусть попробует, – сказал он тихо, и в его тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Ты теперь не одна. Со мной. Запомни это.

Потом он поднял руку и большим пальцем осторожно, с невероятной бережностью, стер слезу с моей щеки. Его прикосновение было обжигающе теплым.

– И перестань плакать, а то все эти бумажки размокнут, – он легонько ткнул пальцем в стопку распечаток на столе, и в его глазах промелькнула знакомая искорка. – Твоим малышам нельзя завтра скучать без новых заданий.

Это было так неожиданно, так просто и по-домашнему, что я фыркнула сквозь слезы. Смех смешался с плачем, и напряжение внутри начало таять.

Он не стал обнимать меня, не пытался прижать к себе. Он просто сидел на корточках передо мной, держа меня своим взглядом и тихими, твердыми словами. И в этой его позе: сильного, знаменитого мужчины, смирившего свою гордыню, чтобы опуститься на уровень заплаканной учительницы, – было больше силы и защиты, чем в самых крепких объятиях.

В его присутствии угроза миссис Вэй вдруг стала казаться не такой уж и страшной. Не потому, что он мог ее устранить. А потому, что я поняла: что бы ни случилось, я не останусь с этим одна.

И это осознание было таким же теплым и надежным, как его рука, которая теперь лежала на моей коленке, просто лежала, молча говоря: «Я здесь. Все будет хорошо».

Конференц-зал школы был похож на аквариум, наполненный густым, тревожным сиропом. Воздух гудел от сдержанных разговоров, скрипа стульев, нервного кашля. Родители сидели тесными рядами – кто-то с равнодушным видом листал телефон, кто-то, напротив, впивался взглядом в сцену, где за длинным столом восседала администрация. Я сидела с краю, на последнем ряду, стараясь дышать глубже. Руки были ледяными, а в горле стоял ком.

Рядом, в полумраке, сидел Дориан. Он пришел без приглашения, просто появился в дверях зала за минуту до начала, поймал мой взгляд и молча занял место рядом. Его присутствие было плотным, как щит. Я чувствовала исходящее от него тепло и пыталась черпать в нем спокойствие.

На сцену вышел мистер Холлоуэй. Его речь была выверенной, гладкой, как отполированный камень. Он говорил об успехах школы, о высоких показателях, о трудностях финансирования. Он ходил вокруг да около, как хищник, высматривающий удобный момент для атаки. Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Он говорил о детях как о статистике, о кружках – как о статьях расходов.

– …и теперь я хочу предоставить слово одному из наших лучших педагогов, мисс Мейв Лорин, которая расскажет о достижениях наших самых младших учеников», – его голос прозвучал для меня как вызов.

Все взгляды устремились на меня. Ноги стали ватными. Я поднялась и пошла к сцене, чувствуя, как дрожат колени. Проходя мимо стола Дориана, я мельком встретилась с его взглядом. Он не улыбнулся, лишь чуть заметно кивнул.

«Ты справишься».

Этот беззвучный сигнал дал мне сил сделать последний шаг к микрофону.

Я начала говорить. Голос сначала срывался, но я смотрела не на чиновников, а в глаза родителей. Я рассказывала не об успеваемости. Я рассказывала об их детях. О том, как застенчивый Хэнк в шахматном кружке впервые громко сказал «шах!». О том, как маленький Оуэн на кружке музыки, закрыв глаза, впервые спел соло во время игры на гитаре, и голосок звенел, как колокольчик. Я говорила о свете в их глазах, когда они бегут на любимое занятие, о Скарлетт Вэй. Не называя имени, я сказала о девочке, для которой эти два часа в неделю были островком безопасности в море домашнего ужаса.

Я видела, как лица родителей меняются. Появлялись улыбки, кивки понимания. Они видели в моих словах своих детей. Я превращала сухие факты в живые истории. И в этот момент почувствовала не страх, а яростную, огненную правоту.

Но все должно было закончиться. Я закончила речь и отошла от микрофона под тихие, но искренние аплодисменты. Мистер Холлоуэй снова вышел вперед. Его лицо было каменным.

– Благодарю мисс Лорин за эти… трогательные примеры, – сказал он, и в его голосе прозвучала легкая снисходительность. – Что наглядно демонстрирует, какую большую работу мы проводим. И тем тяжелее мне сообщить о вынужденной мере…

Он сделал драматическую паузу. Воздух в зале застыл.

– В связи с оптимизацией бюджета, с следующей недели шахматный кружок и кружок музыки для начальных классов прекращают свою работу.

Сначала была тишина. Абсолютная, оглушительная. Люди не сразу поняли. Потом, как одна волна, по залу прокатился гул недоумения, который мгновенно перерос в гнев.

– Что?! – крикнул кто-то с первого ряда.

– Как это прекращают? Это же лучшие кружки!

– Вы с ума сошли!

Холлоуэй пытался что-то говорить поверх криков, о «сложных временах» и «отсутствии выбора», но его голос тонул в нарастающем хаосе. Родители вскакивали с мест, их лица искажались возмущением. Кто-то кричал, что будет жаловаться в управление образования, кто-то требовал вернуть деньги за оплаченные занятия. Это был настоящий шторм. Я стояла у края сцены, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Мои теплые слова о детях разбились о ледяную стену бюрократии, и теперь их осколки ранили людей.

И в этот момент, сквозь шум и гам, я почувствовала его прикосновение.

Дориан подошел ко мне. Он не сказал ни слова, просто взял мою ледяную, дрожащую руку в свою. Его ладонь была большой, теплой, шероховатой от струн. Он сжал ее не сильно, но так уверенно, так твердо, будто привязывал меня к спасательному тросу.

Я посмотрела на него. Дориан смотрел не на разъяренную толпу, а на меня. Его взгляд был спокоен и ясен. В нем не было ни капли паники или осуждения. Было просто понимание. И в этом понимании была бездна силы.

Шум вокруг будто отступил, стал фоном. Я чувствовала только его руку. Ее тепло растекалось по моей руке, проникало в грудь, согревая ледяной ком страха и отчаяния. Он не тянул меня, не пытался увести. Он просто стоял рядом, держа за руку, молча говоря: «Я здесь. Я вижу этот ужас. И мы это переживем».

В его прикосновении не было романтики. Это было нечто большее. Это была опора. Согласие. Союз.

Директор что-то кричал в микрофон, родители неистовствовали, но мой мир сузился до точки соприкосновения наших ладоней. Впервые за весь этот кошмарный день я перестала чувствовать себя одинокой бунтаркой. Рядом был человек, который не боялся ни гнева толпы, ни системы. Который взял меня за руку не для утешения, а как знак того, что теперь он – часть этой борьбы.

Я медленно выдохнула и чуть сжала его руку в ответ. Спасибо.

Он ответил легким, почти незаметным пожатием. Все будет.

И пока зал содрогался от скандала, мы вдвоем молча стояли в его эпицентре, связанные этим простым, безмолвным обещанием.

Шум обрушился на меня тягучей, оглушающей волной. Я стояла у края сцены, парализованная, чувствуя, как мои собственные слова разбиваются о ледяную стену равнодушия. Руки дрожали.

И тут его пальцы сплелись с моими. Тепло. Сухое, твердое. Оно потянуло за собой. Дориан не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к выходу. Он просто повел меня прочь.

Дверь в коридор закрылась, и наступила оглушительная тишина. Я прислонилась к прохладной стене, глаза сами закрылись.

– Все зря, – выдохнула я, и голос сорвался. – Просто зря. Как будто я в стену кричала.

Он шагнул ближе. Я почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом кожи куртки.

– Слышишь? – его голос был тихим и очень близким.

Я открыла глаза.

– Да слышу. Кричат. Ругаются. Что я и хотела услышать?

– Нет, – он качнул головой, его взгляд был острым. – Они не ругаются. Они горят. Ты их подожгла

Я фыркнула, горько и безнадежно.

– Отлично. Подожгла. И что? Сейчас все сгорит дотла, включая мою работу.

– Твою работу? – он чуть сжал мою руку. – Мейв, они там орут не из-за отчетов. Они орут из-за Хэнка, который, блин, наконец-то заговорил в шахматном кружке. Из-за Оуэна, который боялась петь и играть на гитаре, а теперь поет. Они орут, потому что ты ткнула их лицом в их же детей. Ты только что выиграла себе целую толпу союзников

Я смотрела на него, и его слова понемногу пробивались сквозь пелену отчаяния. Они кричали… да, о конкретных детях. Не о бюджете. Я медленно выпрямилась, оторвавшись от стены. Взгляд упал на поблекшую афишу благотворительного концерта.

– Союзники – это хорошо, – сказала я, и голос все еще дрожал от накала эмоций. – Но у них нет денег. А у школы… – Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как снова накатывает отчаяние. – Боже, это же невозможно. Совершенно невозможно.

Вместо ответа Дориан мягко коснулся моего лица. Большая, теплая ладонь легла на мою щеку, большой палец провел по коже, стирая след неудавшейся слезы. Его прикосновение было таким нежным, таким неожиданным после только что пережитого хаоса, что я замерла.

– Возможно, – тихо сказал он. Его взгляд был серьезным, но в глубине глаз горела та самая уверенность, что рушила стены. – Доверься мне.

Моя рок-звезда наклонилась медленно, давая мне время отстраниться. Но я не отстранилась. Я смотрела на его приближающиеся губы, и все тревоги, весь шум, вся ярость куда-то ушли. Осталась только тишина коридора и его дыхание на моей коже.

Его поцелуй был не страстным, а бесконечно нежным. Утешение. Обещание. Его губы были мягкими и теплыми, они просто лежали на моих, словно заключая негласный договор. Это длилось всего мгновение, но в нем было больше понимания и поддержки, чем в любых словах.

Когда он отстранился, лоб его остался прижатым к моему.

– Видишь? – прошептал он. – Еще не все потеряно. Просто нужно дышать. И действовать.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дыхание перехватывало, но теперь не от паники, а от щемящего чувства защищенности. Он взял мою руку, и его пальцы снова сплелись с моими – уже не как спасательный круг, а как нечто само собой разумеющееся.

– Пройдемся? – предложил он. – Просто подышим. А потом… потом начнем составлять тот самый план.

Мы вышли в прохладную ночь. Улицы были пустынны. И пока мы шли, я больше не думала о поражении. Я думала о тепле его губ на моих и о том, что самая трудная битва – это та, которую идешь не один.

Его сообщение «Привет, детка» утром казалось началом чего-то нового. Теперь его поцелуй ощущался не как романтический жест, а как печать на нашем союзе. И в этом союзе была тихая, железная сила, способная изменить все.

Глава 9

Пять часов утра. Школьный стадион был пустыней, залитой светом рассвета. Воздух висел холодной, влажной пеленой, и каждый вдох резал мои легкие лезвием. Я бежала.

Ноги сами выбивали ритм на резиновом покрытии – быстрый, навязчивый, почти механический. Я пыталась убежать от вихря внутри: от памяти о его взгляде, серьезном и полном веры, когда мы вчера сидели за кухонным столом и строили планы; тепла его руки на моей, когда Дориан вел меня через коридор, подальше от криков. От шепота в полумраке ее гостиной: «Ты была невероятной».

Не «красивой». Не «сексуальной». Невероятной. Словно я совершила что-то невозможное. И это щекотало нервы куда сильнее.

Я прибавила скорость, чувствуя, как горят мышцы бедер. Хорошая боль. Очищающая. Она делала реальность осязаемой. Вчерашний вечер казался нереалистичным, так как рок-звезда и учительница начальной школы вместе составляли бизнес-план по спасению шахматного и музыкального кружков. Абсурд. Прекрасный, головокружительный абсурд.

В кармане леггинсов завибрировал телефон, нарушая ритм. Я сбавила темп, перейдя на шаг, и, тяжело дыша, достала его. Горло пересохло, сердце колотилось где-то в висках.

Сообщение было кратким.

Д: «Выжила? Юрист ждет данные к полудню. Не подведи. Я до сих пор под впечатлением от твоих мыслей»

Я прислонилась лбом к холодной металлической стойке ворот, чувствуя, как по лицу расползается глупая улыбка. Под впечатлением от меня – Мейв Лорин, которая пару недель назад могла только проверять тетради и переживать, что не успевает на утренний педсовет.

Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре.

М: «В процессе выживания. Данные будут. И я тоже. Под впечатлением.»

Я отправила сообщение, сунула телефон обратно в карман и снова рванула с места. Но теперь бег был другим. В нем не было бегства – присутствовала энергия и ясность.

Солнце только начинало подниматься над крышами домов, окрашивая небо в персиковые тона. Новый день начинался. И я была готова к нему.

Воздух в школе с утра пахнет по-особенному – старой бумагой, воском для полов и невысказанными тревогами. Но сегодня я вдохнула его как боевой аромат. Сообщение Дориана горело в моем телефоне деловым и обнадеживающим маячком. К полудню. Не подведи.

Я знала, где найти Рокси. Музыкальный класс по четвергам всегда был ее территорией до начала уроков. Я заглянула внутрь. Рокси стояла у старого пианино, в наушниках, отбивая ритм пальцами по крышке. На ее лице было знакомое сосредоточенное выражение – то самое, с которым она писала новые песни.

– Рокс? – окликнула я, подходя ближе.

Она сняла один наушник, и ее лицо расплылось в ухмылке.

– Ну что, Лорин? Как обстоят дела?

Я фыркнула, но не могла сдержать улыбки.

– Мне нужна смета. На твой кружок. Расходы за год. Всё.

Брови Рокси поползли вверх.

– Смета? Серьёзно? Ты хочешь посчитать, в какую сумму обошлись караоке-версии Queen моим отчаянным детишкам этой школы? – она явно наслаждалась моментом.

– Я хочу найти спонсора, Рокси, – сказала я прямо, глядя ей в глаза. – Частное финансирование. Чтобы кружок не закрыли. Но для этого нужны цифры. Официальные.

Ухмылка с ее лица сползла, сменившись мгновенной, хищной заинтересованностью. Она отбросила наушник на шею.

– Вот это да. Блэквуд и впрямь тебя зарядил. Идея огонь. – Она уперлась руками в бедра. – Смета… Ладно. Бумажки где-то в бухгалтерии валяются. Сделаю. Но что я получу за это? – она подмигнула.

– Получишь свой кружок! И возможность продолжать калечить слух детям песнями своей группы, – парировала я. – И мою вечную благодарность.

– Ладно, ладно, уговорила, – Рокси махнула рукой, но в глазах горел азарт. – К полудню будут тебе твои циферки. Только смотри, если этот твой гитарист кинет, я свою гитару о его голову расшибу.

– Он не кинет, – сказала я с уверенностью, которая удивила меня саму. – И он не «мой гитарист». Он… партнер.

– Ага, партнер, – фыркнула Рокси, снова надевая наушник. – С глазами, как у голодного волка, когда на тебя смотрит. Беги к своему шахматисту, партнерша. Я тут поработаю.

Следующей остановкой был кабинет мистера Флинна, преподавателя по шахматам. Его реакция, предсказуемо, была совершенно иной.

Он сидел за столом, расставляя фигуры на шахматной доске с сосредоточенным видом хирурга, готовящегося к операции. Его спокойствие было полной противоположностью энергии, что бурлила во мне.

– Мистер Флинн, можно вас на минуту?

Он поднял на меня взгляд за стеклами очков.

– Мисс Лорин. Если это о вчерашнем печальном инциденте, я полагаю, все сказано.

– Как раз наоборот, – сделала шаг вперед. – Я считаю, еще не все сказано. Мне нужна ваша помощь. Полная смета расходов на шахматный кружок за год.

Он медленно опустил шахматную королеву на клетку.

– Смета? С какой стати? Администрация приняла решение. Игра окончена.

Его голос был ровным, бесстрастным.

– Решение можно оспорить. Я Рассматриваю возможность частного финансирования. Спонсорства.

Мистер Флинн снял очки и принялся медленно протирать их платком. Он смотрел куда-то мимо меня, в пространство, заполненное логикой и неизбежностью.

– Мисс Лорин, – начал он с легким снисхождением в голосе. – Я преподаю шахматы двадцать лет. Я научил детей думать на три хода вперед. И первый ход, который я сделал, услышав о сокращениях, – это смириться. Это единственный разумный ход. Не тратьте свои силы. И мои: на сбор бумажек, которые отправятся прямиком в макулатуру.

Его слова обжигали, как удар тростью. Они были такими… разумными. Таким голосом говорит сама система. Но я вспомнила Хэнка: сосредоточенное личико, когда обдумывал ход, тихое «шах», от которого у меня ёкало сердце.

– Это не для макулатуры, мистер Флинн, – сказала я, и мой голос прозвучал тише, но тверже. – Это для Хэнка. И для всех детей, для которых ваши занятия – это единственное место, где они чувствуют себя гениями. Прошу вас дать мне цифры. А дальше я сама.

Он посмотрел на меня поверх очков. Долгим, изучающим взглядом.

– Упрямство – не лучшая стратегия в шахматах, мисс Лорин, – заметил он, но в его тоне уже не было прежней безнадежности. – Но… ладно. Документы в папке с зеленой обложкой, на верхней полке шкафа. Берите.

Выйдя из кабинета, я прислонилась к прохладной стене. Первый пункт плана был выполнен. Пусть и с трудом.

Я нашла Рокси в учительской, где она с победным видом заливала в себя кофе из автомата. Она протянула мне второй стаканчик.

– Держи, партнерша. Твои циферки почти готовы. Бухгалтерия немного тормозит, но к одиннадцати будут.– Она прищурилась. – А ты выглядишь так, будто только что проиграла в шахматы мистеру Флинну. Что случилось?

Мы присели на старый диван в углу, подальше от возможных ушей. И слова полились из меня сами, как из прорванной дамбы. Я рассказала ей о Дориане. Не о поцелуях и не о жаре, а о том, как он слушал. О том, как он сказал: «Ты была невероятной». О том, как мы сидели над планом, и я чувствовала себя не ученицей, а равной.

–…а еще он оставил деньги, Рокси, – выдохнула я, понизив голос до шепота. – На юриста. Для Скарлетт. Говорит, нашел контакты, но нужно выбрать хорошего специалиста.– Я замолчала, глотая комок в горле. – Я иногда думаю… она там, в приюте, одна. И я чувствую себя так, будто должна быть ей чем-то вроде… я не знаю… большой сестры? Мамы? Я даже не представляю, с чего начать.

Рокси слушала, не перебивая, что было для нее редкостью. Ее лицо стало серьезным. Она положила свою руку поверх моей.

– Слушай, Лорин. Ты и так для нее больше, чем кто-либо. Ты ее защитила. А сейчас ты делаешь все, что в твоих силах. С деньгами Блэквуда шансов стало больше. Это круто. – Она тяжело вздохнула. – Знаешь, а у меня тут свои новости. Не знаю даже, как тебе сказать.

Я насторожилась. По тону Рокси это было что-то важное.

– Говори. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.

Она посмотрела куда-то в сторону, на стену с расписанием уроков, но явно ее не видя.

– Сайлас… Он предложил мне переехать. В Нью-Йорк.

Воздух застыл у меня в легких. Я смотрела на нее, не в силах произнести ни слова. Это было настолько огромно, неожиданно, что мой мозг отказывался это обрабатывать. Нью-Йорк. Это же на другом конце страны. Другая жизнь.

– Пере…переехать? – наконец выдавила я. – Но… твоя работа? Твои друзья? Твоя… группа?– Я смотрела на ее татуировки, на синие пряди в волосах, на эту нашу учительскую, которая была ее такой же крепостью, как и моей. Я не могла представить эту школу без Рокси. И свои будни без этой девушки.

Рокси горько усмехнулась.

– Работа? Тут кружки закрывают. Друзья… – она ткнула пальцем в меня, – будут скучать. А группа… Ну, что группа? Мы играем в баре для пятидесяти человек. А там… там у «Пустых Гаваней» контракт, студия, туры. Это его жизнь. И он предлагает ее мне.

В ее голосе слышалась не только растерянность, но и надежда. И я поняла. Это было не просто предложение, но и совместное бытие без расстояния.

– Рокси… – я не знала, что сказать. Поздравить? Умолять остаться? – Что… что ты ему ответила?

– Я сказала, что подумаю, – она отвела взгляд. – Это же не просто так, собрать чемодан и уехать. Это… это все бросить.– Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько смешанных чувств, что у меня сжалось сердце. – Бросить тебя одну разгребать все это… с кружками, со Скарлетт и твоим новым рок-звездой.

Мы сидели в полной тишине, и гул школьной жизни за дверью казался далеким и незначительным. Мир вдруг перевернулся. Только что мы планировали спасать кружки, а теперь оказалось, что под угрозой самое важное – наша дружба.

Я была в полном изумлении. И впервые за этот день моя новая, обретенная уверенность дала трещину.

Тишина в углу учительской стала густой, почти осязаемой. Я смотрела на Рокси, а она смотрела в свой стаканчик, как в гадальный шар, пытаясь разглядеть там свое будущее. Известие о возможном отъезде повисло между нами тяжелым шаром, отнимая воздух.

– Бросить? – наконец прошептала я. Это слово резануло больнее всего. – Рокси, ты ничего никому не должна. И уж тем более не должна жертвовать… этим. – Я обвела рукой нашу скромную, знакомую до боли учительскую. – Ради меня.

Она резко подняла на меня глаза. В них бушевала настоящая буря – боль, надежда, страх.

– Жертвовать? Мейв, ты вообще слышишь себя? Это же Нью-Йорк! Это шанс, который выпадает раз в жизни! Но как я могу уехать, зная, что ты тут одна? С твоим обостренным чувством справедливости, этой девочкой, с этим твоим Дорианом, который… который может в любой момент укатить в свой мир и оставить тебя с разбитым сердцем и кучей проблем?

В ее голосе звучала не злоба, а отчаянная, свирепая забота. Та самая, что заставляла ее всегда вставать на мою защиту.

– Я не брошу тебя в дерьме, Лорин. Я не могу.

Я взяла ее за руку и сжала ее пальцы, покрытые тонкими серебряными кольцами. Холод металла смешивался с теплом кожи.

– Ты меня не бросишь. Потому что если ты решишься… это будет не побег, а шанс. А я… – я сглотнула, – я научусь справляться. У меня, кажется, появился… тот, кто поможет, если будет трудно. А еще у меня есть Зара и Лили. Мы справимся.

Сказать это было невероятно трудно. Это значило отпустить. Признать, что наша дружба может существовать и на расстоянии. Что ее счастье не должно быть приковано к моему.

Рокси смотрела на меня, и постепенно буря в ее глазах начала стихать, сменяясь чудовищной грустью и облегчением одновременно.

Внезапно дверь в учительскую распахнулась, и на пороге показалась запыхавшаяся Лили.

– Мейв! Ты здесь! Ты не представляешь… – она остановилась, увидев наши лица. – Ой. Вы… у вас важный разговор?

Рокси быстро отняла руку и сделала глоток кофе, маскируя эмоции под маской привычной крутости.

– Да нет, просто мир спасаем. В чем дело, Лили?

Лили перевела взгляд с нее на меня, все еще взволнованная.

– Мейв, к тебе пришел… Люк. Ждет у твоего кабинета. Говорит, что ему нужно срочно поговорить. Он выглядит… странно.

Ледяная струя пробежала по моей спине. Разговор с Рокси, каким бы тяжелым он ни был, был реальным и честным. А визит Люка… от него бедой. Той самой, о которой предупреждала Рокси.

Я встретилась взглядом с Рокси. Ее взгляд был красноречивее любых слов:

– Видишь? Я не могу тебя оставить вот с этим.

Я глубоко вздохнула и встала.

– Хорошо, Лили. Иду. Рокси… мы еще поговорим.

Я вышла в коридор, чувствуя, как земля уходит из-под ног. День, начавшийся с такой ясной цели, внезапно превратился в клубок из счастья, горя, надежд и страхов. И теперь мне предстояло встретиться с прошлым, которое, казалось, не желало меня отпускать.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Слова Рокси о Нью-Йорке висели в воздухе тяжелым эхом, смешиваясь с липким страхом от вести о Люке. Я сделала глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак расшатанные нервы, и направилась к своему кабинету.

Он стоял спиной ко мне, разглядывая детские рисунки на стене. Его поза была напряженной. Походка у меня была тихой, но он почувствовал мое приближение и резко обернулся. Лицо его было бледным, глаза лихорадочно блестели, но в них читалась неуверенность, которой я раньше не видела.

– Мейв, – выдохнул он мое имя, и его голос дрогнул. – Спасибо, что вышла.

Я остановилась на почтительном расстоянии, инстинктивно скрестив руки на груди. Тело помнило ту ночь, его внезапную силу, грубость, свое собственное беспомощное отвращение.

– Люк. Лили сказала, ты хотел поговорить. – Мой голос прозвучал холодно и отстраненно, как будто я говорила с незнакомцем.

Он поморщился, почувствовав этот лед.

– Да. Мне нужно… нет, я должен извиниться. За то, что произошло тогда. Около твоего дома… я не имел права. Это было отвратительно. Я перешел черту, и мне до сих пор стыдно. Не узнаю себя в том поступке.

Он говорил искренне, в его словах слышалась настоящая мука. Но мое тело, помнящее его силу, не хотело слушать оправданий. В горле встал ком.

– Да, Люк. Ты перешел черту. Ты напугал меня. И простые слова «извини» здесь маловаты для этого ничтожного поступка.

– Я знаю! – он сжал кулаки, но не сделал шага вперед, словно боясь снова меня спугнуть. – Я не прошу прощения за один поступок. Я прошу шанса… нет, не так. Я хочу, чтобы ты знала, что это больше не повторится. Никогда. Я был ослеплен ревностью, я… я просто сошел с ума от мысли, что ты выбираешь его.

– Мой выбор – это мое дело, Люк. И он не оправдывает твоих действий. Ни тогда, ни твоих слов у студии.

Я чувствовала, как во мне растет гнев. Гнев на него – за то, что он заставил меня чувствовать себя жертвой. И гнев на себя – за эту непроходящую дрожь в коленях.

– Ты права, – он опустил голову. – Абсолютно права. Но, Мейв, ради всего святого, просто будь осторожна. Я могу быть больным ревнивцем, но то, что я узнал о Дориане… это не пустые сплетни. Их группа ушла с «Метрополиса» под гром скандала. Его обвиняли в плагиате, дело замяли только благодаря деньгам его семьи. Он умеет создавать образ, но под ним…

– Хватит! – мой голос прозвучал резко, эхом отдаваясь в пустом коридоре. Я сама удивилась своей твердости. – Я не буду слушать это. Не сейчас. Не после того, что ты сделал. Ты потерял право давать мне советы о том, кто опасен, а кто нет.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах мелькнуло неподдельное страдание. Но мне было все равно. Впервые за все эти годы мне было все равно на его боль. Моя собственная была важнее.

– Люк, наши пути разошлись. Я приняла твои извинения. Но это конец. Любому нашему общению. Пожалуйста, просто… оставь меня в покое.

Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Спиной я чувствовала его тяжелый, полный отчаяния взгляд. Но я не обернулась. Впервые за долгое время я поставила свою безопасность и свое душевное спокойствие выше его чувств.

И это было одновременно и страшно, и освобождающе.

Весь оставшийся день прошел как в тумане. Я автоматически вела уроки, слышала собственный голос со стороны, отвечала на вопросы детей, но мозг был где-то далеко. Слова Люка, его боль, его предупреждения – все это крутилось в голове навязчивой каруселью, смешиваясь с тревогой за Рокси и горечью от возможной разлуки.

«…дело замяли только благодаря деньгам…»

Я тряхнула головой, пытаясь отпустить эти мысли. Нет. Я не позволю ему отравить это. Не позволю его больной ревности разрушить то хрупкое доверие, что начало зарождаться между мной и Дорианом. Но семя сомнения, черт возьми, уже было брошено в почву. И оно пускало корни.

После последнего урока я заперлась в своем кабинете. Нужно было готовиться к ужину. Я смотрела на свое отражение в темном экране монитора – уставшее лицо, синяки под глазами. Сегодня вечером я не хотела быть учительницей Мейв, заваленной проблемами. Я хотела быть просто девушкой, которая идет на свидание с мужчиной, который ей нравится.

Я переоделась в простое, но элегантное платье – темно-синее, под цвет ночного неба. Нанесла чуть больше туши, чтобы глаза казались ярче. Помада… Я колебалась, затем выбрала нейтральный оттенок. Не вызывающий, но уверенный.

В половине седьмого у входа в школу зажглись фары его «Тойоты». Сердце екнуло. Я вышла, стараясь дышать ровно.

Он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь. На нем был темный пиджак вместо привычной кожаной куртки, и от этого он выглядел иначе – более строго, но оттого еще более притягательно. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, оценивающий, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок от легкой улыбки.

– Привет, – сказал он, и его голос прозвучал низко и спокойно, как будто смывая с меня всю дневную суету и тревоги. – Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, – я села на пассажирское сиденье, чувствуя, как знакомый запах его парфюма окутывает меня, как защитный кокон. – Ты тоже.

Он тронулся с места, и несколько минут мы ехали молча. Музыка играла тихо, что-то инструментальное и меланхоличное.

– Как прошел твой день, милая? – наконец спросил он, бросив на меня быстрый взгляд.

Слово «милая» прозвучало так естественно, с такой легкой, нежной иронией, что мне вдруг захотелось рассказать ему все. О Рокси. О Люке. О своих страхах. Но я сдержалась. Не сейчас. Не в начале вечера.

– Сложный, – честно ответила я, глядя в окно на проплывающие огни города. – Но продуктивный. Данные по кружкам почти собраны. А твой?

Он усмехнулся, но в усмешке слышалась усталость.

– Переговоры с лейблом. Вечная борьба за творчество против коммерции. Иногда мне кажется, что быть простым учителем куда честнее.

Его слова поразили меня.

– Почему?

– Потому что ты каждый день видишь результат своего труда. В глазах детей. А я… я продаю эмоции, упакованные в красивую обложку.

Он сказал это без жалости к себе, просто как констатацию факта.

И в этот момент Люк со своими «фасадами» и «плагиатом» показался мне маленьким и жалким. Передо мной был не миф, не рок-звезда. А уставший мужчина, который искал в этой поездке в Сисайд чего-то настоящего. Так же, как и я.

Он свернул на узкую дорогу, ведущую к морю. Впереди, на скале, светилось здание ресторана – уединенное и элегантное.

– А что насчет твоего фонда? – спросила я. – Разве это не честный результат? Помощь детям?

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то теплое и уважительное.

– Это попытка компенсации, Мейв. Попытка вернуть хотя бы часть того, что забирает слава.

Мы подъехали к ресторану. Швейцар открыл мне дверцу. Дориан вышел, обходя машину.

– А знаешь, – тихо сказал он, подавая мне руку, – с тех пор как я встретил тебя, эта необходимость в компенсации стала чувствоваться… не так остро.

Он не отпустил мою руку, когда мы пошли к входу. Его пальцы были твердыми и надежными. И в тот момент, под шум прибоя где-то внизу и в свете далеких звезд, я почти поверила, что все будет хорошо.

Ресторан был таким, каким я представляла себе рай – тихим, утонченным, с панорамными окнами, открывающими вид на бескрайнюю, темную гладь океана, усеянную лунной дорожкой. Нас провели к столику в уединенном углу, где свет свечи отбрасывал танцующие тени на его лицо, делая его черты еще более загадочными и резкими.

Он помог мне сесть, его пальцы на мгновение задержались на спинке моего стула, и это легкое прикосновение вызвало по спине знакомую дрожь. Мы остались одни, и мир с его проблемами – Люком, Рокси, закрывающимися кружками – остался где-то там, за стеклом.

– Знаешь, – начал он, когда официант принял заказ, – я провел полдня, думая о нашей вчерашней… стратегической сессии.

Он произнес это с легкой улыбкой, играя основанием бокала с вином.

– Ты поражаешь меня. Большинство людей на твоем месте опустили бы руки. А ты… ты не просто веришь в чудо. Ты составляешь ему бизнес-план.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение постепенно покидает мои плечи.

– Это не чудо. Это логика. Если система не работает, нужно найти способ обойти ее. Ты же сам сказал.

– Я много чего говорю, – он посмотрел на меня пристально, и в его глазах плясали огоньки от свечи. – Но редко встречаю человека, который не просто слушает, а слышит и… действует. В тебе есть сталь, Мейв Лорин. Под всей этой мягкостью и заботой.

Его слова были похожи на бальзам. После дня, полного сомнений и атак, они укрепляли что-то во мне.

– Может, она там откуда-то и берется, – тихо сказала я, глядя на вино в своем бокале. – Когда знаешь, что за твоей спиной стоят дети, у которых отнимают последнюю радость… или когда понимаешь, что кто-то верит в тебя больше, чем ты сама.

Мы замолчали. Шум прибоя доносился сквозь стекло приглушенным, мощным гулом. Это молчание было комфортным, наполненным пониманием.

И тогда я решилась. Прятаться было бессмысленно.

– Люк приходил ко мне сегодня, – выдохнула я, не поднимая глаз.

Я почувствовала, как Дориан замер. В воздухе повисло напряжение.

– Ясно, – его голос стал нейтральным, осторожным. – И как… твой бывший лучший друг?

– Он извинялся. За тот вечер. Говорил, что не узнает себя в том поступке. – Я наконец подняла на него взгляд. – А потом… потом он начал рассказывать мне о тебе. О каком-то скандале с лейблом «Метрополис». Обвинениях в плагиате.

Я ждала вспышки гнева, отрицания, насмешки. Но он просто смотрел на меня, его лицо в свете свечи было серьезным и спокойным.

– И что ты почувствовала, когда он это говорил? – мягко спросил он.

Этот вопрос застал меня врасплох. Я ожидала всего, но не этого.

– Я… испугалась. Не его слов, а… его одержимости. А потом… мне стало интересно, где правда.

Он медленно кивнул, как будто этого и ждал.

– Хочешь знать мою версию? Без прикрас. Это некрасивая история.

– Да, – прошептала я. – Хочу.

Он отпил глоток вина и отставил бокал.

– Мы не крали чужие песни. Наш бывший продюсер с «Метрополиса» попытался приписать себе часть авторских прав на наш первый успешный альбом. Тот, что вывел нас в топ. Когда мы отказались, он запустил в прессу утку о плагиате. Да, у моего отца есть деньги. И да, он помог нам нанять лучших юристов, чтобы мы могли доказать свою правоту в суде, а не разориться на судебных издержках. Мы выиграли дело. Продюсер публично извинился. Но осадочек, как говорится, остался. Для многих мы так и остались теми, кто «откупился». Это цена, которую я плачу за свое имя.

Он говорил просто, без пафоса, без оправданий. Он смотрел мне прямо в глаза, и я видела в его взгляде не вину, а усталую горечь от несправедливости.

– Я не прошу тебя верить мне на слово, – добавил он. – Все документы есть в открытом доступе. Судебные решения. Ты можешь все проверить.

И в этот момент я поняла, что не буду ничего проверять. Потому что его прямоту, его готовность говорить о неприятном нельзя было подделать. Это была та самая честность, которой так не хватало Люку.

– Я верю тебе, – сказала я тихо.

На его лице появилось выражение глубокого облегчения. Он протянул руку через стол, и я положила свою в его ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, теплые и твердые.

– Спасибо, – он улыбнулся, и это была самая искренняя его улыбка за весь вечер. – А знаешь, что самое смешное? Если бы не этот скандал, я, возможно, никогда бы не создал свой фонд. Не начал бы помогать другим отстаивать свои права. Иногда самое дерьмо в жизни дает теху… удобрения для чего-то хорошего.

Мы просидели так еще несколько мгновений, держась за руки через стол. Океан шумел за окном, свеча трещала, а в груди у меня расцветало новое, хрупкое и очень сильное чувство – доверие.

– Так значит, – я сжала его пальцы, – твой фонд – это тоже своего рода бизнес-план? Только для исправления прошлого?

Он рассмеялся, и его смех был легким и свободным.

– Что-то вроде того. Но, кажется, с твоим планом по спасению кружков он может пересечься. И мне это нравится. Очень.

Ужин прошел в легкой, непринужденной беседе. Мы говорили обо всем и ни о чем. О музыке, о книгах, о глупостях. И с каждым мгновением стена между нашими мирами становилась все тоньше.

Когда мы вышли из ресторана, ночной воздух был прохладным и соленым. Он снова взял меня за руку, и на этот раз его пальцы сплелись с моими естественно, как будто так и должно было быть.

– Я отвезу тебя домой? – спросил он, и в его голосе я услышала не просто вопрос, а предложение. Возможность продолжить этот вечер.

Я посмотрела на него – на его лицо, освещенное луной, на его глаза, в которых читалась надежда и обещание чего-то большего. Страх уступил место anticipation.

– Да, – кивнула я, чувствуя, как учащенно бьется сердце. – Отвези меня домой.

И когда он поцеловал меня у машины, это был уже не поцелуй утешения или страсти. Это было молчаливое соглашение. Обещание того, что наша ночь только начинается.

Дверь с грохотом захлопнулась, и мы оказались в полной темноте прихожей, прижавшись друг к другу. Его губы не просто целовали меня – они пожирали, а мои руки в ответ срывали с него пиджак, швырнув куда-то в угол.

– Дориан… – его имя сорвалось с моих губ хриплым стоном, когда его зубы слегка задели мою нижнюю губу.

– Молчи, – прошептал он в мое горло, его руки срывали застежку на моем платье. – Целый день я сходил с ума, думая о том, как ты раздвигаешь ноги для меня.

Его грубые, откровенные слова обожгли меня, как удар кнута. Во рту пересохло, а между ног вспыхнула такая влажная жара, что я затряслась. А Дориан в это время плавно подбирался руками к месту, которое изнывало от желания.

– Да? – я сама удивилась своей наглости, срывая с него рубашку, кнопки отлетели с сухим треском. – А я думала о том, как ты вошел в меня. Так медленно…

Он рычал, прижимая меня к стене своим телом так, что ощущала его твердый член. Прикосновения Дориана продолжали дразнить мою кожух выводя различные узоры на бедрах.

– Я просто хотел, чтобы ты запомнила каждый сантиметр.– прервался, чтобы укусить мою шею.

Мы свалились на диван, но ему было мало. Дориан стащил меня на пол, на грубый ворс ковра, в полосу лунного света. Его руки были повсюду – грубые, требовательные, срывая с меня последние лоскуты стыда и одежды.

– Боже, какая же ты влажная, – он провел пальцами между моих ног и облизнул их, а я выгнулась от прикосновения. – Это все мне?

– Да… черт возьми, да, только тебе! – я вцепилась ногтями в его плечи, когда его палец вошел в меня.

Он смотрел на меня сверху, его глаза в полумраке горели чистой, животной похотью.

– Скажи, что хочешь.

– Хочу тебя. Всего. Сейчас же.

Больше не было нежности. Было только голодное, яростное соединение. Он вошел в меня одним резким, глубоким толчком, вырывая из горла дикий, неприличный крик. Я обвила его ногами, притягивая глубже, принимая каждый его жесткий, точный удар.

– Черт, Мейв, ты так идеально обхватываешь меня… – его голос срывался на каждом движении.

Я не могла говорить. Могла только стонать, поднимая бедра навстречу его яростным движениям. Я чувствовала на себе губы Дориана, которые покрывали поцелуями кожу моей шеи, руки, которые крутили между пальцев соски. Мое тело готовилось выплеснуть расслабляющую энергию по всем конечностям. Дориан ощутил это, ускоряясь, его дыхание стало тяжелым, а голос хриплым.

– Кончай со мной, – приказал он, и в его тоне была дикая власть. – Хочу чувствовать, как ты кончаешь на мне. Сейчас.

Его слова, его напор стали последней каплей. Волна накатила с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Я кричала, кусая его плечо, чувствуя, как мое тело бьется в судорогах удовольствия. Его собственный стон был глухим и торжествующим, когда он излился в меня, горячим и бесконечным.

Я опустила голову на ковер, тяжело дыша, обливаясь потом. Дрожь еще не отпускала мое тело. Дориан лежал на мне, его вес был тяжелым и приятным.

– Господи… – он выдохнул мне в волосы. – Я… черт.

Я не могла ничего сказать. Просто провела рукой по его мокрой спине, чувствуя, как бьется его сердце. Обычные слова здесь были бы кощунством.

Он медленно перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и прижал к себе. Его рука легла на мою грудь, ладонь прикрыла бьющееся сердце.

Мы замолчали. И в эту самую секунду абсолютного покоя на тумбочке резко и оглушительно завибрировал его телефон. Звонок был настойчивым, режущим, как сигнал тревоги.

Дориан вздрогнул, его тело на мгновение напряглось. Он неохотно приподнялся на локте, его лицо в лунном свете стало напряженным.

– Прости, это, наверное, Сайлас… или менеджер. Что-то срочное. – Он потянулся за телефоном, его движения были сонными, замедленными.

Я наблюдала, как синий свет экрана осветил его лицо. Дориан щурился, пытаясь прочитать сообщение. И вдруг я увидела, как это лицо изменилось. Не сразу, а будто слой за слоем. Сначала легкая досада сменилась настороженностью, потом брови медленно поползли вверх, а губы сжались в тонкую белую ниточку. Все расслабленность, вся нежность моментально испарились. Он замер, уставившись в экран, и по его спине пробежала судорога.

– Дориан? – тихо позвала я, и мой собственный голос показался мне чужим. В груди защемило ледяной тревогой. – Что-то случилось?

Мой гитарист не ответил. Он медленно, почти механически, повернул телефон ко мне. Его рука дрожала.

На ярком экране был скриншот. Первая полоса глянцевого онлайн-журнала. Кричащий желтый заголовок:

«ДОРИАН БЛЭКВУД БОЛЬШЕ НЕ ХОЛОСТЯК! Тайный роман с девушкой из провинции взорвал сеть!»

А под заголовком – фотография. Та самая. С поля для гольфа. Он стоял сзади, склонившись ко мне, его руки лежали на моих, поправляя хват клюшки. А на моем лице, повернутом к нему, была запечатлена такая смесь счастья, доверия и легкого смущения, что смотреть на это сейчас было физически больно. Мы выглядели… идеально. Счастливо. И абсолютно беззащитно перед этим вторжением.

Я не могла оторвать глаз от экрана. Звон в ушах заглушал все звуки. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

– Это… что это? – выдохнула я, хотя все и так было предельно ясно.

– Это… дерьмо, – его голос был хриплым, в нем звенела ярость, тут же подавленная усталостью. Он убрал телефон, как будто он был раскаленным, и провел рукой по лицу. – Это Сайлас. Предупреждает. Значит, это уже везде.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не уверенность, не страсть, а что-то похожее на страх. Не за себя. А за меня.

– Мейв… – он произнес мое имя с такой болью, что мне захотелось его обнять, но я была парализована. – Прости. Я так глупо… я не подумал, что нас могут снять, особенно в этой глуши. Я вообще не думал.

Я отползла от него, завернулась в простыню, внезапно почувствовав себя до жути голой и уязвимой. Не физически, а… морально. Весь наш только что родившийся хрупкий мир, все эти доверительные разговоры, эта нежность – все это было выставлено на всеобщее обозрение. Превращено в сплетню.

– Что… что теперь будет? – спросила я, и мой голос прозвучал детски-беспомощно.

Он тяжело вздохнул и сел на край кровати, спиной ко мне. Его плечи были напряжены.

– Теперь… теперь начнется ад. Звонки журналистов. Сплетни. Вбросы грязи. Они будут копать в твоей жизни, Мейв. В твоей работе. В твоем прошлом.

Он обернулся, и его лицо было суровым.

– Ты готова к этому? Потому что отступать уже поздно.

Я смотрела на него – на этого человека, который только что был моим убежищем, а теперь стал источником угрозы для моего тихого, налаженного мира. И вместо ожидаемого ужаса, внутри вдруг зародилась странная, холодная решимость.

Он смотрел на меня, ожидая паники, слез, упреков.

Я медленно выпрямила спину и встретила его взгляд.

– Знаешь, а я, кажется, уже привыкла бороться.

В комнате повисла тишина. Снаружи, в полной темноте, завывал ветер, предвещая бурю. А мы сидели на краю кровати, всего в шаге друг от друга, но между нами уже лежала целая пропасть, которую предстояло заполнить доверием. Или она должна была поглотить нас обоих.

Глава 10

Просыпалась я постепенно, тону в тёплых обрывках воспоминаний о вчерашнем вечере. Думаю о прикосновениях Дориана, смехе, о том, как его голос, низкий и чуть хриплый, растворялся в темноте моей спальни. Еще не открыв глаза, я потянулась рукой к его стороне кровати, жаждя подтверждения, что всё это не сон.

Простыня была еще теплой, но пустой.

Меня пронзила короткая, острая иголка паники. Мир на мгновение поплыл. А потом я увидела её. Примятая салфетка, наша фирменная замены блокнотам, лежала на его подушке. На ней его стремительный, угловатый почерк:

«Не смотри новости. Чай на кухне. Решаем всё. Твой.»

Одно слово «Твой» заставило сердце сделать сальто. Оно было таким простым и безоговорочным. Я вдохнула запах его духов, все еще витавший в воздухе, и поднялась с кровати. Пол под босыми ногами показался холодным, а за окном мир вдруг стал слишком большим и слишком внимательным.

Я нашла его в гостиной. Он стоял спиной ко мне, у панорамного окна, за которым просыпался Сисайд. Стройный, собранный, в простой футболке и мятых тренировочных штанах. Но его поза, его осанка выдавали в нем не того расслабленного человека, что готовил мне чай неделю назад. Это была стойка бойца.

– Она не является публичной фигурой, и я настаиваю на полном удалении всех упоминаний, – его голос был стальным, деловым, лишенным всякой теплоты. – Если они проигнорируют уведомление, подавайте иск. Немедленно. Меня не волнуют издержки, интересует её безопасность.

Я застыла на пороге, чувствуя себя посторонней на собственной кухне. Моя рок-звезда говорил обо мне так, словно я была хрупким активом, который нужно защитить. И в этом не было ничего унизительного – это проявление заботы. Он не спрашивал, хочу ли я этого. Он просто выстраивал крепостные стены.

Дориан закончил звонок, повернулся и увидел меня. Его лицо было маской сосредоточенности, но стоило нашим взглядам встретиться, как в его глазах растаял лёд, обнажив бездну беспокойства.

– Доброе утро, детка, – его голос снова стал тем самым, что шептал мне на ухо прошлой ночью. – Как ты?

– Пока не знаю, – прошептала я, подходя к нему. – Ощущаю себя… как экспонат под стеклом. Все смотрят, а я не могу пошевелиться.

Он встретил меня на полпути, его руки взяли мои, сжали с такой силой, что дрожь в кончиках пальцев начала утихать.

– Никто на тебя смотреть не будет, – сказал он без тени сомнения. – Юристы уже работают. Я не позволю ни одному папарацци приблизиться к тебе, но это часть моей жизни.

За завтраком царила странная, напряженная тишина. Дориан был задумчив, перебирал свой телефон, его брови были сдвинуты. Я пила чай, и он казался мне горьким, несмотря на две ложки сахара.

– Мейв, – он наконец отложил телефон. – Есть еще кое-что. Я вспомнил того человека. Мистера Вэя.

Я посмотрела на него, не понимая.

– Я видел его. Он был агрессивен. Нападал на женщину прямо на улице. Я хотел вмешаться, но она… она умоляла меня не делать этого. Говорила, что будет хуже.

Холодная волна прокатилась по моей спине. Картинка возникла перед глазами сама собой: испуганное лицо миссис Вэй, ее подобострастные улыбки на родительских собраниях, ее усталые, потухшие глаза.

Это была она, – выдохнула я. – Мама Скарлетт.

Дориан кивнул, его взгляд был тяжелым и понимающим.

– Я не знал тогда, что это они. Но теперь, зная масштабы…

Он сделал паузу, выбирая слова.

– Я уже говорил тебе про деньги, которые тебе передала Лили. Они не просто так висят в воздухе. Это не жест, а инструмент. Нанять хорошего, дорогого адвоката для матери Скарлетт – это, возможно, единственный способ легально вытащить девочку из приюта и оградить её от отца. Система, которую ты пытаешься заставить работать, сломана, Мейв. Мы будем действовать поверх неё.

Он сказал «мы». Это маленькое слово прозвучало громче любого признания. Дориан не предлагал помочь, хочет идти вместе. И в этот момент, среди хаоса страха, стыда и неопределенности, ощущение плеча, каменной стены, которую мой молодой человек был готов стать за меня и за моих детей, было единственным, что имело значение. Я протянула руку через стол и коснулась его ладони.

Хорошо, – тихо сказала я. – Мы будем действовать поверх системы.

В его глазах вспыхнула та самая искра, что зажгла во мне «вечные огни». И я поняла, что каким бы ни был шторм снаружи, здесь, за стенами, которые он строил, было наше тихое, ни на что не похожее убежище.

Тот самый комфортный штиль, что мы с Дорианом нашли за завтраком, длился ровно до того момента, пока мой телефон не взорвался. Он не просто завибрировал, а затрепетал в конвульсиях, бессильно подпрыгивая на столешнице, заливая кухню яростным синим светом экрана.

Мое сердце провалилось куда-то в пятки. Я посмотрела на Дориана с таким ужасом, что он мгновенно насторожился.

Он молча подвинул ко мне телефон. Я взяла его с ощущением, что держу в руках живую, шипящую змею. Экран был залит сообщениями из общего чата.

– Это подруги, – прошептала я.

Р: «МЕЙВ. ТЫ В ИНТЕРНЕТЕ. ЧТО ЗА ХРЕНЬ? ОТВЕЧАЙ НЕМЕДЛЕННО».

Р: «Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ. СКАЖИ, ЧТО МНЕ ВЗЯТЬ? ПИВО? ТЕКИЛУ? ПЕРЦОВЫЙ БАЛЛОН?»

Меня передернуло. Типичная Рокси – сразу к действию, к защите с кулаками наперевес.

Л: «О боже, милая, я только что увидела… Фотография с поля для гольфа… Вы выглядите так счастливо… Но заголовок… Это ужасно! Они что, следили за вами?»

Голос Лили, даже в тексте, звучал мягко и тревожно. Она всегда видела сердцевину, даже в самом уродливом клубке сплетен.

З: «Классика паблисити. Дориан, твои пиарщики вообще спят или их уволили в рамках экономии?»

Ирония Зары была как острый скальпель – болезненная, но точная. Она всегда разбирала все на молекулы.

Я чувствовала, как жар поднимается к моим щекам. Стыд, гнев, беспомощность – все смешалось в один ядовитый коктейль. Они видели это. Все они видели мой частный миг, вывернутый наизнанку и выставленный на всеобщее обозрение.

– Не читай, – тихо, но твердо сказал Дориан. Его рука легла мне на запястье, удерживая его от дрожи. – Это просто белый шум. Они скоро переключатся на новую игрушку.

Но я не могла оторваться. Мне было важно чувствовать их беспокойство, любовь, гнев, и это заставляло меня ощущать себя еще более уязвимой. Я была центром этого шторма, и мне так хотелось спрятаться.

И тогда Дориан сделал нечто совершенно неожиданное. Он взял мой телефон. Не вырывая, а просто мягко забрав его из моих потных пальцев. Он нашел наш чат, нажал на кнопку голосового сообщения и поднес аппарат к губам. Его взгляд был прикован ко мне.

Он нажал «запись».

– Девочки, – его голос прозвучал в тишине кухни не как рок-звезды, а как капитана корабля в шторм. Спокойный, властный, обволакивающий. – Тихо. С Мейв всё в порядке.

Я уже третий час на телефоне с юристами. Эту статью придавят, а следующий папарацци, который сунет объектив в её жизнь, уедет с полицией. Всё под контролем. Продолжайте жить как обычно. Рокси, не вези текилу. Привези кофе получше, наш закончился.

Он отпустил кнопку и отправил сообщение. В чате на секунду повисла тишина, а затем появились три почти синхронных ответа:

Л: «Окей».

З: «Принято».

Р: «Кофе и печеньки через 20. Держись, крошка».

И на этом всё. Никаких лишних вопросов и паники. Он одним своим голосом, одной фразой возвел вокруг меня стену, о которой говорил. Дориан взял на себя их тревогу и вернул им уверенность.

Я смотрела на него, и комок в горле наконец начал рассасываться.

– Ты… ты их успокоил, – прошептала я.

Он положил телефон экраном вниз и обнял меня, прижав к своей груди. Я слышала ровный, сильный стук его сердца.

– Все просто: я сказал им правду. Ты в безопасности со мной. И это единственный факт, который имеет для них значение.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его пальцы мягко провели по моей щеке, смахивая слезу.

– И для тебя он должен быть единственным фактом, который имеет значение прямо сейчас. Забудь про шум. Забудь про статью. Сегодня просто будь Мейв. Учительницей. Подругой. Моей.

И в тот момент, несмотря на сжимающийся от страха живот, несмотря на унижение, я почувствовала, как что-то твердое и спокойное выпрямляется внутри меня. Дориан не просто защищал меня от мира – напоминал мне, кто я есть, когда мир пытается сделать из меня заголовок. И это было сильнее любой статьи.

Примерно через двадцать минут в дверь постучали. Три быстрых удара, будто пулеметная очередь.

Дориан поднял бровь, глядя на меня.

– Похоже, кавалерия.

Я кивнула, и по лицу невольно расползлась первая за сегодня улыбка.

– Открой. Это наши.

Дориан впустил её. Рокси ворвалась в прихожую, как ураган в кожанке и с разноцветными прядями волос, торчащими в разные стороны. В одной руке она сжимала поднос с тремя картонными стаканами, в другой – бумажный пакет, от которого шел умопомрачительный аромат свежей выпечки.

– Ну, где она? Жива? – выпалила она, сбрасывая ботинки и окидывая Дориана оценивающим взглядом. – Кофе, как приказывали, ваш величество. Хотя я все еще считаю, что текила была бы адекватнее в вашей ситуации.

Она поставила поднос на стол, и я увидела, что в стаканах был не кофе, а чай. Мой любимый, мятно-ромашковый, с медом.

– Рокс… ты же сказала кофе, – удивился Дориан, разглядывая стаканы.

– Ну да, – фыркнула она. – А потом я подумала, что от кофе ее сейчас еще сильнее затрясет. А тебе, – она кивнула в мою сторону, – нужно успокоиться, а не взвинчиваться. Так что пейте свой успокоительный коктейль.

Затем она вытащила из пакета коробку с еще теплыми, рассыпчатыми печеньками и, отодвинув их в сторону, с торжествующим видом протянула мне отдельный маленький пакетик.

– А это… для главной пострадавшей. Потому что некоторые вещи не обсуждаются.

Я развернула его. Внутри лежал идеальный, золотистый фисташковый круассан. Из местной пекарни у рынка, куда ходили с Рокси по субботам последний год.

У меня снова предательски запершило в горле. Это было настолько… Рокси. Грубая, прямая, с кулаками и громкими словами наготове, но при этом видящая тебя насквозь и помнящая самые важные мелочи.

– Спасибо, – прошептала я, сжимая в руках теплый круассан. – Правда.

– Да ладно тебе, – она отмахнулась, но я видела, как смягчился уголок ее глаза. – Не растапливай его своими соплями. Ешь.

Дориан наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку. На его лице играла тень улыбки.

– Знаешь, Слэйд, из тебя вышел бы неплохой командир, – заметил он.

– Так и есть, Блэквуд. Только мои солдаты – дети, а оружие – знания и печеньки, – парировала она, впиваясь взглядом в его телефон. – Так что там с этими пиратами? Говоришь, все под контролем?

– Юристы работают, – коротко ответил Дориан, но его взгляд был серьезен. – Статью придержали. Следующую не пропустят.

Рокси изучающе смотрела на него несколько секунд, а затем резко кивнула, словно поставив внутреннюю галочку.

– Хорошо. Ладно. Значит, план такой: вы тут с юристами, а мы, – она ткнула пальцем в себя, а потом в меня, – будем заниматься другим. Пока ты тут отбиваешься от папарацци, нам нужно понять, куда девались деньги на кружки. Потому что если их кто-то украл, я лично оторву ему кое-что поинтереснее рук.

Ее слова вернули меня в реальность, резкую и неудобную, но знакомую. Проблема Скарлетт, проблема школы, воровство… Это была наша головная боль. А статья в таблоиде – лишь дымовая завеса.

Я отломила кусочек круассана. Он таял во рту, сладкий и нежный. И впервые за это утро я почувствовала не просто поддержку, а твердую почву под ногами. У меня был Дориан, выстраивающий юридические бастионы. И у меня была Рокси, готовая идти с меня в атаку с печеньками и фисташковым круассаном в руках. Это был странный, но идеально сбалансированный союз. И с ним можно было идти на что угодно.

Тот хрупкий мирок спокойствия, что мы с Рокси и Дорианом построили на кухне, рухнул в одно мгновение. На экране моего телефона, все еще лежавшего лицом вниз, как подстреленная птица, загорелся вызов. Не тревожная вспышка общего чата, а настойчивое, неторопливое свечение. Имя на экране заставило мое сердце сделать болезненный кульбит: «Мама».

Все внутри меня сжалось. Рокси, увидев мое выражение лица, тут же замолчала на полуслове. Даже Дориан замер, уловив смену атмосферы.

– Мам, – выдохнула я, поднимая телефон с ощущением, что беру в руки гранату. – Привет.

Голос в трубке звучал не тревожно, как у подруг, а сдержанно-холодно, будто из другой, более строгой вселенной.

– Мейв, дорогая. Объясни, пожалуйста, что это за новости? Твоя тетя Марта только что прислала мне ссылку.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Какие новости, мам? – попыталась я сыграть в неведение, хотя голос выдавал меня дрожью.

– Не притворяйся, Мейв. Про этого… Дориана Блэквуда. Он музыкант, да?

Каждое слово было отчеканено, как монета. В ее тоне не было любопытства – лишь судья, ведущий допрос.

Я почувствовала, как во рту пересыхает.

– Да, мам. Он музыкант.

– Объясни мне, милая, – ее голос стал еще тише, а от этого еще опаснее, – как так вышло, что моя скромная, разумная дочь, учительница начальных классов, оказалась в центре скандальной статьи в таблоиде с рок-звездой?

Меня будто окатили ледяной водой.

– Это не скандальная статья, мам! Это просто… сплетни. Они всё переврали.

– Сплетни не возникают на пустом месте, Мейв. Хорошие, надежные мужчины не оказываются в таких историях. Ты же помнишь, что у нас в семье ценится. – Пауза, многозначительная, как удар гонга. – Скромность. Надежность. Честный труд. Как тот милый Эдди, твой бывший. Вот с кем все понятно.

В горле у меня встал ком. Мама тыкала в самое больное, которое всегда считала для меня единственно верным. Эдди. Безопасный, предсказуемый, одобренный.

– Мам, при чем тут Люк? – попыталась я возразить, но мой голос прозвучал слабо.

– При том, что я чувствую подвох, дочь моя, – ее голос наконец дрогнул, и в нем проступила материнская тревога, вывернутая наизнанку в виде недоверия. – Эти богемные типы… они ветреные. Играют чувствами. А ты… ты вся в меня. Ранимая. Доверчивая. Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно.

«Снова». Это слово повисло в воздухе между нами, словно призрак моего давно забытого подросткового романа, закончившегося слезами. Для нее это был аргумент. Для меня – старая, неактуальная история.

Я сжала телефон так, что костяшки побелели. Я видела, как Дориан смотрит на меня, его взгляд был тяжелым и понимающим. Он все слышал. И мне от этого было одновременно и неловко, и горько.

– Мама, послушай, – я сделала глубокий вдох, пытаясь вложить в голос всю твердость, на которую была способна. – Дориан… он не такой. Он хороший человек, заботится обо мне. Прямо сейчас он здесь и решает эту проблему с юристами, чтобы защитить меня.

– Защитить? – в ее голосе прозвучала едва уловимая насмешка. – Или прибрать к рукам? Деньги, Мейв, имеют свойство ослеплять и менять людей. И я не хочу, чтобы они изменили тебя. Или чтобы кто-то играл с твоими чувствами, пользуясь твоей… простотой.

От этих слов мне стало физически больно, будто в груди раскрылись ножницы. Мама не верила в мой выбор, в мою способность отличить искренность от игры. Она видела во мне все ту же маленькую девочку, которую нужно уберечь от большого, страшного мира.

– Мам, хватит, я не маленькая девочка. Мне двадцать четыре. Я сама могу решать, что для меня хорошо.

– Я твоя мать, Мейв. Я всегда буду видеть в тебе свою маленькую девочку. И всегда буду бояться за тебя, – ее голос дрогнул по-настоящему. – Пожалуйста… просто будь осторожна. И помни, что здесь, дома, тебя всегда ждут. Если что.

«Если что». Это было и обещание убежища, и прогноз неминуемого провала.

Мы повесили трубку почти одновременно. Я опустила телефон на стол, не в силах поднять взгляд. Сладкий запах фисташкового круассана теперь казался мне приторным и чужим.Рокси хмуро смотрела в окно, а Дориан методично собирал со стола наши пустые стаканы, его молчание было красноречивее любых слов.

– Все в порядке? – его вопрос был тихим, без давления.

Я покачала головой, пытаюсь отвлечься от подступающих слез. Была вскрыта старая, глубокая рана, в которую только что сильно ткнули пальцем.

– Она… она просто боится за меня.

– Все хорошие матери боятся, – мягко сказал он. – Особенно, когда их дочь начинает летать выше, чем они сами когда-то могли себе позволить.

Его слова попали точно в цель. Она желала мне безопасности, которую сама для себя выстроила. А Дориан со своим миром, с его деньгами, с его славой был воплощением всего непредсказуемого и опасного.

Я посмотрела на него. На его спокойное, серьезное лицо. И поняла, что этот бой мне предстоит не с папарацци и не с вороватой администрацией школы (предположительно). Этот бой был со стенами, выстроенными любовью и страхом, внутри моего собственного сердца.

– Я отвезу вас обеих, – заявил он, и в его тоне не было вопроса. – В школу.

Я хотела возразить. Сказать, что мы сами справимся, что не хочу привлекать к себе еще больше внимания его шикарной машиной у ворот школы. Но один взгляд на его поджатые губы и твердый взгляд заставил меня понять: это не обсуждается. Для него это был вопрос безопасности и контроля. И после сегодняшнего утра я была не в том состоянии, чтобы оспаривать эту необходимость.

– Хорошо, – тихо согласилась я. Рокси лишь пожала плечами.

Поездка была молчаливой. Я сидела на пассажирском сиденье, глядя на знакомые улицы, которые вдруг показались мне враждебными. Каждый прохожий, каждый остановившийся рядом автомобиль казался потенциальной угрозой. Дориан вел машину собрано, его взгляд постоянно скользил по зеркалам, отслеживая обстановку. Он не включал музыку.

Когда он остановился у заднего входа в школу, он повернулся ко мне.

– Ты уверена, что хочешь сегодня ехать одна? – его голос был тихим, но я слышала подтекст: «Ты уверена, что справишься?»

Я кивнула, избегая его взгляда.

– Мне нужно… сделать это самой. Это моя работа. Мой долг.

Он не стал спорить. Просто протянул руку и на мгновение сжал мою ладонь. Его прикосновение было твердым и теплым, якорем в бушующем море.

– И звони. В любой момент.

Рокси уже ждала меня на улице, засунув руки в карманы косухи. – Пошли, училка. Дети ждут.

Школа стала моим ковчегом. Здесь, за толстыми стенами, не было места скандальным статьям и материнским упрекам. Здесь царили свои, понятные законы, звонки, гомон на переменах, запах мела, дезинфекции и детских бутербродов. Состоялась утренняя линейка, где шестнадцать пар детских глаз смотрели на меня с безраздельным доверием. Скимминг через «Pledge of Allegiance», где я, как и всегда, пропускала слова «under God», и несколько детей, зная эту мою маленькую традицию, шепотом делали то же самое.

Я погрузилась в урок с головой. Мы изучали жизненный цикл бабочки, и я наблюдала, как малыши, разинув рты, смотрят на картинку с гусеницей. Это был идеальный метафорный побег: от кокона скандала – к чему-то новому, прекрасному и неизвестному.

Но даже здесь тень от внешнего мира настигала меня. На большой перемене ко мне подошла миссис Хендерсон, учительница третьего класса, и, многозначительно улыбнушись, сказала:

– Видела сегодня утром интересную статью, Мейв. Поздравляю, кажется?

Ее взгляд скользнул по моей левой руке в поисках кольца. Я просто улыбнулась в ответ и что-то пробормотала про необходимость проверить тетради.

День тянулся мучительно медленно и пролетел пугающе быстро. Когда прозвенел последний звонок и дети, вихрем вылетев из класса, оставили после себя гробовую тишину, я осталась сидеть за своим учительским столом. Я смотрела на пустую комнату, на разбросанные мелки, на яркий рисунок бабочки, висевший на доске. И я знала, что нужно быстрее собраться и уехать к Скарлетт. Не могу позволить этому дню закончиться на ноте страха и унижения.

Я достала телефон. Мои пальцы дрожали, когда я набирала сообщение Дориану.

М: Я собираюсь в Асторию к Скарлетт. Вечером, скорее всего, не увидимся.

Ответ пришел почти мгновенно.

Дориан: Я еду. Буду у школы через 10.

Я сжала телефон. Нет. Не так. Я не могла позволить ему решать за меня каждый мой шаг, ограждать меня от мира даже в тот момент, когда мотивы были чисты. Мне нужно было сделать это самой. Чтобы доказать… себе. Чтобы почувствовать, что я все еще управляю своей жизнью.

Я набрала его номер. Дориан ответил с первого гудка.

– Я уже выехал, – сказал он, и в его голосе я услышала шум двигателя.

– Дориан, остановись. Пожалуйста.

На другом конце наступила тишина.

– Я… я поеду на каршеринге, – выдохнула я, готовясь к возражениям. – Мне нужно сделать это самой. Понятно? Это не про тебя. Это про меня.

Пауза затянулась. Я слышала, как он ровно дышит в трубку.

– Ты уверена? – его голос был лишен эмоций, и это пугало больше, чем гнев.

– Да. Я должна.

– Хорошо, – он ответил на удивление быстро. – Но ты будешь на связи. Постоянно. И если что-то пойдет не так…

– Я позвоню тебе первой, – пообещала я, и в этот момент поняла, что это чистая правда.

Он снова помолчал, а затем его голос смягчился.

– Ладно. Поезжай. Делай то, что должна. Но помни… – Он сделал паузу, и я представила, как он сжимает руль. – Ты теперь не одна. Даже в самой глухой Астории. Я здесь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы облегчения. Он не стал ломать меня. И в этом отступлении было больше силы и уважения, чем в любой попытке контроля.

– Я помню, – прошептала я. – Спасибо.

Мы повесили трубку. Я сидела в тихом, пустом классе, слушая, как за окном заводится мой заказанный каршеринг. Это был маленький, ничтожный шаг. Но для меня в этот момент значил все. Это был мой мост обратно к себе.

Астория была не близко. Я мчалась по шоссе в скрипучем каршеринге, и с каждой милей чувствовала, как тиски вокруг сердца ослабевают. Быть за рулем, самой выбирать скорость, самостоятельно решать, когда перестроиться – это было лекарство. Я сама управляла своим побегом.

За городом пейзаж сменился на однообразные поля и редкие перелески. Я опустила стекло, и в салон ворвался прохладный ветер, срывая с меня остатки липкого страха от того утра. Я почти чувствовала себя собой.

И тут телефон, лежащий на пассажирском сиденье, мягко вибрировал. Не звонок, а короткое, настойчивое жужжание, сигнализирующее о голосовом сообщении. Имя отправителя заставило мое сердце екнуть: Дориан.

Я нажала на сообщение, и его голос заполнил салон машины, резкий контраст с мирным шумом ветра за окном.

– Мейв, послушай, пока ты в дороге. Я тут кое-что выяснил, и от этого волосы дыбом встают.

Его голос был ровным, деловым, но я слышала в нем подспудное напряжение, тот самый стальной стержень, который появлялся, когда он сталкивался с несправедливостью.

– Я взял справки из бухгалтерии. Официальные. Бюджет на кружки в твоей школе выделялся… более чем приличный. Я бы даже сказал, щедрый.

Я нахмурилась, прибавив громкость. Куда он клонит?

– Но вот дальше начинается цирк, – продолжил он, и я представила, как он сидит где-то, уставившись в экран ноутбука, его пальцы нервно барабанят по столу. – Смотрим отчеты о закупках. Бюджетные музыкальные инструменты. Самые дешевые, китайские, которые через месяц ломаются. Рабочие тетради для нот – одна пачка на всех. Шахматы – пластмассовые, из дешевого набора. Справочные пособия – отксеренные листы в папке.

Он сделал паузу, и эта пауза была оглушительной. Мое сердце начало биться чаще, предчувствуя удар.

– Мейв, – его голос понизился, став почти интимным, словно он говорил мне страшную тайну. – Сумма реальных расходов… смехотворна. Она даже близко не подходит к той, что была выделена. Вопрос на миллион, учительница: куда делись деньги?

Я резко притормозила и перестроилась на обочину, потому что мир поплыл перед глазами из-за осознания ситуации.

Это было не просто бюрократическое равнодушие. Не просто «сокращение бюджета». Это было воровство. Чистое, наглое, циничное воровство. Кто-то все это время спокойно клал себе в карман деньги, предназначенные для всех детей школы, чьи глаза светились надеждой на кружках.

Вся моя борьба, унижения на педсоветах, все отчаянные попытки доказать важность этих занятий… все это было бессмысленным театром, пока кто-то за кулисами просто крал.

Чистый, обжигающий гнев поднялся во мне, как лава. Он сжег остатки страха и стыда. Мои пальцы так сильно сжали руль, что кожа на костяшках побелела.

Я нажала кнопку для ответа голосовым сообщением. Мой голос прозвучал тихо, но в нем дрожала сталь, которую я сама в себе не узнавала.

– Поняла, – сказала я, глядя в пустоту за лобовым стеклом. – Значит, это не система сломана. Это в ней завелась крыса. Большая, жирная крыса, которая кормится на моих детях.

Я откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Передо мной проплывали лица коллег. Мистер Холлоуэй с его вечными отговорками. Бухгалтерша миссис Гловер, всегда такая тихая и незаметная. Директор… Нет, он бы не рискнул. Или рискнул?

– Спасибо, что нашел, – продолжила я, и мой голос стал тверже. – Значит, план меняется. Мы такого не ожидали.

Я отправила сообщение и снова тронулась с места.

Этот гнев был лучше любого успокоительного. Он был моим новым топливом.

Приют в Астории был таким же, каким я его запомнила: длинное, серое здание с яркими, неестественно веселыми рисунками на окнах, которые лишь подчеркивали общую атмосферу казенности и тоски. Меня пропустили после недолгих формальностей, и сердце мое бешено колотилось, пока я шла по длинному, пахнущему дезинфекцией коридору.

Скарлетт сидела на краю кровати в общей спальне, где стояли еще три аккуратно застеленных кровати. Она была одна. В руках сжимала карандаш и что-то небрежно выводила на листе бумаги. Она выглядела… меньше. Как будто ее и без того хрупкую фигурку кто-то еще сильнее сжал.

– Скарлетт? – тихо позвала я, останавливаясь в дверях, чтобы не испугать ее.

Она подняла на меня глаза. И в этих больших, темных глазах я не увидела ни ужаса, ни слез, которые были там в последний раз. Я увидела усталое, взрослое спокойствие, которое так не шло семилетнему ребенку.

– Мисс Лорин, – она слабо улыбнулась. – Я знала, что вы придете.

Я подошла и села рядом с ней на край кровати, оставив между нами расстояние.

– Как ты себя чувствуешь, солнышко?

Рыжеволосая девчушка пожала одним плечом, глядя на свой рисунок. На нем было нарисовано большое дерево с раскидистой кроной, а под ним – маленькая девочка.

– Нормально. Тихо. Никто не кричит.

От этих простых слов у меня сжалось горло.

– Это хорошо, что тихо.

– Мама еще не приезжала, – сообщила она просто, как констатируя погоду за окном. – Говорила по телефону. Говорила, что скоро.

Я кивнула, не зная, что сказать. Обещания взрослых для этих детей часто были просто пустым звуком.

– А ты… ты чего-то боишься сейчас? – осторожно спросила я.

Она задумалась, нахмурив лобик, будто решая сложную математическую задачу.

– Нет. Не боюсь. Но мне… грустно. И… спокойно. Одновременно. Это странно? – она посмотрела на меня с таким искренним недоумением, будто столкнулась с чем-то необъяснимым. – Как можно быть грустной и спокойной? Это же неправильно.

В ее голосе прозвучала настоящая детская растерянность перед этим противоречием. Скарлетт учили, что эмоции – это либо «хорошо», либо «плохо». А тут была каша из всего сразу.

Мое сердце разрывалось. Я мягко коснулась ее руки.

– Это совершенно правильно, Скарлетт. Знаешь, это как… как после грозы. Гроза закончилась, небо еще хмурое, и поэтому грустно. Но ты уже в безопасности, в теплом доме, и поэтому спокойно. Одно чувство – от прошедшей бури, другое – от того, что она закончилась. Они могут жить вместе.

Она внимательно слушала, ее глаза изучали мое лицо, ища подтверждения.

– Значит, я со мной все хорошо? Я не болею? – прошептала она так тихо, что я едва расслышала.

От этих вопросов во мне все оборвалось.

– Нет, дорогая. Ты не сломалась. Ты просто пережила бурю. И сейчас твое сердце и твоя душа приходят в себя. Им нужно время, чтобы разобраться во всем.

Я взяла ее рисунок.

– Это сильное дерево. Оно укрывает девочку от солнца. Или от дождя.

– Она может под ним спрятаться, – кивнула Скарлетт. – И никто ее не найдет, если она не захочет.

– Это хорошее место, – сказала я. – У каждого должно быть такое место. Хоть на рисунке, хоть в жизни.

Мы сидели молча еще несколько минут, плечом к плечу, глядя на ее рисунок. Ее спокойствие было не пустым, а глубоким, выстраданным. И грусть девочки была не отчаянной, а тихой, как этот осенний день за окном.

Провожая меня до выхода, Скарлетт вдруг крепко обняла меня за талию и прижалась щекой к моей кофте.

– Спасибо, что объяснила про грозу, – прошептала она. – Теперь мне не так странно.

Я шла к своей машине, и гнев, что кипел во мне всю дорогу, куда-то ушел. Он отступил, уступив место чему-то более важному. Я только что видела последствия чужой жестокости и чужого равнодушия, воплощенные в одном маленьком ребенке, и видела невероятную силу Скарлетт.

Я села в машину и перед тем, как завести двигатель, отправила Дориану короткое сообщение.

М: «Скарлетт в порядке. Грустит, но спокойна. Объяснила ей, что можно чувствовать и то, и другое одновременно. Кажется, она поняла».

М: «И я тоже все поняла. Нам есть за что бороться. И мы будем».

Ответ пришел почти мгновенно.

Д: «Возвращайся домой. Я жду».

И впервые за этот долгий, бесконечный день слово «домой» не вызывало у меня чувства бегства. Оно звучало как приказ к новому началу. Место, где меня ждали. И с этим знанием я тронулась в обратный путь.

Возвращалась я уже глубокой ночью. Город за окном машины спал, и только одинокие фонари отмеряли ритм пустынных улиц. Вся ярость и решимость, что горели во мне по дороге в Асторию, превратились в глухую, изматывающую усталость. Я чувствовала себя выжатой, как лимон.

В доме горел свет. Не яркий, а всего один – торшер в гостиной, отбрасывающий мягкие тени. Я тихо закрыла за собой дверь и замерла на пороге.

Дориан спал на диване. Он свалился набок, подложив под голову руку, его телефон лежал на полу, как будто выпал из ослабевшей руки. Лицо его в полусвете было разглажено сном, все те напряженные линии, что обычно делали его старше и суровее, исчезли. Он выглядел просто… молодым. Уставшим. И таким беззащитным, что у меня защемило сердце.

«Сегодняшний день был ураганом, – подумала я, глядя на него. – Ураган из чужих взглядов, материнских упреков, финансовых махинаций и детской грусти. Он снес все мои старые представления о безопасности. Но, странное дело… он не разрушил ничего по-настоящему важного. Он просто расчистил пространство. И в этой новой, звенящей тишине осталось только самое главное. Он. Я. И эта тихая, непоколебимая уверенность, что все остальное – просто шум, который мы сможем преодолеть, потому что мы команда.»

Я сняла обувь и на цыпочках подошла к дивану. Взяла с кресла мягкий плед и осторожно, стараясь не шуметь, накрыла его. Ткань мягко легла на его плечи.

Я наклонилась и, задержав дыхание, коснулась губами его щеки. Его кожа была теплой, а запах – знакомым и таким родным.

Он вздрогнул, его веки дрогнули, и он открыл глаза. На секунду в них мелькнула дезориентация, а потом его взгляд нашел меня, и все в нем смягчилось.

– Ты дома, – прошептал он хриплым от сна голосом. И это прозвучало не как констатация факта, а как самое большое облегчение в мире.

– Да, – улыбнулась я, проводя пальцами по его волосам. – Дома.

Он не сказал больше ничего. Просто приподнял край пледа, приоткрыв пространство рядом с собой. Приглашение. Приказ. Мольбу.

Я легла рядом с ним, втиснувшись в узкое пространство между его телом и спинкой дивана. Он тут же обвил меня руками, прижал к своей груди, уткнулся лицом в мои волосы и глубоко вздохнул, словно проверяя, что я настоящая.

И вот мы лежали. Двое уставших воинов в тихой гавани после долгой битвы. Его дыхание выровнялось, сердцебиение под моей щекой стало медленным и ровным. Завтра нас ждали новые сражения – с папарацци, ворами и системой. Но прямо сейчас, в этой тесноте, под общим пледом, все было просто. И совершенно.

Глава 11

ДОРИАН

Тишина. Она обволакивает, как теплый плед. Мы лежали на ее диване, сплетенные втроем – она, я и эта тишина. Я уже почти снова проваливался в сон, чувствуя, как ее дыхание раскачивает мою грудь, как маятник, когда она вдруг заговорила. Голос ее был приглушенным, слова уперлись в мою ключицу.

– Останься.

Одно слово. Простое, как гвоздь. Оно повисло в воздухе, и я замер, не в силах пошевелиться. Мой мозг, обычно работающий на пяти скоростях сразу, на секунду полностью отключился. «Что?» – это был не вопрос ей, а внутренний стопор.

Она приподнялась на локте, чтобы посмотреть мне в лицо. Ее волосы создавали завесу вокруг нас, и в ее глазах не было ни капли кокетства – только чистая, обнаженная решимость.

– Я не могу вынести мысли, что ты будешь ночевать в том стерильном номере отеля, когда… когда все это происходит, – она сделала паузу, подбирая слова. – Или что ты поедешь в Нью-Йорк, потому что тут стало слишком сложно. У меня тут два этажа, и второй… он пустует. Там есть кровать. И душ. Ты можешь… переехать. Пока не уедешь в турне. Или…

Мейв не договорила. Или не вернешься в Нью-Йорк. Она не произнесла это вслух, но я услышал.

И тут на меня обрушилось это. Все сразу.

«Переехать.» Не «остаться на ночь». Не «пожить пару дней». Переехать. Привезти свои чемоданы. Развесить одежду в ее шкафу. Поставить свою бритву рядом с ее щетками в стакане в ванной. Это был не следующий шаг. Это был прыжок в бездну с закрытыми глазами.

Пауза затянулась. Я видел, как в ее глазах загорается и тут же гаснет искорка надежды, сменяясь пониманием и легкой уязвленностью. Моя девочка видела мое замешательство. Черт. Черт.

«Скажи что-нибудь, идиот, – закричал во мне внутренний голос. – Скажи да. Скажи «конечно». Скажи что угодно.»

Но я молчал. Потому что внутри все переворачивалось.

Жить здесь. С ней. Просыпаться не от звонка менеджера, а от запаха ее кофе. Возвращаться не в безликую гостиницу, а в этот дом, где на полках пылятся старые книги, а на стенах висят детские рисунки. Это звучало как чужая жизнь. Сладкая, манящая и до жути пугающая.

Все мои предыдущие «отношения» были похожи на концертные турне – яркие, громкие, с расписанным графиком и четкой датой окончания. Никаких чемоданов, оставленных насовсем. Никаких общих шкафов. Правило номер один: имей запасной выход и будь готов им воспользоваться.

А она… она предлагала мне точку опоры на время. Причал. И все во мне, все старые инстинкты, выкованные годами одиночества и предательства, кричали: «Опасно! Беги!»

Но потом я посмотрел на нее. На эту упрямую челку, на ее губы, сжатые в попытке скрыть дрожь, ее пальцы, бессознательно теребящие край моего футболки.

Я боялся не потерять свою свободу. Я боялся потерять это. Ее.

Этот дом, запах, чувство, будто я наконец-то могу выдохнуть. Боялся, что привыкну, впущу это в себя так глубоко, что обратного пути уже не будет. А потом это исчезнет. Как все хорошее в моей жизни.

Но глядя на Мейв сейчас, я понял – обратный путь для меня уже закрыт. Он закрылся в ту секунду, когда я увидел ее на концерте. Я уже не смогу вернуться к той жизни. Потому что она стала точкой отсчета.

Пауза длилась, наверное, всего три секунды, но в моей голове успела пронестись целая жизнь. Я видел, как учительница уже начала отдаляться, готовясь к отказу.

Я поднял руку и коснулся ее щеки, заставляя ее встретиться с моим взглядом.

– Только если ты разрешишь мне купить нормальный кофе, – выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. – Тот, что ты покупаешь, на вкус как жженая бумага.

Она замерла, ее глаза расширились от непонимания, а потом в них медленно, как рассвет, вернулся свет.

– Это твое единственное условие? – прошептала она, и уголки ее губ поползли вверх.

– Нет, – сказал я, уже чувствуя, как камень страха срывается с души, уступая место чему-то новому, теплому и оглушительно громкому. – Второе условие – я буду мыть посуду. Потому что тот бардак, что ты творишь на кухне, пугает меня больше, чем любой папарацци.

Она рассмеялась, коротко и счастливо, и прижалась лбом к моему плечу.

А я смотрел в потолок и думал только одно: «Ты пропал, Блэквуд. Окончательно и бесповоротно. И черт возьми, тебе это нравится.

Я поставил чемодан на пол в углу ее спальни. Не в гостиной, не в прихожей – именно здесь. Чтобы видеть его каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, засыпая. Черный матовый чемодан, пришвартовавшийся в гавани ее мира на тридцать дней. Не больше.

«Ровно месяц. Тридцать дней. Этот чемодан – песочные часы. И песок уже сыпется сквозь пальцы.»

Мои пальцы щелкнули замками. Звук показался мне неестественно громким в тишине этоий комнаты. Я поднял крышку. Внутри лежала аккуратная стопка футболок, джинсы, свитер, костюм. Все самое необходимое. Я стал вынимать вещи, ощущая странную неловкость. Каждыи предмет, которыий я перекладывал в ее шкаф, казался вторженцем.

«Я вешаю эту черную футболку в шкаф, пахнущии ею, и думаю: надену ли я ее еще раз до отъезда? Или она так и будет висеть здесь, как призрак, после того как я уеду? Пустой памятник нашему месяцу. Потом она достанет ее и выбросит? Или, что хуже, оставит?»

Я повесил пару рубашек, отодвинув ее платья в сторону. Контраст был почти комичным. С одной стороны – ее легкие, цветастые платья, напоминающие цветы и солнце. С моей – строгие черные, белые и серые ткани, пахнущие дорогим парфюмом и отелями.

– Что-то не так? – голос очаровательной девушки прозвучал с порога.

Я обернулся. Мейв стояла, прислонившись к косяку, и наблюдала за мнои. В ее глазах я прочел не осуждение, а легкое беспокойство.

– Все в порядке, – буркнул я, возвращаясь к своему занятию. – Просто… размещаю свои скромные пожитки.

Она вошла в комнату и подошла к шкафу. Ее палец потрогал рубашку, которую я только что повесил.

– Какая мягкая ткань, – заметила она. – У тебя вся одежда такая?

– Не вся, – я фыркнул, доставая свои туалетные принадлежности. – Есть и погрубее. Для сцены.

Я пошел в ванную, оставив дверь открытой. Ее ванная. Светло-голубые полотенца, три разных шампуня, резиновая уточка на краю ванной. Я поставил свою дорогую мужскую косметику на одну полочку, стараясь занять как можно меньше места : гель для умывания, лосьон, парфюм. Они выглядели как инопланетные артефакты, занесенные сюда по ошибке.

«Моя бритва рядом с ее стаканом, где лежат щетки. Мой гель для душа теснится с ее клубничным шампунем. Это слияние? Или оккупация? Временная оккупация. Всего на месяц.»

Когда я вернулся в спальню, она все еще стояла у шкафа.

– Ты его специально так поставил? – она кивнула на чемодан, стоящии в углу. Пустой, с открытои крышкой.

Я посмотрел на него. Да, черт возьми, специально, чтобы не забывать и не обманывать себя.

– Так удобнее, – соврал я, пожав плечами. – На случай, если что-то понадобится.

– А что может понадобиться из пустого чемодана? – ее голос был тихим, но упрямым.

Я встретился с неи взглядом. Она понимала. Конечно, понимала. Она всегда видела меня насквозь.

– Напоминание, – тихо сказал я, сдаваясь.

– О том, что ты уедешь?

– О том, что у меня есть только месяц, чтобы… – я запнулся, не зная, как закончить. «Чтобы влюбиться в тебя окончательно? Чтобы привязаться так, что отъезд будет чувствоваться как ампутация?»

– Чтобы помочь мне с этими дурацкими отчетами, – закончила она за меня, и в ее глазах мелькнула тень улыбки. – Я поняла. Дедлайн – отличныи мотиватор.

Она подошла к чемодану и захлопнула крышку. Звук снова прозвучал оглушительно.

– А пока он здесь, – она потянула чемодан и задвинула его под кровать, – пусть не мозолит глаза. Месяц – это много. Целая вечность, если подумать.

Мейв прячет мои песочные часы. Она украла у меня обратный отсчет. И я почувствовал одновременно облегчение и панику. Облегчение, потому что не нужно будет видеть этот черный ящик каждый день, а панику, потому что без него я могу забыться. Могу начать верить, что это навсегда. И тогда, когда время выйдет, будет еще больнее.

Я подошел к ней, взял ее за руки.

– Мейв, – начал я, чувствуя, как ком стоит в горле. – Я не хочу, чтобы ты…

– Ничего не хочешь, – она прервала меня, поднявшись на цыпочки и поцеловав меня в уголок губ. – Просто будь здесь. Сегодня. Сейчас. А завтра разберемся с завтра.

И я понял, что она права. В ее мире был только сегодняшний день. И, возможно, это единственный способ пережить этот месяц – проживать его по одному дню, не думая о том, что в конце меня ждет самолет в Лос-Анджелес и пустота, которая теперь будет пахнуть не отелем, а ей.

Она заснула почти сразу, уткнувшись носом мне в плечо, как будто это была самая естественная вещь на свете. Ее дыхание было ровным и глубоким, а рука лежала у меня на груди, как будто боялась, что я испарюсь. А я лежал и смотрел в потолок, который постепенно проступал из мрака по мере того, как мои глаза привыкали к темноте.

«Двадцать девять. Двадцать девять ночей осталось. Двадцать девять раз, когда я буду засыпать, чувствуя ее тепло. Двадцать девять раз, когда я буду просыпаться от ее дыхания. Я начинаю ненавидеть арифметику. Раньше мое расписание, туры, контракты – все это было моей жизнью. Теперь оно ощущается как тюремный срок. Как отсчет до казни.»

Я повернулся на бок, стараясь не потревожить Мейв. Ее лицо в лунном свете было безмятежным. Я боялся пошевелиться, боялся разбудить ее и прервать этот миг. Потому что каждый такой миг был на счету.

«Что я делаю? Я впускаю ее в себя, себя в нее. А через месяц мне придется вырвать это с корнем. И останется только шрам. У меня. У нее. Я видел, как она смотрела на тот чемодан. Мейв всегда все понимает. И все равно пригласила меня. Зачем? Почему?»

Ночь тянулась бесконечно. Каждый час, отбиваемый тихим тиканьем часов, был как удар молотка по стеклу. Я слышал, как за стеной проехала машина, где-то далеко залаяла собака. Звуки чужого города и жизни, в которую я ворвался на месяц.

Под утро я все-таки провалился в короткий, тревожный сон, в котором бежал по бесконечному коридору, а стены были сложены из страниц бухгалтерских отчетов, и я не мог найти выход.

Проснулся я от того, что место Лорин в постели было пустым. Мгновенная паника впилась мне в горло, прежде чем разум успел догнать – я услышал звуки с кухни.

Я спустился вниз. Она стояла у плиты в моей футболке, которая была на ней чуть большой, и жарила яичницу. Волосы были собраны в небрежный пучок, с которого выбивались рыжие пряди.

– Доброе утро, – она обернулась и улыбнулась, и в этот момент в груди у меня что-то сжалось так больно, что я едва не схватился за сердце. «Двадцать девять.»

– Доброе, – мой голос прозвучал хрипло. Я подошел к кофемашине, которую привез с собой вчера. Мои движения были механическими: помол, тампер, прогрев. Ритуал, который я совершал сотни раз в сотнях гостиничных номеров. Но здесь, на ее кухне, он казался необходимым. Попыткой утвердить свою временную территорию.

– Я уже сварила, – сказала она, указывая взглядом на джезву.

– Я знаю, – я не отрывался от своего занятия. – Но ты же разрешила мне купить нормальный кофе.

Она рассмеялась, и звук этот наполнил кухню, затмив на секунду тиканье часов в моей голове.

– Как спалось? – спросила она, перекладывая яичницу на тарелку.

– Отлично, – солгал я.

«Ужасно. Я чувствовал каждый твой вздох, каждое движение, и все время думал о том, что это кончится.»

– Врешь, – она поставила тарелку передо мной. – Ты ворочался, как на гвоздях. Я проснулась из-за этого. У тебя все в порядке?

– Привыкаю, – я пожал плечами, отпивая свой идеальный эспрессо. Горечь была приятной и знакомой. Якорь в бушующем море ее ванильного аромата и запаха яичницы. – К новому месту.

Мейви села напротив, поджав под себя ноги, и смотрела на меня. Ее взгляд был таким прямым, таким пронзительным.

– Дориан. Мы можем не делать вид, что все как обычно.

Я поставил чашку. «Вот оно. Начинается.»

– О чем ты?

– О том, что ты считаешь дни. Я вижу это по тебе. Ты не здесь. Ты уже в самолете в Лос-Анджелес.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как защитные барьеры с треском взлетают. Она видела слишком много.

– А что ты хочешь, чтобы я делал? – мой голос прозвучал резче, чем я предполагал. – Чтобы я притворялся, что это навсегда? Чтобы мы играли в счастливую парочку, пока не придет время моего рейса?

– Нет, – она не моргнула. – Я хочу, чтобы ты был здесь. Прямо сейчас. Вот на этой кухне. Со мной. А не в каком-то будущем, которое еще не наступило.

– Легко сказать, – я прошелся пальцами по столу. – У меня вся жизнь расписана по минутам. Я не могу просто выбросить это из головы.

– А кто просит выбрасывать? – она наклонилась вперед. – Просто… отложи это в другой угол головы. Тот, в котором ты хранишь воспоминания о прошлых концертах. Ты же не думаешь о них каждую секунду?

Я смотрел на нее и понимал, что она права. Безумно, иррационально права. Но…

– Это не прошлый концерт, Мейв. Это будущее. Которое наступит через двадцать девять дней.

– Двадцать девять дней – это целая вечность, – она улыбнулась снова, и в ее улыбке была такая безрассудная, такая дурацкая надежда, что мне захотелось трясти ее и целовать одновременно. – За эти дни можно спасти школу. Научить ребенка читать. Влюбиться.

Последнее слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и звенящее. Она не отвела взгляд. Она бросила ему вызов.

Я встал, подошел к раковине и поставил свою пустую чашку..

– Я не знаю, как это делать, – тихо сказал я, глядя в окно на ее сад. – Быть… здесь. Не думая о том, что будет потом.

Я услышал, как она подошла ко мне сзади. Ее руки обняли меня за талию, а щека прижалась к спине.

– Тогда, может, просто начнем с сегодняшнего дня? – ее голос был приглушен моей футболкой. – Сейчас мы завтракаем. Потом поедем в школу и будем разбираться с этими отчетами дома. А вечером… вечером посмотрим. Один день. Всего один.

Я закрыл глаза и положил свои руки на ее.

И впервые за всю ночь тиканье часов в моей голове стихло. Ненадолго. Всего на один день, этого было достаточно.

– Ладно, – я повернулся к ней и притянул ее к себе. – Один день. Сегодня. Только сегодня.

И я поцеловал ее, пытаясь вложить в этот поцелуй все, что чувствовал, но не мог выразить словами. Все двадцать восемь дней, которые у нас были, и все те, которых у нас не будет. И на какое-то мгновение мне действительно показалось, что этого достаточно.

Мы разложили бумаги на ее кухонном столе. С одной стороны – стопка финансовых отчетов, распечатки закупок, сметы,

с другой – ее ноутбук, мои заметки на iPad и две чашки кофе.

«Двадцать девять дней. Мы тратим первый из них на это. На охоту за призраком, который воровал копейки, пока я тратил тысячи на ненужные вещи. Ирония судьбы? Нет. Справедливость. Каждый украденный доллар – это краденый момент для кого-то из ее детей. И я, который всегда брал что хотел, теперь яростно хочу вернуть эти моменты.»

– Смотри, – Мейв провела пальцем по столбцу цифр. – Здесь закупка музыкальных инструментов. Сумма – пятнадцать тысяч. А вот накладная – на семь.

Ее голос был сосредоточенным, деловым. Но я видел, как сжаты пальцы рыжеволосой девушки. Для нее это было личным оскорблением. Для меня… для меня это стало способом доказать что-то. Себе. Ей.

– Детали, – сказал я, приближая свой iPad. – Всегда смотри на детали. Вот здесь, видишь? – я указал на код товара. – Этот код соответствует дешевым китайским ксилофонам. А по цене должны быть инструменты среднего класса.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Откуда ты это знаешь?

Я усмехнулся.

– У меня был этап, когда я увлекался коллекционированием странных музыкальных инструментов. Купил несколько таких же. Полное дерьмо. Разваливаются через месяц.

«Я потратил на эту ерунду больше, чем украли из ее школы. И мне было все равно. А теперь я сижу и разбираюсь в каждой позиции, как будто от этого зависит моя жизнь.»

Мы работали часами. Она – как эксперт по системе, объясняющая мне тонкости школьных закупок. Я – как стратег, выискивающий нестыковки, которые она, погруженная в контекст, не замечала.

– Здесь, – я откинулся на спинку стула. – Самый большой разрыв. Канцелярские товары. Закупка на пять тысяч в месяц. Это невозможно.

– Но мы постоянно покупаем бумагу, краски, карандаши… – начала она.

– Нет, – я перебил ее. – Даже если бы вы рисовали целый день, каждый день. Это слишком. Кто-то просто списывает деньги под эту статью.

Мейв замолчала, глядя на цифры. Я видел, как она медленно осознает масштаб. Это не была одна крупная афера. Это были мелкие, но регулярные хищения. Капля за каплей.

– Боже, – прошептала она. – Они делали это годами. Прямо у нас под носом.

Ее голос дрогнул. Не от злости. От разочарования. От предательства.

Я встал и подошел к окну. Вечерело. В ее саду щебетали птицы, готовясь ко сну. Идеально слащавая картинка, за которой скрывалась грязь.

– Знаешь, что самое отвратительное? – сказал я, не оборачиваясь. – В моем мире воруют миллионами. И все делают вид, что так и должно быть. А здесь… здесь воруют у детей. И тоже делают вид, что так должно быть.

Я обернулся к ней.

– Разница в том, что в моем мире я не могу ничего изменить. А здесь могу.

Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то новое. Не благодарность. Не восхищение. Понимание.

– Ты делаешь это не только для меня, – тихо сказала она.

– Нет, – честно ответил я. – Я делаю это для себя. Чтобы доказать… – я запнулся, ища слова. – Чтобы доказать, что я могу быть чем-то большим, чем просто потребитель, что могу что-то исправить. Пусть даже в этом дурацком городе. Пусть даже только на месяц.

«Я делаю это, чтобы оставить после себя что-то большее, чем пустой чемодан под кроватью. Чтобы мой отъезд не был просто бегством. Чтобы он был… завершением миссии. Чтобы у меня была причина уехать, а не просто причина остаться.»

Она встала и подошла ко мне.

– Мы найдем их, – сказала она с той самой сталью в голосе, что сводила меня с ума. – Мы найдем их до того, как ты уедешь.

Я смотрел на наши сплетенные руки. Ее – с меловым налетом на костяшках, с коротко подстриженными ногтями. Мои – с идеальным маникюром, но с новой царапиной от коробки с бумагами.

– Ладно, – я глубоко вздохнул. – Покажи мне еще раз эти отчеты за прошлый год. Я хочу проверить одну теорию.

Мы вернулись к столу. Бумаги снова поглотили нас. Я чувствовал нашу общую цель.

И впервые за долгое время я понял, что мое время тратится не впустую. Каждый час, проведенный за этим столом, имеет большее значение, чем любой концерт, любое выступление, любой гонорар.

Я украдкой посмотрел на нее. Она что-то старательно выписывала в блокнот, прикусив губу. И я подумал, что, возможно, это и есть та самая вечность, которую она обещала. Не в количестве дней, а в их качестве.

Мы работали до тех пор, пока за окном не стемнело окончательно, и улицы Сисайда погрузились в сонную тишину. Мейв, исчерпав запас энергии, уснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки. В свете настольной лампы ее ресницы отбрасывали тени на щеки, а в уголке губ застыла капля кофе.

Я сидел напротив, глядя на нее, и не мог заставить себя пошевелиться, чтобы не нарушить эту хрупкую картину. Стол был завален бумагами, айпад мигал от низкого заряда, а в воздухе витал запах старой бумаги, кофе и ее шампуня.

Именно в этой тишине, глядя на спящую женщину в лучах лампы, я и поймал себя на этой мысли, ясной и четкой, как удар струны.

«Мне всегда было плевать на время. Оно текло, а я плыл по течению, из одного дня в другой, из одного города в другой, из одной постели в другую. Время было просто ресурсом, который нужно было потратить, – на создание музыки, на зарабатывание денег, на бегство от самого себя. Но сейчас… сейчас я чувствую каждый его миг. Я чувствую вес этого вечера, плотность тишины в этой комнате, вкус усталости на своем языке и горьковато-сладкое послевкусие присутствия Мейв. Каждый час, проведенный с ней, имеет значение. И я ненавижу этот отсчет. Я ненавижу эти песчинки, утекающие в бездну. Но именно он, этот дурацкий, давящий отсчет, заставляет меня понимать простую и страшную вещь: то, что происходит между нами – не случайность. Это выбор: ее – пригласить меня, зная, что уйду, мой – остаться, зная, что мне будет невыносимо больно уезжать. И этот месяц… Это наш общий, украденный у всех и у всего – у моих контрактов, у ее расписания, у правил этого города, – високосный год. Год, которого никогда не было и не будет в календаре. Год, который длится тридцать дней. И я буду помнить каждый его час до самого конца.»

Я осторожно встал, подошел к Мейв и погасил настольную лампу. Комната погрузилась в полумрак, освещенная только голубым светом луны. Потом я бережно поднял ее на руки. Она что-то пробормотала сквозь сон и инстинктивно обвила мою шею, прижавшись к моей груди.

Я отнес ее наверх, уложил в кровать и накрыл одеялом. Она тут же свернулась калачиком, погружаясь в глубокий сон.

Стоя на коленях возле кровати, я смотрел на нее еще несколько минут, слушая ее ровное дыхание. А затем тихо прошептал в темноту, зная, что она не услышит, но мне нужно было это сказать:

– Спокойной ночи, учительница. До завтра.

И впервые слово «завтра» не резало слух. Оно было просто обещанием еще одного дня из нашего високосного года.

Сообщение от мамы застало меня врасплох. Я стоял в полумраке спальни, смотря на спящую Мейв, и чувствовал, как привычная защитная броня готова была сомкнуться вокруг меня. Очередной допрос. Очередная попытка втиснуть мою жизнь в удобные для нее рамки, но позже я перечитал сообщение. И увидел не осуждение, а знакомую, годами отточенную тревогу.

М: «Дориан, дорогой. Только что разговаривала с Лукрецией, она прислала мне одну любопытную статью: «Дориан Блэквуд больше не холостяк». Это звучит как плохой фильм. Объясни, пожалуйста, что происходит? Ты в порядке? Кто эта девушка? Ты ничего сразу не думай, я интересуюсь и просто волнуюсь. Позвони, не отмалчивайся.»

Она волновалась. Не о репутации, а обо мне. В этом была вся мама.

Я не стал писать. Спустившись на первый этаж и начав наводить порядок на столе от нашей бурной и плодотворной работы, набрал ее номер. Мама ответила почти мгновенно.

– Дориан? С тобой все в порядке? – ее голос был мягким, но напряженным.

– Все в порядке, мам. Лучше некуда.

– Но эта статья… «Дориан Блэквуд больше не холостяк»… Речь шла о незнакомой девушке. Это не похоже на тебя. Или… это и есть новый ты? – в ее голосе прозвучала растерянность. – Кто она, Дориан? Откуда вы знаете друг друга?

И тут во мне что-то дрогнуло. Обычно я отмахивался, говорил общие фразы. Но сейчас, стоя возле стола с бумажками, я не мог и не хотел.

– Ее зовут Мейв, – сказал я, и простое произнесение ее имени вслух для кого-то из моего старого мира показалось невероятно важным жестом. – Мейв Лорин.

Я услышал, как она на другом конце провода затаила дыхание. Я никогда не начинал таких разговоров с имен.

– Мейв, – повторила она, пробуя звучание. – И… кто она, эта Мейв?

– Она учит семилетних детей читать, – начал я, и слова полились сами, тихие и уверенные. – И верит, что может изменить мир к лучшему, исправляя одну ошибку за другой. Она живет в доме своей бабушки и сажает розы в саду. Она… – я замялся, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, – она самая настоящая вещь, которую я когда-либо встречал.

На том конце провода воцарилась тишина. Я слышал лишь ее ровное дыхание.

– Ты говоришь о ней так, как никогда ни о ком не говорил, – наконец прозвучал ее тихий, изумленный голос.

– Потому что так и есть.

– А она… – мама сделала паузу, – она знает, кто ты? Не на сцене. А в жизни? Со всем твоим багажом?

– Мейв видит меня лучше, чем кто-либо, – выдохнул я. – И, кажется, ее это не пугает. Пока. Мейв не смотрит на меня как на «Дориана Блэквуда», а видит просто… меня.

– Дориан… – ее голос дрогнул. – Милый, я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно. Или чтобы ты, сам того не желая, причинил боль ей. Твоя жизнь… она не для слабых духом.

– Она сильнее, чем ты можешь представить, – тут же парировал я. – И ее жизнь… она настоящая. Она пахнет землей, мелом и кофе, который ты ни за что не стала бы пить. И мне… – я сглотнул, – мне это нравится. Мне здесь хорошо, мам. По-настоящему.

Она снова помолчала, и я мог почти физически ощущать, как в ее голове выстраивается новая картинка. Сын не в пятизвездочном отеле, а в чьем-то маленьком доме, с девушкой по имени Мейв.

– Хорошо, – наконец сказала она, и в ее голосе послышалась уступка, смешанная с любопытством и облегчением. – Значит, Мейв. Мейв Лорин. Учительница. И… чем я могу помочь?

Этот вопрос застал меня врасплох.

– Пока ничем, – я почувствовал, как улыбка сама по себе тронула мои губы. – Просто… знай. И не читай таблоиды.

– Обещаю, – она тихо рассмеялась. – Привези Мейв как-нибудь. На ужин. Мне не терпится посмотреть на женщину, которая смогла так изменить моего сына.

– Может быть, – сказал я, зная, что этот разговор – уже огромный шаг. – Спасибо, мам.

– Я люблю тебя, сынок. Береги себя. И ее.

Мы попрощались. Я опустил телефон и долго сидел на диване в гостиной, закинув голову вверх, глядя на потолок. В груди было странное, теплое и легкое чувство. Как будто кто-то только что дал мне благословение. Как будто наш високосный год получил официальный статус.

Я тихо вернулся в спальню и лег рядом с ней. Она повернулась и, не просыпаясь, прижалась ко мне.

«Ее зовут Мейв, – подумал я, засыпая. – И теперь это знает кто-то еще из моего мира. Это делает все это еще более реальным.»

И на этот раз, закрывая глаза, я не слышал тиканья часов. Я слышал лишь ее дыхание и эхо тепла в собственном сердце.

Глава 12

Тишина после последнего аккорда показалась мне громче любого грома. Я стоял с гитарой в руках, и пальцы сами разжались, отпуская медиатор. Он упал на пол с глухим щелчком. Звук был пустым или глухим, или мертвым. Как и все, что мы сегодня играли.

Двадцать пять дней.

Число всплыло в сознании само, навязчиво и безжалостно, перечеркивая собой весь ритм и мелодии. Двадцать пять дней до Лос-Анджелеса. До конца этого… этого хрупкого перемирия с самим собой.

– Эй, Блэквуд, – раздался голос Сайласа из-за барабанной установки. – Ты сегодня играешь, как будто тебе платят за количество ошибок. Расслабься.

Я не ответил. Как можно расслабиться, когда в голове тикает бомба? Когда каждый час, каждая минута – это песчинка, украденная у того, что стало важнее любой музыки.

И тут его голос, тихий и отточенный, как лезвие, прорезал тишину:

– Блэквуд не может расслабиться. Его мысли не здесь. – Люциан стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. В его руках – скрипка. Всегда скрипка. Символ изящного и правильного, чем я когда-то пренебрег. – Он мысленно уже в уютном маленьком доме и играет в счастливую семью.

Вся ярость, которую я пытался загнать в музыку, хлынула наружу. Он всегда знал, куда нажать.

– А ты, Дюваль, как всегда, мастер глубокомысленных комментариев, – я повернулся к нему, чувствуя, как сжимаются кулаки. – Сыграй лучше что-нибудь. Если не разучился за этим занятием – наблюдать за чужой жизнью.

Он вошел в студию, и его глаза, холодные и ясные, встретились с моими.

– Я наблюдаю, как ты губишь то, что мы строили годами. Ради чего? Ради очередного своего каприза? Через месяц ты уедешь, и что останется? Разрушенный график и очередная сломанная душа.

Слова Люциана попали в самую суть моего страха. В ту рану, которую я сам себе раздирал каждую ночь. Но признать это перед ним? Никогда.

– Это не твое дело, – мой голос прозвучал низко и опасно. – И никогда им не было. Перестань строить из себя голосом моей совести. Ты давно потерял на это право.

– Право? – он усмехнулся, и в этой усмешке прозвучала вся горечь наших давно забытых, но не прощенных обид. – А у тебя есть право врываться в жизнь порядочных людей, играть их чувствами и уходить, когда тебе надоест?

От этой откровенности у меня перехватило дыхание. Мы никогда не говорили об этом вслух. Никогда. Мы годами танцевали вокруг этого, прячась за музыкой, сценой, маской профессиональной холодности.

Я подошел к нему вплотную, забыв о Сайласе, о Рокси, о всем на свете.

– О, Боже, – я закатил глаза с преувеличенным театральным вздохом. – Сейчас будет лекция о морали от человека, который смотрит на мою девушку так, словно хочет не спасти ее, а прибрать к рукам. Не беспокойся, я все понял. Это не забота о «сломанных душах». Это обычная, банальная, пошлая ревность. Признайся, тебя бесит не то, что я могу ее бросить, а то, что она предпочла меня в принципе. Все твои «порядочные люди» – просто красивая ширма для твоего ущемленного эго.

Люциан смотрел на меня, и в его глазах погасла злость, осталась лишь какая-то усталая, почти что жалость.

– Интересная теория. Жаль, что она ошибочна. Меня не бесит ее выбор, Дориан. Меня пугает ее слепота. Она видит в тебе того самого мальчика из детства, которого когда-то знала. А я-то вижу тебя настоящего. Того, кто бежит, как только почувствует тепло. Ты не способен на большее. И самое забавное, – он сделал шаг вперед, – что в глубине души ты знаешь это лучше меня. Вся твоя показная уверенность – это просто истерика ребенка, который боится, что у него отнимут новую игрушку, потому что он все равно сломает ее через пять минут.

Что-то внутри меня оборвалось. Гнев, ярость, обида – все это рухнуло, оставив после себя ледяную, трезвую пустоту. И страшную, унизительную правду: он был прав. В самой сути своей он был прав.

– Репетиция окончена, – произнес я ровным, безжизненным тоном, не оставляющим пространства для возражений. – У всех есть дела поважнее, чем копаться в чужом грязном белье. В частности, у меня.

Я не стал ждать его ответа, не стал смотреть на Сайласа. Я просто развернулся и направился к выходу, оставляя за спиной тяжелое молчание и невысказанные упреки. Каждый мой шаг отдавался в ушах оглушительным стуком.

«Ребенок… Игрушка… Сломаешь…»

Его слова стали тем самым замком, который щелкнул в моей голове.

Я вышел на улицу, и холодный воздух обжег легкие. Я сел в машину, закрыл глаза и просто сидел, слушая, как бьется мое сердце. Часы в голове отсчитывали: «Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять».

Это был отсчет до того момента, когда мне придется сделать то, чего я боялся больше всего на свете. Оставить кого-то, кто стал мне дорог. Снова.

Я достал телефон. Мои пальцы сами нашли ее номер в избранном.

Мейв ответила на втором гудке.

– Привет, – ее голос был таким теплым и нежным, таким… далеким от всей этой студийной грязи и старых ран. – Все в порядке?

Я закрыл глаза, прижав телефон к уху.

– Нет, – честно выдохнул я, и это признание стоило мне больших усилий, чем любое другое сегодня. – Не совсем. Можно я… заеду?

«Можно я заеду? Можно я украду еще один час? Еще один вечер? Можно я буду притворяться, что двадцать пять дней – это вечность?»

– Конечно, – она ответила без тени сомнения. – Я всегда жду.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и завел машину. Музыка из динамиков показалась мне фальшивой и ненужной. Единственная мелодия, которая имела для меня значение сейчас, – это звук ее голоса. Я готов был проехать хоть сто миль, чтобы просто еще раз его услышать.

Припарковался у школы – том самом месте, где она впервые появилась в моей жизни, держа в руках пустой блокнот Рокси и смотря на меня с вызовом. Тогда учительница казалась мне

случайностью. Раздражающей, но интригующей. Теперь же мысль о том, чтобы просто увидеть ее, заставляла сердце биться чаще, будто я подросток, а не человек, привыкший к толпам поклонников.

Я прошел внутрь, запах мела, воска для полов и чего-то неуловимо детского ударил мне в нос. Дежурный учитель, широко раскрыв глаза, пропустил меня без лишних слов, и я направился к классу моей девушки.

Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь и замер.

Мейв стояла у доски, в простом синем платье, и что-то объясняла, рисуя мелом. Ее голос был спокоен и наполнен теплотой, которого я никогда не слышал в голосах людей, говоривших со мной. Она была в своей стихии. Полностью.

«Вот она. Не та Мейв, что прячется в моих объятиях от папарацци, и не та, что с яростью листает финансовые отчеты. Это – ее ядро и суть, ради которой все и началось».

Я прислонился к косяку, боясь пошевелиться, чтобы не спуговать картину. Дети, человек шестнадцать, сидели за партами, уткнувшись в нее взглядами. Одни – с восхищением, другие – с ленцой, третьи – с полным сосредоточением. И она видела каждого. Ее взгляд скользил по рядам, подмечая, кто отвлекся, кто не понял.

«Она по-настоящему видит их. Как она однажды разглядела меня за моими дурацкими атрибутами рок-звезды. Как видит боль Скарлетт сквозь ее рисунки. В этом и заключается дар и проклятие Мейв, потому что видеть чужую боль и не иметь возможности помочь сразу – это пытка. Я это знаю. Теперь знаю».

Вдруг один из мальчишек заметил меня в проеме двери. Его глаза округлились. Он толкнул локтем соседа. Шепот пронесся по классу, как лесной пожар.

– Это же он!

– Гитарист!

– Из группы!

Мейв обернулась и увидела меня. На ее лице мелькнуло легкое удивление, а затем появилась едва заметная улыбка, которая значила для меня больше, чем овации целого стадиона. Она кивнула мне, давая понять, что все в порядке.

Урок был сорван. Дети, забыв про правила, столпились вокруг меня с тетрадками и обрывками бумаги.

– А правда, что вы играли на «Уэмбли»?

– Можно автограф? Маме!

– А споете что-нибудь?

Я чувствовал себя великаном в маленьком городке эльфов. Мой автограф стоил несколько тысяч на аукционах, а здесь ребята просили оставить на полях школьных тетрадей. И в этом была какая-то очищающая, странная правда.

Я раздавал автографы, стараясь писать разборчиво. Потом мой взгляд упал на пустую коробку из-под мела на учительском столе.

«Им нужен не автограф. Им нужна сказка. Небольшой сюрприз, который нарушит рутину».

– У меня есть для вас кое-что получше, – сказал я, поднимая взгляд. Шестнадцать пар глаз уставились на меня с немым вопросом. Я повернулся к своему портфелю, где лежала пачка Oreo, купленная утром на случай, если Мейв захочет чаю. – Держите. Правило одно – есть только после урока.

Я раздал печенье. Их восторгу, казалось, не было предела. Это были просто дети, счастливые получить угощение. Дети есть дети.

Мейв смотрела на эту сцену, и в ее глазах я прочитал смесь удивления, нежности и благодарности. Она ничего не сказала. Просто подошла ко мне, пока дети делились печеньем, и тихо коснулась моей руки.

– Спасибо, – прошептала она. – Ты сделал их день.

«Нет. Это ты делаешь мой день. Каждый день, который у нас есть».

Пока она заканчивала урок, я устроился за ее учительским столом. Он был завален тетрадями, цветными карандашами и финансовыми отчетами. Я открыл ноутбук, и знакомые колонки цифр поплыли перед глазами.

Но сейчас все было иначе. Раньше я видел в этом логическую задачу. Вызов. Способ доказать свою полезность. Теперь я видел за этими цифрами нечто большее.

Я углубился в работу с новой яростью. Но это была не слепая ярость студии. Это была холодная, сфокусированная решимость. Каждый документ и нестыковка были теперь не просто цифрами. Они складывались кирпичиками в стену, которую я должен был помочь разрушить. Ради нее. Ради этих шестнадцати пар глаз, смотревших на нее с безграничным доверием. Ради того, чтобы ее свет не гасила чужая подлость.

Я украдкой посмотрел на нее. Она помогала одному из учеников, наклонившись над его тетрадью, и шептала ему что-то ободряющее.

Вот он, мой побег. Не от нее, а к тому, что по-настоящему важно. К ее миру. Я оставлю исправленную несправедливость. И, возможно, это единственный способ любить ее – помогая ей светить для других, даже когда мое собственное солнце уйдет за горизонт.

Я снова опустил взгляд в документы, но теперь с странным чувством покоя. Пусть время неумолимо. Но пока оно есть, я буду здесь. С ней. За этим столом, пахнущем мелом и ее духами. И это – единственное место, где я хочу быть.

Мы вернулись в ее дом, и пока она готовила чай, я стоял в гостиной и не находил себе места. Энергия, что кипела во мне в школе, среди детей и документов, теперь превратилась в странную, нервную пустоту. Я смотрел на ее книги, на ее рисунки на холодильнике, на старый плед на диване, и каждый предмет кричал мне одно и то же: «Чужой. Временный. Уйдешь».

– Чай готов, – ее голос прозвучал с кухни.

Я не двинулся с места. Я чувствовал, как что-то нарастает внутри, тяжелый, горячий ком, подступающий к горлу. Все, что случилось сегодня: провал в студии, стычка с Люком, ее класс, эти детские глаза, полные веры в нее… Все это смешалось в один сплошной, невыносимый гул.

Она вышла на кухню, держа в руках две кружки, и увидела мое лицо. Ее улыбка мгновенно исчезла.

– Дориан? Что случилось?

Я не ответил. Я не мог. Вместо этого я прошел мимо нее, вышел в сад через распахнутую дверь. Ночной воздух был прохладен, но мою кожу он не охлаждал. Я подошел к тем самым розам. К тем, что она посадила из моего первого, вычурного букета. Они цвели, нежно-персиковые, почти светясь в лунном свете.

Она вышла следом, завернувшись в кардиган.

– Дориан, поговори со мной. Ты молчишь весь вечер.

Я обернулся к ней. И слова сорвались, прежде чем я успел их обдумать, обтесать, спрятать за привычной насмешкой.

– Они прижились, – мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в ночной тишине. Я указал на розы. – Они будут расти здесь. Годами.

Она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Да… Я же говорила. Они…

– А я нет! – выкрикнул я, и это прозвучало как рычание, полное отчаяния. – Я не пущу корни, Мейв! Я не останусь здесь на годы! Через двадцать четыре дня я уеду, и все, что я смогу оставить после себя – это вот эти чертовы цветы и… и дыру! Дыру в твоей жизни, в твоем расписании, в этой проклятой тишине, которая сейчас кажется такой правильной!

Я видел, как она побледнела. Но отступать было поздно. Плотину прорвало.

– Ты думаешь, я не вижу? – я сделал шаг к ней, и голос снова сорвался. – Ты думаешь, я не чувствую, как каждый мой день здесь становится все большим предательством? Предательством по отношению к тебе? Потому что я знаю, Мейв, я знаю с самого начала, что это кончится! И я все равно здесь! Я врываюсь в твой класс, дарю твоим детям печенье, копаюсь в твоих документах, как будто имею на это право! Как будто я могу обещать тебе что-то, кроме того, что уеду и оставлю тебя разбираться с последствиями моего присутствия!

Мейв стояла неподвижно, и в ее глазах не было страха. Была боль. И понимание. И это было в тысячу раз хуже.

– И что? – ее голос был тихим, но твердым. Она скрестила руки на груди, будто защищаясь от ночного холода. Или от моих слов. – Что ты предлагаешь? Уехать прямо сейчас? Чтобы… чтобы не причинять боль «позже»?

– Я не знаю! – я провел рукой по волосам, чувствуя, как дрожат пальцы. – Черт возьми, Мейв, я не знаю, что делать! Вся моя жизнь была построена на том, чтобы уходить. Это то, что я умею лучше всего. А сейчас… Сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что не хочу. Но я не знаю, как это – остаться. Я не умею это делать. И я ненавижу себя за это.

Признание, самое страшное и постыдное, повисло между нами. Я ждал, что Мейв отвернется, ее глаза наполнятся слезами, скажет то, что сказал Люк – что я эгоист и разрушитель.

Но она медленно подошла ко мне. Подняла руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными.

– Я не просила тебя оставаться навсегда, – прошептала она. – Я просила тебя быть здесь сейчас. И ты здесь. Сегодня ты был в моем классе. Ты видел моих детей, меня. Ты был настоящим. Разве этого мало?

В ее голосе не было упрека. Только бесконечная, изматывающая грусть.

Я схватил ее руку и прижал к своей груди, чтобы она чувствовала, как бешено бьется мое сердце.

– Нет! – прошептал я, глядя ей в глаза. – Это не просто мало. Это… это обжигает. Потому что чем больше у нас таких моментов, тем больнее будет, когда они закончатся. И я не хочу причинять тебе боль. Я видел боль в твоих глазах из-за Скарлетт, и я готов разорвать на куски любого, кто посмотрит на тебя косо. Но как мне защитить тебя от себя самого?

Она не отводила взгляд. Ее глаза блестели в лунном свете.

– Ты не причиняешь мне боль, Дориан. Ты учишь меня снова доверять. И да, это страшно. Но отсутствие тебя сейчас… оно страшнее.

Она потянула меня к себе, и я обнял ее, прижавшись лицом к ее волосам. Мы стояли так посреди сада, двое напуганных взрослых людей, держащихся друг за друга, как за якорь в бушующем море времени.

Я отстранился и посмотрел на нее.

– Прости, – выдохнул я. – Я не хотел…

– Знаю, – она перебила меня, положив палец мне на губы. – Просто не убегай до того, как это случится.

Я посмотрел на нее, на эту невероятную девушку, которая была готова принять мою боль, лишь бы делиться со мной своим светом, и почувствовал, как что-то переворачивается внутри.

Мы сидели на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрели на остатки нашего чая, остывшие в кружках. Тишина между нами была уже иной. Тяжесть, что давила на меня всю дорогу от студии, куда-то ушла, оставив после себя странную ясность и легкую, почти физическую боль под ребрами – будто на месте вырванного гвоздя осталась чистая, незажившая рана.

Она положила голову мне на плечо, и ее волосы пахли ее карамельным шампунем . Я закрыл глаза, вдыхая этот запах, пытаясь запечатлеть его в памяти так же четко, как я запоминаю тексты песен. Только это было в миллион раз важнее.

– Знаешь, – тихо сказала она, нарушая тишину, – сегодня, когда ты раздавал это печенье… Ты видел их лица?

– Видел, – мой голос прозвучал глуховато. – Маленькие варвары. Готовы были продать душу за шоколадное печенье.

Она слабо рассмеялась, и ее смех отозвался приятной вибрацией в моем плече.

– Не ври. Тебе понравилось.

Я не стал спорить. Потому что она была права. Мне понравилось. Мне понравилось быть не Дорианом Блэквудом, рок-звездой, а просто… человеком, который принес печенье. Человеком, который может сделать ее день чуть светлее, а ее детей – чуть счастливее.

– Они спрашивали о тебе после уроков, – продолжила она. – Не о гитаре и не о группе. Спросили, «тот высокий дядя» – твой друг?

Меня, странным образом, тронуло это «дядя». И «друг».

– И что ты сказала?

– Я сказала, что да. Что ты мой друг.

От этих слов в груди снова заныло. «Друг». Это было так много и так мало одновременно.

– Я не просто твой друг, Мейв, – вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах отражался свет ночника, и в них не было ни капли неуверенности.

– Я знаю, – прошептала она. – Но «друг» – это тоже много. Это основа. Все остальное… все остальное строится на этом.

И в ее словах была такая мудрая, такая спокойная уверенность, что мне захотелось одновременно и кричать от отчаяния, и целовать ее за это понимание. Она не требовала от меня вечности. Она не требовала обещаний, которые я, возможно, не смогу сдержать. Она просто… брала то, что я мог дать. И делала это бесценным.

Я поднял руку и провел пальцами по ее щеке, по едва заметной линии улыбки, что таилась в уголках ее губ.

– Я сегодня в студии… сорвался на Люка, – признался я, удивляясь самому себе. Я никогда ни с кем не делился подобным. – Он сказал, что я все разрушаю. Группу. И… тебя.

Она не отпрянула. Ее взгляд стал серьезнее.

– А что ты сам об этом думаешь?

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

– Я думаю… что он боится за тебя. Потому что знает меня. И знает, что я всегда ухожу. – Я сделал паузу, подбирая слова. – Но он не понимает одного. Раньше я уходил, потому что мне было скучно. Потому что ничего не держало. А сейчас… – я посмотрел прямо в ее глаза, – сейчас я буду уходить, потому что меня будет разрывать на части. И это… это две огромные разницы.

Я просто констатировал факт: она изменила саму природу моего бегства. Из каприза оно превратилось в трагедию.

Она долго смотрела на меня, а потом мягко улыбнулась. В этой улыбке была грусть, но не было страха.

– Значит, я все-таки смогла до тебя достучаться. Даже если только для того, чтобы твое бегство стало болезненным.

Я не нашелся, что ответить. Просто притянул ее к себе и крепко обнял, чувствуя, как ее тепло проникает сквозь ткань моей футболки, согревая что-то заледеневшее глубоко внутри.

Позже, когда мы лежали в кровати, и ее дыхание стало ровным и глубоким, я лежал на спине и смотрел в потолок.

Двадцать четыре дня.

Но теперь эти слова звучали в голове не как приговор, а как вызов. Как самая сложная и самая важная песня, которую мне предстоит сыграть, в которой не будет места фальши. Песня о том, как быть настоящим. Здесь и сейчас. Каждый из этих дней.

Я повернулся на бок, чтобы видеть ее спящее лицо. В полумраке его черты были размыты и нежны.

Я не знаю, что будет потом. Не знаю, как переживу день, когда мне придется застегнуть тот чемодан. Но знаю одно. Я буду опорой для Мейв, потому что она стоит всей грядущей боли. Стоит того, чтобы чувствовать себя живым.

Я наклонился и очень тихо, чтобы не разбудить, поцеловал ее в висок.

– Спи, учительница, – прошептал я. – Завтра будет новый день.

И впервые я подумал об этом без страха. А с тихой, неуверенной, но настоящей надеждой.

Глава 13

Я проснулась от запаха чая. Этот аромат стал для меня за последние недели таким же привычным, как звук голоса гитариста по утрам. Приоткрыв один глаз, я увидела его у кровати. Дориан стоял с подносом в руках и с таким мрачным видом, будто держал не чашку с цветочным узором, а оружейный ящик.

– Твой отвар, учительница, – проворчал он, ставя поднос мне на колени. – Надеюсь, ты оценишь мои жертвы. Я чуть не обжег пальцы о эту проклятую кружку.

Я приподнялась на локте, сгоняя остатки сна, и не могла сдержать улыбки. На подносе стояла не только кружка с дымящимся чаем, но и маленькая вазочка с фиалкой, которую он, судя по всему, сорвал с клумбы под окном.

– Ты приготовил чай, – прошептала я, обвивая пальцами теплую фарфоровую чашку. Это было так нежно, так по-домашнему, что щемило сердце. – А где твой гордый эспрессо?

Он фыркнул и уселся на край кровати, от чего матрас прогнулся.

– Мой напиток не выдерживает конкуренции с этим… травяным зельем. И потом, – он бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнула тень его прежней, колючей нежности, – твой организм, кажется, требует успокоения, а не взвинчивания. После вчерашнего.

«После вчерашнего» повисло в воздухе между нами. После нашего разговора в саду, бури чувств, что выплеснулись наружу. Этот чай был его молчаливым ответом. Его способом сказать: «Я здесь. Я помню. Я стараюсь».

Я сделала глоток. Чай был идеальной температуры.

– Спасибо, – сказала я, и мое горло вдруг сжалось. – Он прекрасен.

Дориан отвернулся, делая вид, что поправляет край простыни.

– Не за что. Кстати… – Он потянулся к стулу, где обычно бросал свою куртку, и с неожиданной осторожностью поднял что-то сложенное. – Нашел эту вещь. Подумал… что цвет тебе подойдет.

Он протянул мне сверток. Это было платье. Нежное, вязаное, цвета спелого лимона. Ткань была невероятно мягкой под пальцами, а покрой – простым и элегантным.

Я остолбенела, просто глядя на него, затем на платье, потом снова на него.

Он пожал плечами, смотря куда-то в сторону, и я поймала на его щеках легкий румянец. Великий и ужасный Дориан Блэквуд смущался.

– Не придавай значения. Просто увидел и подумал о тебе. О том, как этот цвет будет контрастировать с твоими волосами… – Он резко замолк, словно сказал лишнее, и его тон снова стал ворчливым. – И вообще, пора уже тебе перестать прятаться в своих бесформенных свитерах. В этом… ты будешь выглядеть… солнечно.

Последнее слово он выдохнул почти с неловкостью.

Я сжимала в руках невероятно мягкую шерсть, и сердце мое заходилось от какого-то нового, щемящего чувства.

– Дориан, – начала я, глядя на его профиль, – насчет детектива…

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал собранным, деловым. Вся утренняя расслабленность мгновенно ушла.

– Марк Стерлинг. Лучший в своем деле. Он не будет пугать твоих коллег кепкой и фотоаппаратом. Марк тихий и профессионал своего дела. Он просто соберет информацию.

Дориан помолчал, изучая мое лицо.

– Боишься?

Я положила кружку на поднос, все еще не выпуская из рук платье.

– Боюсь за тебя. Втягивать в это постороннего человека… Твои деньги, твои связи… Это ведь может вылезти боком тебе же.

Его пальцы сомкнулись на моих, крепкие и теплые.

– Пусть пытаются. Мне есть что терять, Мейв. Но теперь есть и за что бороться. И это значительно меняет расклад сил.

Он произнес это так просто, так уверенно, как будто объявлял о решении сменить гитарные струны. В этой простоте была такая сила, что мои страхи отступили, уступая место странному, спокойному чувству уверенности.

Он встал, забрал поднос и направился к двери.

– Ну а теперь, мисс Лорин, выпей свое зелье и примерь это платье.

– Сегодня день рождения у Скарлетт. Я надену его сразу, хочу поехать в приют, – встаю на носочки и целую в щеку, – Спасибо за подарок.

Дверь закрылась, а я села обратно, укутавшись в одеяло, сжимая в руках пакет с платьем. И понимала, что именно из таких утренних моментов, тихих и настоящих, и складывается то, что мы называем счастьем, даже в те моменты, когда оно пришло ненадолго.

Школьный день начался как обычно – гомон детей в коридорах, скрип мела о доску, знакомый запах школьных обедов. Но сегодня все это ощущалось иначе. Я ловила себя на том, что смотрю на коллег и задаюсь вопросом: кому из них эта обыденность – прикрытие? Кто за улыбкой и утренним «Привет!» прячет холодный расчет?

Я зашла в учительскую за очередной пачкой бумаги, и мой путь преградила массивная фигура директора Холлоуэя.

– Мисс Лорин, как раз вас искал, – его голос, обычно громовой и уверенный, сегодня звучал чуть приглушеннее.

Мое сердце на мгновение замерло.

Узнал, что занимаюсь расследованием? О детективе?

– У нас в планах на следующий квартал… – он начал что-то говорить о новых методичках, а я кивала, лишь наполовину слушая, пока он не сделал паузу и не спросил совсем о другом, тихо и как бы между прочим. – А как там ваша ученица? Скарлетт?

Вопрос застал меня врасплох. Я подняла на него взгляд. В его глазах не было ни подвоха, ни любопытства. Только усталая, профессиональная озабоченность. Та самая, что я часто видела в его взгляде, когда он отстаивал перед муниципалитетом хоть какие-то копейки для школы.

– Ей… лучше, – медленно ответила я, подбирая слова. – Физически. Она в безопасности. Но психологически… Ей еще долго предстоит заживлять раны.

Он кивнул, его лицо стало еще суровее.

– Да. Сложный случай. Соцслужбы работают?

– Работают. Но вы же знаете, как это бывает. Отчеты, проверки… а ребенок продолжает жить в страхе.

Директор тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его должности – бесконечная борьба с системой, которая чаще ломает, чем помогает.

– Вы сделали все, что могли, Мейв. Больше, чем должны были. Если понадобится какая-то помощь от школы: документальная, какая-то характеристика для суда, – обращайтесь сразу.

– Спасибо, мистер Холлоуэй, – я почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Это было искреннее предложение помощи. – Я… я обязательно обращусь.

Он еще раз кивнул и, уже отходя, бросил через плечо:

– И передайте ей, когда будете навещать… что мы все ждем ее возвращения. Ее место за партой всегда будет свободным.

Когда он ушел, я еще несколько минут стояла в пустой учительской, глядя в пространство. Этот простой, человеческий вопрос перевернул во мне все с ног на голову. Этот человек, которого я втайне начинала подозревать в равнодушии или даже причастности, просто беспокоился о ребенке. Один из сотен в его школе, но он помнил ее имя. И ждал ее назад.

Рокси, проходя мимо, хлопнула меня по плечу.

– Эй, с тобой все в порядке? Ты выглядишь, будто увидела призрака.

– Он спросил о Скарлетт, – выдохнула я. – Холлоуэй. Спросил, как она, и сказал, что ждет ее обратно.

Рокси присвистнула.

– Ну надо же. А я уж думала, у него вместо сердца калькулятор. Значит, еще не все потеряно в этой школе.

– Да, – прошептала я. – Не все.

Но именно эта мысль и была самой страшной. Если директор здесь ни при чем, то зло, которое мы ищем, еще хитрее. Оно носит маску не суровости начальства, а, возможно, дружелюбия и готовности помочь. И от этого становилось еще тревожнее. Я снова посмотрела на лица коллег в коридоре. Кто-то из них, улыбаясь и шутя, обкрадывал этих детей. И этот кто-то был где-то здесь, совсем рядом.

Последний звонок прозвенел, и школа начала пустеть, наполняясь особенным вечерним затишьем, когда в коридорах слышно лишь шаги уборщицы и скрип собственных ботинок. Я собирала вещи в учительской, все еще находясь под впечатлением от разговора с Холлоуэем, когда в дверном проеме возникла знакомая тень.

Люк.

Он стоял, засунув руки в карманы джинс, и смотрел на меня с тем выражением, которое я когда-то знала как свои пять пальцев – смесь упрямства и неуверенности.

– Мейв. Можно на минуту?

Голос у него был тихий, без привычных ноток упрека или ревности. Я кивнула, отложив папку с тетрадями.

– Конечно, Люк. Что случилось?

Он вошел в комнату, но не сел, а прошелся до окна и обратно, словно подбирал слова.

– Я тут подумал… о школе, детях. – Он остановился напротив меня. – У меня есть идея, как смогу тебе помочь.

Я смотрела на него, не понимая. Он выдержал паузу, давая мне время осознать, что это не начало очередного спора.

– Группа готова дать благотворительный концерт. Для твоей школы. Все вырученные деньги – на восстановление кружков. На инструменты, краски… все, что нужно.

Воздух застыл у меня в легких. Я слышала слова, но мозг отказывался их складывать в осмысленную картину. Люк. «Пустые Гавани». Благотворительный концерт. Для моих детей.

Это его способ остаться в моей жизни ни как мужчина, а как друг.

– Люк… – мой голос прозвучал хрипло. – Это… это огромный жест. Но зачем?

Он отвел взгляд, и его лицо озарилось слабой, печальной улыбкой.

– Пусть Блэквуд играет в свои детективные игры с наемниками. А мы… мы сделаем то, что умеем. Поможем музыкой.

Люци снова посмотрел на меня, и в его глазах я прочла что-то чистое, что-то от того мальчика, с которым я когда-то делилась своими детскими секретами.

– Это для детей, Мейв. Я до сих пор помню, как ты боролась за справедливость. А сейчас вижу, как горишь этим. Не могу просто стоять в стороне, зная, что у твоих учеников отняли что-то важное.

В его словах не было ни капли пафоса. Люциан не пытался купить мое расположение или вернуть прошлое. Он просто видел несправедливость и предлагал свой, единственно возможный для него, способ ее исправить.

Комок подкатил к горлу. Внезапно я осознала всю глубину той пропасти, что легла между нами. Мы с ним были из одного мира, из одного детства. Мы понимали друг друга с полуслова. И мы могли бы быть прекрасной командой. Если бы не одно «но» в кожанной куртке и с гитарой, который ворвался в мою жизнь и навсегда все изменил.

– Я… я не знаю, что сказать, – честно призналась я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Спасибо. Мы все будем в восторге. Да и весь город, наверное.

Он пожал плечами, снова становясь тем самым немного отстраненным Люком Дювалем.

– Договоримся о датах. Позвонишь, когда будешь готова обсудить детали. – Он уже поворачивался к выходу, но на пороге обернулся. – И, Мейв… – он сделал паузу. – Я рад, что ты не одна в этой истории, у тебя есть… поддержка.

Он не назвал имя Дориана, но оно прозвучало в тишине учительской громче любого крика. И в его словах не было яда. Было… принятие. Горькое, выстраданное, но настоящее.

Когда Люциан ушел, я еще долго сидела за своим столом, глядя в пустоту. Во всем теле была странная, щемящая легкость, как после долгого плача.

«Жизнь – странная штука, – подумала я. – Одни двери захлопываются с грохотом, а другие, давно забытые, тихо приоткрываются, предлагая не страсть и не боль, а простое человеческое плечо. И, возможно, это именно то, что нам обоим нужно было больше всего на свете».

Я взяла телефон, чтобы написать Дориану о предложении Люка. И почему-то была почти на сто процентов уверена, что он поймет. Но резко передумала. Хочется оказаться дома в объятиях Дориана.

Дорога в приют в Асторию сегодня казалась не такой унылой. На пассажирском сиденье лежала коробка с подарком – большой набор качественных цветных карандашей и толстый скетчбук для рисования, акриловые краски, кисти. Простой, но такой желанный для маленького ребенка подарок. И еще – маленький торт с клубникой и голубикой, купленный в кондитерской, куда мы с Лили ходили заказывать торт на свадьбу. Тогда мы влюбились в эту начинку. Лили считает, что это «вкус радуги». Удивительно, но некоторые учителя похожи на детей, но такие мелочи спасают от выгорания.

Семь лет. Всего семь лет. И уже столько боли пришлось пережить этому хрупкому созданию – Скарлетт. Но сегодня будет хороший день. Я сделаю все, чтобы он был идеальным.

В приюте меня встретила та же воспитательница, но на этот раз ее лицо озаряла улыбка.

– Она сегодня именинница! С самого нарядили в красивое платье и ждет. Всех спрашивает, не видели ли мы вас.

Мое сердце сжалось от щемящей нежности и горькой вины. Она ждала. Как ждала свою маму все эти недели. Но сегодня ждала меня.

Я нашла ее в игровой. Она сидела на краю дивана, прямая и нарядная, в коричневом платьице с белым кружевным воротничком. Волосы были заплетены в сложные косички, явно работа кого-то из добрых воспитателей. Увидев меня, Скарлетт не бросилась ко мне, как делают некоторые дети. Она медленно встала, и на лице расцвела такая яркая, такая беззащитная надежда, что у меня перехватило дыхание.

– Мисс Лорин, – прошептала она, и ее глазенки заблестели. – Вы пришли.

– Конечно, пришла, солнышко. С Днем рождения!

Я протянула ей подарки. Скарлетт удивленно посмотрела на мои руки.

– Это все мне, мисс Лорин?

– Конечно, милая.

Этот вопрос нанес удар моему сердцу, что нам стало плохо.

– Спасибо, – ее пальчики дрожали, когда она разворачивала бумагу. Увидев альбом и карандаши, она ахнула. – Так много подарков мне ни разу не дарили родители.

Мое сердце снова провернуло кульбиты.

– Чтобы ты рисовала самые яркие картины на свете, – сказала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

Мы сели за столик, и я разрезала торт. Она смотрела на кремовую розочку с благоговением.

Пока мы ели торт, она рассказывала мне о других детях в приюте, о собаке, которая иногда прибегала во двор, о книжке, которую им читали на ночь. Обычные детские истории. И в этой обыденности была такая хрупкая, драгоценная нормальность, что я ловила каждое ее слово.

«Вот оно. Не громкие победы, не расправы над врагами. Вот ради чего я должна бороться. Чтобы эти простые, детские радости – торт, новые карандаши, рассказ о собаке – были доступны ей каждый день. Чтобы ее мир не рушился из-за взрослой жестокости и равнодушия».

Потом Скарлетт взяла новый скетчбук и один из карандашей.

– Я нарисую вам картину. Самую красивую. С солнцем и… и с вами.

Она склонилась над листом, и ее лицо стало сосредоточенным, счастливым. В этот момент я увидела не жертву обстоятельств, а просто маленькую девочку, отмечавшую свой День рождения.

«Именно ради этого стоит бороться. Ради этого сосредоточенного выражения на лице ребенка, который творит. Ради того, чтобы у нее было право на карандаши, торт, внимание. Чтобы она знала, что о ней помнят и ее любят. Все остальное – интриги, расследования, воры в школьной администрации – просто пыль на пути к этой цели».

Провожая меня, рыжеволосая девчушка крепко обняла меня, прижавшись щекой к моему платью.

– Спасибо, что пришли, – прошептала она. – Это был самый лучший день.

– Это только начало, дорогая, – я прижала ее к себе. – У тебя впереди будет много самых лучших дней. Я обещаю.

Идя к машине, не плакала как обычно. Я чувствовала в себе твердую, как гранит, решимость. Мир, в котором семилетний ребенок считает день рождения без родителей и в приюте «самым лучшим днем», – это неправильный мир. И я буду менять его.

Я закрыла за собой дверь машины, и тишина салона обрушилась на меня, как тяжелое одеяло. Следы веселой улыбки еще застыли на лице, а внутри было разлито тепло от этого дня. Я завела двигатель, но не сразу тронулась с места, просто сидела, уставившись в руль, пока пальцы сами не потянулись к телефону.

Я нашла его имя в списке избранного и нажала на вызов. Гудки прозвучали всего два раза.

– Мейв? – его голос был низким и спокойным, и от одного этого звука стало еще теплее.

– Дориан, милый, привет. Я еду домой.

Он тут же уловил ноту в моем тоне. Он всегда улавливал.

– Я рад, что этот день прошел отлично. – сказал он без предисловий. – Где ты сейчас?

– Уже выезжаю из Астории. Через минут сорок буду дома.

– Хорошо. Никуда не сворачивай. Просто езжай, – он помолчал. – Я здесь. Я буду ждать.

Эти простые слова – «я буду ждать» – сделали для меня больше, чем любые другие. Они были якорем. Обещанием, что в конце этой дороги меня будет ждать не пустой, темный дом, а он и его тихая, не требующая слов поддержка.

Я прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза, пытаясь оставить за порогом груз сегодняшнего дня – разговор с директором, приход Люциана, Скарлетт. Это было слишком, хочу покоя.

И тут теплые и сильные руки Дориана легли мне на плечи. Я вздрогнула, но не от испуга, а от того, как это простое прикосновение стало тем якорем, который возвращал меня из моря чужих страданий в реальность.

– Привет, детка. Рад, что ты дома, – его голос прозвучал прямо у уха, тихо и глубже, чем обычно.

Я не успела ничего ответить. Его большие пальцы уперлись в зажатые мышцы у основания моей шеи и начали разминать их с такой уверенной, почти профессиональной силой, что я невольно издала тихий стон. Все напряжение этого дня, что скопилось в плечах, начали медленно, нехотя отступать под натиском пальцев моего мужчины.

– Боже, – выдохнула я, позволяя голове упасть вперед. – Ты не представляешь, как это вовремя.

– Могу догадываться, – он ответил просто, не прекращая массажа. Его руки скользнули ниже, к лопаткам, прорабатывая каждую зажатую точку.

Мы стояли так в прихожей в тишине, нарушаемой лишь прерывистым звуком моего дыхания. И вот, когда волна физического расслабления начала добираться до оцепеневшей души, он заговорил снова, его голос стал тише, интимнее.

– А платье… – он слегка развернул меня к себе, и его взгляд, темный и пристальный, скользнул по мне с головы до ног, заставляя кровь прилить к щекам. – Я знал, что цвет лимона тебе к лицу. Но чтобы настолько…

Дориан не договорил, но в глазах я прочла все, что хотел сказать. Это лимонное платье, которое он подарил мне сегодня утром «просто так», теперь казалось не просто красивой вещью. Оно напоминанием, что в мире, кроме боли, есть еще и свет. И его забота.

Воздух на кухне был густым и тёплым, пахнущим томатным соусом и базиликом. Дориан стоял у плиты, помешивая пасту, а я накрывала на стол, мысленно репетируя, как подам новость.

Как начать? Сказать прямо: «Люк предлагает благотворительный концерт»? А если Дориан вспыхнет? Если это спровоцирует очередную волну ярости? Но скрывать – значит не доверять. Он первым нарушил тишину, не оборачиваясь:

– Ты молчишь так громко, что я почти слышу твои мысли. Они трещат, как пережаренные дрова. Выкладывай, учительница.

Я глубоко вздохнула и подошла к кухонному острову, опершись на него ладонями.

– Сегодня после уроков ко мне заходил Люк.

Дориан замер на секунду, затем плавно продолжил помешивать.

– И? Он пришел потребовать свое место в твоей жизни обратно? С угрозами и скрипкой наперевес?

В его голосе не было злости. Была усталая насмешка, но без едкости.

– Нет. Он… предложил помощь. Благотворительный концерт «Пустых Гаваней» в пользу школы. Все вырученные деньги – на кружки.

Я выпалила это одним духом и замерла, ожидая взрыва. Но реакция Дориана оказалась совершенно неожиданной.

Он тихо рассмеялся, поставил ложку и, наконец, повернулся ко мне. В его глазах я увидела не ревность, а… одобрение.

– Черт возьми. А это, надо признать, блестящий ход.

Я смотрела на него, не понимая.

– Ты… не злишься?

– Злиться? – Он подошел ко мне, вытирая руки о полотенце. – Мейв, я профессионал. Я могу оценить по достоинству красивый, элегантный маневр, даже если его совершил мой оппонент.

Дориан сел на табурет напротив, его взгляд стал аналитическим, деловым.

– Подумай сама. Он убивает сразу нескольких зайцев. Привлекает положительное внимание к проблеме, не вскрывая грязи. Поднимает свой рейтинг в твоих глазах, демонстрируя «благородство». И делает это все на своей территории – на сцене, где он чувствует себя королем. Это умно. Очень умно.

Я слушала его, и мое напряжение понемногу начало рассеиваться, сменяясь изумлением.

– То есть… тебя совсем не смущает, что это предложил именно Люциан? – уточнила я, все еще не веря его спокойствию.

Он наклонился вперед и стал чесать подбородок.

– Меня смущает только то, что я сам до этого не додумался. Это же идеальный способ легально влить в школу деньги и при этом осветить проблему прожекторами. Папарацци будут снимать не скандал, а благотворительность. Директор будет сиять. Дети получат свои кружки. А мы… мы получим прикрытие для нашего тихого расследования.

Он улыбнулся, и в его улыбке была та самая опасная, хищная грация, что сводила с ума его фанаток.

–Так что передай Дювалю – его предложение принято. И скажи… скажи, что я признателен.

От последней фразы у меня перехватило дыхание. В этих двух словах было больше величия и уверенности, чем в любой вспышке ревности.

– Ты… невероятный, – прошептала я, качая головой.

Он пожал плечами, снова становясь ворчливым мужчиной, который варит для меня чай.

– Нет. Я просто не настолько глуп, чтобы из-за личных амбиций рушить хорошее дело. И потом… – он посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, – я тебе доверяю, Мейв. Если ты говоришь, что это просто жест помощи от старого друга, значит, так оно и есть. А все остальное… просто тактика.

Эти слова прозвучали для меня громче любого признания в любви. Они сняли последние оковы тревоги. Он не просто принял ситуацию, а понял ее лучше, чем я сама, увидел в Люке не угрозу, а союзника. Временного, но полезного.

Я обошла остров и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.

– Спасибо, – прошептала я.

Он положил свою руку на мои.

– Не за что. Теперь давай поужинаем, а то паста остынет. И расскажи, что еще интересного произошло за день. Кроме визитов бывших воздыхателей.

Я рассмеялась, и смех этот был легким и свободным. В этот вечер, пахнущий пастой и базиликом, я поняла одну простую вещь: мы были командой.

На следующий день мне пришлось познакомиться с интересным человеком. Я почему-то ожидала увидеть кого-то в помятом плаще, с неизменной сигаретой в зубах и взглядом, от которого хочется спрятаться. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Марк Стерлинг оказался мужчиной лет пятидесяти, в безупречно чистой рубашке с закатанными до локтей рукавами и в очках в тонкой металлической оправе. Он скорее напоминал бухгалтера, чем человека, который вскрывает чужие секреты. Мы встретились в конференц-зале отеля, где он остановился, и первое, что он сделал: предложил мне чай или кофе голосом, лишенным всяких эмоций.

– Мисс Лорин, – начал он, когда мы устроились за столом. – Дориан изложил мне суть проблемы. Моя задача – собрать информацию о финансовых потоках вашей школы за последние три года. Тихо, легально и без лишнего шума.

Он говорил спокойно, методично, его пальцы лежали на столе неподвижно. Никакой театральности, никакого намёка на азарт охотника.

Вот он, профессионализм. Просто… работа. И это, странным образом, успокаивало гораздо больше, чем любая бравада.

– Я понимаю, – кивнула я. – Но как вы собираетесь это сделать, не привлекая внимания?

Он позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

– Люди, которые занимаются подобными делами, редко бывают гениями конспирации. Они оставляют бумажный след. Моя задача: найти его и правильно прочитать. Публичные тендеры, отчеты перед муниципалитетом, банковские выписки… Всё это – открытая информация, если знать, где искать. А я знаю.

Я смотрела на него, и мой первоначальный страх постепенно растворялся, уступая место любопытству и… надежде. Этот человек не собирался ломать двери и устраивать погони. Он был похож на хирурга, который точно знает, где сделать разрез.

– А что, если кто-то заметит ваши расспросы? – осторожно поинтересовалась я.

Стерлинг поправил очки.

– Мисс Лорин, я не задаю вопросов. Я собираю данные. И делаю это так, что предмет моего интереса остается неочевидным вплоть до самого конца. Вы ведь не хотите напугать нашу потенциальную «крысу»? Испуганное животное непредсказуемо. А нам нужна предсказуемость и… доказательства.

В Марка словах была железная логика. И его спокойная уверенность действовала завораживающе.

– Сколько времени это может занять? – спросила я.

– Столько, сколько потребуется, – он отпил глоток воды. – Спешка – враг точности. Дориан предупредил, что время ограничено его отъездом, но я работаю в том темпе, который диктует дело, а не календарь.

Когда мы прощались, он протянул мне свою визитку – простой белый прямоугольник с именем и номером телефона.

– Если заметите что-то необычное в поведении коллег или вспомните любую, даже самую незначительную деталь, которая покажется вам странной, – позвоните. Детали – это кирпичики, из которых складывается картина.

Я вышла на улицу, где меня ждал Дориан, прислонившись к машине.

– Ну как? – спросил он. – Соответствует ожиданиям?

Я покачала головой, глядя на уходящую вдаль фигуру Стерлинга.

– Нет. Он… лучше. Я ожидала какого-нибудь героя из дешевого детектива, а получила… бухгалтера-следователя. И знаешь что? Это самое обнадеживающее, что было за последнее время.

Дориан усмехнулся.

– Я же говорил. Лучше нанять тихого профессионала, чем громкого дилетанта. Марк не подведет. Он как скальпель – точен, холоден и не оставляет следов до самого конца.

Впервые за все время этой истории я почувствовала, что мы действуем не просто из благих побуждений, а с настоящим, грамотным планом. И это придавало сил больше, чем любые, даже самые пламенные речи.

Вечер застал нас за нашими новыми, странными, но уютными ритуалами. Я проверяла тетради, расстилая их на кофейном столе, а Дориан сидел напротив, с акустической гитарой в руках. Он не играл громко, лишь перебирал струны, рождая обрывки мелодий, которые то затихали, то вспыхивали вновь. Он записывал наброски для нового альбома, и этот фон стал саундтреком нашей совместной жизни.

Внезапно его телефон зазводел, нарушив тишину. Дориан взглянул на экран, и его лицо преобразилось. Исчезла привычная маска легкой насмешки, напряжение вокруг глаз смягчилось. Он провел пальцем по экрану, и я услышала тоненький, радостный голосок, который невозможно было ни с чем перепутать.

– Братик!

Дориан откинулся на спинку дивана, и его губы растянулись в самой настоящей, беззащитной улыбке.

– Привет, милая. Что случилось? Снова Джесси не дает себя вычесывать?

Из телефона послышался обиженный вздох.

– Нет! Я очень жду свой День рождения! Ты обещал приехать! Ты ведь приедешь? Мы же будем играть в «Монополию», как раньше! Ты всегда поддавался, а я все равно проигрывала…

Дориан засмеялся, и этот смех был таким легким, каким я слышала его лишь несколько раз.

– Конечно, приеду. Разве я могу пропустить день рождения лучшей сестры на свете? И да, я все так же ужасен в «Монополии», так что готовься к позорному поражению.

– Ты врешь! Ты просто мне поддаешься! – затем ее голос стал тише, почти шепотом. – Я по тебе соскучилась, Дори. По нашим дурацким играм. По твоим сказкам на ночь…

Я видела, как сжимается его горло. Он закрыл глаза на секунду.

– Я тоже по тебе скучаю, Эрика. Обещаю, мы наверстаем упущенное. Со всеми играми и сказками».

Они поговорили еще несколько минут – о школе, о новых друзьях Эрики, о подарке, который он ей присмотрел. Я сидела, стараясь не шуметь, и наблюдала за ним. Это был другой человек. Не рок-звезда, циник, стратег, ведущий тихое расследование. Это был просто старший брат, безумно любящий свою младшую сестренку.

Когда он положил телефон, в комнате на несколько секунд воцарилась тишина. Он не сразу посмотрел на меня, а уставился в окно на темнеющее небо.

– Эрика, – произнес он наконец, и в его голосе все еще звучала нежность. – Ей исполняется одиннадцать лет на днях. Утверждает, что я специально проигрываю ей в «Монополию». Наглость несусветная.

Я улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается тепло.

– А ты разве нет?

Он пожал плечами, и уголки его губ дрогнули.

– Может быть. Немного. Она же ребенок, черт возьми. Должна же она хоть в чем-то побеждать.

Вот он, его самое большое сокровище. Его самая уязвимая и самая защищенная точка. Его сестра. И тот факт, что я сейчас это вижу, что Дориан позволил мне заглянуть в эту часть своей жизни… это доверие значило для меня больше, чем все остальное.

– Мейв?

Его голос вернул меня из мира детских тетрадей. Я подняла взгляд. Он отложил гитару и смотрел на меня с непривычной серьезностью.

– Мне нужно лететь в Нью-Йорк. На день рождения Эрики. – Он сделал паузу, его пальцы нервно постукивали по колену. – Я… Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Воздух застыл в моих легких. Поехать с ним? В Нью-Йорк? К его семье?

– Дориан… – голос предательски дрогнул. – Твоя семья… Они же…

– Знают? – он закончил за меня. – Мама – да. Только мама. И она уже купила новые шторы в гостиную в предвкушении твоего визита. – В его глазах мелькнула искорка смеха, но сразу же погасла, уступив место той же серьезности. – Остальные… Остальные не знают. И это будет сюрпризом.

Я сглотнула, чувствуя, как ладони становятся влажными. Сюрприз. Для его семьи.

– Ты уверен, что это хорошая идея? – прошептала я. – Врываться в семейное торжество с… с незнакомкой?

Дориан встал и подошел ко мне, опустившись на корточки перед диваном. Его руки легли на мои колени, твердые и теплые.

– Во-первых, ты не незнакомка, – его голос стал тихим, но весомым. – Ты – девушка, которая за месяц перевернула всю мою жизнь. Во-вторых… – он глубоко вздохнул, – я не хочу приезжать один. Мне не хочется снова надевать маску идельного сына и брата. Ты мне нужна там, когда станет невыносимо от их взглядов и вопросов, я мог посмотреть на тебя и вспомнить, кто я на самом деле.

От этих слов сердце сжалось. Он не просто звал меня в гости. Дориан просил меня быть его опорой. Его убежищем.

– Но что, если… если твой отец? – я не могла даже договорить.

– Если мой отец что-то скажет или посмотрит не так, – его пальцы слегка сжали мои колени, – мы развернемся и уедем. Сразу. Я не позволю никому причинить тебе боль. Никому.

В его глазах горела стальная решимость. И в тот момент я поняла – мой гитарист предлагал мне место в своей жизни. Со всеми ее сложностями, закрытыми дверями и возможными бурями.

– Меня это настораживает, – честно призналась я.

Он поднял руку и коснулся моего лица.

– Я знаю. И мне страшно. Но я не хочу выбирать между тобой и семьей. Я хочу попытаться объединить эти два мира. И для этого мне нужна ты. Рядом.

Я закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Но потом посмотрела на него. На этого сильного, уязвимого, невероятного мужчину, который впервые в жизни просил о поддержке не деньгами и не связями, а просто моим присутствием.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как страх смешивается с новыми, но непонятными эмоциями. – Я поеду с тобой.

Дориан не сказал ни слова притянул меня к себе и крепко обнял, спрятав лицо у меня в шее. И в этом молчаливом объятии было больше благодарности и облегчения, чем в самых красивых словах.

Когда мы наконец разъединились, он посмотрел на меня с новой, озорной искрой в глазах.

– Готовься, учительница. Тебя ждет встреча с самым страшным испытанием – семьей Блэквудов в полном сборе.

Я слабо улыбнулась, все еще чувствуя дрожь в коленях.

– Надеюсь, они все любят «Монополию».

– О, они обожают, – он мрачно усмехнулся. – Особенно разорять конкурентов.

В этот момент, среди страха и неуверенности, я вдруг поняла – что бы ни ждало меня в Нью-Йорке, мы будем с этим справляться вместе. И это знание стоило всех возможных рисков.

Глава 14

Воздух в кофейне «Брю 22» был густым и сладким, как растопленный зефир. Солнечный луч, пробившийся сквозь витражное стекло, раскладывал на нашем столе радугу, а в ушах стоял гул голосов, звон посуды и мой собственный, бешено колотящийся пульс. Я обвела взглядом лица подруг – Рокси, вечно порывистую и яркую, как ее синие пряди; Зару, с ее ироничной ухмылкой и умом, способным разобрать любую ситуацию на атомы; и Лили, нашу тихую гавань, чье спокойствие было прочнее гранита. Они были моим тылом, моей крепостью. И сейчас я собиралась приоткрыть в эту крепость ворота в новый, пугающий и головокружительный мир.

Я сделала глоток латте, чувствуя, как тепло разливается по жилам, придавая смелости.

– Девочки, у меня новости, – начала я, и три пары глаз уставились на меня с любопытством. – В общем, в конце следующей недели… я лечу в Нью-Йорк с Дорианом.

На стол на секунду опустилась тишина, а затем его будто взорвало.

– Что?! – взвизгнула Рокси, чуть не опрокинув свой капучино. – Мейв! Это же потрясающе! Нью-Йорк! С Дорианом!

– И это еще не все, – я позволила себе наконец улыбнуться во весь рот, чувствуя, как щеки горят. – Перед этим в Портленде будет большой благотворительный концерт «Пустых Гаваней». И все сборы от него… они пойдут в наш школьный фонд. На кружки.

Воцарилась тишина. Даже Зара приподняла бровь, что для нее было аналогом бурных аплодисментов.

– Блэквуд организует целый концерт? – медленно произнесла она, вращая стакан с холодным кофе. – Серьезная артиллерия. А ты… ты уверена, что готова к такому, Мейв? Месяц назад ты не знала, доверять ли ему, а теперь тебя ждут папарацци, светские хроники… Это другой уровень.

Ее слова, как иголки, кольнули меня в самое сердце, потому что сама задавала себе этот вопрос каждую ночь. Но сейчас, вспомнив слова Дориана, его взгляд, я отогнала сомнения.

– Знаю, – тихо сказала я. – Но он… он не просто делает мне подарки. Дориан видит, что для меня важно.

Лили молча протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Ее пальцы были теплыми и успокаивающими.

– Ты так светишься, – прошептала она, и в ее глазах стояли слезы. – Мы просто… мы здесь. Всегда. Мы всегда будем здесь для тебя.

Их забота и беспокойство – все это было лишь обратной стороной огромной любви. И я чувствовала себя одновременно гигантом, способным свернуть горы, и хрупкой стеклянной фигуркой, которую так легко разбить.

И тут Рокси сделала глубокий вдох, словно готовилась нырнуть в ледяную воду. Я знала, что будет дальше. Я видела, как она сжимает и разжимает пальцы под столом.

– Кстати, раз уж речь зашла о Нью-Йорке… – она посмотрела на Зару и Лили, а потом на меня, ища поддержки. – Мы с Сайласом… приняли решение. Мы переезжаем. В Нью-Йорк. Это наш шанс. Я… я не могу его упустить.

Я видела, как эти слова, словно нож, вонзаются в Зару и Лили. Лицо Зары стало каменным, а глаза Лили наполнились мгновенной влагой. В воздухе повисло тяжелое, гулкое молчание, полное невысказанного шока и боли.

И тогда я сложила руки на груди, чувствуя, как под ними бешено стучит сердце. Грусть, острая и колючая, сжала горло. Моя Рокси. Мой вечный двигатель и защитник. Она уезжала. Но я видела огонь в ее глазах – огонь азарта, любви и надежды на новую жизнь. И я не могла, не имела права этот огонь гасить.

Я посмотрела на нее прямо и твердо кивнула, вкладывая в этот жест всю свою любовь, всю свою поддержку и всю боль от предстоящей разлуки.

– Разорваться никак нельзя, – прозвучал мой голос, и он был удивительно ровным, хотя внутри все сжималось в тугой комок. – Ты должна лететь. Мы всегда будем на связи. В любое время дня и ночи.

Лили всплакнула, но тут же улыбнулась сквозь слезы, сжимая платок в кулачке.

– Я так рада за тебя! Правда! Но… я буду скучать так, что даже словами не передать.

Зара молча смотрела на Рокси, а потом ее губы тронуло редкое, почти невесомое подобие улыбки.

– Ну что ж, – выдохнула она. – Придется нам тут самим справляться с твоим наследием, Слэйд. Бунтовать и защищать несправедливо обиженных.

Я смотрела на них – на этих удивительных, сильных женщин, которые были моей семьей. И понимала: что-то безвозвратно заканчивается. Наша совместная работа, душевные разговоры в этой кофейне. Но что-то новое начинается. И пусть это новое было пугающим, оно было наполнено таким ярким светом, что отворачиваться от него было бы предательством по отношению к самой себе. Я чувствовала, как под ногами уходит привычная почва, но вместо паники меня охватывала странная, трепетная решимость. Мы все росли. И нам предстояло научиться быть друг для друга опорой, даже находясь на разных концах страны.

Воздух после кофейни казался густым и тягучим, как сироп. Я брела по знакомой улице, пытаясь разобраться в каше из эмоций, которые бушевали внутри. Радость за Рокси и ее отъезд, боль от предстоящей разлуки, щемящее предвкушение Нью-Йорка и того концерта, о котором я пока боялась думать всерьез. Это был вихрь, закручивающий все на своем пути.

В кармане куртки завибрировал телефон, вырывая меня из водоворота мыслей. Я достала его, ожидая увидеть имя Дориана или сообщение в нашем общем чате. Но на экране горело сухое, официальное: «МИСТЕР ХОЛЛОУЭЙ».

Сердце на секунду ёкнуло, уходя в пятки. Что случилось? Скарлетт? Школа? Мысли пронеслись вихрем, пока я с дрогнувшим пальцем тянулась к кнопке ответа.

– Алло? – произнесла я, и мой голос прозвучал выше обычного.

– Мисс Лорин, – раздался в трубке его голос. Но это был не тот привычный, отчеканенный, как военный рапорт, голос. В нем была какая-то непривычная мягкость, даже… теплота. – Это Холлоуэй. Я не помешаю?

– Нет, конечно, что случилось? – поспешно спросила я, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

– Ничего плохого, успокойтесь. Наоборот. Я… хочу выразить вам личную благодарность.

Я замерла посреди тротуара, не в силах пошевелиться. Благодарность? От Холлоуэя?

– Я только что говорил по телефону с мистером Блэквудом, – продолжил он, и мое сердце пропустило удар, а по спине пробежали мурашки. Дориан. Он уже всё организовал. – Он сообщил мне потрясающую новость о благотворительном концерте в пользу нашей школы.

Он сделал паузу, и я слышала его ровное дыхание в трубку.

– Мисс Лорин, я должен признать… Я был неправ. В своем скепсисе. Вы… вы проявили невероятную инициативу. Написать менеджеру такой группы, будучи просто… фанаткой, – он произнес это слово без капли иронии, с искренним уважением, и у меня защемило внутри от этой маленькой лжи, такой необходимой и такой неудобной. – Это требует смелости. И ваш фанатизм, – он даже позволил себе короткий, почти неуловимый смешок, – оказался плодотворнее всех наших официальных запросов. Это больше, чем мы могли надеяться. Это настоящее спасение для наших кружков, для детей.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Горячая волна стыда, гордости и какого-то щемящего счастья накатила на меня. Стыда – за эту легенду, которую Дориан придумал так легко и изящно. Гордости – за то, что он это сделал. Для меня. Для моих детей. И счастья – оттого, что меня наконец-то видят не как проблемного учителя, а как человека, который может что-то изменить.

– Я… я просто хотела помочь, – наконец выдохнула я, и голос мой дрогнул.

– Вы помогли, Мейв, – он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало как высшая степень признания. – Вы сделали невозможное. В понедельник нас ждет гора бумажной работы, придется подписать договоры о сотрудничестве со спонсорами, все официальные документы… Но, поверьте, это приятные хлопоты.

Он снова помолчал, и в тишине я слышала лишь стук собственного сердца.

– Хороших вам выходных, Мейв, – сказал он на прощание, и его голос вновь стал мягким. – Вы делаете невероятное.

Связь прервалась. Я медленно опустила телефон, все еще стоя на том же месте. По щекам текли слезы, но это были капли облегчения и триумфа. Я провела рукой по лицу, пытаясь улыбнуться сквозь них.

Дориан не просто дарил мне цветы или звал в Нью-Йорк. Он входил в мою жизнь как тихий архитектор, который брал самые большие мои боли и страхи и аккуратно, кирпичик за кирпичиком, начинал выстраивать для них прочное, надежное решение.

Я посмотрела на свой дом, видневшийся в конце улицы. Теперь мне не терпелось оказаться там. Потому что теперь это было место, где меня ждал человек, который не боялся менять мир ради меня. И ради которого я готова была покорить свой.

Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком, и я прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Тишина. Густая, звенящая, непривычная после эмоциональной бури в кофейне и оглушительных новостей от Холлоуэя. В доме пахло его одеколоном – терпким, древесным ароматом, который уже стал для меня синонимом дома.

– Дориан? – позвала я, хотя и так знала ответ.

Мое голос потерялся в пустоте гостиной. Его не было. Ожидаемое разочарование качнулось внутри, как маятник, но следом за ним пришло странное облегчение. Сейчас мне нужна была эта передышка, эта возможность переварить все в одиночестве, собрать по кусочкам свое «я», прежде чем снова раствориться в водовороте его присутствия.

Сбросив уличную одежду, я направилась в спальню. Инстинктивно потянулась к своей самой удобной паре велосипедок и… к своей футболке, которую побрызгала его одеколоном. Оверсайз скрыл все изгибы, свисая почти до колен. Это было как облачиться в его объятия. В безопасность.

Включила колонку. Прокрутила плейлист, пока пальцы не наткнулись на то, что искали: Carpetman, «My Honey». Томный бит поплыл по комнате, наполняя тишину ленивой, чувственной жизнью.

Я взяла тряпку для пыли и принялась за полки. Механические движения успокаивали. Взмах, круговое движение. Пыль, поднявшаяся в луче солнца, танцевала вместе со мной. Музыка обволакивала, проникала под кожу. Я закрыла глаза, позволив бедрам плавно раскачиваться в такт, тряпка в руке превратилась в импровизированного партнера. Я танцевала для себя. Отпуская напряжение дня, тревоги о будущем, грусть по Рокси. Я танцевала, чувствуя, как ткань футболки трется о кожу, напоминая о нем, и в этом был странный, совершенный покой.

Я не слышала, как скрипнула входная дверь. Не слышала шагов. Первым, что я почувствовала, были сильные, теплые руки, которые обхватили меня за талию со спины. Я вздрогнула, но не от испуга – от узнавания. От того, как мое тело отозвалось на его прикосновение еще до того, как мозг успел обработать информацию.

Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, – медленный, влажный поцелуй, от которого по спине пробежали мурашки, а дыхание перехватило.

– Ты всегда будешь встречать меня сексуальными танцами с тряпкой для пыли? – прошептал он, и его низкий, немного хриплый голос прозвучал прямо в ухо, смешавшись с музыкой.

Я рассмеялась, обернулась в его объятиях, чтобы лицом к лицу. Его глаза, такие серьезные и насмешливые одновременно, ловили мой взгляд.

– Только если ты будешь продолжать так незаметно подкрадываться, – выдохнула я, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Дориан улыбнулся, и эта улыбка была такой откровенной, такой беззащитной, что сердце сжалось. Он притянул меня ближе и поцеловал в щеку.

– Я тебя заберу, – сказал он вдруг, его тон сменился с игривого на решительный.

– Прямо сейчас? – удивилась я. – Куда?

– В Портленд.

– В Портленд? Зачем? Уже поздновато: пока доедем, погуляем, пройдет пять часов.

– Чтобы купить тебе платье, – ответил он просто, как будто объявлял о самом обыденном в мире деле. – Для Нью-Йорка. Там, где мы будем ужинать, мой пиджак с джинсами будет смотреться оскорбительно. А твое маленькое черное, хоть и прекрасно, заслуживает компании.

Я хотела возразить. Сказать, что у меня есть платья. Но слова застряли в горле. Я смотрела на Дориана и видела в его глазах не желание контролировать или переодевать, а почти мальчишеское желание дарить ей весь мир. Одеть меня в самое лучшее, потому что он искренне верил, что этого достойна.

И в этот момент моя независимость, гордость, отступили перед перед доверием к его инстинктам, желанию сделать счастливой именно таким, пусть и экстравагантным, способом.

Я медленно выдохнула, и улыбка сама собой тронула губы.

– Хорошо. Поехали.

Он наклонился и поцеловал – коротко, но со всей обещанной страстью, которая ждала нас впереди.

– Тогда переодевайся. Твои велосипедки и футболка могут вызвать бунт в бутиках Портленда.

Я рассмеялась, отступая в сторону спальни, чувствуя, как сердце колотится в такт все той же песне – теперь уже в предвкушении нового, сумасшедшего приключения, которое он для меня придумал.

Асфальт под колесами его мощной машины шелестел, как шепот. Город Сисайд остался позади, рассыпавшись по обочине огнями уличных фонарей, и мы погрузились в уютную, движущуюся капсулу нашего мира. Панель приборов светилась приглушенным синим светом, очерчивая его профиль – сосредоточенный, но спокойный.

Он переключил трек. Из динамиков полились первые, меланхоличные аккорды гитары, а затем голос – глубокий, с хрипотцой, наполненный той самой светлой грустью, которая проникает прямо в душу. Кристиан Локк. «Darkest Days».

Я улыбнулась, глядя в боковое окно на проплывающие силуэты деревьев. Эта песня… она была о нас. О тех самых темных днях, которые мы оба пережили до встречи друг с другом.

И тогда Дориан начал подпевать. Тихо, вполголоса, больше для себя. Его голос, лишенный микрофонной мощи и обработки, был бархатным и уязвимым. Я повернулась к нему, не веря своим ушам. Дориан ловил мой взгляд краем глаза, и уголок его рта дрогнул в сдержанной улыбке.

И я присоединилась. Сначала несмело, просто шепча слова припева, но он ободряюще кивнул, и я позволила голосу набрать силу. Мы пели дуэтом – его низкий баритон и мой, чуть дрогнувший от волнения, голос. Мы пели о тьме, которая отступает, о том, чтобы найти силы подняться. И в этом совместном пении, в этом разделенном чувстве, была невероятная, исцеляющая магия.

Я рассмеялась, когда песня смолкла, и откинулась на подголовник, чувствуя, как по телу разливается теплое, щемящее веселье.

– Боже, – выдохнула я. – Я никогда не думала, что буду петь эту песню в машине с Дорианом Блэквудом.

– А я никогда не думал, что буду петь в машине с учительницей, которая заводит зажигание, напевая себе под нос мои же песни, – парировал он, бросая на меня быстрый, сияющий взгляд. – В моем мире все девушки на концертах визжат. Они не поют. Не так.

Его слова снова согрели меня изнутри. Я смотрела на него, на его руки, уверенно лежащие на руле, и чувствовала, как стены вокруг моего сердца продолжают рушиться, превращаясь в пыль.

За окном потемнело. Огни города сменились редкими огоньками придорожных домов, и веселье от нашей музыкальной дуэли понемногу улеглось, уступив место тихой, задумчивой атмосфере. В тишине, нарушаемой лишь шумом мотора, мои мысли невольно вернулись к Рокси.

– Рокси переезжает в Нью-Йорк, – тихо сказала я, больше думая вслух, чем обращаясь к нему. – С Сайласом.

Он кивнул, не выражая удивления.

– Сайлас говорил. Для него это – возвращение домой. Он не может остаться здесь, Мейв. Его музыка, его связи, его жизнь – там.

– Я знаю, – прошептала я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. – И я понимаю ее. Я действительно понимаю. Она любит его. И Рокси следует за своим счастьем. Но… – мой голос дрогнул, – это как будто отрывают кусок меня.

Я чувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, и поспешно смахнула ее.

– Глупо, да? – я попыталась улыбнуться. – Взрослая девушка плачет, как ребенок, из-за того, что подруга уезжает.

Он на несколько секунд замолчал, и в машине повисла тихая, но поддерживающая пауза.

– Это не глупо, – его голос прозвучал твердо и спокойно. – Это значит, что у тебя есть что терять. А это редкая и ценная вещь. Большинство людей в моей жизни приходят и уходят, не оставляя и следа. А те, кто остаются… – он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое, какая-то глубокая серьезность, – их потеря ощущается как ампутация.

Его слова, такие точные и лишенные привычного сарказма, заставили меня понять, что он говорит не только о моей боли. Он говорит о своей.

– Ты боишься ее потерять? – спросил он мягко.

Я задумалась, глядя в темноту за окном.

– Нет, – наконец сказала я, и с удивлением поняла, что это правда. – Я не боюсь ее потерять. Настоящая дружба не сломается из-за расстояния. Я боюсь… пустоты, которую она оставит. Того, что все изменится. Навсегда.

– Все всегда меняется, – произнес он, и в его голосе не было цинизма, лишь констатация факта. – Вопрос в том, найдешь ли ты что-то… или кого-то… кто поможет тебе заполнить эти пустоты. Сделать новые изменения… желанными.

Дориан снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был таким открытым, уязвимым. Он говорил не только о Рокси. Он говорил о себе: о том страхе, который гнал его прочь от привязанностей. И о надежде, которую, возможно, впервые позволил себе почувствовать.

Я протянула руку и положила свою ладонь ему на колено. Тепло его тела просочилось сквозь ткань джинсов.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– За что?

– За то, что не сказал, что я преувеличиваю. За то, что просто… понял.

Дориан накрыл мою руку своей, крепко сжал на секунду, а затем вернул ее на руль. Но это короткое прикосновение сказало больше всех слов. Оно говорило: «Я с тобой. В твоей боли. В твоих переменах. Я здесь».

И глядя на убегающую в темноту дорогу, я впервые за весь день почувствовала не страх перед грядущими переменами, а тихую, уверенную надежду. Потому что я была не одна.

«Пионир Плэйс» оказался не просто бутиком, а тем местом, где воздух пахнет деньгами и тишиной. Мягкий ковер поглощал шаги, а на стенах вместо вешалок висели отдельные произведения искусства, которые, как оказалось, были одеждой. Я невольно прижала свою старую сумку ближе к телу.

Мы сделали всего несколько шагов внутрь, как к нам подлетела улыбающаяся консультант. Ее взгляд скользнул по мне и прилип к Дориану. Глаза ее округлились.

– Боже мой! Дориан Блэквуд? – выдохнула она, и ее профессиональная сдержанность мгновенно испарилась. – Я ваша огромная поклонница! Не могли бы вы… автограф?

Она уже протягивала блокнот, который словно из ниоткуда появился у нее в руках. Я отступила на шаг назад, чувствуя, как горячая волна смущения накрывает меня с головой. Что мне делать? Улыбаться? Смотреть в сторону? Я чувствовала себя невидимой и одновременно выставленной на всеобщее обозрение.

Дориан взял блокнот, его лицо оставалось вежливым, но отстраненным.

– Конечно, – он быстрым росчерком оставил на листе свою подпись.

– Спасибо! Огромное спасибо! – консультант сияла. Ее взгляд снова переметнулся на меня, любопытный и оценивающий. – А это… ваша спутница?

Я застыла, словно кролик перед удавом. Дориан положил руку мне на поясницу, легкое, но твердое прикосновение, которое вернуло меня в реальность.

– Это мой менеджер, – парировал он с легкой ухмылкой, не давая прямого ответа, но и не оставляя пространства для дальнейших расспросов. – Мы ищем платье. Покажите нам ваши лучшие модели.

Консультант, получив отвод, тут же переключилась в профессиональный режим, но я еще несколько минут чувствовала себя как на иголках.

Началась примерка. Первое платье было черным, обтягивающим, слишком откровенным. Я вышла из примерочной, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Нет, – тут же сказал Дориан, едва взглянув. – Это не ты.

– Почему? – немного задето спросила я. – Оно же красивое.

– Оно красивое. Но оно для другой. Ты не должна прятаться в чужом образе.

Следующее было строгим, деловым. Снова его отрицательный кивок.

– Слишком скучно. Ты не идешь на совещание.

Я начала терять терпение.

– А что, по-твоему, «я»? – раздраженно спросила я, выходя в очередном платье, которое казалось мне милым и безобидным.

Он внимательно посмотрел на меня, его взгляд скользнул от плеч до пят, заставляя кожу гореть.

– Я покажу тебе, когда ты это наденешь.

И тогда я увидела его. Висящее в стороне, словно стесняясь своего великолепия. Бордовое платье. Не яркое, а глубокое, как спелая вишня. Легкое, воздушное, в стиле baby doll, с короткими рукавами-фонариками, которые должны были парить вокруг рук. Оно выглядело одновременно невинно и волшебно.

Я надела его. Ткань была невесомой, как облако. Я повернулась перед зеркалом, и что-то внутри дрогнуло. Это было… идеально. Это была я, но какая-то улучшенная версия – та, что сочетает в себе легкость и тайну.

Я вышла. Дориан сидел на бархатном пуфике. Увидев меня, медленно поднялся. Он не сказал ни слова. Просто подошел, его глаза потемнели, стали почти черными. Он взял мою руку и мягко закружил меня перед зеркалом, чтобы я увидела себя со стороны.

– Да, – наконец выдохнул он, и в этом одном слове был весь восторг, вся нежность и абсолютная уверенность. – Это оно.

Его реакция была такой искренней, теплой, что у меня перехватило дыхание. Дориан не сыпал комплиментами, но его молчаливый восторг значил в тысячу раз больше.

– Подожди здесь, – сказал он вдруг и скрылся среди стеллажей, вернувшись через минуту с парой туфель. Идеального, в тон платью, бордового цвета, на небольшом каблуке, с таким же воздушным, почти невесомым дизайном.

– И это, – он поставил их передо мной. – Примерь.

Я надела туфли. Они сидели как влитые. Ансамбль был завершен. Я смотрела на свое отражение и не могла поверить, что это я.

– Мы берем и платье, и туфли, – твердо заявил он консультанту. Затем его взгляд упал на меня, и в глазах мелькнула какая-то тайная мысль. – А теперь, – сказал он, обращаясь к консультанту, – покажите мисс что-нибудь еще. Повседневное. Джинсы, свитеры. Все, что ей понравится.

– Зачем? – удивилась я. – У меня есть…

– Покажи, – мягко, но настойчиво перебил он. Потом наклонился ко мне и тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал: – Выбери что-нибудь для себя. Не думай о цене. Просто то, что тебе понравится. Я сейчас вернусь.

И прежде чем я успела что-то возразить, Дориан повернулся и вышел из бутика, оставив меня в полном замешательстве. Куда он ушел? Зачем? Почему вдруг понадобилось покупать мне повседневную одежду, да еще и так срочно, что он не мог дождаться?

Консультант уже несла к мне стопку джинсов, но я почти не видела ее. Я смотрела на закрытую дверь, пытаясь понять, какая новая сумасшедшая идея пришла ему в голову.

Я стояла в примерочной, чувствуя себя немного глупо. Коричневая рубашка была мягкой, а спортивные штаны на резинках – невероятно удобными. Но вся эта ситуация – шикарный бутик, исчезновение Дориана – заставляла меня нервничать. Я натянула рубашку на плечи и выглянула из-за занавески как раз в тот момент, когда он возвращался.

– Уже сдался? – спросила я, и в голосе прозвучала неожиданная для меня самой колкость.

Он лишь фыркнул, протягивая мне стаканчик. Пахло зеленым чаем. С апельсином. Я удивилась.

– Соскучилась? – парировал он, поднимая свой стакан с черным кофе. – Держи. И вот это.

Он достал из кармана куртки маленькую бархатную коробочку, темно-синюю, почти черную.

– Что это? – я взяла ее. Она была крошечной и легкой.

– Открывай и увидишь.

Я щелкнула застежку. Внутри, на белой подкладке, лежал брелок: серебристый, в форме якоря. К коробке была приколота записка. Всего несколько слов: «Память о «Ржавом Якоре».

Что-то резко сжалось у меня внутри. Не сентиментальная волна, а скорее резкий, точный укол – прямо в сердце. Этот парень, который мог купить полбутика, подарил мне кусочек серебра. И этот кусок металла значил больше, чем все эти платья, вместе взятые.

Я сжала брелок в кулаке, чувствуя, как глаза предательски наполняются влагой. Черт. Я не хотела плакать. Я посмотрела на него.

– Спасибо, – выдохнула я, и голос слегка подвел.

Дориан ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, и в его глазах не было привычной насмешки, а что-то другое. Что-то спокойное и понимающее.

И тогда я, не думая, схватила его за рукав и втянула в примерочную. Занавеска захлопнулась, и мы оказались в тесном пространстве, заваленном вещами, которые я примеряла.

Здесь пахло его кофе, моим чаем и новой тканью. Он был таким большим в этой маленькой кабинке, что мне пришлось встать на цыпочки. Я не стала ничего говорить – слова казались сейчас лишними. Я просто потянула его к себе и поцеловала.

Он ответил немедленно, одной рукой обнимая меня за талию, другой все еще прижимая к себе стаканчик. Его губы были теплыми от кофе. Поцелуй был долгим, медленным и немного неуклюжим в тесноте.

Когда я наконец оторвалась, чтобы перевести дух, я уперлась лбом в его плечо. Мы оба дышали неровно.

– Замечательный подарок, – пробормотала я в его куртку.

Он коротко, почти неслышно рассмеялся.

– Просто безделушка.

– Врешь, – я отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Это не безделушка.

Я разжала ладонь. Серебристый якорь блестел в свете лампы.

– Это наша история. Настоящая.

Он больше не спорил. Просто провел большим пальцем по моей щеке, смахивая незамеченную мной слезу.

– Тогда не теряй.

Дверь машины закрылась с глухим, дорогим щелчком, отсекая шум портлендских улиц. Я устроилась в пассажирском кресле, все еще сжимая в кармане бархатную коробочку с якорем. Усталость от дня и водоворот эмоций начали брать свое, и я мысленно уже представляла, как мы едем в наш тихий дом в Сисайде.

Дориан сел за руль, завел двигатель, но вместо того, чтобы тронуться в знакомом направлении, повернулся ко мне. В свете приборной панели его лицо казалось серьезным.

– Мы домой не едем, – сказал он просто, как о чем-то само собой разумеющемся.

Я уставилась на него, не понимая.

– Куда тогда? Уже поздно.

– В отель. Здесь, в Портленде.

В голове у меня что-то щелкнуло. «Отель». Это слово прозвучало как гонг. Я не была наивной девочкой, но эта внезапность, этот… план, о котором я не знала, выбили почву из-под ног.

«Вот как, – зашумели в голове тревожные мысли. – Значит, так все и будет? Красивая упаковка, шикарный отель, все продумано до мелочей. А я здесь, как кукла, которую везут по заранее составленному маршруту. Он даже не спросил. Просто решил.»

– Дориан, я… – я попыталась подобрать слова, чувствуя, как по телу разливается неприятное тепло. Я была не готова. Устала. Мне хотелось не панорамных видов, а своего дивана.

Он, похоже, прочитал на моем лице все, о чем я умолчала. Прежде чем я смогла выдать что-то связное, он мягко взял мою руку, что только что сжимала его подарок. Он прикоснулся, перевернул ладонью вверх и без лишних слов поднес к своим губам.

Этот жест был таким неожиданным, что все мои защитные стены мгновенно рухнули. Гнев и растерянность ушли на второй план. Дориан не пытался что-то доказать или настоять, а просто успокоил. Дал понять, что я в безопасности.

– Давай просто проживем этот вечер красиво, – тихо сказал он, все еще держа мою руку. – От начала до конца. Без мыслей о завтра. Только сегодня.

Я выдохнула, напряжение ушло из плеч.

– Хорошо, – кивнула я, и это было капитуляцией, но самой приятной из всех возможных. – Только сегодня.

Отель был таким, каким его, наверное, и представляют в кино, но наш номер был невероятным: огромный, панорамное окно во всю стену, за которым пылал огнями ночной Портленд. Я стояла после душа, закутавшись в мягкий халат, и просто смотрела на этот город, чувствуя себя крошечной и одновременно частью чего-то огромного.

Позади раздался низкий голос Дориана. Он говорил по телефону, и по одному только «Люциан» я поняла, с кем. Голос его был деловым, собранным. Они обсуждали сет-лист для концерта, технические детали.

В этот момент в моем телефоне вибрировало сообщение. Лили сбросила ссылку в наш общий чат с подругами.

Л: «Девчонки, срочно смотрите! Парни из группы Дориана опубликовали видео!»

Я открыла Instagram. Сайлас и Люциан стояли в студии, на фоне инструментов. Люк, стараясь выглядеть непринужденно, говорил в камеру о важности поддержки местного образования. Сайлас, более молчаливый, просто кивал, держа в руках палочки. Видео было снято просто, без пафоса, и в этом была его сила. Оно выглядело искренним.

Я смотрела на экран и не могла отделаться от странного чувства. Видеть Люка, который пытался меня поцеловать, а теперь агитировал за благотворительный концерт, который организует его соперник… это было сюрреалистично.

Дориан закончил разговор и подошел ко мне, обняв сзади.

– Что смотришь? – спросил он, положив подбородок мне на макушку.

– Твоя группа работает, – я показала ему телефон. Раскручивают концерт.

Он кивнул, глядя на экран поверх моего плеча.

– Да, Люк только что сказал. Билеты наполовину проданы.

В его голосе не было ликования, лишь спокойная, деловая удовлетворенность.

– Это хороший знак, – добавил он просто.

Я повернулась к нему лицом, все еще держа в руке телефон с горящим экраном. За его спиной сиял город. Здесь, в этой комнате, была наша личная, сложная, запутанная история. А там, в телефоне, – наша общая, публичная миссия, которая вдруг стала на удивление реальной. И одно не отменяло другое. Наоборот, сплеталось в один тугой, прочный узел.

– Да, – тихо согласилась я, глядя на него. – Очень хороший знак.

Утро застало меня в том же огромном номере. Первое, что я почувствовала, – тепло его тела за спиной и тяжесть его руки на моем бедре. Память о ночи вернулась не сладким томлением, а скорее вспышками ощущений: запах его кожи, смешанный с дорогим постельным бельем, вес его тела, приглушенные звуки за окном, которые казались такими далекими. Это было интенсивно, немного пугающе и до странности… естественно.

Я попыталась осторожно отодвинуться, но рука моего гитариста непроизвольно сжалась, удерживая меня на месте.

– Никуда, – его голос был хриплым от сна, губы коснулись моего плеча.

– Кофе, – выдохнула я в ответ. – Мне нужен кофе, чтобы прийти в себя после вчерашнего.

Дориан тихо рассмеялся, и его смех вибрировал у меня по спине.

– Вчерашнее было того стоит, чтобы не приходить в себя до обеда.

В его словах не было похабности, лишь спокойная, уверенная констатация факта, от которой по моей коже пробежали мурашки. Это было правдой, и это меня обескураживало. Я чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно сильной.

Мы заказали завтрак в номер. Пока он говорил с менеджером группы, я смотрела на него и думала о той пропасти, что разделяла нашу с ним реальность. Для меня эта ночь была землетрясением, перекрывающим весь ландшафт души. Для него – возможно, просто еще одна прекрасная ночь, пусть и с той самой «учительницей».

Собрав вещи, мы молча спустились на лифте. Эта тишина была комфортной, уставшей. Я мысленно готовилась к дороге домой, к тому, чтобы переварить все случившееся в привычных стенах.

Лифт уже был на нужном этаже, и двери разъехались прямо в ад.

На улице вспышки. Десятки вспышек, ослепляющих, как сотни маленьких молний. Гул голосов, крики:

– Дориан!

– Сюда!

– Дориан, кто она?

Лес из микрофонов и камер, выросший между нами и выходом.

У меня перехватило дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле, а ноги стали ватными. Я инстинктивно отпрянула назад, наткнувшись на его грудь. Он был моим единственным укрытием в этом внезапном шторме.

– Держись рядом, – тихо, но твердо сказал он мне за спиной, и его рука легла мне на поясницу, направляя меня вперед.

Дориан сделал шаг вперед, и я, как привязанная, последовала за ним. Его лицо стало маской – абсолютно бесстрастной, холодной, отполированной до блеска годами жизни под прицелами.

– Дориан! Прокомментируйте, кто ваша спутница? Это та самая девушка с фото? – выкрикнул кто-то.

Он остановился, и камеры защелкали с удвоенной силой. Я чувствовала, как краснею, бледнею и снова краснею. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Это мисс Лорин, – его голос прозвучал ровно и громко, режущим лезвием сквозь гам. В нем не было ни капли тепла. – Мы совместно работаем над благотворительным проектом для одной из местных школ. Концерт в Портленде – ее инициатива.

В воздухе повисло разочарованное «А-а-а…». Кто-то даже опустил камеру.

«Коллега». «Совместный проект».

Его слова ударили меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Это был ледяной душ после теплой ночи. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Так вот как оно бывает. Вот где заканчиваются «просто сегодня» и начинается суровая реальность. Он отгораживался. От меня. От нас.

– А почему вы вместе покидаете отель утром? – не унимался другой репортер.

На губах Дориана появилась та самая, знакомая по клипам, снисходительная, почти презрительная ухмылка.

– Мы завтракали. Обсуждали детали. Или в Портленде теперь запрещены деловые завтраки? – его тон был легким, язвительным, и это сработало. Кто-то засмеялся.

Он мягко, но неуклонно подтолкнул меня вперед, к машине, которую уже пригнали. Я шла, как автомат, не видя ничего перед собой, слыша лишь эхо его слов: «коллега», «проект», «деловой завтрак».

Он усадил меня в машину, обошел вокруг капота под щелчки затворов и устроился за рулем. Дверь закрылась, и наступила оглушительная тишина, контрастирующая с только что пережитым хаосом. Он завел двигатель, и мы тронулись, оставляя стаю папарацци позади.

Я сидела, смотря в окно и сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Горечь подступила к горлу. Я понимала. Разумом я понимала все прекрасно. Дориан защищал меня. Он не давал повода для сплетен, не выставлял наши отношения на публичное обсуждение. Это было правильно. Рационально. Безопасно.

Но почему тогда на душе было так гадко и пусто? Почему его холодность ранила сильнее, чем любые кричащие заголовки?

– Мейв, – он прервал молчание, и его голос снова был обычным, тем самым, каким он говорил со мной в номере.

– Не надо, – резко оборвала я его, все еще не в силах смотреть на него. – Ты все правильно сделал. Я понимаю.

Он вздохнул.

– Нет, не понимаешь до конца. Если бы они узнали, кто ты на самом деле… Они разнесли бы твою жизнь в щепки. Твою работу. Твой дом. Они копались бы в твоем мусоре, Мейв. Буквально.

– Я сказала, понимаю! – выкрикнула я, и голос мой сломался. Я наконец повернулась к нему. – Но слушать, как ты называешь меня «коллегой» после всего… Это было унизительно.

Он посмотрел на дорогу, его пальцы сжали руль.

– Иногда для защиты самого ценного, что у тебя есть, приходится делать больно. Прости.

Мы ехали дальше в тяжелом молчании. Он был прав. И я была права в своих чувствах. И не было никакого способа примирить эту правду с той. Я только что получила свою первую, настоящую дозу его мира. И она оказалась горькой.

Глава 15

Тишина в классе после уроков всегда была обманчивой. Воздух все еще вибрировал от детской энергии, а я раскладывала пособия для завтрашнего дня, пытаясь загнать в угол собственные мысли. Они упрямо возвращались к вчерашнему дню. Не к шикарному отелю, не к той близости, что оставила на коже следы, а к его руке на моей спине, когда он вел меня сквозь толпу. И к его голосу, холодному и отполированному: «Мисс Лорин. Мы совместно работаем над благотворительным проектом».

Я взяла стопку тетрадей, но пальцы разжались сами. Перед глазами встало лицо Люциана. Его напряженное, искреннее лицо в студии.

«Он играет, Мейв. Для него это игра. Сколько было таких восторженных поклонниц, готовых на все? Ты думаешь, их волновало, как он назовет их на следующий день?»

Раньше я отмахивалась от этих слов, как от назойливой мухи. Теперь же они легли на благодатную почву, удобренную обидой и унижением. В том-то и дело, что Люк, возможно, и не врал о фактах. Дориан действовал рационально. Как человек, который уже сто раз проходил этот путь и знал все правила. И именно это осознание било по самому больному. Я была не исключением, а частью схемы. Схемы, в которой утро после ночи с Дорианом Блэквудом закономерно заканчивалось представлением для прессы в роли «коллеги по проекту».

Червячок сомнения шевельнулся где-то глубоко внутри.

«А что, если Люк был прав не в мотивах, а в самом механизме? Что если для Дориана это и вправду просто… отработанный сценарий?»

Мне нужно было переключиться. И я вспомнила то, о чем почти забыла в водовороте своих обид – о концерте. Идея-то изначально была Люциана. Неловко было не поблагодарить его еще раз.

Я набрала сообщение, тщательно подбирая слова.

М: «Привет. Это Мейв. Снова о концерте – хочу сказать отдельное спасибо за саму идею. Это действительно грандиозно для школы. Ценю это».

Ответ пришел почти мгновенно.

Л: «Не за что. Рад, что все раскручивается. Все для детей».

И тут произошло нечто неожиданное. Мы начали просто… болтать. Люци спросил, не сошла ли я с ума от проверки тетрадей. Я поинтересовалась, не разнес ли Сайлас на репетиции свою ударную установку.

И это было… легко. Просто. Как надеть растоптанные, но до боли удобные тапочки. Никакого напряжения. И самое главное – ни единого упоминания о Дориане. Ни вопроса, ни колкости. Он словно аккуратно вырезал этого человека из нашего диалога, оставив только то пространство, что было нашим с Люком задолго до «Пустых Гаваней».

И это его молчание тронуло меня. В этом был такт. Та простая человеческая порядочность, в которой я вдруг так остро нуждалась после всего этого цирка с его неизбежной ценой.

Дверь в класс скрипнула, прерывая мои мысли. На пороге стояла Зара. Не с обычной своей саркастичной ухмылкой, а с лицом, на котором читалась редкая для нее смесь злости и беспомощности.

– Мейв, у тебя есть минута? Мне нужно выговориться, – она вошла, не дожидаясь ответа, и прислонилась к столешнице.

– Конечно, – я отложила телефон. – Что случилось?

– Знаешь моего второклашку, Эйдана Фостера? Тихий такой, глаза как у испуганного олененка.

Я кивнула. Того мальчика, который на уроке физкультуры регулярно скручивался от любого маха руки или ноги.

– Так вот, – Зара тяжело вздохнула. – У него дома, походу, полноценный ад. Родители пьют. Моя подруга живет в их доме и слышно через стенку крики, ругательства. Я уже третий раз пишу записки нашему школьному психологу, Квентину. Реакция – ноль. Абсолютный вакуум.

– Может, он просто не получил? – слабо предположила я.

– Получил, еще как! – фыркнула Зара. – Я ему вчера лично напомнила. Он так посмотрел сквозь меня и пробормотал что-то вроде «ситуация требует изучения». Изучения! Пока он будет изучать, ребенок сломается окончательно.

Она с раздражением провела рукой по волосам.

– И знаешь, что самое паршивое? Его учитель на дому, миссис Эплгейт, все видит и знает. И не делает ничего. Просто делает вид, что ничего не происходит. Потому что, видишь ли, «не хочет усугублять ситуацию» и «вмешиваться без неопровержимых доказательств». А что, по-твоему, доказательства? Синяк? Или когда ребенок в классе засыпает, потому что дома опять была ночь криков?

В ее голосе звучала настоящая боль. Я смотрела на нее и думала о той самой системе, против которой мы с Рокси всегда пытались идти. Системе, где удобнее закрыть глаза, чем брать на себя ответственность.

– Я не знаю, что делать, Мейв, – призналась Зара, и впервые за долгое время я услышала в ее голосе неуверенность. – Идти к Холлоуэю? Он сейчас и так на нас зол из-за всей этой истории с бюджетом.

Я посмотрела в окно, на пустынную школьную площадку. Всегда находится кто-то, кому нужна защита. Скарлетт, Эйдан…

– Собирай все свои записки, – тихо, но твердо сказала я. – Все наблюдения. Давай составим официальное письмо на имя Холлоуэя. От нас обеих. Две подписи – уже не просто «женская истерика». Если Квентин не работает, нужно давить сверху. Оставлять ребенка в такой ситуации – непростительно.

Зара посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнула искра надежды.

– Ты уверена? Это может создать нам проблемы.

– Это не вопрос уверенности, – я пожала плечами, чувствуя, как привычная тяжесть ответственности ложится на плечи. – Это наша работа.

Зара кивнула.

Я снова взглянула на телефон, где замер безобидный диалог с Люком. Один мир предлагал простое, безоблачное прошлое. Другой – сложное, грязное, но реальное и настоящее. И я уже знала, какой выбор сделаю. Всегда знала.

После ухода Зары я продолжила складывать раздаточные материалы для первого класса, пытаясь сосредоточиться на закорючках-правописания, а не на собственном внутреннем смятении. В голове, как заевшая пластинка, крутилась фраза: «Коллега по проекту». От этих слов оставался противный, горький привкус, который не смывался даже крепким чаем.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Холлоуэя. Короткое и не терпящее возражений: «Мисс Лорин, зайдите в мой кабинет, когда освободитесь».

Сердце неприятно ёкнуло. Что ему еще нужно? Бумаги по концерту мы уже подписали. Может, он передумал? Или кто-то из родителей написал жалобу? В голове тут же всплыли фотографии из отеля, но я отогнала эту мысль. Нет, он бы не стал вызывать из-за этого так спокойно.

Я отложила папки и пошла по коридору, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору за проступок.

Холлоуэй сидел за своим массивным столом и изучал какие-то бумаги.

– Садитесь, Мейв, – он указал на стул. Его тон был нейтральным, но в глазах читалась деловая заинтересованность. – Хочу вернуться к вопросу о концерте.

Я села, стараясь держать спину прямо.

– В чем проблема? Все документы подписаны.

– Не проблема. Любопытство, – он отложил ручку и сложил руки. – Помогите мне соединить точки. Мистер Блэквуд – рок-звезда с мировым именем. Наша школа – маленькое учреждение в Сисайде. Как он вообще узнал о наших проблемах с финансированием?

В горле пересохло. Вот он, вопрос, которого я боялась.

– Я написала в его благотворительный фонд, – прозвучал мой голос, и сама удивилась, насколько он был ровным и спокойным. Я повторяла легенду Дориана, как мантру. – Изложила ситуацию. Видимо, тема оказалась близка, и они откликнулись.

Холлоуэй не сводил с меня пристального взгляда. Он был бывшим военным и, скорее всего, чувствовал недоговоренность.

– И он лично занялся этим? Не менеджер, не представитель фонда, а сам Блэквуд? Звонил мне, уточнял детали… Это очень личное участие для простого отклика на email.

Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Он копал.

– Я не могу говорить за мотивы мистера Блэквуда, – сказала я, слегка пожимая плечами, делая вид, что это меня тоже удивляет. – Возможно, ему просто понравилась идея. Или у него есть личные причины помогать именно школам.

– Личные причины, – он повторил за мной, и в его глазах мелькнуло что-то острое, словно он что-то понял. Он откинулся на спинку кресла. – Вы ничего не скрываете, мисс Лорин? Никаких… личных связей, которые могли бы повлиять на его решение?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и прямолинейный. «Личных связей». Так вот как он это называет. Меня бросило в жар. Я представила, как говорю ему правду. «Да, мы спим вместе. Да, он называет меня «своей» в постели и «коллегой» перед камерами». Нет. Это было бы профессиональным самоубийством.

– Мистер Холлоуэй, – я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в голос всю возможную холодность. – Мои отношения с мистером Блэквудом строго профессиональны и ограничиваются этим проектом. Я написала в фонд. Он ответил. Все остальное – домыслы.

Мы измеряли друг друга взглядами. В кабинете повисла тишина, полная невысказанных подозрений и полуправды. Наконец, он кивнул, но я видела – он не поверил. Просто отступил.

– Хорошо. В таком случае, подпишите, пожалуйста, это дополнение к договору, – он протянул мне еще один документ.

Я взяла ручку, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от напряжения. Я должна была просто поставить подпись и уйти. Но в этот момент телефон в кармане снова завибрировал. На этот раз – звонок. Я бросила взгляд на экран. «Приют Астория».

Ледяная волна страха смыла все предыдущие переживания. Со Скарлетт что-то не так.

– Простите, мне нужно ответить, это срочно, – выдохнула я, поднимая телефон.

Холлоуэй с неодобрением нахмурился, но кивнул.

– Алло? – моя рука непроизвольно сжала край стола.

– Мисс Лорин? Это Марта, социальный работник из приюта. Мне очень жаль вас беспокоить, но… у нас проблема. Сегодня приходила миссис Вэй.

Мое сердце упало.

– И что? Она что-то сделала?

– Она не делала ничего противозаконного. Но она… настояла на встрече со Скарлетт. Девочка сейчас в ужасном состоянии. Скарлетт не разговаривает, не реагирует, просто сидит и плачет. Мы не можем до нее достучаться. Она… она звала вас.

Последняя фраза прозвучала как удар в солнечное сплетение. Она просила меня. Этот ребенок, переживший ад, в самой страшной для себя ситуации зовет именно меня.

– Я выезжаю, – тут же сказала я, вскакивая с места. Все – и Холлоуэй, и его допрос, и обида на Дориана – мгновенно обесценилось. – Я буду через два часа. Максимум.

– Спасибо, – в голосе социального работника слышалось облегчение. – Только поторопитесь.

Я положила трубку и посмотрела на Холлоуэя. Он слышал весь разговор. Его лицо стало невозмутимым.

– У меня чрезвычайная ситуация с одним из моих учеников, – сказала я, не прося разрешения, а констатируя факт. Я уже не была учительницей на ковре. Я была единственным взрослым, которому доверял сломанный ребенок. – Мне нужно ехать в Асторию. Сейчас.

Он молча кивнул, его взгляд смягчился. Даже он понимал границы.

Я развернулась и почти выбежала из кабинета, хватая на ходу сумку. В голове стучала только одна мысль, заглушая все остальное: «Держись, Скарлетт. Я уже в пути. На этот раз я тебя не подведу». В этот момент я была готова на все – на конфликт с матерью, на борьбу с системой, на все что угодно, лишь бы добраться до той девочки и дать ей понять, что она не одна.

Дорога в Асторию слилась в одно сплошное пятно из тревоги и асфальта. Я влетела в здание приюта, и социальный работник, Марта, с облегчением на лице сразу провела меня в комнату Скарлетт. Девочка спала, сложившись калачиком под тонким одеялом. Ее лицо было заплаканным и неестественно бледным даже во сне.

Во мне все сжалось. Я молча присела на край кровати, спиной к стене, не решаясь ее будить. Адреналин начал отступать, и накатила усталость – тяжелая, как свинец. Я просто сидела, глядя, как поднимается и опускается ее хрупкая грудная клетка, и слушала ее прерывистое дыхание. Глаза сами закрылись.

Меня разбудило легкое, но настойчивое потряхивание. Крошечные пальцы впились в мою кофту.

– Мисс Лорин… – голосок Скарлетт был сиплым от слез.

Я мгновенно пришла в себя. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полыми от недавнего ужаса.

– Я здесь, малышка. Я с тобой, – я мягко обняла ее, и она прижалась ко мне, как раньше на школьной скамейке.

Она начала рассказывать. Слова вырывались сложно, запутано, как и положено семилетнему ребенку, пережившему шок.

– Мама… мама приехала. Она кричала на тётю у двери… Потом она… она вбежала туда, где мы играли… Все смотрели…

Она замолчала, всхлипывая.

– Она меня схватила… и стала трясти… и всё время говорила «прости, прости, наша семья нормальная, мы нормальная семья». А потом сказала… чтобы я сказала вам… что у нас всё хорошо.

Ледяная волна прокатилась по моему телу. «Нормальная семья». Эти слова, вырванные у матери искаженным страхом и отчаянием, звучали как самое чудовищное проклятие. У меня сжались кулаки, и я почувствовала, как по лицу разливается жгучий гнев. Не на эту жалкую, сломленную женщину, а на всю ситуацию, на систему, которая допустила, чтобы этот цирк устроили перед ребенком.

Но я не могла этого показать. Я глубоко вдохнула, заставляя свои мышцы расслабиться, и мягко погладила Скарлетт по спине.

– Ты не виновата ни в чем, понимаешь? Ни в чем, – сказала я как можно спокойнее. – Твоя мама… она просто очень расстроена. Но то, что она сделала – напугала тебя, – это неправильно. Абсолютно неправильно.

Я решилась на осторожный вопрос, боясь спугнуть ее.

– Скарлетт… а что именно тебе было неприятно? Когда мама тебя обняла?

Она отвела взгляд, уткнувшись лбом в мое плечо.

– Я… я не хотела, чтобы она меня трогала, – прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. – Ее руки… они были неприятные.

От этого детского объяснения у меня перехватило дыхание. Это было не просто «было больно» или «я испугалась». Это было нарушение ее крошечного личного пространства, права решать, кто может к ней прикасаться. Ее мать перестала быть безопасным человеком, и прикосновения стали «неприятными».

Она резко перевела тему, как будто сама испугалась того, что сказала.

– А здесь есть мальчик… Лео. У него много динозавров. А еще девочка Моника… она молчит всегда. А Марта дает нам яблочный сок…

Я не стала давить. Я просто сидела и слушала ее торопливый, бессвязный рассказ о других детях, распорядке дня, яблочном соке. Она цеплялась за эти нормальные, бытовые детали, как за спасательный круг, пытаясь отплыть от берега, полного чудовищ.

Мы просидели так еще почти час. Она говорила, а я слушала, издавая одобрительные звуки, задавая нейтральные вопросы о динозаврах Лео. Внешне – полное спокойствие. Внутри – буря.

«Ее руки были неприятные. Черт возьми. Как я должна на это реагировать? Как учитель? Как женщина? Как человек, который ее любит? Это не просто травма от насилия, это что-то более глубокое. Она отторгает мать. На инстинктивном уровне. И эта мать, вместо того чтобы понять, лезет с объятиями и криками о «нормальной семье». Она не понимает, что своими руками добивает последние остатки доверия».

Я смотрела на Скарлетт, на то, как она оживилась, рассказывая о других детях. Здесь ей было безопаснее, чем в объятиях родной матери. Разве это не приговор? Разве это не крик о помощи, который нельзя игнорировать?

И что я могу сделать? Забрать ее к себе? Закон мне этого не позволит. Устроить скандал? Лишу ее и этих жалких свиданий. Мы играем по правилам системы, которая медленная, как улитка, и слепа, как крот. А пока мы играем, ломаются дети.

Малышка устала и снова уснула, положив голову мне на колени. Я сидела неподвижно, боясь ее потревожить, и гладила ее волосы.

«Хорошо, – думала я, глядя в потолок. – Хорошо. Ты не хочешь ее прикосновений. Ты боишься. Значит, моя работа сейчас – быть той, чьи прикосновения не будут «чужими». Быть стеной между тобой и этим безумием. Быть тем, кто не кричит о «нормальности», а просто сидит рядом, когда страшно».

Я достала телефон и одним пальцем, стараясь не шевелиться, отправила Заре короткое сообщение: «Документы по Эйдану Фостеру. Собирай. Я подготовлю письмо Холлоуэю». И продолжила сидеть в комнате малышки Скарлетт, поглаживая ее пушистые рыжие волосы.

Одна битва плавно перетекала в другую. Но суть была одна – защитить того, кто не может защитить себя. И если для этого придется ломать правила, идти на конфликт и сжигать мосты, то я была готова. Потому что в мире, где прикосновения матери становятся пыткой, тихая учительница должна научиться грохоту, как ураган.

Через три часа я вышла из приюта и поехала по незнакомому направлению. Дорога из приюта была похожа на побег. Я давила на газ, словно пыталась оставить позади не только Асторию, но и тяжелый, давящий груз того, что увидела и услышала. Образ Скарлетт, шепчущей «ее руки были неприятные», преследовал меня, как навязчивая мелодия. В горле стоял ком, и я отчаянно нуждалась в глотке воздуха, в точке опоры, прежде чем ехать обратно в Сисайд и снова надевать доспехи.

На подъезде к набережной я наконец рискнула взять телефон. На экране – пять пропущенных. Все от Дориана. Последнее сообщение: «Где ты?».

Я припарковалась на пустынной стоянке у самого океана, вдохнула соленый воздух и нажала на его номер.

Он ответил почти мгновенно.

– Мейв? – его голос был напряженным, сдержанным. – Где ты? Что случилось?

– В Астории, – ответила я, глядя в лобовое стекло на темнеющий океан. Голос мой звучал плоско и устало. – Со Скарлетт. Ее мать устроила здесь сцену. Девочка в ужасном состоянии.

Я коротко, без лишних эмоций, пересказала суть. Ему не нужны были мои рыдания, ему нужны были факты. Я говорила о вторжении в приют, истерике, о том, как Скарлетт отшатнулась от материнских объятий.

Он выслушал молча. Я ждала сарказма, прагматичного совета «нанять лучшего юриста», но вместо этого он просто сказал:

– Дерьмо. Как ты?

Эти два слова – простые и лишенные его привычного пафоса – тронули меня больше, чем любая бурная поддержка.

– На нуле, – призналась я, закрывая глаза. – Чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

– Понимаю, – он помолчал. – Слушай, насчет адвоката для матери Скарлетт. Деньги, которые тебе давно Лили передала… Ты должна начать этот процесс. Чем быстрее, тем лучше. Я нашел специалиста, он ждет твоего звонка.

Его тон снова стал деловым, но сейчас это не раздражало. Это была не попытка контролировать, а предложение конкретного плана действий. Опора.

– Я знаю, – вздохнула я. – Я займусь этим. Просто… дай мне сегодня немного прийти в себя. Я останусь тут ненадолго, поужинаю одна, и потом поеду домой.

В трубке повисла короткая пауза. Я мысленно готовилась к возражениям, к его «я за тобой», к тому, что Дориан снова захочет все взять под свой контроль.

– Хорошо, – неожиданно согласился он. – Оставайся. Отдохни. Но будь осторожна за рулем. И… позвони, когда будешь выезжать.

– Хорошо, – выдохнула я, и впервые за весь разговор во мне появилось тепло. – Спасибо. Я позвоню.

Он понял. Не стал лезть с расспросами, не потребовал немедленного возвращения. Просто… понял. Может, в этом и есть какая-то искренность?

Я положила телефон на пассажирское сиденье и вышла из машины. Воздух был влажным, соленым и холодным. Я зашла в первое попавшееся кафе – невзрачное место с пластиковой мебелью, но с невероятным видом на океан. Мне принесли салат с морскими гребешками. Первый кусок я отправила в рот почти машинально, а потом замерла. Это было… божественно. Нежные, сладковатые гребешки, обжаренные до хрустящей корочки, с каким-то цитрусовым соусом. Простая, но идеальная еда.

Я сидела в беседке, завернувшись в тонкий плед, который дала официант, и смотрела на океан. Он был огромным, темным и безучастным. Его ритмичный, вечный гул поглощал все: и остатки моей тревоги, и эхо детских слез, и гулкий звук собственного одиночества.

Сидишь вот так, смотришь на эту бескрайнюю, равнодушную воду, и все твои проблемы кажутся такими мелкими. И в то же время – такими оглушительно громкими.

А этот салат… Бог ты мой. Кажется, это первое, что принесло мне настоящее, физическое удовольствие за весь этот бесконечный день. Простой вкус еды. Холодный вишневый сок. Соленый воздух.

Я чувствовала, как напряжение по капле покидает мои плечи. Нет, ничего не разрешилось. Скарлетт все так же напугана. Ее мать – бомба с часовым механизмом. Дориан… Дориан все еще загадка, чьи правила игры я до конца не понимаю.

Но прямо сейчас, в этой хлипкой беседке, под звук океана, я могла просто быть уставшей женщиной, которая ест вкусный ужин после тяжелого дня. Просто собой.

Я сделала последний глоток сока, поставила стакан на стол с тихим стуком и позволила себе еще пять минут. Всего пять минут тишины, прежде чем снова садиться в машину и возвращаться в реальность, которая никуда не делась. Но теперь, с этим крошечным запасом спокойствия и вкусом гребешков на губах, она казалась чуть менее неподъемной.

Дорога домой пролетела в каком-то туманном полусне. Усталость накрыла меня с головой, и единственным якорем был вкус тех гребешков и шум океана, которые я несла с собой, как талисман. Я затормозила у своего дома и несколько секунд просто сидела в машине, глядя на освещенные окна. Пустота, которую я ожидала застать, вдруг показалась невыносимой.

Но когда я открыла дверь, меня встретила музыка. Приглушенная, ритмичная – что-то джазовое. И запах. Сладковатый запах тушеного лука, чеснока и какой-то травы витал в воздухе.

Я прошла в гостиную, и картина заставила меня замереть на пороге. Дориан стоял у плиты, спиной ко мне. На нем была просторная футболка светло-голубого цвета и мягкие спортивные штаны. Он был босиком. В его руках был нож, который уверенно и плавно что-то нарезал на разделочной доске. Я смотрела, как под хлопковой тканью играют мышцы его спины, как он легко перемещался между плитой и столом, как будто эта кухня была его сценой, а он – единственным артистом. В его движениях не было грубой силы, и это зрелище завораживало.

Дориан не слышал меня из-за музыки. Я молча сняла куртку, повесила ее на крючок и, поддавшись внезапному порыву, подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул от неожиданности, его мышцы на мгновение напряглись, но тут же расслабились.

Мой гитарист выключил музыку одним движением на телефоне и медленно развернулся в моих объятиях. Его руки, пахнувшие оливковым маслом и розмарином, мягко обняли меня. Он не сказал ни слова, просто наклонился и поцеловал меня в щеку, долго и тепло. В этом прикосновении была невероятная, обволакивающая нежность, от которой у меня внутри все сжалось и тут же отпустило.

– Привет, – тихо сказал он, его губы коснулись моего виска.

– Привет, – выдохнула я, не отпуская его.

Дориан отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его глаза изучали мое лицо.

– Как ты? – спросил он, и в его взгляде читалась не просто вежливость, а настоящая забота.

– Лучше, – ответила я честно. – Гораздо лучше. Спасибо, что… что дал мне время.

– Расскажешь? – он снова повернулся к плите, чтобы помешать что-то в сковороде, но все его внимание было по-прежнему приковано ко мне.

Я присела на высокий табурет у кухонного острова и, глядя на его спину, начала рассказывать. Уже без той острой боли, но с остатками горечи. О Скарлетт, о ее словах, о своем бессилии. Он слушал, кивая, иногда вставляя короткое «Понятно» или «Черт». Дориан просто был рядом, и в этом была его поддержка.

Потом он выключил огонь под сковородой и, обернувшись, облокотился о столешницу.

– Есть хорошие новости. Может, поднимут настроение, – в его глазах появилась та самая, редкая искренняя улыбка. – Билеты на концерт распроданы. Полностью.

Это известие поразило меня, как маленькая вспышка света в конце темного туннеля.

– Что? Все? Так быстро? – я не могла поверить.

– Все, – он подтвердил, и в его голосе прозвучала гордость. – Каждый билет. Это значит, что твои кружки спасены. И дети получат все, что нужно.

Во мне что-то дрогнуло. Вся усталость, переживания дня вдруг отступили перед этим простым, ошеломляющим фактом. Из-за его песни, имени, усилий – дети в моей школе получат шанс. И ради этого можно было пережить и папарацци, и сложные разговоры, боль чужих детей.

– Дориан, это… это невероятно, – прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы, но на этот раз – от облегчения и благодарности.

Дориан подошел, смахнул слезу большим пальцем и снова обнял меня

– Вот и хорошо. А теперь иди мой руки. Ужин почти готов. И не смей говорить, что не голодна.

Я рассмеялась сквозь слезы, поцеловала его в щеку и пошла мыть руки. Из кухни доносился аппетитный аромат, а в гостиной тихо играла музыка. И впервые за долгий, бесконечный день почувствовала, что я не просто пришла в свой дом. Я вернулась. И меня ждали.

Воздух за кулисами был густым, как раскаленный мед. Он вибрировал от низкочастотного гула – коллективного дыхания двадцатитысячной толпы, собравшейся по ту сторону занавеса. Этот гул проникал даже сквозь звукоизолирующие стены, отдаваясь в грудной клетке ровным, мощным стуком, похожим на гигантское сердцебиение. Я стояла в тесном кругу с девочками, пытаясь унять дрожь в коленях, ощущая себя одновременно крошечной и причастной к чему-то грандиозному.

Рокси, сияя от гордости за Сайласа, переминалась с ноги на ногу, ее пальцы в такт несущейся из зала музыке барабанили по ее же бедру. Зара с деловым видом изучала паутину проводов и стальные формы сцены, но я видела, как ее пальцы нервно перебирают край свитера. Лили, прижавшись к мужу Эндрю, сияла, как ребенок на рождественском утреннике, а сам Эндрю смотрел на нее с такой нежностью и восхищением, что даже в этой напряженной атмосфере становилось тепло на душе.

– Ничего себе, Мейв, – прошептала Лили, хватая меня за руку. – Это все… это из-за тебя.

– Это из-за детей, – поправила я, но сердце бешено колотилось, выстукивая ритм тревоги и предвкушения. Из-за меня. Частично – из-за меня.

И в этот момент занавес рухнул.

Грохот.

Он был физическим, почти осязаемым. Море людей взорвалось ослепительным лесом из светящихся экранов, оглушительными криками, пронзительным свистом. И в эпицентре этого зарождающегося хаоса стоял он.

Дориан. В простой черной водолазке с коротким рукавом, которая насквозь промокла уже после первых же яростных аккордов. Его гитара была продолжением его тела и души. Мускулистые руки с проступающими венами и цепкими, длинными пальцами с невероятной, почти хищной точностью и силой перебирали струны. То он извлекал из них нежные, шепчущие звуки, заставляя зал замирать, то бросал шквал тяжелых, разрывающих душу рифов, от которых содрогалась сама сцена. Дориан двигался по ней с грацией голодного волка – неспешно, уверенно, полный сконцентрированной энергии. Каждый его жест, взмах головой, сбрасывающий темные пряди со лба, был отточен и полон скрытого смысла. Когда он поворачивался спиной к залу, чтобы перейти к микрофону, я видела, как под мокрой, прилипшей тканью играют мышцы его спины, напрягаясь и расслабляясь в такт музыке, как живое существо. Это была не просто игра. Это был выплеск самой его сути.

Сайлас, бросая на зрителей сокрушительные волны ритма, то и дело бросал взгляды за кулисы, ища глазами Рокси. И когда находил, его обычно суровое, сосредоточенное лицо озаряла короткая, сдержанная, но яркая улыбка. Люциан, стоявший чуть в тени, в стороне от главного света, водил смычком по скрипке с такой пронзительной, почти болезненной нежностью, что по коже бежали мурашки. Он был полностью погружен в себя, сосредоточен и отстранен, словно пытаясь этим инструментом отгородиться от всего окружающего безумия, создать свой собственный, хрупкий мир.

Концерт был огненной бурей, испепеляющей и очищающей. Дориан отдавал себя без остатка, без права на сожаление. Он пел так, словно это его последний выход на сцену в жизни, вкладывая в каждый хриплый звук всю свою накопленную ярость, боль, цинизм и, что самое удивительное, – надежду. Рядом со мной Лили и Зара орали слова каждой песни, Эндрю не сводил с жены восхищенного взгляда, а я просто тонула в этом водовороте чувств и эмоций, позволяя музыке унести прочь все мысли, тревоги и сложности нашего мира.

Дориан провел рукой по волосам, смахивая пот со лба и подошел к краю сцены.

– Ну что, – его голос, хриплый от напряжения, прозвучал в микрофон, и в нем снова зазвучали привычные стальные нотки. – Вы тут все такие красивые, такие громкие… А знаете, зачем вы все сегодня пришли? Нет, не только чтобы посмотреть, как я корчась на сцене истекаю творческим потом.

Зал засмеялся, ожидая привычной колкости.

– Вы пришли, потому что вам продали билеты. А все деньги с этих билетов… – он сделал драматическую паузу, оглядев зал, – уйдут в какую-то школу в Сисайде.

Его тон был легким, язвительным, но в его глазах, ищущих кого-то за кулисами, мелькнуло что-то неуловимое.

– Так что-о-о… спасибо. Спасибо за то, что ваша любовь к громкой музыке и, будем честны, – он оскалился, – к моему неотразимому обаянию, поможет купить какому-то ребенку новую кисточку для рисования или футбольный мяч. Звучит сентиментально и нелепо, я знаю. Но, черт возьми, – Дориан пожал плечами, и в его жесте была обезоруживающая искренность, – сегодня это работает. Так что грейте свои черствые сердечки. Вы все – благотворители.

Зал взревел от смеха и одобрения. Это была идеальная маска – благодарность, облаченная в цинизм, чтобы не выглядеть слабым, чтобы не раскусили того ранимого человека, что скрывался под ней. Он поблагодарил их, не сказав ни одного прямого слова благодарности, и они обожали его за это еще сильнее.

И вот, после особенно мощного, сокрушительного трека, Дориан замер. Гитара затихла. Зал, еще секунду назад ревущий, притих, затаив дыхание, ощущая приближение другой песни. Он медленно снял гитару и подошел к самому краю сцены, его лицо, обычно скрытое под непробиваемой маской рок-идола, было серьезным, почти обнаженным.

– Вы знаете, – его голос, хриплый от напряжения и долгого пения, прокатился по залу, и в нем не было привычной насмешки, – мы, «Пустые Гавани», обычно поем о тьме, потерях. О трещинах в душе и о том, что ранит. Это наша территория. Но сегодня… – он сделал паузу, и его взгляд, скользя по первым рядам, будто искал кого-то, заставил мое сердце заколотиться с новой силой, – сегодня все иначе. Потому что сегодня все это – ради света.

Он снова замолчал, давая словам просочиться в сознание каждого.

– Есть в этом зале один человек, – он продолжил, и в его голосе появились несвойственные ему, сбивчивые ноты. – Который… который нашел меня в моих же руинах. Который заставил меня вспомнить, что кроме тьмы… существует и тихий свет. И для этой девушки… – он прямо посмотрел в нашу сторону, в мой уголок за кулисами, и время остановилось, – я написал песню.

Тишина в зале стала звенящей, абсолютной. У меня перехватило дыхание. Рука сама потянулась к горлу, пытаясь протолкнуть воздух.

– Она называется «Якорь в шторм».

Он снова надел гитару. Тишину разрезали первые, чистые и глубокие аккорды. Мелодия была нежной, но полной скрытой силы, совсем не похожей на все, что они играли до этого.

Я строил трон из осколков стекла,

Носил свои шрамы, чтоб каждый их видел.

Король ничего, от первого дня и до зла,

В своем замке из боли и пепла.

Я знал свой текст, я призрака играл,

Тот, кто бежит и прячется больше всех.

Но ты вошла, тишину принося,

И увидела человека, скрытого за усмешкой…

И ты – якорь мой в шторм,

Твердая рука, что усмирила дрожь.

Мой компас, когда я сбит с пути,

Правда, что я не мог произнести.

Мое убежище от бесконечной тьмы,

Неожиданный, ослепительный свет.

Моя гавань и мое спасение…

Ты – свет в этом темном месте!

Ты не пришла, чтоб сломать стены,

Или слушать сирен отчаянные песни.

Ты просто стояла, прочная и правдивая,

И показала то, о чем я не знал…

Когда последний, оглушительный аккорд прозвучал и растворился в наступившей оглушительной тишине, Дориан стоял, опустив голову, грудь тяжело вздымалась. А потом он медленно поднял взгляд. Прямо на меня. Сквозь туман слез, выступивших на моих глазах, я видела только его. Уставшего, счастливого, настоящего.

Время остановилось.

Рядом раздался резкий, удушающий звук. Эндрю, поперхнувшись водой, кашлял, хватая Лили за руку, его лицо выражало чистейшее изумление. Зара стояла с открытым ртом, ее циничный щит был полностью сметен. Рокси смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, полными шока, восторга и немого вопроса: «Боже, Мейв, что же ты с ним сделала?».

А я… Я просто продолжила смотрела на него. На этого человека, который только что обнажил свою израненную душу перед двадцатью тысячами незнакомцев. Ради меня. Все его циничные маски, высокомерные стены рухнули в эти три минуты чистого, ничем не защищенного чувства. И в оглушительной тишине зала, под прицелом тысяч глаз, я поняла одно: это было самое честное и самое страшное признание, которое я когда-либо слышала. И оно изменило все. Навсегда.

Глава 16

ДОРИАН

Адреналин – самая честная наркота. Он правдив и горит в жилах белым пламенем, заставляя кожу гореть, сердце колотиться как сумасшедшее, а в ушах стоять оглушительную тишину после последнего аккорда. Я стоял на сцене, глотая воздух, чувствуя, как пот ручьями стекает по спине. Гром зала был физическим ударом, но сквозь него я уже ничего не слышал. В голове стучало только одно: Сделал. Сказал. Не спрятался.

Первые шаги за кулисы были как падение с огромной высоты в беззвучную пустоту. Звук стих, осталась только вибрация в костях и оглушительная тишина в ушах. Люциан что-то говорил Сайласу, хлопая его по плечу. Сайлас, уставший, как пес, кивал, вытирая лицо полотенцем.

И тут я увидел ее.

Мейв.

Она стояла в стороне от всех, вся напряженная, как струна, с огромными глазами, в которых читалась целая вселенная – шок, нежность, и что-то дикое, необузданное. Наши взгляды встретились, и что-то щелкнуло. Она бросилась ко мне, как будто ее вытолкнула из катапульты та тишина, что осталась после моей песни.

Ее руки вцепились в мои плечи, оттягивая вниз, а ее губы нашли мои с такой силой, что наши зубы слегка стукнулись. Идеально. Это был поцелуй, как ответ на все, что я выложил на сцене. Мой мозг отключился. Инстинктивно, мои ладони, которые только что сжимали гриф гитары, рванулись вниз, к той соблазнительной округлости ее задницы, ощутимой даже через плотное вязаное платье, но я с силой удержал их на ее талии. Не здесь. Не сейчас. Но мой язык был не так дисциплинирован. Он легко, почти без усилий, проскользнул в ее теплый, сладкий рот, встретившись с ее языком в немом, стремительном диалоге, который был красноречивее любых слов. В этом поцелуе была вся ярость концерта, боль прошлого и хрупкая надежда, которую я, черт возьми, впервые за долгие годы позволил себе почувствовать.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Ее губы были покусанными, запекшимися, глаза – блестящими. Я прижал лоб к ее лбу, чувствуя, как дрожу.

– Ты… – она начала, но слова застряли у нее в горле.

– Тихо, – прохрипел я. – Просто… не двигайся секунду.

Я видел, как в углу Сайлас наконец-то добрался до Рокси и схватил ее в такие объятия, будто хотел вдавить в себя. Рокси звонко смеялась, обвивая его ногами вокруг талии. Зара, нарушая все законы физики и собственного скепсиса, прыгала вокруг мрачного Люциана, тыкая пальцем ему в грудь.

– Это было божественно! Люк, ты слышал этот финал? Идея с концертом – гениальна! Я, блин, чуть не расплакалась! – выкрикивала она.

Люциан стоял, как истукан, но в его глазах, обычно таких холодных, мелькало что-то похожее на удовлетворение. Он что-то буркнул в ответ, но Зара уже неслась дальше.

Мейв попыталась отстраниться, осознав, что на нас смотрят, но я не отпустил ее, лишь ослабил хватку. Моя рука так и осталась на ее талии, чувствуя жар ее кожи сквозь ткань. Хочу увести ее отсюда. Сейчас же. Хочу быть с ней одним целым, чтобы никого больше не было. Хочу снова почувствовать ее вкус.

Но вместо этого я наклонился и прошептал ей на ухо, чтобы слышала только она, вложив в голос всю ту похабную уверенность, что копилась во мне за эти долгие минуты близости:

– Если мы сейчас же не окажемся в месте, где нет ни души, я, кажется, взорвусь. Но сначала… – я оторвался от нее и обвел взглядом нашу разномастную компанию, чувствуя прилив какой-то безумной, животной радости. Голос сорвался на хриплый, но громкий баритон, перекрывая гул за сценой: – Эй! Все! Вперед, в машины! Мы едем в «Электрик Лексикон»!

Я посмотрел на Мейв, поймал ее взгляд и добавил, уже только для нее, с обещанием в глазах:

– А там… посмотрим.

«Электрик Лексикон» гудел, как пчелиный улей. Виски разливалось по венам, притупляя остроту дня, но не заглушая главного: непривычного чувства спокойствия, что поселилось во мне с тех пор, как она вошла в мою жизнь. Я сидел, отхлебывая коричневую жидкость, и наблюдал.

Мейв и Рокси ушли на танцпол. И всё мое внимание было приковано к одной из них. К моей Мейв.

Она двигалась в такт музыке в черном вязаном платье, что облегало ее так, будто было связано специально для этой девушки. Ткань тянулась с каждым движением, подчеркивая линию бедер, изгиб талии. Ее волосы, собранные в беспорядочный пучок, раскачивались в такт, а на губах играла слегка смущенная, но счастливая улыбка, которую я любил наблюдать по утрам. Мейв растворялась в музыке.Она была живой, настоящей, и на ее фоне все остальные в зале казались блеклыми картонками.

Рядом раздался хриплый смех Сайласа. Он откинулся на спинку дивана, его взгляд, как и мой, был прикован к танцполу.

– Брат, – Сайлас поднял свой стакан в сторону танцующих девушек. – Нам, похоже, в жизни крупно повезло. Наши девчонки – тот выигрышный билет из Кентукки.

Я фыркнул, но внутри с ним согласился. «Выигрышный билет» – да, это было куда точнее и грубее всех этих слащавых «ангелов» и «судьб». Это звучало по-нашему.

– Просто не облажайся с ним, как с тем, что на скачках в Кентукки, – парировал я, делая глоток. Но в его словах была простая, мужская правда. Повезло. Чертовски повезло.

Мой взгляд скользнул дальше, к Лили и ее мужу, Эндрю. Они танцевали неподалеку, и это зрелище было на удивление… приятным. Они улыбались друг другу, что-то шептали, и Эндрю смотрел на нее так, будто она изобрела гравитацию. И Лили светилась в ответ, как новогодняя гирлянда.

И тут меня осенило. Раньше я бы счел это зрелище приторным. Сахарным сиропом, от которого воротит. Но сейчас я смотрел на них и не чувствовал ни цинизма, ни желания съехидничать. Мне захотелось оказаться на их месте.

Эта мысль была настолько новой и чужеродной, что на секунду выбила меня из колеи. Танцевать. Я, Дориан Блэквуд, который последний раз танцевал лет семь назад, и то только потому, что это было частью шоу.

Я допил виски до дна, поставил стакан на стол с глухим стуком и поднялся.

– Эй, куда ты? – удивился Сайлас.

Я даже не взглянул на него. Мой взгляд был прикован к ней. К моему «выигрышному билету». К той, что одним своим существованием заставляла меня делать вещи, немыслимые еще пару месяцев назад.

– Пойду предъявлю свои права на выигрыш, – бросил я через плечо и направился сквозь толпу, к тому черному пятнышку в обтягивающем платье, что стало единственным смысловым центром этого шумного, бессмысленного места.

Подойти к ней в клубе было все равно что сделать вдох после долгого нырка. Шум, музыка, голоса – все это отступило на второй план, когда Мейв повернулась ко мне, и ее лицо озарила улыбка, такая же яркая, как прожектора на сцене. Мы затерялись в толпе, и первые минуты танца были чистой радостью. Она смеялась, пытаясь повторить мои нарочито нелепые движения, и в этот момент я поймал себя на мысли, что не чувствую привычного барьера между мной и окружающим миром. С этой невероятной девушкой он просто растворялся.

А потом заиграла медленная мелодия. Бит сменился томными, тягучими звуками саксофона. Толпа сгустилась, превратившись в медленно кружащиеся пары.

– Продолжим? – предложил я, и мой голос прозвучал как-то приглушенно, только для нас двоих.

В ответ она просто кивнула и шагнула ко мне. Моя рука сама нашла ее талию, а ее пальцы легли мне на плечо. Мы начали двигаться, и мир снова сузился до размеров нашего общего пространства.

«Вот так всегда, – пронеслось у меня в голове. – Стоит Мейв оказаться рядом, как все остальное теряет значение. Я чувствовал тепло ее тела сквозь ткань платья, слышал ее ровное дыхание. И в этот момент, глядя на ее приподнятое ко мне лицо, на темные зрачки, в которых отражался свет софитов, я все понял».

Я тону в ней, и у меня нет ни малейшего желания сопротивляться.

Мысль пришла внезапно, с кристальной ясностью: день рождения Эрики. Семейный ужин. Наш отъезд в Нью-Йорк. Это будет идеальный момент. Не в шумном клубе, не в суматохе тура, а там, в стенах моего детства, среди самых близких. Именно там я найду в себе силы сказать ей то, что сейчас вертелось у меня на языке. Сказать, что я люблю ее. Что она изменила все.

– Ты сегодня была невероятной, – проговорил я вслух, возвращаясь к реальности. Мои пальцы нежно провели по ее спине. – На концерте. Я видел, как ты пела.

– Это все из-за тебя, – она улыбнулась, и ее щеки порозовели. – Твоя песня… «Якорь». Она была о нас, да?

– Для меня – только о нас, – подтвердил я, притягивая ее чуть ближе.

Я наклонился так, что мои губы почти коснулись ее уха, и перешел на шепот, густой и многообещающий.

– А знаешь, о чем я думаю прямо сейчас? О том, что это платье должно быть внесено в список особо опасных предметов. Оно заставляет меня забыть, что мы не одни. Заставляет вспомнить, как оно облегает твои изгибы, и думать только об одном… о том, как бы я хотел снять его с тебя. Очень. Медленно.

Она вздрогнула, и ее пальцы впились в мое плечо.

– Дориан, – ее голос прозвучал смущенно и возбужденно одновременно.

– Это не жалоба, учительница, – я продолжил шептать ей в ухо, наслаждаясь ее реакцией. – Это комплимент. Самый искренний из тех, что у меня есть. Ты продолжаешь сводишь с ума одного-единственного. И, честно говоря, мне это нравится.

Мы замолкли, продолжая медленно кружиться. Ее голова лежала у меня на груди, и я чувствовал, как бьется ее сердце. И пока музыка уносила нас, я держал ее в объятиях и хранил в тишине самое главное признание, которое ждало своего часа. Его время еще не пришло. Но оно было близко. Очень близко.

С медленного танца нас с Мейв снял Сайлас, потребовавший помочь с выбором нового рифа для одной из песен. Я отпустил ее, и она, улыбаясь, присоединилась к Лили и Заре. Я наблюдал за ними секунду. Зара, с бокалом в руке, что-то оживленно доказывала Люциану, тыча пальцем ему в грудь. Люк стоял, как вкопанный, с привычным каменным лицом, но я заметил, что он не отходит. Любопытно.

Мой взгляд переключился на Эндрю. Муж Лили, милый парень, сидел в стороне за столиком, спокойно наблюдая за женой с такой нежностью в глазах, что у меня аж заныло в груди. От непонимания. Как они это делают? Как можно смотреть на одного человека годами с таким неизменным чувством?

«И как вообще понять, что это оно? – предательски пронеслось в голове. – Что это не просто очередная вспышка, не привычка, не удобство? Что это не спутано с тем, что она просто вписалась в мой разрушенный быт и стала в нем тихим пристанищем?»

Сомнения, как ядовитые ростки, начали прорастать сквозь уверенность, что я испытывал к ней всего час назад. А что, если я просто устал от беготни? А что, если я принимаю передышку за нечто большее?

Решено. Я направился к его столику.

– Место свободно? – спросил я, уже присаживаясь напротив.

Эндрю вздрогнул, оторвавшись от созерцания Лили, и улыбнулся своей спокойной, открытой улыбкой.

– Конечно, Дориан. Отдыхаешь от сцены?

– От нее отдыхать бесполезно. Сцена всегда со мной, – отмахнулся я, делая глоток виски. Мы помолчали, я искал слова. Спросить прямо… это было для меня новой, незнакомой территорией. – Слушай, я хочу спросить кое-что. Может, покажется странным и очень личным.

– Спрашивайте, – Эндрю был внимателен, без тени иронии.

Я крутанул стакан в руках, глядя на золотистую жидкость.

– Лили. Как ты понял? – я поднял на него взгляд. – Как ты понял, что это она? Что это не просто симпатия, не просто «ну, сойдет»? Что это… оно.

Я не смог подобрать более точное слово. Но он понял. Его глаза потеплели.

– Знаешь, это был не какой-то один момент, – начал он задумчиво. – Это было как собирать пазл. Сначала ты просто видишь красивую картинку. Потом начинаешь разглядывать детали. И с каждой деталью, ее улыбкой, каждой слезой, глупой шуткой… ты понимаешь, что картинка становится только краше. И ты уже не хочешь никакую другую. Ты хочешь собирать именно эту. Всегда.

Он посмотрел на Лили, которая в этот момент заливисто смеялась, и его лицо озарилось таким светом, что мне стало почти не по себе.

– А главное, – Эндрю перевел взгляд на меня, – с ней ты перестаешь бежать. От себя, от проблем, от прошлого. Ты останавливаешься. И понимаешь, что это и есть твое место, где ты по-настоящему дома.

Его слова попали прямо в цель, как выстрел. Перестаешь бежать. Я всю жизнь только и делал, что бежал. С Мейв вечная гонка замедлялась. В ее доме, классе, объятиях я чувствовал не просто передышку. Это был покой, о котором говорил этот «милый парень».

– Ясно, – выдохнул я, откидываясь на спинку стула. Внутри все перевернулось. Впервые в жизни все встало на свои места. – Спасибо. Это… проясняет кое-что.

– Рад, что смог помочь, – Эндрю снова улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли снисхождения, лишь понимание.

Сомнения рассеялись. Я нашел. И теперь мне было страшно не от возможности ошибки, а от осознания, какую огромную силу эта хрупкая учительница имеет надо мной. И как я, добровольно, отдал ее ей в руки.

Я как раз возвращался к нашему столику, с новой порцией той самой уверенности, что подарил мне разговор с Эндрю, как мой радар уловил движение. Возле наших девушек крутился какой-то тип. Высокий, дорого одетый, но с пустым, наглым взглядом, который я видел тысячу раз – привыкший покупать всё, включая внимание. Он что-то громко говорил, яростно жестикулируя, его рука то и дело тянулась то к руке Лили, то к плечу Рокси. Девушки отстранялись, их лица выражали откровенное отвращение и легкий испуг.

Кровь ударила в виски. Я видел, как Эндрю вскочил и направился к ним, его обычно доброе лицо исказилось гневом. Но я был ближе.

Я подошел почти бесшумно, встав между навязчивым типом и Лили. Я не толкал его, не повышал голос. Но мое молчаливое присутствие заставило его обернуться.

– Проблема? – спросил я. Мой голос был тихим, ровным и холодным, как лезвие ножа.

Тип фыркнул, пытаясь сохранить браваду, но его глаза бегали.

– Эй, дружище, просто знакомлюсь. Не видишь, дамы одни?

– Вижу, – парировал я, не отводя от него взгляда. – Вижу трех женщин, которые всем видом показывают, что твое общество им противно. И вижу одну шавку, которая не умеет читать простые социальные сигналы. Или не хочет.

Он покраснел, его рука снова дернулась, на этот раз в мою сторону.

– Слышишь, ты…

– Я тебя слышу прекрасно, – я перебил его, и мой голос наконец обрел стальную твердость. – А теперь слушай ты. Видишь того человека? – я кивнул на подбежавшего Эндрю, который стоял, сжимая кулаки. – Это муж одной из этих женщин. А я, – я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, – я очень плохой человек, которому надоело смотреть, как какая-то никчемная сволочь портит вечер самым важным людям в моей жизни. У тебя есть ровно три секунды, чтобы развернуться и убраться из моего поля зрения. Пока я не передумал решить этот вопрос не словами.

Он замер, оценивая ситуацию. Его наглая маска сползла, обнажив трусливую сущность. Без единого слова он брезгливо сморщился, развернулся и растворился в толпе.

Я повернулся к девушкам. Лили вытирала ладонью запястье, к которому прикасался тот тип.

– Все в порядке? – спросил я, и мой голос снова стал обычным.

– Да, спасибо, Дориан, – прошептала Лили.

Рокси выдохнула:

– Черт, я чуть не взорвалась.

Я посмотрел на Мейв. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась смесь облегчения.

Именно в этот момент решение созрело окончательно. Мне нужно было уйти отсюда. Только с ней.

– Мы уходим, – заявил я, обращаясь ко всем, но глядя только на нее. Я снял с вешалки свою кожаную куртку и накинул ей на плечи. – Наслаждайтесь вечером.

Эндрю кивнул мне, полное понимание в его взгляде.

– Спасибо, Дориан.

Я взял Мейв за руку и повел к выходу. На этот раз я не оглядывался, проверяя, не преследуют ли нас папарацци. Мне было плевать. Пусть снимают. Пусть весь мир видит, как я веду эту женщину за руку по ночному Портленду.

Воздух снаружи был прохладным и свежим после душного клуба. Она прижалась ко мне, засунув руки в карманы моей куртки.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Там стало… некомфортно.

– Больше никогда, – ответил я, и это было обещанием. – Никто не имеет права заставлять тебя чувствовать себя некомфортно. Пока я рядом.

Мы шли по пустынным улицам, освещенным неоновыми вывесками. И в этой тишине, под холодными звездами, не было ни концертов, ни скандалов, ни прошлого, ни будущего. Была только она, моя куртка на ее плечах и тихий бунт против всего мира, который мы начали всего в два шага от него.

Ночной воздух на набережной Том Маккол был прохладным и соленым. Он пробивался сквозь дымку клубов, очищая легкие и мысли. Моя рука лежала на ее талии, а ее ладонь – в моей, как что-то само собой разумеющееся. Как будто так и должно было быть. Мы шли, и тишина между нами была насыщенной, живой, а не пустой.

– Знаешь, о чем я сейчас подумала? – ее голос прозвучал приглушенно, словно она делилась секретом. – О том, как мы с братом Тони в детстве надували старый бассейн во дворе. Однажды я залезла на бортик, а там сидела огромная, ярко-зеленая лягушка. Я так закричала, что побежала, не помня себя, и только у самого дома обнаружила, что на одной ноге нет тапочка. Тони потом полдня искал его в кустах.

Я фыркнул, представив эту картину. Маленькая Мейв, визжащая от ужаса перед безобидным существом.

– Страшная история. Надеюсь, ты победила в этой схватке?

– Нет, – она рассмеялась. – Мы с Тони просто перенесли бассейн на другое место. А тапочек так и не нашли.

Эта простая, глупая история почему-то засела у меня в голове – кусок теплого, нелепого детства. Таким вещам в моей жизни не было места.

– А у тебя есть такие дурацкие воспоминания? – спросила она, глядя на меня.

Вопрос застал врасплох. Обычно я отмахивался, но сейчас… Сейчас я почувствовал странное желание поделиться. Показать ей не только трещины, но и те редкие, не испорченные светом софитов моменты.

– Был четырехколесный велосипед, – начал я, глядя на темную воду. – И отец, у которого внезапно появилась причуда – привязать ко всему воздушных змеев. Однажды он прицепил одного, огромного и уродливого, к багажнику. Я несся по набережной в Нью-Йорке, пытался смотреть на залив, а этот чертов змей плыл за мной по ветру. Я чувствовал себя идиотом. Но… – я замолчал, ловя это забытое ощущение. – Но это было весело. Пока это не стало считаться «недостаточно крутым» для имиджа.

Мейв молча сжала мою руку. Ей не нужно было ничего говорить. Она просто слушала. И в этом было все.

Мы подошли к ограждению, выходящему на реку Уилламетт. Она отпустила мою руку, сделала пару шагов вперед и облокотилась на перила, глядя на темный, медленный поток воды, в котором дробились и таяли отражения городских огней. Я остался в паре шагов сзади, просто глядя на нее.

Она стоит, доверяя мне свою спину, как будто я не тот, кто может в любой момент развернуться и сбежать.

Черт возьми. Когда это случилось? Когда Мейв перестала быть просто «интересной», «сложной», «опасной»? Когда она стала… точкой отсчета? Тем, против чего я проверяю все остальное. Концерт, толпа, успех – все это меркнет и становится просто шумом, фоном для тишины, что наступает, когда Мейв рядом.

Она рассказывает про свои дурацкие тапочки и зеленых лягушек. И я, циник и беглец, стою и слушаю, и мне это интересно. Мне интересна ее жизнь, прошлое, а еще и ученики, розы в саду моей рыжеволосой девушки. Мне интересно, что она скажет завтра утром за кофе. Это уже привычка – та, что становится необходимостью, как дыхание.

Мейв обернулась, поймав мой взгляд. Улыбка тронула ее губы.

– О чем задумался, Блэквуд?

Я смотрю на нее и думаю, что, возможно, любовь – это стоять вот так, на холодном ветру, и знать, что единственное место, где ты хочешь быть сейчас – это здесь. В двух шагах от нее. Готовый в любой момент сделать эти два шага, чтобы просто прикоснуться, чтобы убедиться, что она все еще реальна.

И самое прекрасное – я больше не боюсь этого желания.

– Дориан? – она снова позвала, и в ее голосе прозвучала легкая тревога.

Я закрыл за эти две секунды расстояние между нами. Нежно, почти без усилия, обнял ее сзади, прижав к себе, и почувствовал, как она расслабляется, откидывая голову мне на грудь.

– Ничего важного, – прошептал я ей в волосы, глядя поверх ее головы на убегающую воду.

Она ничего не ответила. Мейв просто положила свою ладонь поверх моей руки на ее талии. И в этом прикосновении было все, что я только что думал, но не смог бы выразить словами.

Дверь такси закрылась, отсекая шумный Портленд. В салоне пахло чистотой, кожей и едва уловимым ароматом ее духов – что-то цветочное, неуловимое, как сама моя девушка. Я сидел посередине, ближе к ней, чувствуя тепло ее бедра через тонкую ткань платья. Мейв смотрела в окно, ее профиль был освещен мелькающими огнями, и в ее задумчивости была такая уязвимость, что мне захотелось немедленно разрушить эту стену.

Я медленно, почти невесомо, положил ладонь на ее икру. Она вздрогнула и повернула ко мне лицо. В ее глазах читался безмолвный вопрос, любопытство, смешанное с ожиданием. Я просто подмигнул ей, и в ответ ее губы тронула едва заметная улыбка.

Моя рука поползла выше, скользя по плотной вязаной ткани ее платья. Я чувствовал, как напряглись мышцы Мейв , и она мягко положила свою руку на мою, словно пытаясь остановить.

Я наклонился к ее уху, чтобы водитель не услышал, и прошептал так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком:

– Расслабься, Мейви. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Прямо сейчас. Только ты и я.

Я боялся, что она воспримет это как давление. Но вместо этого она выдохнула, и ее тело постепенно расслабилось под моей ладонью. Ее рука не убрала мою, а просто лежала поверх, сжимая мои пальцы.

– Дориан… – ее голос был хриплым шепотом, полным внутренней борьбы. – Давай… давай продолжим в отеле. Я не хочу, чтобы мне потом было стыдно перед водителем. Я не смогу сдержаться, если ты не остановишься.

Черт. Вместо разочарования ее слова вызвали во мне волну такой нежности, что перехватило дыхание. Она не была скучной или чопорной. Моя девушка думала о каких-то социальных условностях, о чувстве неловкости перед незнакомым человеком, в то время как все мое существо кричало о том, чтобы забыть обо всем на свете. В ее сдержанности трогательная, искренняя порядочность, которая сводила меня с ума сильнее любой страсти.

Вместо ответа я притянул ее лицо к себе и поцеловал. Это был медленный, глубокий поцелуй, полный немого обещания. Мой язык скользнул в ее рот, встречая ее ответный жар, и я почувствовал, как она тает в моих руках, ее пальцы впились в мои волосы.ч

Я оторвался, чтобы перевести дух, и снова прильнул губами к ее уху.

– Ты права, моя разумная девочка. В отеле. Но знай, – я провел губами по ее шее, заставляя ее содрогнуться, – что в этом черном платье сводишь меня с ума. Ты не представляешь, каково это – сидеть рядом и пытаться сохранять самообладание, когда все, о чем я могу думать, – это как быстрее оказаться наедине с тобой.

Мейв рассмеялась, и этот звук был лучше любой музыки. Я просто держал ее за руку до самого отеля, чувствуя, как бьется ее пульс, и понимая, что самое сложное и прекрасное только начинается.

Дверь номера едва успела захлопнуться, как моя девушка прижала меня к ней, ее губы впились в мои с такой стремительной жаждой, что у меня перехватило дыхание. Я подхватил Мейв, и ее ноги обвились вокруг моей талии, пока я нес ее вглубь номера, не разрывая поцелуя.

– Если бы я знал, что мои концерты производят на тебя такой эффект, – выдохнул я, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух, – я бы каждый день заканчивал выступление прямо в твоей постели.

Мейв слезла с меня, ее глаза горели в полумраке.

– Не концерты, – она обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом. – Ты. Это ты сводишь меня с ума. Твои слова, руки, то, как ты смотришь на меня… как будто я единственная девушка на свете.

Ее слова ударили прямо в цель, лишив остатков самоконтроля. Я опустился на диван, и моя девушка без колебаний устроилась сверху, снова погружая нас в поцелуй, полный обещаний и нетерпения. Мои ладони схватили ее за ее пышную, соблазнительную задницу, и тихий, сдавленный стон, вырвавшийся у нее в мой рот, едва не свел меня с ума.

– Дориан… – она прошептала, ее губы скользнули по моей щеке к уху. – Я хочу кое-что… Я хочу попробовать кое-что интересное.

Боже правый. Мейв ведет эту игру, и в ее глазах я читаю ту же власть и желание, что пылают во мне. Моя Мейви. Моя дерзкая, прекрасная Мейви.

Я не сказал ни слова, лишь провел рукой по ее рыжим волосам, сметая непослушные пряди с ее разгоряченного лица. Мой взгляд был ответом – полным доверия и голода.

И тогда она медленно, не сводя с меня глаз, соскользнула с моих колен и опустилась на ковер передо мной. Ее движения были на удивление уверенными, в них не было ни капли стеснения. Моя девушка взялась за мой ремень, и ее пальцы, такие нежные и в то же время такие решительные, принялись расстегивать пряжку.

Черт возьми. Я смотрел на нее, на ее опущенные ресницы, на легкую улыбку, играющую на ее губах, и чувствовал, как сжимается все внутри. В ней не было фальшивой скромности, ни тени неуверенности в своих пышных, соблазнительных формах. Она принимала свое тело, свою чувственность, свою власть надо мной в этот момент с таким восхитительным, откровенным бесстыдством, что это было в тысячу раз сексуальнее любой наигранной стыдливости.

Вот она. Не просто девушка, а буря. И Мейв вся моя.

Я не произнес ни слова, лишь протянул руку и коснулся ее щеки, проводя большим пальцем по ее скуле. В этом прикосновении было все – и благодарность, и обожание, и полная, безоговорочная капитуляция. Вся моя циничная броня лежала в руинах у ее ног, и я не хотел ничего, кроме того, чтобы Мейв растоптала ее окончательно.

Глава 17

ДОРИАН

Я открыл глаза.

Первое, что я увидел, – это рассвет. Он пробивался сквозь щели в шторах номера отеля, рассекая полумрак мягкими персиковыми лучами. А второе… второе была она. Моя девушка. Мейви.

Она спала, повернувшись ко мне лицом, одна рука под щекой, другая – на моей груди, как будто даже во сне проверяя, на месте ли я. Ее рыжие волосы растрепались по подушке, словно рассыпанная медь. Полное отсутствие контроля.

Обычно в такие моменты – первые секунды после пробуждения рядом с кем-то – во мне просыпался зверь в клетке. Инстинктивное желание отодвинуться, встать, закуриться, найти дистанцию. Бежать. Потому что близость – это обнаженность.

Но сегодня спокойно. Был только покой. И тут же, идущий с ним рука об руку, острый, холодный укол страха.

«– Не отпускай это, – прошептал какой-то внутренний голос, которого я раньше не слышал. – Не отпускай её.»

Это был страх потерять все, что было в моей жизни уже два месяца: это тихое утро, чувство принадлежности, ее доверие, которое она, спящая, вручила мне так беспечно. Что, если я окажусь недостаточно хорош? Что, если моя привычная броня, демоны, проклятое прошлое в конце концов причинят ей боль? Мысль о том, что я могу стать причиной ее слез, была в тысячу раз страшнее, чем любая негативная рецензия на мое творчество или проваленный концерт.

Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и спугнуть этот хрупкий момент. Я изучал ее лицо: тени от ресниц на щеках, едва заметные веснушки у переносицы, мягкую линию губ. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел. И самое пугающее.

Медленно, стараясь не дышать, я освободил свою онемевшую руку и выбрался из кровати. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. Мне нужно было действие.

Я заказал завтрак: свежий багет, спелые ягоды, воздушные сырники, которые она как-то обмолвилась, что любит. Потом, накинув куртку, я вышел на улицу. Город только просыпался. Я нашел цветочный магазин, где только что распаковали свежие цветы. И купил георгины – пышные, немного деревенские, невероятно живые цветы цвета спелой вишни и солнечного желтого. Они были похожи на мою Мейви. Яростные, настоящие, без тени фальши.

Когда я вернулся, она уже сидела на кровати, закутавшись в простыню, сонная и удивленная. Её глаза, ещё мутные от сна, смотрели на стол, ломящийся от еды, на цветы, которые я ставил в вазу.

– Ты сбегал? – её голос был хриплым от сна.

– Мир не остановился, пока ты была главной в своих снах, – парировал я, но без привычной колкости. Голос звучал… мягко.

– Георгины? – она улыбнулась, и что-то в груди у меня сжалось. – Неожиданный выбор.

– Они напоминают мне тебя. В них слишком много жизни, чтобы быть просто красивыми.

Мы сели завтракать. Она ловила мой взгляд и отводила глаза, на ее щеках играл румянец. И я понимал, что мы оба думаем об одном и том же. О вчерашней ночи. О той песне. О том, как мы сорвались с обрыва и теперь летим в неизвестность, держась за руки.

– Дориан? – она положила вилку, играя ягодой малины.

– Я весь внимание, Мейви.

– А что, если… – она замолчала, собираясь с мыслями. – А что, если я просто… часть твоего турне? Очередной город, очередное увлечение. Красивая история, которую ты расскажешь себе в следующий долгий перелет.

Она произнесла это тихо, но каждое слово вонзилось в меня как нож. Это был ее страх быть использованной. Отложенной на полку. Страх, который я сам когда-то в ней посеял.

Я отпил кофе, чтобы выиграть секунду. Мое старое «я» привыкло отшучиваться, уходить от ответа. Но сейчас это было бы предательством.

– Знаешь, какая разница между турне и этим завтраком? – спросил я, глядя на неё прямо. – Турне всегда заканчивается. Оно расписано по дням, по часам. Билет на следующий город уже лежит в кармане. А здесь… – я сделал жест, обводя комнату. – Здесь у меня нет билета. Ни на какой рейс. И это впервые в жизни меня не пугает.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видел, как в них плещется то же смятение, что и во мне.

– Я не знаю, как это остаться на одном месте, Мейви, – признался я, и слова давались с трудом, будто я разучился говорить на родном языке. – Я знаю, как произвести впечатление, как соблазнить. Знаю, как уйти, оставив после себя приятные воспоминания и минимум разрушений. Это была моя жизненная философия. Честный цинизм. Но это… – я посмотрел на её руку, лежащую рядом с моей на столе. – Это требует другой честности. И я боюсь, что у меня её не хватит.

– Чего ты боишься? – прошептала она.

– Что я не оправдаю, – выдохнул я. – Твоего доверия, веры в то хорошее, что ты как-то разглядела во мне. Ты видишь того человека, которым я мог бы стать. А я… я знаю того, кем я был. И эта пропасть между ними кажется мне непроходимой. Я боюсь оступиться и уронить тебя туда вместе с собой.

Она молча встала, обошла стол и села на колени ко мне, обвив мою шею руками.

– Я не жду, что ты будешь идеальным, Дориан, – она сказала это прямо в губы, ее дыхание смешалось с моим. – Я просто хочу, чтобы ты был здесь. Не тем, кем ты был. И не тем, кем ты должен стать. А тем, кто ты есть сейчас. Со всеми своими страхами. Со мной.

Я прижал её к себе, чувствуя, как бьется ее сердце в такт моему. Этот стук был громче любых оваций. Мы сидели так, в лучах утра, среди остатков завтрака и ярких георгинов.

Я собирал остатки нашего завтрака на поднос, слыша, как в ванной щелкают выключатели и бежит вода. Моя девушка наводила там порядок в своем образе и, я подозревал, в своих мыслях. Прошлая ночь и это утро стерли все привычные границы между нами, и сейчас мы оба инстинктивно искали хоть какую-то точку опоры в простых бытовых ритуалах.

Вода в ванной замолчала. И в этот же момент в дверь номера раздался сдержанный, но настойчивый стук.

«Не сейчас, – промелькнула первая, рефлекторная мысль. Никаких администраторов, никаких папарацци. Дайте нам эту передышку».

Но стук повторился. Я вздохнул, отставил поднос и направился к двери, на ходу поправляя мятую футболку. В глазке я увидел знакомое лицо с острыми чертами и собранными в тугой пучок темными волосами. Зара.

Удивительно, но во мне не шевельнулось ни раздражения, ни желания ее прогнать. Напротив, что-то внутри негромко щелкнуло, говоря, что её появление сейчас… уместно. Я открыл дверь.

– Привет, Дориан, – её голос был ровным, но в глазах читалась усталость и какая-то нервическая собранность. Она не улыбалась. – Мне очень нужна моя подруга.

Она констатировала факт. В этом была вся Зара – прямая, без церемоний, и до чертиков преданная своим.

– Конечно, – я отступил, пропуская её внутрь. – Мейв в ванной. Проходи. Я как раз заваривал свежий чай. «Английский завтрак». Присоединишься?

Я сам не понял, откуда взялось это предложение. Обычно я терпеть не мог, когда в наши с Мейви моменты вторгались другие. Но Зара была частью её мира.

Она кивнула, оценивающим взглядом скользнув по номеру, залитому утренним солнцем, по остаткам нашего пира, по двум чашкам.

– Да, спасибо. Чай будет кстати.

Пока я наливал кипяток в третью фарфоровую чашку, Зара молча стояла у окна, глядя на просыпающийся город.

– Спасибо тебе за концерт, – тихо сказала она, не поворачиваясь. – За кружки. Ты не представляешь, что это значит для наших учеников. Для неё.

Я поставил перед ней чашку. «Для неё». Все всегда сводилось к Мейви.

– Я был лишь инструментом. – пожал я плечами, кинув кубик сахара в свой чай.

– Не принижай свою роль, – Зара наконец повернулась, и её взгляд был таким же острым, как и голос. – Ты мог отказаться. Или сделать вид. Но ты этого не сделал. И я это ценю.

Мы помолчали, потягивая горячий напиток. Атмосфера казалась мне странной.

И тогда Зара поставила чашку на стол с тихим, но четким стуком. Она посмотрела на меня прямо, почти не моргая.

– Мейв очень хорошая, – произнесла она, и каждое слово было выверено и отточено, как лезвие. – Я надеюсь, ты не обидишь её.

Меня это позабавило. Не её слова, а сама ситуация. Угроза, облаченная в безупречные манеры. Вот они, стены крепости, в действии. Мой внутренний циник ехидно усмехнулся, но более глубокая часть меня – та, что только что призналась в своем страхе, – отнеслась к её словам со всей серьезностью.

Я встретил её взгляд, не улыбаясь, но и не хмурясь. Со всей искренностью, на которую был способен.

– Всё будет хорошо, Зара, – сказал я. И это не было пустой бравадой.

В этот момент из ванной вышла Мейви. Её волосы были влажными, лицо сияло от умывания, а в глазах читалось удивление при виде Зары.

– Зара! Что случилось? – она тут же подошла к подруге, насторожившись.

– Ничего страшного, просто поболтать, – я поспешил их оставить, поднимая поднос с грязной посудой.

– Я отвезу это, дам вам пообщаться.

Я вышел в гостиную, притворив за собой дверь, но не прикрыв её до конца. Я расставлял чашки на подносе, прислушиваясь к приглушенным голосам.

Сначала был тихий, напряженный монолог Зары. Потом – резко возвысившийся, полный шока голос моей девушки.

– С кем?! – это прозвучало так громко, что я чуть не уронил чашку.

И тогда я услышал имя, которое заставило мою кровь на мгновение остановиться.

– …с Люцианом.

Люциан. Словно холодная змея, это имя проползло по моей спине. Мгновенная ярость вспыхнула во мне. Он тот, кто уже пытался перейти границы с моей девушкой. И он… с Зарой?

Я замер, сжимая край стола так, что костяшки пальцев побелели. Мой разум лихорадочно работал: это ловушка? Месть? Попытка ударить по Мейви через её подругу?

Я услышал слова моей девушки.

– Зара, дыши. Так, хорошо. Слушай, это просто секс. Ничего страшного не произошло. Да, он коллега Дориана, но это не твоя проблема. Твоя проблема в том, что ты сделала то, чего сама не ожидала, и теперь себя казнишь.

Вся моя ярость ушла в песок, сменившись изумлением. Мейв не думала о том, как этот поступок Зары отразится на моих отношениях с Люком. Она думала о том, как помочь своей подруге.

Я услышал тихие всхлипы Зары и ровный, успокаивающий голос моей девушки. Она была сильнее, чем я мог предположить.

Я откинулся на спинку стула, выдохнув. Люциан был ничтожеством. Проблемой, которую можно решить. А вот эта… эта связь между ними, эта безоговорочная женская поддержка… Это было важно. Это было частью её, частью той Мейви, которую я любил.

Дверь тихо закрылась за Зарой, оставив в номере звенящую, но спокойную тишину. Я наблюдал, как Мейв прислонилась к косяку, выдохнув так, будто только что завершила многочасовой марафон. Ее взгляд был направлен куда-то в пространство, а пальцы нервно перебирали край своего халата.

Я понимал, о чем она думает. О том, что я все слышал. О Люциане – бомбе, что только что разорвалась в нашем утреннем уюте.

Я молча ждал, давая ей собраться с мыслями. Подошел к мини-бару, налил два стакана холодной воды и протянул один ей. Наши пальцы коснулись, и она наконец подняла на меня глаза. В них читалась усталость, капля смущения и стальная решимость.

– Только ничего мне не говори, – произнесла она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. Она знала мой характер, мою язвительность, привычку все анализировать и раскладывать по полочкам. – Зара – прекрасная подруга. Из алкоголя может случиться всё что хочешь и не хочешь.

Ее защита была мгновенной и безоговорочной. Как стена. В этом была вся суть моей Мейви – преданная, готовая оправдывать и защищать своих до конца, даже передо мной. Это вызывало во мне умиление. Ох, моя девочка.

Я не сдержал улыбки. Не ехидной, а мягкой, понимающей.

– Я ничего и не собирался, – сказал правду, отхлебнув воды. – Просто надеюсь, что это не очередной гениальный план нашего общего друга. Удар в спину под видом страсти.

Я произнес это максимально нейтрально, без злости. Просто как констатацию возможного факта. Люциан был способен на такое. Он всегда был мастером пассивно-агрессивных выпадов, и использовать уязвимость Зары, чтобы досадить мне и Мейви, было бы в его стиле.

Мейви покачала головой, подошла ко мне и обняла, прижавшись щекой к моей груди. Я почувствовал, как напряжение понемногу уходит из ее плеч.

– Не думаю. Она была… искренней. И разбитой. Это была просто ошибка.

– Ошибки имеют свойство дорого обходиться, – тихо пробормотал я, гладя ее по волосам. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что она здесь, со мной, и мы снова на одной стороне баррикад.

Мы стояли так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь мерным биением наших сердец. Я уже почти полностью расслабился, погрузившись в тепло ее присутствия, как вдруг в кармане моих джинсов отозвался мой телефон. Короткая, деловая вибрация. Одно сообщение.

Инстинкт сразу натянул во мне струны. В такое время сообщения приходят либо от менеджера, либо от юристов.

– Прости, – я нехотя отпустил мою девушку и достал телефон.

Экран светился именем: Марк Стерлинг.

«Ну что же, детектив, покажи, за что я тебе плачу», – пронеслось в голове»

Я открыл сообщение. Текст был лаконичным, как и подобает профессионалу, но каждое слово било под дых.

М.С: «Дориан. Дело яснее. Цепочка: поставщик школьных принадлежностей «Академик-Сервис» → завышенные счета → необоснованные надбавки. Директор Холлоуэй подписывал накладные без проверки. Возможно, сознательно. Ключевая фигура – Гленн Рид, глава «Академик-Сервис». Одновременно занимает мелкую, но влиятельную должность в городской администрации, курирует муниципальные закупки. Конфликт интересов налицо. Документы у меня. Жду инструкций.»

Я перечитал сообщение еще раз, чувствуя, как по моей спине расползается знакомая волна ярости. На этот раз было холодное, сфокусированное бешенство.

Холлоуэй. Этот уставший, сломленный системой солдат. Он либо настолько опустил руки, что ему было плевать, либо… он был частью этой гнилой системы. А этот Рид сидит в администрации и сам себе подписывает завышенные счета через подконтрольную фирму. Грязно и красиво.

Я поднял глаза на Мейви. Она смотрела на меня, настороженно уловив перемену в моей позе, в выражении лица.

– Что-то случилось? – тихо спросила она.

Я медленно выдохнул, переводя ярость в конструктивное русло. Я протянул ей телефон.

– Случилось то, на что мы и надеялись, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее от сдерживаемых эмоций. – Марк Стерлинг. Он нашел их всех.

Она взяла телефон, и ее глаза быстро пробежали по строчкам. Я видел, как ее лицо бледнеет, как губы сжимаются в тонкую белую ниточку. Она смотрела сквозь экран, видя лицо своего директора, который отмахивался от ее тревог по поводу Скарлетт, который объявил о закрытии кружков.

– Холлоуэй… – Мейв произнесла его имя с таким горьким разочарованием, что у меня сжалось сердце. – Он знал?

– Либо знал, либо его халатность стоила твоим детям будущего, – жестко констатировал я. – Неважно. Важно то, что у нас есть имя. Гленн Рид. И у нас есть доказательства.

Я взял телефон обратно, мой палец уже летал над клавиатурой.

– Что ты собираешься делать? – спросила Мейви, ее голос был твердым. В ее глазах я видел ту самую сталь, которая заставила меня влюбиться в нее. Гнев вытеснил шок.

Я посмотрел на нее, и впервые за этот день моя улыбка стала настоящей, хищной и уверенной.

– Что мы собираемся делать, милая, – поправил я ее. – Мы собираемся назначить им встречу. И я обещаю, они надолго ее запомнят.

Мой большой палец набрал короткий ответ Марку Стерлингу:

«Жду полное досье на Рида и все подписанные Холлоуэем документы у меня в студии через два часа. И разузнай всё, что можно о Холлоуэе. Его слабые места. Не только финансовые.»

Спускаясь в лобби отеля, я чувствовал странное, непривычное ощущение – что-то вроде легкого головокружения от событий и размеренной жизни. Всего пару часов назад мы с моей девушкой переживали интенсивную эмоциональную бурю, а теперь нас ждала… обычная жизнь. Вернее, ее самый лучший фрагмент.

Лобби было наполнено нашими людьми. И картина, которая предстала передо мной, заставила что-то теплое и щемящее сжаться у меня в груди.

Рокси, висящая на Сайласе, с азартом жестикулировала, очевидно, планируя свою великую миграцию в Нью-Йорк. Сайлас ловил каждое ее слово, и в его спокойных глазах читалась такая преданность, что мне стало почти завидно.

Неподалеку Эндрю и Лили смотрели в телефон. Лили прижимала руку к губам, сдерживая смех, а Эндрю обнимал ее за плечи, сияя как мальчишка. Я поймал обрывок фразы: «…и вот тут я чуть не упал со стула!» – и понял, что они разбирают влоги со вчерашнего концерта. Вид их простого, абсолютного счастья был настолько чистым, что даже у меня, циника, вырвалась внутренняя улыбка.

И самое сюрреалистичное – Зара и Люциан. Они стояли чуть поодаль, у огромного окна. Зара, скрестив руки, что-то говорила с привычным ей скептическим поджатием губ, а Люк… Люк улыбался. По-настоящему, слегка смущенно. Удивительно. И они смеялись. Тихим, общим смехом, который стирал все вчерашние трагедии. Черт возьми, может, алкоголь и впрямь иногда творит чудеса?

Мейви тут же бросилась к своим подругам, и я видел, как ее лицо озарилось, поглощая эту позитивную энергию. Она обняла Лили, что-то шепнула на ухо Заре, что вызвало у той новую, уже более расслабленную улыбку, и принялась восхищаться вместе с Рокси.

Я остался в стороне, прислонившись к колонне, и просто наблюдал за ними. За моей Мейв, которая в центре этого маленького хаоса выглядела как солнце. И в кармане у меня лежало сообщение от Стерлинга, тяжелое и взрывоопасное, как граната. Я мог бы бросить его сейчас в эту идиллию. Сказать: «Эй, кстати, мы нашли воров. Ваш директор – либо подлец, либо лузер». И увидеть, как рушится этот хрупкий мирок.

Но не стал, потому что впервые в жизни я ощутил ценность такого простого, мирного момента. И я не хотел быть тем, кто его разрушит. Пусть они сегодня будут просто счастливы. У нас еще будет время для войн.

В кармане завибрировал телефон. Я оторвал взгляд от Мейв и посмотрел на экран. Мама.

М: «Дорогой, видела запись твоего выступления. Песня… она особенная. Та девушка, Мейв, должно быть, и впрямь нечто.»

Мама всегда умела попадать в самую точку. Она не говорила «красиво» или «талантливо». Она сказала «особенная». И она признала Мейв, даже не видя ее воочию.

Я улыбнулся и начал печатать ответ, отгораживаясь от общего шума.

Д: «Она именно такая. Спасибо, мам. И да, она более чем «нечто». Она – всё.»

Отправляя это, я не чувствовал ни пафоса, ни преувеличения. Это была просто правда, холодная и оголенная, как скала.

М: «Тогда береги свое «всё». Целую. Жду в гости. Обещаю быть милой.»

Я фыркнул. «Обещаю быть милой» в исполнении моей матери звучало как «обещаю не устраивать допрос с пристрастием первые пятнадцать минут». Но даже это вызывало у меня не раздражение. Потому что теперь у меня был козырь. Моя Мейв. С ней любая битва, даже с моей матерью, была бы выиграна.

Я поднял голову и поймал на себе взгляд моей девушки. Она стояла, общаясь с Лили, но ее глаза были прикованы ко мне. В них читался безмолвный вопрос: «Все в порядке?» Я кивнул, и моя улыбка стала шире. Все было более чем в порядке.

В этот момент портье приблизился ко мне.

– Мистер Блэквуд, ваш автомобиль подан.

Я поблагодарил его кивком и направился к своей компании.

– Ну что, детка, – сказал я Мейв, ловя ключи, которые бросил мне швейцар. – Пора ехать.

Рокси что-то крикнула насчет «пока не прощаемся!», Эндрю помахал рукой, а Люциан… Люциан просто кивнул мне. Быстро, почти невзначай.

Я открыл дверь машины для Мейв. Она устроилась на пассажирском сиденье, и ее лицо, освещенное заходящим солнцем, было безмятежным.

– Хороший день, – выдохнула она, глядя вперед на дорогу.

– Лучший из многих, – согласился я, заводя двигатель.

И это была правда. Потому что, куда бы мы ни ехали, мы везли с собой этот миг – тихого, абсолютного счастья, защищенного от всего мира стеклом и сталью. И для меня это было большой победой, чем любой распроданный стадион.

Машина плавно остановилась у ее дома. Тишина в салоне была густой, натянутой, как струна. Все то мирное ощущение, что сопровождало нас всю дорогу, испарилось, едва я свернул на ее улицу. Причина сидела рядом, глядя на меня своими упрямыми, пронзительными глазами.

– Я поеду с тобой, – заявила моя Мейви. Не предложила. Констатировала.

Я сжал руль так, что кожа затрещала. Нет. Тысячу раз нет. Я видел себя в такие моменты. Я – не тот человек, которого она знает. Я – не тот, кто готовит ей завтрак и целует в висок. В такие моменты я – это холодная ярость, расчетливый цинизм и готовность растоптать любого, кто встанет на пути. И мне не хотелось, чтобы она это видела. Боялся, что этот образ навсегда затмит в ее глазах того, кем я становлюсь рядом с ней.

– Нет, Мейв, – мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, но с той неоспоримой твердостью, которую я обычно использовал в студии на репетициях. – Твоя часть работы сделана блестяще. Ты подняла тревогу, нашла несоответствия. Теперь моя очередь.

– Но это моя школа! Мои дети! – в ее голосе зазвенели стальные нотки. – Я имею право знать!

– И ты узнаешь. Все. Но не сейчас. – Я повернулся к ней, пытаясь найти слова, которые не ранили бы, но оградили. – Сейчас там будет… грязно. Марк – детектив, он мыслит фактами. А я… – я сдержанно выдохнул, – я буду задавать вопросы. И я не буду выбирать выражения. Мне не нужно, чтобы ты присутствовала там.

Мейв смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются понимание и обида. Она хотела быть партнером во всем. Но некоторые темные уголки моей души были закрыты даже для нее.

– Ты боишься, что я тебя увижу? Настоящего? – она угадала. Черт возьми, она всегда угадывала.

– Я боюсь, что этот «настоящий» напугает тебя, – признался я, глядя прямо на нее. – И мне плевать, что ты думаешь о своей стойкости. Некоторые вещи нельзя забыть. И я не хочу, чтобы твои воспоминания обо мне были омрачены этим.

Она молчала несколько секунд, ее пальцы сжимали ремень безопасности.

– Хорошо, – наконец сдалась она. – Но ты сразу же позвонишь. Как все узнаешь.

– Первому звонку – тебе, – пообещал я.

Я вышел из машины, чтобы открыть ей дверь. Она вышла, и я потянул ее к себе, прижавшись губами к ее волосам.

– Не расстраивайся, детка. Так будет лучше, – прошептал я ей в ухо. Это была чистая правда, которая заставляла меня быть осторожнее, чем я когда-либо был.

– Понимаю, Дориан, – она выдохнула, и ее рука на мгновение сжала мою. – Будь осторожен.

Я смотрел, как она заходит в дом, и только тогда позволил маске сползти. Холод проник в грудь. Пора было приниматься за дело.

Студия встретила меня гробовой тишиной. Марк Стерлинг, невозмутимый, как скала, сидел за пультом, рядом с ним лежала увесистая папка. Он был воплощением профессионализма: костюм, галстук, взгляд, лишенный эмоций.

– Дориан, – кивнул он.

– Марк. Показывайте, что у вас есть.

Он открыл папку и начал свой отчет. Его голос был ровным, как метроном, но каждое слово было как удар молотка.

– Гленн Рид. Владелец «Академик-Сервис». Одновременно занимает должность заместителя начальника отдела муниципальных закупок. Классический конфликт интересов. Его фирма поставляла в школу все: от мела до компьютеров. Счета завышены в среднем на 40%. Иногда доходило до абсурда: обычные графитные карандаши, которые в розницу стоят доллар, школа покупала по семь.

Я слушал, и по мне расползался ледяной жар. Я шагал по студии, не в силах усидеть на месте.

– Прекрасно. Просто замечательно. Крадут у детей. У тех, у кого и так ничего нет. – Мой голос звучал хрипло.

– Директор Холлоуэй, – продолжал Марк, не обращая внимания на мои эмоции, – подписывал все накладные. Без проверки. Без тендеров. Вся документация оформлена так, чтобы создать видимость законности.

Я резко обернулся.

– Он что, идиот? Или думал, что его никогда не поймают?

– Здесь два варианта, – Марк отложил одну из бумаг. – Первый: халатность и профессиональная некомпетентность. Он доверял системе и не счел нужным перепроверять поставщика, рекомендованного сверху.

– А второй? – я уже знал ответ. И боялся его.

– Второй: он был в доле. Пока прямых доказательств перевода денег на его счета нет. Но есть косвенные. Повышенная премия в том же квартале, когда были совершены самые крупные закупки. Оплата лечения его жены в частной клинике, которую сложно объяснить его зарплатой.

Этот человек… этот солдат, который, как казалось, просто смирился с системой… Он либо настолько слаб, что позволил всему этому случиться, либо настолько подл, что участвовал в этом.

– Он видел Мейв, – прорычал я, больше себе, чем Марку. – Видел, как она бьется за этих детей, как она приносит ему рисунки с синяками, умоляя о помощи. И все это время он либо воровал у нее под носом, либо закрывал глаза на воровство! Этой игры я не понимаю! Как можно быть настолько… пустым?

Я швырнул папку на диван. Она разлетелась, и бумаги посыпались на пол. Я чувствовал, как по мне ползут старые демоны – желание все сломать, найти этого Рида и Холлоуэя и стереть их в порошок. Но где-то глубоко внутри горел маяк – образ моей девушки. Она не одобрила бы такого. Ей нужна была справедливость, а не месть.

Я прошелся по комнате, сжав кулаки, пытаясь вернуть себе контроль.

– Хорошо, – я выдохнул, останавливаясь перед Марком. – Что мы имеем? Неопровержимые доказательства против Рида?

– Более чем. Банковские выписки, сравнительный анализ цен, его подписи. Цепочка кристально чиста.

– А против Холлоуэя?

– Пока только косвенные. Подписанные им бумаги. Но если надавить на Рида, он может сдать Холлоуэя, чтобы смягчить свою участь.

Я кивнул, мой разум снова начал работать холодно и четко. Ярость уходила, оставляя после себя твердое, неумолимое решение.

– Отлично. Готовь полный пакет для прокуратуры. И для прессы. Два варианта. Официальный и… упрощенный, для общественности. Я хочу, чтобы через месяц об этом знали все в этом городе.

– Понял, – Марк собрал бумаги с пола с невозмутимым видом. – Будет сделано.

Он ушел, оставив меня одного в тихой студии. Я подошел к окну, глядя на темнеющий город. Там, в одном из его домов, была моя Мейв, которая верила, что можно бороться честно. А здесь стоял я, зная, что иногда для победы над злом нужно испачкать руки..

Тишина в студии после ухода Марка Стерлинга была гнетущей, звенящей, как будто все звуки были высосаны яростью, что бушевала во мне минуту назад. Воздух был пропитан ею – едкой, горькой, как дым после пожара. Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя тяжелую, усталую пустоту. Образы бумаг, цифр, подлых ухмылок Рида и уставшего лица Холлоуэя метались перед глазами.

Мой взгляд упал на вторую электрогитару, прислоненную к стене. Она была не моей основной рабочей лошадкой, а экспериментальной, с более резким звуком. Сейчас она была тем, что мне нужно – громоотводом.

Я взял ее в руки. Вес инструмента, привычное напряжение струн успокаивающе подействовали на дрожь в пальцах. Я не подключил ее к усилителю. Мне не нужен был сейчас громкий, агрессивный звук, который бы только подлил масла в огонь. Мне нужна была тихая, механическая работа. Физическое ощущение.

Я начал играть хаотичный, низкочастотный блюз. Глухой, приглушенный стон меди, скользящей по ладам. Я давил на струны так, что пальцы немели, вышибая из них сгустки той черной, липкой ярости, что клокотала внутри.

Каждый бенд струны был сдержанным криком. Каждый слайд – попыткой стряхнуть с себя омерзение. Я представлял себе лицо Гленна Рида и выбивал из гитары всю свою презрительную злобу по отношению к нему. Потом в голову приходил Холлоуэй, и звук становился горьким, разочарованным, полным вопроса «почему?».

Я играл, пока мышцы предплечья не заныли, а пальцы не покраснели. Играл, пока внутри не осталась не ярость, а холодная, тяжелая уверенность. Пока не пришло понимание: дело сделано. Факты установлены. Осталось только действовать. Игра помогла переплавить слепой гнев в решимость.

Я аккуратно поставил гитару на место, провел рукой по лицу. Дрожь ушла. Глаза в отражении стеклянной перегородки студии были спокойными. Теперь я мог идти к ней.

Я достал телефон и сделал то, что обещал. Набрал ее номер.

Она ответил почти сразу.

– Дориан? – ее голос был напряженным, полным ожидания.

– Я возле студии, – начал я, стараясь, чтобы мой тон был ровным, без единой трещинки. – Все кончено. Марк привез все документы.

И я начал рассказывать. Без прикрас, но и без той животной злобы, что была во мне минут двадцать назад. Я говорил о Риде, о его двойной игре, о завышенных на 40% счетах. Я говорил холодно и четко, как отчет.

И вот я дошел до Холлоуэя. Я сделал паузу, чувствуя, как снова подкатывает то самое горькое разочарование.

– И насчет Холлоуэя, Мейви, – произнес я ее имя, как амулет, пытаясь смягчить удар. – Прямых доказательств, что он получал откаты, пока нет. Но он подписывал все эти бумаги. Не проверяя. Закрывая глаза. Его вина есть.

На том конце провода повисла тишина. Та, что была гуще любых слов. Я представил ее лицо: брови, сведенные в болезненной гримасе, губы, сжатые в тонкую ниточку. Она просто молчала, переваривая предательство человека, которого, возможно, считала если не союзником, то просто уставшим чиновником, а не частью системы, пожирающей ее детей.

– Я не знаю, как на это реагировать, – наконец прозвучал ее голос, тихий и потерянный. – Я… не хочу верить, что он был в этом замешан. Что он сознательно это делал. Легче думать, что он просто марионетка.

– Иногда марионетки, отказывающиеся бороться, хуже тех, кто дергает за ниточки, – мягко, но безжалостно констатировал я. Ей нужна была правда, а не утешение. – Он позволил этому случиться, Мейв. Холлуэй подписывал бумаги, которые лишали его учеников будущего. Он виновен. Может, не так, как Рид, но виновен.

– Я понимаю, – она выдохнула, и в этом выдохе слышалась вся ее усталость. – Просто… жаль. Все это.

В этот момент я понял, что именно эта ее способность – грустить даже о тех, кто предал, – и делала ее сильнее меня. Моя ярость сжигала все дотла. Ее печаль – очищала.

– Слушай, – сказал я, меняя тему, желая отвлечь ее, вернуть из этого болота разочарования. – Я сейчас приеду. Буду через двадцать минут. И мы не будем больше об этом сегодня. Ни слова. Я привезу тебе мороженое с малиной и мятой, и мы посмотрим тот сериал про врачей, который ты любишь. Договорились?

Снова пауза, но на этот раз короче.

– Договорились, – в ее голосе послышалась слабая, но настоящая улыбка. – Приезжай. И… мороженое бери двойную порцию.

– Как скажешь, детка, – я ухмыльнулся, и что-то тяжелое внутри окончательно отпустило.

Я положил трубку и направился к машине. Война еще не была закончена. Впереди были прокуратура, пресса, возможно, суды. Но прямо сейчас у меня была единственная важная миссия: доставить двойную порцию мороженого своей девушке и на несколько часов сделать так, чтобы в ее мире не было ни воров, ни предателей, а только я и дурацкий сериал про врачей. И для меня это была самая важная победа за весь день.

Я приоткрыл дверь как вор, все еще ощущая на себе холодный налет студии и тяжесть произошедшего. Но тот мир остался за порогом. Вместо него меня встретил теплый, уютный свет и тихий, мелодичный голос моей девушки.

Она стояла у окна, прислонившись лбом к стеклу, и говорила по телефону. Я замер у прихожей, не желая нарушать момент.

– …да, мам, я поняла, рецепт записала. Две ложки какао, а не одна. Без яиц. Обязательно попробую в выходные и тебе отчет пришлю, – она тихо смеялась в ответ на что-то сказанное на том конце провода. – Хорошо. Целую. Тебя тоже. Передавай привет папе.

Это была обычная, бытовая, ничем не примечательная беседа о рецепте какого-то пирога. И в этой обыденности была такая целительная сила, что все мои тревоги и гнев окончательно растаяли, как дым. Вот оно. Настоящее. Ее настоящее. Не борьба, не скандалы, не расследования. А просто разговор с мамой о какао.

Мейв положила трубку, ее взгляд, еще сияющий от улыбки, встретился с моим. Она подошла ко мне, и все ее тело словно выдохнуло одно-единственное слово: «наконец-то».

– Я рада, что этот момент закончился, – тихо сказала моя Мейви, уткнувшись лицом в мою грудью.

Я не стал ничего говорить. Какие могут быть слова? Все уже было сказано этим объятием, этой ее усталой позой, полной доверия. Я просто крепче прижал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце, и опустил губы в ее мягкие волосы, оставив на макушке долгий, безмолвный поцелуй. В нем была вся моя любовь, вся моя гордость за нее и обещание защищать ее покой любой ценой.

Мы стояли так, может, минуту, может, пять, пока остатки напряжения не растворились в тепле друг друга.

Потом я тихо, почти шепотом, нарушил тишину, чтобы вернуть ее в русло чего-то хорошего, светлого, что ждало нас впереди.

– Я все же кое-что скажу, но только не про школу, – я почувствовал, как она насторожилась, и провел рукой по ее спине, успокаивая. – Через три дня мы летим в Нью-Йорк. И мне кажется, тебе стоит потихоньку начать думать о чемодане. Потому что следующие три дня моя девочка будет вкалывать на своей любимой работе, и у нее не будет ни минуты на сборы.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В них снова вспыхнули те самые огоньки – уже не грусти, а волнения и предвкушения.

– Три дня? – переспросила она, и в уголках ее губ заплясали чертенята. – Дориан Блэквуд, это что, вызов? Думаешь, я не справлюсь?

– Я думаю, что ты способна на все, что угодно, – улыбнулся я ей в ответ. – Но даже тебе понадобится чемодан. И, возможно, моя помощь в его сборке. Например, я могу профессионально сложить джинсы. Или положить сверху твой ужасный и бесформенный, но такой любимый пиджак.

Она рассмеялась, и этот звук был лучшей музыкой, которую я слышал за весь день. Вся тяжесть отступила, уступив место простому, бытовому, невероятно счастливому моменту. Мы стояли в прихожей, обнявшись, и строили планы на Нью-Йорк, пока темный призрак школьного скандала таял за окном, побежденный запахом яблочного пирога, смехом и простой мыслью о предстоящем путешествии. И я знал – это и есть та самая жизнь, ради которой стоит бороться.

Комната погрузилась в уютный полумрак, освещенная лишь мерцающим экраном телевизора. В комнате пахло маслом и солью от попкорна, который моя Мейви принесла в огромной миске, устроившись на диване в позе, напоминающей довольного котенка. Я выполнил свое обещание – поставил на стол контейнер с мороженым с малиной и мятой, но отложил ее в сторону. Сначала – дурацкий сериал про гениального хирурга.

Она запустила очередную серию, и почти сразу же на экране началась стандартная для шоу сцена – операционная, блеск скальпелей, концентрация на лицах врачей. И я увидел знакомый жест. Моя девушка мгновенно прикрыла глаза длинными ресницами, а ладонью, в которой зажат попкорн, прикрыла лицо, оставив лишь щелку для одного глаза.

Я не удержался и тихо рассмеялся. Звук вышел глухим, полным нежности.

– Серьезно? – прошептал я, чтобы не перебивать. – Ты же каждый раз это смотришь.

Из-за ее руки послышался сдавленный смех.

– Я знаю, что это грим и сироп, но мой мозг отказывается в это верить! Это же так… инвазивно! – она съежилась, когда с экрана донеслись звуки хирургического инструмента. – Ладно, все, открываю. Кажется, самое страшное прошло.

Она отняла руку от лица, и ее глаза, еще полные смешной паники, встретились с моими. И в этот миг что-то перевернулось внутри меня.

Я сидел и просто смотрел на нее. На мою Мейв. На ту, что днем могла бросить вызов коррумпированной системе, а вечером – боялась смотреть на постановочную операцию в сериале. Та, что с непоколебимой стойкостью стояла на школьном собрании, а сейчас с наслаждением елозила босыми ногами по пледу, добираясь до мороженого.

Боже, она прекрасна. И дело было не в чертах ее лица, а в этой оглушительной, парализующей искренности. Она была. сильной, когда это было нужно, и уязвимой, когда могла себе это позволить.

Она поймала мой взгляд, застывший на ней.

– Что? У меня попкорн в зубах? – она смущенно скривила губки, пытаясь языком проверить их состояние.

Я покачал головой, не в силах отвести от нее глаз. Мое сердце сжалось от переполняющего его чувства.

– Нет, – мой голос прозвучал тише, чем я планировал, почти благоговейно. – Просто смотрю на тебя.

Она замерла с ложкой мороженого на полпути ко рту, и легкий румянец выступил на ее щеках.

– И что ты видишь? – рискнула она спросить, опуская взгляд.

«Я вижу дом, – пронеслось у меня в голове. Я вижу тихую гавань после шторма. Я вижу человека, который даже не подозревает, что его простое существование – уже подарок для меня.»

– Я вижу самую честную девушку из всех, что я знал, – сказал я вслух, отбрасывая всю свою привычную иронию. – Которая не боится идти на таран ради других, но при этом закрывает глаза от фальшивой крови. Ты – вся, без остатка. И в борьбе, и в страхе, и в радости. И это… – я запнулся, подбирая слово, и нашел лишь самое простое и самое верное, – невероятно красиво.

Мейв опустила ложку, подвинулась ко мне ближе и опустила голову на мое колено. Для меня в этот момент не существовало ничего, кроме ее дыхания и ослепительной простоты ее бытия, которая оказалась самой большой роскошью в моей жизни.

Глава 18

Прозрачная стена отделяла нас от огромных лайнеров, медленно ползающих по взлетной полосе как сонные железные драконы. Где-то там был и наш. Стекло почти полностью поглощало гул двигателей, оставляя лишь приглушенный бас, отзывающийся вибрацией где-то под ребрами. Или это сердце так стучало?

Стоя рядом с Дорианом в этом стерильном, наполненном безликим шумом пространстве, я ловила себя на мысли, что последние три дня были похожи на странный сон, в котором ты продолжаешь двигаться, улыбаться, делать вид, что все в порядке, а внутри у тебя все сжато в один тугой, болезненный комок.

Три дня. Семьдесят два часа с того момента, как мой гитарист тихим, ровным голосом вынес приговор человеку, с которым я работала бок о бок все эти годы. Мистер Холлоуэй.

Каждый день в школе был пыткой. Я заставляла себя заходить в учительскую, здороваться с ним тем же ровным, профессиональным тоном. «Доброе утро, мистер Холлоуэй». «Спасибо, я уже кофе пила». «Да, контрольные проверила, отдам после уроков».

А внутри во мне кричали гнев и расстройство: «Вы знали? Вы смотрели мне в глаза и подписывали бумаги, которые забрали будущее у Оуэна, у Хэнка, у всех этих детей? Вы видели мои отчеты по Скарлетт и думали только о том, как бы поскорее от меня отделаться, чтобы я не нащупала кончик той самой ниточки, что вела к вам?»

Я сжимала руки в кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мне хотелось выкрикнуть это ему в лицо. Устроить сцену. Но я молчала.

Единственным светом в этих трех днях стала Скарлетт. Я поехала к ней в последний день перед вылетом. Она встретила меня в саду приюта, и мое сердце на мгновение остановилось.

На ней было простое синее платье, а в руках она сжимала одуванчик. Она не прятала взгляд, была веселой и раскрасневшейся от игры на улице.

– Мисс Лорин! – ее голосок прозвучал звонко, и она подбежала ко мне, чтобы обнять.

Мы сидели на скамейке, и она что-то живо рассказывала о новой подруге и о том, как они кормили кроликов.

– Здесь… не страшно, – сказала она вдруг, прерывая свой рассказ. Ее глаза, такие же темные и глубокие, смотрели на меня с непривычной ясностью. – Руки ни у кого не бывают чужими. Они все… настоящие.

Скарлетт не хочет возвращаться домой. Эти слова она не произнесла вслух, но я прочитала их в каждом ее жесте, в расслабленности ее маленьких плеч. Ее душа, вся в синяках, начинала потихоньку заживать. И это знание было бальзамом для моей совести. Ради этого стоило бороться. Ради этого стоило молчать и терпеть.

Я украдкой посмотрела на Дориана. Он стоял, засунув руки в карманы своих идеально сидящих джинсов, и смотрел в окно. Его профиль на фоне уходящего вдаль неба был таким же острым и прекрасным, как его музыка. Моя рок-звезда. Тот, кто взял на себя всю грязь и тяжесть, чтобы у меня остались силы на свет. Он был самым большим риском и самой большой надеждой.

Дориан почувствовал мой взгляд и повернулся.

– Все в порядке? – тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Нет, не в порядке. Мир раскололся, и я до сих пор ищу в нем опору. Но с ним – в порядке. Потому что он здесь.

– Просто думаю о Скарлетт, – выдохнула я, находя самую безопасную часть правды. – Она чувствует себя намного лучше.

Дориан мягко улыбнулся, и одна-единственная морщинка легла в уголке его глаза.

– Я знал, что ты своего добьешься.

Объявление о нашей посадке прозвучало мелодичным, безразличным голосом. Народ вокруг зашевелился, потянулся к ручной клади.

Сердце снова заколотилось, но теперь уже по-другому – от предчувствия. Мы переходили рубеж. Позади оставался Сисайд и Портленд с его болью, предательством и маленькими победами. Впереди был Нью-Йорк. И целая жизнь, о которой я даже не смела мечтать. Я взяла свою сумку и почувствовала, как его сильная, теплая рука легла мне на поясницу, направляя и поддерживая.

– Поехали, учительница, – сказал мой гитарист, и в его голосе слышалось обещание приключения.

Самолет набрал высоту, и Портленд скрылся из виду, оставшись внизу теплым одеялом из огней и воспоминаний. Теперь за окном была только густая, непроглядная тьма, в которой тонуло все знакомое и понятное. Как и в моей душе.

Я сидела, стараясь дышать ровно, но внутри все было сжато в один тугой, колючий комок тревоги. Я смотрела в темноту, но видела не ее, а другие картины. Я представляла его родителей.

Они состоятельные, утонченные. Люди из мира, где все подчинено правилам, о которых я не имела понятия. Они наверняка живут в пентхаусе с панорамными окнами, пьют вино за стоимость моего месячного заработка и говорят на языке светских условностей, где каждое слово имеет двойное дно.

А я… я просто учительница из провинциального городка. Я знаю, как утешить плачущего ребенка, но понятия не имею, какой вилкой есть рыбу на их званом ужине. Моя жизнь – это мелки, журналы успеваемости и запах школьной столовой. Его жизнь – стадионы, премии и частные самолеты.

И самый страшный, самый холодный страх подполз ко мне совсем незаметно: а что, если через какое-то время ему придется выбирать?

Сцена разыгрывалась в моей голове с пугающей четкостью. Его мать, элегантная и холодная, говорит ему: «Дориан, дорогой, это милое увлечение. Но она не из нашего круга. Ты представляешь, что скажут наши друзья?» Его отец, человек с пронзительным взглядом, добавляет: «Мы строили наш статус годами. Ты действительно готов рискнуть всем ради… учительницы?»

И мой гитарист. Мой бунтарь, который всегда плевал на условности. Но семья… это не просто условности. Это корни. Это люди, которые любили его, когда он был никем. Смогу ли я стать причиной разрыва? Мысль о том, что однажды он может отвернуться от меня с усталым взглядом и сказать «извини», заставляла меня физически задыхаться.

Вдруг его тепло коснулось моей руки. Легкое, почти невесомое прикосновение пальцев, которые могли высекать из гитары и огонь, и нежность.

– Мейв? – его голос, тихий и низкий, прозвучал прямо у моего уха, пробиваясь сквозь навязчивый кошмар моих мыслей. – С тобой все в порядке?

Нет, мой гитарист, со мной не все в порядке. Я так боюсь этой поездки, что у меня подкашиваются ноги. Меня пугает твой мир. Боюсь твоих родителей и, что наша сказка разобьется о суровую реальность твоего статуса. Стараюсь не думать о том, что я окажусь недостаточно хороша для тебя, и ты однажды проснешься и поймешь это.

Эти слова рвались наружу комом. Я повернула к Дориану лицо, и, должно быть, в моих глазах читалась вся эта паника, потому что его взгляд стал пристальным, изучающим.

Но сказать это вслух… Значило признать свою уязвимость, выставить на показ все свои комплексы и страхи. И, может быть, даже дать ему ту мысль, которой я так боялась. Ради него, ради нас, я должна была быть сильной.

Я заставила свои губы растянуться в подобии улыбки. Хрупкой, как первый лед.

– Да, просто… задумалась, – выдохнула я, и голос мой прозвучал чуть сипло. – О Нью-Йорке. Он такой огромный на картинках.

Я видела, что он мне не верит. Его проницательный взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на напряженных уголках губ, на легкой дрожи в руках, которую я безуспешно пыталась скрыть, сжимая их в замок. Он все видел.

Но он был джентльменом. И, возможно, тоже немного боялся услышать правду.

– Это всего лишь город, – сказал он мягко, его пальцы мягко переплелись с моими, разжимая мои сведенные судорогой пальцы. – Помни об этом.

Он поднес мою руку к своим губам и оставил на костяшках легкий, обжигающий поцелуй. Этот простой жест был сильнее любых слов.

Я закрыла глаза, снова повернувшись к темному окну, но теперь уже держась за его руку, как за якорь. Да, я боялась. До дрожи в коленях. Но ради Дориана была готова заставить этот страх замолчать. Я вдохнула поглубже, впуская в себя его уверенность, его спокойную силу.

Вызов такси, долгая очередь, гулкая суета аэропорта – все это слилось в одно сплошное напряжение. Я машинально шла за Дорианом, держась за ручку своего чемодана так, что пальцы затекали. Мой гитарист шел уверенно, его высокая фигура рассекала толпу, и люди невольно расступались. Он был в своей стихии. А я чувствовала себя мышкой, попавшей в гигантский, гремящий механизм.

Мы вышли на залитый солнцем перрон, где толпились встречающие и стояли вереницы машин. И тут я услышала молодой, звонкий голос:

– Ну какая встреча! Я рад твоему возвращению, старина! Тётушка Белла уже все подготовила, нервничает, как в первый раз на Бродвее!

К нам стремительно шел парень лет двадцати. Высокий, поджарый, в модной худи и с беззаботной ухмылкой во все лицо. Он без лишних церемоний обнял Дориана, хлопнув его по спине.

Мой гитарист отнесся к этому с привычной ему снисходительной гримасой, но в его глазах мелькнула искорка тепла.

– Арчи. И какого черта ты решил взять мою машину? – он бросил взгляд на мощный, брутальный паркетник Астон Мартин, стоявший у тротуара и выглядевший как инопланетный корабль среди обычных такси. – На своей не мог приехать?

Я замерла, уставившись на машину. «Тойота» из Сисайда теперь казалась игрушечной машинкой из киндера.

– Скромность украшает, кузен, – парировал Арчи, и его взгляд, яркий и любопытный, переключился на меня. – А это, полагаю, и есть та самая Мейв?

Он сделал шаг ко мне, и его улыбка стала дружелюбной, а мягкой, почти галантной.

– Вы очень красивая, Мейв. Белла немного рассказывала о вас. Но она, кажется, умолчала о самом главном.

В голове у меня что-то щелкнуло. «Белла немного рассказывала о вас». Значит, все так и есть. Мой гитарист не просто сообщил матери о моем существовании. Он рассказывал ей.

Я ждала, что это знание вызовет во мне раздражение, ощущение, что мое личное пространство нарушили. Но нет. Вместо этого по мне разлилось странное, теплое чувство. Легкое удивление и… что-то вроде признательности. Он впустил меня в свою жизнь настолько, что даже за сотни километров обсуждал меня с самым близким человеком.

Я почувствовала, как Дориан закатил глаза, но в его позе не было напряжения. Скорее, привычная усталость от энергичного кузена.

– Арчи, закрой рот.

– Нет, братец, я долго этого ждал! – парировал парень и легко, без всякого усилия, взял из моих ослабевших пальцев чемодан. – Позвольте, мисс Лорин.

Он открыл массивную дверь Астон Мартина, и я, все еще в легком ступоре, опустилась на заднее сиденье. Кожа пахла дорого.

И тут случилось то, что заставило мое сердце сжаться от облегчения и чего-то такого сладкого и важного, что я едва сдержала улыбку. Вместо того чтобы сесть на переднее пассажирское сиденье, мой гитарист без лишних слов опустился рядом со мной. Его бедро коснулось моего, его рука легла на мою, и он просто сказал:

– Поехали, Арчи. И смотри, не поцарапай.

Дверь закрылась, отсекая внешний шум. Мы оказались в тихой, комфортной капсуле. Арчи что-то весело бормотал, заводя двигатель, который отозвался низким, бархатным гулом. Но все это было где-то далеко.

Я смотрела на профиль Дориана, на его руку, лежащую на моей. Он приехал домой, в свой мир, где были Астон Мартин и оживленные родственники, но его первым порывом было сесть рядом со мной. Не напротив. Не впереди. А рядом.

И в этот момент мой страх отступил. Не исчез, нет. Он просто сжался в маленький шарик и затих в дальнем углу сознания. Потому что каким бы огромным и пугающим ни был этот новый мир, мой гитарист был в нем моим проводником. И моим домом. И пока его рука лежала на моей, я была готова принять любое его испытание.

Поездка по городу была похожа на быструю перемотку самого яркого и дорогого фильма. Я прилипла к окну, не в силах оторвать глаз. Сначала мы мчались по широким авеню, где желтые такси сливались в сплошной золотой поток. Потом свернули в сторону, и мир за стеклом сменился.

Витрины магазинов искрились, как драгоценные ларцы. В одной, целиком сделанной из черного мрамора, на бархатных подушечках лежали всего три сумки, каждая из которых, вероятно, стоила как мой годовой отпуск. В следующей – платья, похожие на сотканные из лунного света и звездной пыли. Люди на тротуарах несли себя с такой небрежной уверенностью, будто участвуют в непрекращающемся показе мод. Кто-то в идеально сидящем бежевом тренче, кто-то в безумных, но оттого еще более стильных кроссовках и ярком пальто. Здесь даже кеды с джинсами выглядели как продуманный арт-объект.

Я чувствовала себя серой мышкой, затерявшейся в раю для избранных. Мой комфортное платье в рубчик из Сисайда вдруг показался мне ужасно простым и бесформенным.

И тут мы свернули за угол.

Мое дыхание перехватило. С одной стороны улицы высились элегантные, знакомые по фильмам небоскребы. А с другой… Хадсон-Ярдс 15. Он был другим. Строгий, темный, он состоял как будто из сдвинутых друг от друга гигантских стеклянных блоков, создавая впечатление невероятной, динамичной мощи. Солнце играло на его гранях, и он казался монументом, возведенным в честь самого будущего.

Я даже не заметила, как мой рот приоткрылся от изумления. Это было грандиозно. И пугающе. Жить здесь? Подниматься на лифте в одной из этих стеклянных клеток к самым облакам?

Теплое прикосновение вернуло меня в салон автомобиля. Моя рок-звезда смотрела на меня, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

– Все, мы приехали. Выходи, – его голос был спокойным, как всегда.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дориан видел мой испуг. Видел, как я сжимаю ткань платья. И тогда он поднес мою руку к своим губам и мягко, заботливо поцеловал кончики моих пальцев. Этот жест, такой нежный и интимный на фоне всей этой футуристической мощи, растаял лед в моей груди.

– Все в порядке, – тихо повторил он, и это прозвучало как заклинание. Как обещание.

Дверь со стороны водителя открыл Арчи, сияя во всю ширину своей улыбки.

– Ну что, мисс Лорин, готовы к восхождению на Олимп?

Я сделала глубокий вдох, все еще чувствуя на своих пальцах тепло губ моего гитариста. Страх никуда не делся. Но теперь у меня был противовес. Его рука, готовая поддержать. Его взгляд, говорящий, что я не одна.

– Готова, – выдохнула я и, собрав всю свою храбрость, шагнула навстречу новому, невероятному и пугающему этапу своей жизни.

Дверь закрылась за нами, и мир снаружи, со всеми его гудками, роскошью и давящим масштабом, остался за бесшумным стеклом. Я замерла на пороге, пытаясь осмыслить то, что увидела.

Это была резиденция. Слово, которое я раньше встречала только в журналах или исторических романах. Высокие, до самого неба, потолки, от которых голова слегка кружилась. И эти окна… панорамные, во всю стену, открывающие вид на бескрайнюю, серебристую ленту Гудзона и небоскребы на том берегу, подпирающие облака. Я стояла, босая, на прохладном паркете, чувствуя себя Золушкой, забредшей не в тот замок.

Мой взгляд скользнул по пространству. Слева – кухня, вся в сияющих белых и стальных тонах, такая чистая и стерильная, что, казалось, здесь никогда не готовили, а лишь демонстрировали идеальную жизнь из каталога. Но потом я увидела гостиную.

Посередине стоял огромный круглый стол из какого-то сланца или темного мрамора, шероховатый, с прожилками, будто вырезанный прямо из скалы. Он выглядел так солидно. А рядом – большой синий диван, заваленный уютными пледами в полоску и клетку. И длинный, низкий, кожаный пуфик цвета старого коньяка. На нем были мелкие царапины. Это были островки уюта, тепла, почти домашней небрежности в этом безупречном пространстве.

– Четыре спальни, – голос моего гитариста прозвучал с другой стороны комнаты. – Так что у тебя будет выбор.

Я не удержалась и подошла к окну, пытаясь осмыслить масштаб всего этого. Четыре спальни. Звучало так официально, так… отстраненно. И родилась шутка, легкая и немного нервная.

– Получается, ты теперь не хочешь со мной спать? – я обернулась, когда услышала его шаги, и на моих губах играла улыбка. – Я думала, тебе хватит и половины кровати.

Дориан остановился в паре шагов, его темные глаза изучали мое лицо. Затем он медленно приблизился, и в его взгляде заплясали знакомые чертики.

– Я думал, что тебе нужно будет личное пространство, – его голос прозвучал низко и немного хрипло. – Но я никогда не откажусь от совместного сна. Ни за что.

Он оказался так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Его пальцы мягко отодвинули прядь волос с моего плеча, обнажив шею. Он наклонился, и его губы коснулись моей кожи в самом чувствительном месте, чуть ниже уха. Поцелуй был горячим, влажным и настолько интимным, что у меня перехватило дыхание.

А потом его рука скользнула вниз по ткани моего платья, и его ладонь уверенно обхватила мою грудь. Большой палец нашел напряженный сосок, и легонько сжал его между пальцами легким нажимом провел по нему, заставив все мое тело выгнуться в немом стоне.

– Дориан… – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным от нахлынувшего желания. Я инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи, уткнувшись лицом в складки его футболки, чтобы заглушить следующий стон, когда он повторил движение, на этот раз чуть более настойчиво.

Его дыхание стало горячим веером у моего уха.

– Моя комната та, что с видом на мост, – прошептал он, не прекращая своих пыток. – И наша кровать достаточно велика, чтобы не делить ее пополам. Чтобы было где развернуться.

Он снова поцеловал мою шею, на этот раз прикусив кожу, отчегою по спине пробежали мурашки. Этот вид, этот город, эта невероятная квартира – все поплыло, растворилось в ощущении его прикосновений, желания. И я поняла, что какими бы огромными ни были эти четыре спальни, мое место было только здесь. В его объятиях.

Он легко взял наши чемоданы и скрылся в одном из коридоров, оставив меня наедине с этим видом.

Гудзон с этой высоты казался живым существом, медленным и величественным, несущим свои воды куда-то в неизвестность. Паромы и лодки были похожи на игрушечные.

Я приложила ладонь к прохладному стеклу. Я здесь. Я в Нью-Йорке. В доме у Дориана Блэквуда. Мысль была настолько нереальной, что я тихо рассмеялась сама с собой.

– Нравится вид? – он вернулся, беззвучно подойдя сзади. Его руки обняли меня за талию, а губы оказались на макушке.

– Он… сногсшибательный, – честно выдохнула я, откинув голову назад и чувствуя его тепло. – И немного пугающий. Я привыкла видеть из окна соседский забор и яблоню, а не целую реку и обилие высоток.

Мой гитарист мягко рассмеялся, и его грудь вибрировала у меня за спиной.

– Привыкнешь. А яблоню, если захочешь, можно будет посадить на террасе. Она есть на уровне выше.

Дориан сказал это так просто, будто речь шла о покупке нового комнатного растения. Терраса. В небоскребе. Я покачала головой, все еще не в силах поверить в эту новую реальность.

– Эта квартира… она совсем не такая, как я представляла, – призналась я.

– А какой ты ее представляла? – ему стало интересно, он повернул меня к себе.

– Не знаю… Черные стены, гитары, разбросанные повсюду, барная стойка и хаос. А здесь… – я огляделась, – здесь есть скала, – я кивнула на стол, – и вот этот диван. Он выглядит… жилым.

– Гитар всего три, и они аккуратно стоят в кабинете, – ухмыльнулся он. – А хаос я оставил для сцены. Дом должен быть местом, где можно выдохнуть.

И глядя на этот причудливый, но безумно прекрасный микс холодного камня, теплых пледов и бесконечного горизонта за стеклом, я подумала, что, возможно, смогу.

Арчи, казалось, обладал врожденным радаром на человеческое беспокойство. Уловив мою скованность, он не стал делать вид, что ничего не замечает, а просто… взял ситуацию в свои руки. Через полчаса на огромном каменном столе красовались три коробки с пиццей, от которых исходил божественный аромат, а в руках у меня оказалась большая кружка с содовой.

– Правило Нью-Йорка, – объявил он, откусывая кусок с двойной пепперони. – Любой стресс лечится либо пиццей, либо шопингом. Начнем с более гуманного варианта.

Я невольно рассмеялась, и часть напряжения улетучилась. Он был похож на более молодого, разговорчивого и абсолютно лишенного цинизма варианта моего гитариста. Сидя тут, на этом самом диване, с едой в руках, глядя на огни города, я решила просто плыть по течению. Только ради Дориана.

И тогда Арчи, с присущим ему любопытством, повернулся к Дориану.

– Так, ладно, я терпел сколько мог. Рассказывай. Как ты, вечный затворник и циник, умудрился найти такую жемчужину и, главное, уговорить ее терпеть твое общество?

Я ожидала уклончивого ответа, шутки, сарказма. Но мой гитарист, отхлебнув из своей бутылки с водой, откинулся на спинку дивана и… начал рассказывать. Спокойно, с деталями, которые, как мне казалось, знали только мы двое.

Он рассказал про концерт, про то, как заметил меня перед концертом. Я чувствовала, как теплеют щеки. Дориан говорил о том, как Рокси дала ему мой номер, и о его первом визите в школу.

– И вот я сидел в машине, ожидая Мейв, – его губы тронула улыбка, а взгляд стал томным и насмешливым. – А она подходит, вся такая серьезная учительница, и смотрит на меня так, будто я накосячил уже своим присутствием. И я вручаю Мейв пустой блокнот.

Арчи с интересом перевел взгляд на меня.

– Блокнот? Какой блокнот?

И тут Дориан рассмеялся – открыто, по-настоящему.

– Я сказал ей, что ее подруга Рокси оставила в баре блокнот с «компрометирующими записями». И приехал его вернуть. А когда она его открыла… он оказался абсолютно пустым.

В комнате на секунду воцарилась тишина, а потом Арчи разразился таким громким хохотом, что, казалось, задрожали стекла в панорамных окнах.

– Нет! Ты серьезно? Пустой блокнот? Это гениально! Настоящий прорыв в искусстве соблазнения! – он схватился за живот, давясь от смеха.

И я тоже смеялась. Смеялась, чувствуя, как сгораю от прилива нежности. Дориан рассказывал эту нелепую, немного манипулятивную историю так, как было, и в его глазах я читала теплое, ностальгическое воспоминание о том, с чего все началось.

– Я чуть не умерла от злости в тот момент, – призналась я, все еще смеясь и покачивая головой. – Думала, это какая-то издевка.

– Это была не издевка, – голос моего гитариста стал тише, и он посмотрел на меня так, что все вокруг снова перестало существовать. – Это была самая честная уловка в моей жизни. Мне был нужен предлог. Любой. Лишь бы снова увидеть тебя.

Арчи присвистнул, делая вид, что обжигается о пиццу.

– Окей, хватит! Я понял. Вы двое – ходячая романтическая комедия, а я здесь статист, который платит за пиццу. Понял, понял.

Но он улыбался, и в его улыбке читалось искреннее одобрение. Я сидела, ошеломленная и тронутая до глубины души. Мой гитарист, этот закрытый, часто циничный человек, рассказывал своему кузену о наших первых шагах с такой откровенностью, с такой нежностью. Он не стеснялся своих чувств. Не прятал их. Он выставлял их напоказ, как нечто драгоценное.

И в этот момент я поняла, что бояться нечего. Потому что его семья – или хотя бы эта ее часть – принимала нас. И это осознание было теплее любой пиццы и ярче любого неонового огня за окном.

Когда Арчи с шумом и обещанием «показать все самые шумные клубы города» исчез за дверью, в квартире наступила тишина. Я стояла у окна, все еще ощущая тепло от той легкости, с которой мой гитарист делился нашей историей.

– Надень что-нибудь потеплее, – его голос прозвучал совсем рядом. – Пройдемся по Хай-Лайн. Покажу тебе Нью-Йорк с другой высоты.

Я не стала отказываться. Во-первых, потому что он смотрел на меня таким взглядом, полным тайны и предвкушения, что устоять было невозможно. А во-вторых я была здесь всего на четыре дня. Четыре дня, чтобы ухватить частичку этого огненного шара под названием Нью-Йорк и унести с собой в дождливый Сисайд, как самый дорогой сувенир. Отказываться от такой возможности было бы преступлением.

Хай-Лайн оказался парящим в воздухе садом, проложенным по старой железнодорожной эстакаде. С одной стороны поднимались кирпичные стены бывших фабрик, превращенные в лофты и арт-галереи, а с другой открывался головокружительный вид на Гудзон и стеклянные небоскребы Челси. В сумерках все это подсвечивалось золотым и оранжевым светом, и город казался живым, дышащим существом.

Идиллия, однако, была неполной. Почти сразу я почувствовала на себе взгляды. Быстрые, украдкой, но цепкие. Шептание, когда мы проходили мимо. Сначала это были просто люди, узнавшие моего гитариста. Но потом я уловила обрывки фраз, выхваченные из общего гула: «…слышала, он написал для нее песню…», «…выглядит просто…»

Я старалась не реагировать. Смотрела на инсталляции из диких трав, на причудливые скамейки, встроенные в рельсы, на огни города. Я сжимала руку Дориана чуть сильнее и делала вид, что полностью поглощена видом. Но внутри все съеживалось. Быть объектом обсуждения, причем таким тихим, шепчущим, – это было странно и неприятно. Я чувствовала себя экспонатом в музее под открытым небом.

– Все в порядке? – тихо спросил он, наклоняясь ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

Я кивнула, глядя куда-то в сторону воды.

– Да, просто… немного людно.

Дориан понимающе хмыкнул.

– Привыкнешь. Или нет. Но научишься не замечать. Главное – помнить, ради кого ты это делаешь.

Он остановился и повернул меня к себе, заслонив собой от случайных взглядов.

– Ради нас. И ради этого.

И поцеловал меня. Нежно, но властно, прямо посреди этого парящего парка, на фоне заката и бесконечного города. На секунду я забыла о чужих взглядах. Существовал только Дориан.

– Дай сюда, – мой гитарист вдруг протянул руку к моей сумочке, где лежал мой смартфон.

– Что? Зачем? – удивилась я, но все же отдала.

Дориан ловко разблокировал его (я даже не спрашивала, откуда знал мой пароль – он, кажется, знал обо мне все) и открыл камеру.

– Память, учительница. Ты же сказала, что нужно ухватить кусочек города. Так давай схватим его вместе.

И началось. Дориан снял меня, смеющуюся, когда я пыталась поймать на ладонь пух с какого-то дикого растения. Снял, как я, завороженная, смотрю на огни небоскребов, отражающиеся в темной воде Гудзона.

– А теперь вместе, – он обнял меня за плечи и протянул руку с телефоном, чтобы сделать селфи. На заднем плане были видны очертания Эмпайр-Стейт-Билдинг, подсвеченные в ночи. – Улыбайся для Сисайда.

Я прижалась щекой к его плечу и улыбнулась – по-настоящему, широко и счастливо. Щелчок камеры запечатлел этот миг.

– Теперь моя очередь, – заявила я, внезапно осмелев. Я забрала у него телефон. – Встань там, у этого кирпича.

Он поднял бровь, но послушно прислонился к старой кирпичной кладке, засунув руки в карманы джинсов. Дориан выглядел как сама суть этого города – дерзкий, красивый и немного отстраненный. Я поймала в кадре его ускользающую улыбку, тот самый взгляд, который он обычно прятал от всех, но оставлял для меня. И сделала снимок.

Мы нашли уединенную скамейку в тени высоких декоративных трав, склонившихся под ночным ветерком. Огни города отсвечивали в его глазах, делая их бездонными. Я перелистывала на телефоне наши свежие фотографии, а он наблюдал за мной, его рука лежала на моей спине, рисуя медленные, ленивые круги.

– Никогда не думала, что у тебя получится так снимать, – призналась я, показывая ему кадр.

– Я многогранная личность, мисс Лорин, – парировал Дориан. – Например, я могу не только вышибать слезу у чувствительных фанаток, но и собирать мебель из IKEA.

Я фыркнула, откинувшись на спинку скамейки.

– Вот это да! Настоящий герой нашего времени. А расскажи-ка тогда другую грань. Как собралась твоя группа? Вы с Сайласом, кажется, давно знакомы.

– С Сайласом мы познакомились, когда мне было лет десять, а ему одиннадцать, – начал он. Его голос стал ровнее, повествовательным. – В летнем лагере. Он был тихим парнем, который все время барабанил пальцами по всему подряд, а я… я был тем, кто сломал гитару инструктора, пытаясь сыграть на ней соло Джими Хендрикса.

Я не могла сдержать улыбку, представляя себе маленького дерзкого Дориана и сосредоточенного Сайласа.

– Мы нашли общий язык на почве взаимного понимания, что мы самые талантливые и ни на кого не похожие в радиусе ста миль, – он усмехнулся. – Мы играли в гараже его родителей, пока соседи не вызывали полицию каждый раз, когда начинаем играть. Это была наша традиция.

– А Люциан? – осторожно спросила я, зная, что это опасная тема, но горение любопытства было сильнее.

Дориан вздохнул, но не потому, что вопрос был неприятен, а скорее с оттенком легкой досады на сложность всего этого.

– Люциан… он появился позже. Мы с Сайласом уже вовсю пытались что-то делать, играли на разогреве в местных клубах. А потом поехали на межвузовский музыкальный конкурс. Участвовали команды со всей страны. Мы были там просто как дикие гости, без всякого университета за спиной.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– А там был он. Студент консерватории, с идеальной техникой и скрипкой Страдивари, которая, как мне тогда казалось, стоила больше, чем все наше оборудование вместе взятое. Он играл как бог… и выглядел так, будто присутствовал на собственных похоронах. Полная противоположность нашему грому и ярости.

– И что же? Вы подрались за кулисами? – пошутила я.

– Хуже, – он покачал головой, и на его губах дрогнула улыбка. – Мы заняли второе место. А он – первое. И после награждения он подошел к нам и сказал: «Ваша энергия… она варварская. Мне потребовался год, чтобы забыть тот трек, что вы играли на предыдущем конкурсе. Давайте работать вместе».

Я рассмеялась, представляя эту картину: юный, надменный Люциан, делающий такое предложение двум разъяренным от поражения бунтарям.

– Настоящая сказка о Золушке. Только с панком и скрипкой.

– Именно, – он хмыкнул. – «Пустые Гавани» родились в тот день из трех эго, которые ненавидели и в то же время отчаянно нуждались друг в друге.

Он замолчал, дав мне переварить его слова. История была не о дружбе. Она была о столкновении, о творческом горниле, из которого родилось что-то уникальное. И это многое объясняло в их сложных, натянутых отношениях. Они были разными частями одного целого, которые никак не могли притереться друг к другу, но и не могли существовать по отдельности.

Я посмотрела на своего гитариста, на этого сложного, блестящего человека, который мог быть таким уязвимым со мной и безжалостно честным в своем творчестве. И поняла, что его история, как и он сам, была полна конфликтов, дерзости и той «варварской энергии», которая в итоге и свела его со мной. И в этой мысли была странная, горьковатая правда, которая делала нашу связь еще прочнее.

Ночной воздух был уже по-осеннему прохладным, и я куталась в легкую куртку, пока мы шли от Хай-Лайна к нашему – все еще странно было это осознавать – временному дому.

– Завтра, – его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем легкое напряжение, которого не было раньше. – Встречаемся с родителями. Они живут в Централ-Парк-Саут, 220.

Я просто кивнула, сжав его руку чуть сильнее. Централ-Парк-Саут. Это звучало как почтовый адрес из старого голливудского фильма. Я представила себе монументальное здание, швейцаров и тишину в лифтах, нарушаемую лишь шелестом денежных купюр.

– Приедет еще моя средняя сестра, Эмили, со своим женихом, Тео, – продолжил он, глядя прямо перед собой. – Эмили двадцать один. Она может быть… резкой. С незнакомцами. Но под этим панцирем она довольно милая, если дать ей шанс.

Резкой. Я уже мысленно готовилась к худшему – к оценивающему взгляду, язвительным замечаниям, замаскированным под комплименты.

– А Тео? – спросила я, чтобы перевести дух.

– Теодору столько же, сколько и мне. Двадцать восемь. С ним проще. Он хирург, но у него есть чувство юмора.

Мы дошли до нашего небоскреба, и Дориан остановился, прежде чем войти, повернувшись ко мне. Его руки легли мне на плечи, а взгляд стал прямым и интенсивным, вырывая меня из пучины тревожных фантазий.

– Слушай меня внимательно, Мейв, – сказал Дориан, и в его голосе не было просьбы, было мягкое, но непререкаемое повеление. – Завтра ты не должна никому и ничего доказывать. Ни моей матери с ее безупречными манерами, ни Эмили с язвительными комментариями. Ты уже прошла проверку куда более серьезным давлением, чем светская вечеринка. Ты выстояла против директора-предателя, системы, папарацци. Просто помни об этом. Все остальное – фон, который не должен мешать нашему отдыху.

Я сделала глубокий вдох, вдыхая ночной воздух и его уверенность.

– Хорошо, – выдохнула я. – Просто фон.

Он улыбнулся своей особой, редкой улыбкой, которая заставляла мир вокруг замедляться.

– Именно. А теперь пойдем внутрь. Мне нужно отточить свое мастерство сборщика мебели из IKEA. Пришел красивый письменный стол, мне нужно его собрать.

Я рассмеялась, и мы вошли в ярко освещенный холл.

Глава 19

День настал. Воздух в огромной квартире казался густым от ожидания, и каждый нерв в моем теле был натянут, как струна на гитаре моего Дориана. Чтобы хоть как-то обуздать мою панику, он совершил два характерных для себя поступка: практичный и непрактичный.

Практичный – нанял визажиста. Ко мне приехала улыбчивая женщина с чемоданчиком, и за час превратила мое бледное, напряженное лицо в версию меня же, но собранную, сияющую. Это помогло. Сложно думать о предстоящем апокалипсисе, когда тебе аккуратно подводят стрелки.

Непрактичный – в квартире появился личный пожар по имени Огастус. Дориан представил его как «человека, который не даст нам умереть с голоду». Огастус, импозантный мужчина с седыми висками и руками мясника, уже захватил кухню, и оттуда пахло чем-то божественным, что он готовил на несколько дней вперед. Осознание, что где-то рядом кипит нормальная, бытовая жизнь, немного успокаивало.

Пока я наносила последние штрихи – то самое бордовое платье baby doll из Портленда и туфли в этом же стиле, – мой гитарист стоял в гостиной и с убийственной концентрацией гладил идеально и так лежавший костюм. Дориан был сосредоточен, но отстранен. Я ловила себя на мысли, что, возможно, он волнуется не меньше моего, просто проявляет это иначе.

В этот момент в моем телефоне ожил общий чат с девчонками.

Р: «НУ ЧТО? ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ПЕРЕД КАЗНЬЮ?»

Л: «Рокси, перестань! Мейв, все хорошо? Как ты? Как Нью-Йорк?»

З: «Если начнут задавать каверзные вопросы, вспомни про закон о неразглашении личной жизни. Ты не обязана ни на что отвечать»

Р: «Да забей ты! Главное – осанка. Мы в тебя верим!»

Я улыбнулась, глядя на экран. Они были моим тылом, моей маленькой армией, поддерживающей меня через океан.

М: «Спасибо, девочки. Я жива. Нью-Йорк пытается меня задавить, но держусь. Визажист был, теперь я почти как человек. Дориан гладит костюм с видом киллера. Скоро выезжаем».

Л: «Удачи! Дыши глубже!»

З: «Фотку платья скинь потом.»

Я отложила телефон, снова поймав свое отражение в панорамном окне. Бордовое платье, нежные локоны, уложенные визажистом, и тот самый серебристый якорь, болтающийся на моей сумочке. Символ нашего начала. Я провела по нему пальцами, как по талисману.

И тут его теплое, твердое присутствие возникло за моей спиной. Он закончил с костюмом. Его руки легли на мои плечи, а губы без единого слова коснулись макушки. Потом Дориан развернулся и ушел в свою гардеробную. А я осталась стоять, все еще чувствуя на волосах призрачное тепло его губ.

Когда мы вышли в подземный паркинг и мой гитарист уверенным шагом направился к асфальтово-серому Астон Мартину, во мне что-то упало. Не знаю, чего я ожидала. Может, что вызовем такси? Или он достанет из гаража что-то менее… бьющее в глаза. Но нет. Он щелкнул брелоком, и паркетник ответил ему коротким, бархатным сигналом. Дверь открылась с тихим шипением, обнажив салон из мягчайшей кожи.

«Вся эта жизнь… она мне не подойдет.»

Мысль пронеслась внезапно и оглушительно, как удар грома в ясном небу. Почему именно сейчас? Почему не тогда, когда я узнала, что он рок-звезда, собирающая стадионы? Или когда выяснилось, что он владелец благотворительного фонда с оборотами в миллионы? Тогда это были абстрактные понятия, ярлыки, прикрепленные к человеку, который готовил для меня кофе на моей крошечной кухне.

А вот этот автомобиль… Эта поездка на нем к его родителям в Централ-Парк-Саут… Это было осязаемо.

Мой гитарист уже сидел за рулем, его профиль был спокоен и сосредоточен. Он не видел бури внутри меня. А я не могла сдвинуться с места, вцепившись в ремешок своей сумочки, чувствуя, как платье, которое еще минуту назад дарило уверенность, теперь кажется маскарадным костюмом.

«Опомнись, – строго сказала я себе, делая шаг и опускаясь на пассажирское сиденье. – Ты знала, кто он. Ты приняла его. Что изменилось?

А изменилось то, что абстракция стала реальностью. Раньше его богатство и слава были декорациями на заднем плане нашей личной драмы. Теперь эти декорации двигались, требовали участия, диктовали правила. И я боялась, что, войдя в эту игру, я перестану быть собой. Простой учительницей из Сисайда, которая любит циничного гитариста.

– Все в порядке? – его голос вырвал меня из водоворта мыслей.

Я кивнула, глядя в окно на бетонные колонны парковки.

– Да, просто… пытаюсь расслабиться.

Он тронулся с места, и машина плавно, почти бесшумно, покатила по ramp.

– Ничего страшного в этом нет, – сказал он спокойно, будто читая мои мысли. – Это всего лишь металл и стекло. Не позволяй вещам определять тебя. Даже таким.

Его слова были бальзамом, но тревога не уходила. Она сидела глубоко внутри, холодным камешком. Я закрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох, как советовала Лили. Я представляла себе его синюю Тойоту, запах детских кресел и крошек печенья на сиденьях.

А потом я представила его. Не рок-звезду в Астон Мартине, а того, кто стоял на коленях передо мной в школьном кабинете и говорил, что я не одна. Того, кто целовал мои пальцы, чтобы унять дрожь.

Я открыла глаза и положила руку на его, лежащую на рычаге КПП. Он перевел взгляд на меня на секунду, и он оказался мягким и нежным.

– Просто не отпускай мою руку, – тихо попросила я.

Он переплел наши пальцы.

– Не сегодня.

Машина бесшумно вырулила на вечерние улицы Манхэттена. Я смотрела на сверкающие витрины, на людей, и снова ловила себя на той же мысли. Этот контраст был слишком резким. Он выдернул меня из одной реальности и поместил в другую, и я все еще не могла найти в них мост.

– А в Сисайде… – начала я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. Я очистила горло. – В Сисайде ты передвигался на Тойоте. Почему? Разве это… – я замялась, не зная, как подобрать слово, чтобы не звучать грубо.

Мой гитарист коротко усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

– Потому что это была самая практичная и незаметная машина в том радиусе, которую можно было купить, не вызывая лишних вопросов. Зачем тратиться на что-то дорогое, если Тойота прекрасно справляется? Она надежная, неброская, и на ней можно привезти пиццу, не привлекая внимания папарацци. Качество – не всегда синоним логотипа с крыльями.

Его ответ был настолько простым, прагматичным и лишенным снобизма, что моя тревога на мгновение отступила, уступив место изумлению. Я смотрела на его руку, лежавшую поверх моей, на его идеально сидящий костюм, и представляла его за рулем той самой скромной седана. И в этом не было противоречия. В этом был он. Человек, который мог оценить и грубую мощь гитарного усилителя, и тихую надежность японского автомобиля. Который не гнался за показным, если в этом не было практического смысла.

– Значит, это не маскировка? – рискнула я спросить. – А просто… удобство?

Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах заплясали знакомые чертики.

– Маскировка – это когда я надеваю бейсболку и солнечные очки. А Тойота» просто автомобиль. Отличная машина. Я и сейчас не вижу в этом ничего зазорного. Просто здесь, – он сделал легкий жест рукой, указывая на город за стеклом, – другие правила игры. И другой гараж.

Слова Дориана словно поставили все на свои места. Мне нужно было перестать искать в нем двуличного принца-оборотня и просто увидеть человека, который умеет адаптироваться, не теряя себя. Человека, для которого Тойота в Сисайде и Астон Мартин в Нью-Йорке были всего лишь инструментами для разных жизненных сценариев.

Я глубже устроилась в кожаное сиденье, все еще чувствуя трепет, но уже без прежнего ужаса.

– Поняла, – выдохнула я. – Просто правила игры.

– Именно, – он улыбнулся. – А ты, я смотрю, быстро учишься. Главное – помни, что независимо от транспорта, пункт назначения один и тот же.

Лифт бесшумно поднял нас на нужный этаж, и мои ладони снова стали ледяными и влажными. Мой гитарист стоял рядом, невозмутимый и собранный. В одной его руке был изящный пакет с подарком для одиннадцатилетней сестры, о которой он упомянул, а другой он крепко держал мою руку, словно чувствуя, что я могу попытаться сбежать обратно в лифт.

Дориан просто нажал код на панели. Глухой щелчок, и массивная дверь отъехала в сторону.

И вот, в проеме, возникла она.

Женщина. Высокая, изящная, в простом, но безупречно сидящем платье цвета хаки. Каштановые волосы, уложенные в мягкую, небрежную волну, падали на плечи. И глаза… большие, ярко-зеленые, как изумруды, точь-в-точь как у ее сына. В них не было ни капли надменности, лишь теплое, сдержанное любопытство и та же глубокая, спокойная сила, что и у моего рок-звезды.

Мама.

Мысль пронеслась громом. Это была Белла. Та женщина, о которой Дориан рассказывал с такой нежностью. Она была красивой, гармоничной. И от этого становилось еще страшнее. С такой женщиной сложно соревноваться, сложно произвести впечатление. Она казалась тем идеалом, рядом с которым моя простота должна была выглядеть жалко.

– Дориан, – ее голос был низким, мелодичным, и в нем прозвучала безграничная нежность. Белла сделала шаг вперед, и он, отпустив на секунду мою руку, наклонился, чтобы обнять ее.

– Мама.

Они стояли, обнявшись, секунду, другую, и в этом жесте была такая естественная, годами выстраданная близость, что у меня защемило сердце. Я чувствовала себя посторонней на их семейной сцене.

Затем ее изумрудный взгляд мягко скользнул на меня. Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Готовая к оценке, к холодной вежливости.

Но ее губы тронула улыбка. Искренняя, теплая, идущая от глаз.

– А вы, должно быть, Мейв, – произнесла она. – Проходите, пожалуйста. Мы все так ждали этой встречи.

Белла отступила, пропуская нас внутрь. Мой гитарист снова взял мою руку, и его легкое, ободряющее пожатие говорило само за себя: «Видишь? Все в порядке».

Я переступила порог, все еще чувствуя дрожь в коленях, но уже не от чистого страха, а от странной смеси трепета и облегчения. Первый барьер был взят. И… его мама улыбалась мне. Возможно, не все в этом мире роскоши и высот было враждебным.

Апартаменты были залиты светом, который отражался от белоснежных стен и мраморных полов, создавая ощущение, будто мы вошли в огромную, безупречную жемчужину. Воздух был наполнен тихим гулом приглушенных разговоров, звоном бокалов и легкими нотами дорогих духов. В огромной гостиной, уступающей по размерам разве что залу моего гитариста, собралась целая толпа элегантных, улыбающихся людей. И первым, кто прорвался сквозь этот блестящий строй, был Арчи.

– Наконец-то! – он раскинул руки, словно мы не виделись сто лет, и заключил нас обоих в шумные объятия. – Я уже думал, вы по дороге передумали и сбежали в Вегас!

Его беззаботная энергия была как глоток свежего воздуха в этом стерильном великолепии. Я неуверенно улыбнулась, пока он хлопал Дориана по плечу.

– Помнишь, что я тебе говорил? Никаких побегов до десерта, – парировал мой гитарист, но в его глазах читалось облегчение от присутствия кузена.

Пока Арчи шутил, мой взгляд скользнул за его спину. И снова окна. Панорамные, конечно же. И вид… Вид был на темнеющую зелень Центрального парка, подсвеченную тысячью огней. Это было так же нереально, как и все остальное.

И тут началось. К Дориану стали подходить люди – мужчины в красивых рубашках и костюмах, женщины в платьях от кутюр. И каждый раз он, не отпуская моей руки, представлял меня.

– Тетя Вивиан, позволь представить тебе мою девушку, Мейв.

– Дядя Чарльз, это Мейв.

– Моя девушка, Мейв Лорин.

Каждый раз, когда эти слова – «моя девушка» – срывались с его губ, что-то маленькое и теплое сжималось у меня в груди. Это было заявлением. И каждый раз оно отзывалось в мне тихим, трепетным эхом, заглушающим на секунду голос сомнений.

Пока мой парень был занят разговором с каким-то седовласым дядюшкой, ко мне подошла женщина, очень похожая на Беллу, но с более мягкими чертами лица и добрыми лучиками вокруг глаз.

– Я Кларисса, сестра Беллы и мама этого неугомонного Арчи, – представилась она, и ее улыбка была настолько открытой, что я мгновенно почувствовала себя спокойнее. – Не обращайте внимания на всю эту мишуру, дорогая. Все они тут довольно безобидные. Позвольте, я покажу вам, кто есть кто.

Она взяла меня под руку и повела вдоль стены, понизив голос до конспиративного шепота.

– Вон тот, в синем галстуке, – двоюродный брат Дориана, Маркус, он инженер, вечно чем-то недоволен. А та дама в розовом – тетя Агата, коллекционирует слухи, так что будьте с ней осторожнее. А это… – она указала на пожилую пару, – бабушка и дедушка Дориана по отцу. Очаровательные люди, обожают классическую музыку и считают, что рок – это «шум».

Я слушала ее, и ком в горле понемногу рассасывался. Кларисса была моим спасательным кругом в этом море незнакомых лиц. Но один вопрос не давал мне покоя.

– А… а где отец Дориана? И его сестры? – тихо спросила я, оглядывая зал.

Кларисса мягко вздохнула.

– О, Себастьян всегда появляется с небольшим опозданием, это его фирменный стиль. А Эмили… – она многозначительно подняла бровь, – любит делать вход. Не волнуйтесь, они обязательно будут. Просто готовьтесь.

Ее слова вернули легкую дрожь. Самые главные испытания были еще впереди. Но, стоя здесь, сжимая в потной ладони руку моего гитариста и чувствуя поддержку его тети, понимала – я не одна. И эта встреча, какой бы пугающей она ни была, можно было пережить. Ради того, чтобы слышать, как он говорит «моя девушка», снова и снова.

Мы стояли, беседуя с бабушкой и дедушкой Дориана – очаровательной парой, чьи глаза светились одинаковой мудростью и добротой, несмотря на разницу в характерах. Дедушка расспрашивал о Сисайде, а бабушка, уловив мое напряжение, тихо хвалила мое платье. Я начала чувствовать себя почти… в своей тарелке. Почти.

Я почувствовала, как рука моего гитариста на моей талии непроизвольно сжалась, и сама выпрямилась спиной, еще не видя источника, но уже ощущая его влияние.

Он подошел бесшумно. Себастьян Блэквуд. Высокий, с идеальной осанкой, в костюме, который сидел на нем как влитой. Его волосы, темные с проседью, были уложены с безупречной точностью. Но главное – его глаза. Холодные, пронзительные, оттенка молочного шоколада, но лишенные их глубины и тепла. Это были глаза стратега, оценивающего ресурсы на поле боя.

Он кивком головы поприветствовал старших родителей, и его взгляд скользнул по Дориану быстрым, все понимающим оценивающим взглядом. А потом остановился на мне. Надолго. Словно считывая код.

– Белла рассказала, что Вы работаете с детьми, – его голос был ровным, вежливым, но в нем не было и капли настоящего интереса. Это был звук тикающих часов на допросе. – И каково это?

Я почувствовала, как все тело моего гитариста напряглось, как струна перед самым высоким и сложным бендом. Он готовился вмешаться, защитить. Но что он мог сказать? Это был вопрос ко мне.

Я сама должна была дать ответ.

Мягко, но уверенно нажала на руку Дориана, давая понять, что справлюсь. Мои пальцы переплелись с его, и я подняла подбородок, встречая холодный взгляд Себастьяна.

– Это самая честная работа из всех, что я знаю, мистер Блэквуд, – мой голос прозвучал удивительно ровно и спокойно. – Дети не умеют притворяться. Они либо доверяют тебе, либо нет. Либо горят любопытством, либо гаснут. И каждый день – это возможность зажечь в них этот свет. Это огромная ответственность. Не каждый готов ее нести.

Себастьян Блэквуд слушал, не моргнув глазом. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но в уголках его губ появилась едва заметная, холодная усмешка.

– Интересно, – произнес он наконец, и его взгляд на секунду задержался на моих глазах, словно ища в них подтверждения этим словам. Затем Себастьян кивнул, сначала мне, потом Дориану. – Полагаю, это требует определенной стойкости.

И с этими словами он развернулся и направился к своей супруге, оставив нас стоять в легком треморе после его присутствия.

Только когда он отошел, я почувствовала, как дрожь подкатывает к коленям. Я сделала это.

Сильная, теплая рука моего гитариста плотнее обхватила мою талию, прижимая к себе. Он наклонился к моему уху, и его губы почти коснулись кожи.

– Блестяще, – прошептал он, и в его шепоте слышалась смесь гордости, облегчения и чего-то дикого, почти триумфального. – Просто блестяще. Я не думал, что кто-то сможет заставить его промолчать за тридцать секунд.

Дориан отстранился, чтобы посмотреть на меня, и в его изумрудных глазах горел такой интенсивный, такой открытый восторг, что все остальные гости, весь блеск и весь холод Себастьяна Блэквуда просто перестали существовать.

– Спасибо, – он сказал это тихо, но с такой силой, будто вложил в это слово все, что у него было. – Спасибо, что ты здесь. Со мной.

И в этот момент я поняла, что никакие богатства, сложные родственники не имели значения. Иметь его взгляд, полный такого восхищения, и его сердце, бьющееся в унисон с твоим в такт этой странной, пугающей, но невероятно прекрасной новой жизни – это была единственная валюта, которая имела для меня ценность.

Бабушка Дориана, миссис Элеонора, оказалась удивительной собеседницей. Ее вопросы о моих учениках были не вежливой формальностью, а искренним интересом.

«А какие они, современные детки? – спрашивала она, ее глаза, такие же пронзительные, как у внука, но смягченные возрастом, смотрели на меня с живым участием. – Все в этих телефонах, или еще остались те, кто верит в сказки?»

Я рассказывала ей об Оуэне и его динозаврах, о Хэнке, который мог часами собирать пазлы, и, конечно, о Скарлетт и ее рисунках. Говорила о том, как они все еще верят в чудеса, если дать им такую возможность. Мы беседовали так тепло и душевно, что я почти забыла, где нахожусь. Почти.

Краем глаза я видела, как мой гитарист говорит с родителями. Белла слушала его, положив руку ему на рукав, а Себастьян стоял чуть поодаль, но его поза утратила прежнюю жесткость. Они выглядели… как семья. Со своими сложностями, но и с связью, которую было не разорвать.

И вот, в самый разгар вечера, внимание в зале сместилось к арке, ведущей в прихожую. На пороге стояла Эмили. Она была в нежно-розовом платье, которое делало ее похожей на расцветающий пион, и ее выражение лица сменилось мягкой, сияющей улыбкой. Но не это заставило мое сердце остановиться.

Перед ней она катила инвалидное кресло. А в нем сидела маленькая девочка с двумя темными хвостиками и огромными, сияющими от восторга глазами. В одной ее руке был букет из воздушных шариков, а другая рука лежала на одеяле, накрывающий ее ноги. Точнее, ногу.

– Встречайте именинницу! – провозгласила Эмили, и ее голос звенел настоящей, чистой радостью. – Нашу Эрику!

Зал взорвался аплодисментами, криками «С днем рождения!» и «Ура!». Я машинально присоединилась к общему ликованию, поднимая бокал, но внутри у меня все перевернулось.

У нее нет ноги.

Мысль ударила с физической силой, заставив сжаться желудок. Эта маленькая, хрупкая девочка. Младшая сестра, чей подарок мой гитарист так бережно нес. Эрика. Я смотрела на ее сияющее, абсолютно счастливое лицо, на то, как она смеется, глядя на шарики, и на то пустое место под одеялом, и мое сердце делало мучительный кульбит, проваливаясь куда-то в бездну жалости, боли и щемящей нежности.

И в этот миг все пазлы в моей голове с громким, оглушительным щелчком встали на свои места.

Вот почему.

Вот почему его благотворительный фонд не был просто способом отмыть деньги или потешить свое эго. Вот почему он так яростно, с такой холодной яростью, обрушился на систему, которая подвела учеников школы. Вот откуда эта яростная, почти одержимая потребность защищать тех, кто слабее, кто не может защитить себя сам.

Дориан смотрел каждый день на свою сестру. На ее борьбу. На ее мужество.

Я искала его взгляд и нашла через всю комнату. Дориан стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на сестру. И на его лице не было ни тени цинизма или привычной маски отстраненности. Только бесконечная, гордая, до боли чистая нежность. И любовь. Та любовь, что двигает горами и заставляет рок-звезду тратить миллионы на спасение чужих детей. Потому что для него они не были чужими. Они все были немножко Эрикой.

Я понимаю теперь. Все понимаю. Его фонд, желание оградить меня от всего мира… все это укоренилось здесь. В любви к этой девочке в инвалидном кресле, которая смеялась, разглядывая свои шарики, и в чьих глазах не было ни капли жалости к себе, а лишь чистая, безудержная радость жизни.

И в этот момент вся моя тревога, все сомнения о его мире и нашем будущем показались такими мелкими и незначительными. Как я могла бояться чего-либо, когда Дориан пронес такую огромную, глубокую боль и любовь через всю свою жизнь и остался человеком? Человеком, который нашел в себе силы любить и меня.

Аплодисменты стихли, и гости постепенно вернулись к своим разговорам, образовав вокруг Эрики и Эмили живой, улыбающийся круг. Я все еще стояла, прижав ладонь к груди, как будто могла таким образом унять бешеный стук своего сердца. Вид этой маленькой, мужественной девочки и ошеломляющее осознание, пришедшее с этим видом, все еще сотрясали меня до глубины души.

И тут он подошел. Мой гитарист. Его шаги были быстрыми, целенаправленными. Он подошел так близко, что наши плечи почти соприкоснулись, и наклонился ко мне, его голос прозвучал тихо, только для меня.

– Мейв, прости, я… я должен был предупредить тебя об Эрике, – в его глазах читалась искренняя озабоченность, легкая тень вины. Он боялся, что этот внезапный поворот стал для меня шоком, что я не готова. – Я не хотел, чтобы ты…

Я не дала ему договорить. Что-то во мне перевернулось, прорвалось сквозь все барьеры приличия и страха. Я повернулась к нему, полностью, всем телом, и взяла его лицо в свои ладони, заставив его смотреть мне в глаза. В зале, полном людей, под мягкий гул бесед и музыки.

– Дориан, – мой голос дрожал, но слова были ясными и четкими, выстраданными каждой клеткой моего существа. – Я так сильно тебя люблю. Понимаешь? Так сильно, что у меня сейчас сердце разрывается на части от всего этого. От того, какой ты… настоящий.

Я видела, как его глаза расширились от изумления. Дориан замер, не в силах пошевелиться, полностью во власти моего взгляда и моих слов. Он ожидал чего угодно – неловкости, вопросов, может, даже жалости. Но не признания, рожденного в эпицентре его семейной тайны.

– Я не просто рада, что ты в моей жизни, – продолжала я, и слезы, не стыдные, а очищающие, выступили на глазах. – Я благодарна каждой случайности, каждой секунде, что привела меня к тебе. Ты… ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречала. И я люблю тебя.

Он молчал еще несколько секунд, и по его лицу пробежала целая буря эмоций – шок, неверие, а затем нежность, что у меня перехватило дыхание.

– Черт возьми, Мейв, – он прошептал хрипло, и его руки легли поверх моих, прижимая их к своим щекам. – Я так долго собирался сказать это тебе сегодня. Подобрал слова, продумал момент… А ты… ты просто украла мой выход.

Но в его голосе не было ни капли досады. Было лишь восхищение и облегчение, такое огромное, что, казалось, заполнило собой весь зал.

– Но я не откажусь от своего, – сказал он, и его голос приобрел ту самую низкую, бархатистую ноту, что сводила меня с ума с первой же встречи.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был поцелуй, который говорил: «Я слышал. Я принимаю. И я твой».

Когда мы разомкнули губы, мир вокруг снова обрел звуки и краски. Но теперь он был другим. Безопасным. Нашим.

– Пойдем, – сказал он, все еще держа мою руку. Его пальцы крепко переплелись с моими. – Поздравим Эрику с днем рождения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя через зал. Страх ушел.

Мы подходили к ним, и я чувствовала, как учащается мое сердцебиение. Эмили заметила нас первой. Ее взгляд скользнул по нашим сплетенным рукам, затем по лицу брата, и ее губы растянулись в широкой, понимающей улыбке. А потом она что-то шепнула на ухо Эрике.

Девочка повернула голову, и ее большие, сияющие глаза округлились. Она посмотрела на меня, потом на Дориана, и они хором, как по команде, издали один и тот же протяжный звук:

– Ва-а-а-у!

Это было настолько искренне и одновременно так забавно, что я не сдержала смеха. Вся остаточная нервозность растворилась в этом легком, беззаботном звуке.

Мой гитарист подвел меня вплотную, его рука по-прежнему крепко держала мою.

– Эрика, Эмили, это Мейв, – сказал он, и его голос прозвучал особенно мягко. – Мейв, мои сестры.

– Очень приятно познакомиться, Эрика, – сказала я, опускаясь на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне. – С днем рождения. Ты выглядишь просто прекрасно в этом платье.

Эрика застенчиво улыбнулась, ее пальцы сжимали ленты воздушных шаров.

– Спасибо, – прошептала она, а затем ее взгляд с надеждой переметнулся на брата.

– А это, – мой гитарист протянул ей тот самый изящный пакет, который нес все это время, – от нас с Мейв.

Эмили подняла бровь, ее улыбка стала еще шире.

– «От нас»? Как интересно. Ну-ка, Эрика, давай посмотрим, что эти двое для тебя приготовили.

Эрика с нетерпением взяла пакет. Ее маленькие пальцы быстро разорвали упаковку. Она откинула крышку коробки, отодвинула защитную пленку, и ее губы снова сложились в беззвучное «вау». В коробке лежал новенький iPad в нежно-розовом чехле – последняя модель, о которой, как я позже узнала, она мечтала последние полгода.

– О боже! – выдохнула Эрика, застыв от благоговения. – Это… это тот самый?

– Тот самый, – подтвердил Дориан, и я слышала улыбку в его голосе. – Чтобы ты могла рисовать свои комиксы без тормозов. И чтобы смотреть видео о Диснейленде.

– О Диснейленде… – Эрика оторвала взгляд от подарка, и в ее глазах загорелись новые звезды.

– Да, – мой гитарист перевел взгляд на меня, и я кивнула, давая ему понять, что он может говорить дальше. – Потому что через два месяца мы все летим в Анахайм. На неделю. Ты, я, Эмили… и Мейв.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Потом Эрика издала такой восторженный визг, что несколько гостей обернулись. Она бросила взгляд на iPad, потом на нас, и ее лицо озарилось таким чистым, абсолютным счастьем, что у меня снова подступили слезы к глазам.

– Правда? – прошептала она, не веря своему счастью. – Мы все? В Диснейленд?

– Все, малышка, – сказала Эмили, гладя сестру по голове. – Кажется, твой брат наконец-то сделал что-то по-настоящему умное.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Я смотрела на Эрику, которая прижала к груди новый iPad, словно это был величайший клад, и на своего гитариста, который наблюдал за ней с таким выражением лица, которое он, казалось, берег только для самых близких. И я поняла, что это это был ключ, к доверию, к семье, к той части его души, которую он так тщательно оберегал.

Белла мягко предложила всем пройти к столу, и поток гостей переместился в соседнюю комнату – столовую. И снова у меня перехватило дыхание, но на этот раз от удивления.

После сдержанной, монохромной гостиной, столовая была подобна взрыву света и цвета. Под ногами лежал роскошный ковер с замысловатым узором из белого, солнечно-желтого и небесно-голубого. Мебель, светлая, почти песочного дерева, казалась легкой и воздушной. Стены, отделанные под темное, благородное дерево, создавали уютную, почти охотничью атмосферу. Но главным акцентом была огромная картина во всю стену – абстрактное полотно, где те же цвета, что и на ковре, сплетались в вихре линий и форм, напоминающих то ли летящих птиц, то ли музыкальные ноты. Это было смело, ярко и совершенно не похоже на то, что я ожидала увидеть в доме Себастьяна Блэквуда.

«Она. Это все она, – промелькнула мысль, и я украдкой взглянула на Беллу. – Эта комната была ее творением. Уголок тепла и жизни, который Белла сумела отстоять в этом царстве мрамора и стекла.»

Гости начали рассаживаться. Мой гитарист твердой рукой направил меня к стулу рядом с ним, во главе стола. Я села на стул, чувствуя, как бархатная обивка мягко принимает меня.

Прямо напротив нас устроилась Эмили. Она откинулась на спинку стула, и в ее глазах читалось любопытное ожидание, будто готовилась наблюдать за самым интересным спектаклем сезона. Ее взгляд скользнул с моего платья на лицо брата, и Эмили едва заметно улыбнулась, поднимая бокал с водой в нашем направлении.

Я оглядела стол. Он ломился от изысканных блюд, сверкающих хрустальных бокалов и изящного серебра. Слева от меня сидел мой гитарист, моя скала в этом море незнакомых лиц. Справа – седовласый дядя Чарльз, который ранее показался мне суровым, но сейчас любезно улыбался. Напротив – Эмили. И чуть дальше, в центре стола, сияла Эрика, все еще не выпускавшая из рук свой новый iPad, пока Эмили мягко пыталась уговорить ее положить его хотя бы на время ужина.

И тут до меня дошло. Меня не посадили куда-то в конец стола, затерявшуюся среди дальних родственников. Меня посадили вместе. В самое сердце семьи. Рядом с ним. И этот простой жест – его рука, лежащая на моей на колене под столом, – говорил громче любых слов.

Мой гитарист наклонился ко мне, его плечо коснулось моего.

– Выдыхай, учительница, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки. – Самое страшное позади. Теперь просто ужин.

Я посмотрела на него, потом на его сестер, на сияющую картину на стене, и улыбка сама по себе растянулась на моих губах. Дориан был прав. Это был просто семейный ужин. И каким бы невероятным это ни казалось, я была его частью. Я нашла в себе силы улыбнуться Эмили в ответ и повернулась к своей тарелке, чувствуя, как тяжелый камень тревоги окончательно сваливается с души, оставляя лишь легкое, счастливое волнение.

Легкая, почти непринужденная атмосфера, царившая между нами, вдруг на мгновение сгустилась. Мой гитарист, отпив из бокала, повернулся к Эмили.

– А где твой жених, Тео? – спросил он с невинной, слишком невинной улыбкой.

Эмили замерла с вилкой в руке. Ее лицо на секунду стало гладкой, непроницаемой маской, но в глазах вспыхнули знакомые стальные искорки.

– Мы разошлись. Два месяца назад. Но ты, конечно, был слишком занят собственным… творческим поиском, чтобы заметить.

Воздух между ними затрепетал от невысказанного напряжения. Я почувствовала, как рука моего гитариста непроизвольно сжалась в кулак на колене. Он злился из-за ее колкости и того, что пропустил что-то важное в ее жизни.

– Эмили… – начал Дориан, и в голосе зазвучало предупреждение.

Но ему не дали договорить. Белла мягко, но властно подняла бокал.

– Дорогие, – ее голос прозвучал мелодично, но не оставлял места для возражений. – Перед тем как начать, давайте поблагодарим за эту трапезу и за то, что мы все собрались вместе в такой светлый день.

По столу прокатилась волна. Все, как по команде, отложили приборы и протянули руки к соседям. Моя левая рука сама нашла крепкую, теплую ладонь моего гитариста. Мою правую руку мягко, почти отечески, взял дядя Чарльз. И пока мистер Блэквуд начинал свою короткую, элегантную молитву, я сидела, чувствуя это кольцо сплетенных рук – теплое, живое, объединяющее.

«Мне очень нравится его семья, – пронеслось у меня в голове с такой ясностью, что стало почти страшно. – Несмотря на колючки Эмили, холодность Себастьяна и всю эту показную роскошь. Под этим всем билось что-то настоящее. Любовь. Пусть странная, сложная, порой выражающаяся в колкостях и тяжелых взглядах, но – любовь. И в этом кругу сплетенных рук я чувствовала ее безошибочное биение.»

Когда молитва закончилась и все с легким шорохом отпустили ладони, началась трапеза. Но напряжение с брата и сестры не ушло. И тогда мой гитарист откашлялся и поднял свой бокал.

– Эрика, – он повернулся к сестре, и весь его гнев растаял, сменившись такой нежностью, что у меня защемило сердце. – Я не буду желать тебе всяких глупостей вроде кукол и бантиков. Я желаю тебе храбрости. Чтобы ты никогда не боялась мечтать о самом высоком высоком и самом далеком. Чтобы твои картины становились все смелее. Чтобы ты знала, когда мир кажется огромным и сложным, в нем всегда найдется место для твоего смеха. Всегда помни, что у тебя есть семья, которая будет стоять за тебя горой. За тебя я готов поругаться с кем угодно. Даже с твоей старшей сестрой, – он бросил взгляд на Эмили, в котором читался и вызов, и примирение.

Эмили покачала головой, но губы ее дрогнули в улыбке. Эрика сияла, как маленькое солнце.

А потом мой взгляд случайно встретился со взглядом мистера Блэквуда. Он сидел напротив, по другую сторону стола, и не отрывал от меня глаз. Он изучал меня. Так же пристально и беспристрастно, как изучал бы финансовый отчет или нового делового партнера. Но на этот раз в его холодных, изумрудных глазах я читала глубокий, невысказанный вопрос. Себастьян видел, как его сын держит меня за руку. Слышал, как Дориан говорит о семье и верности. Видел, как я общаюсь с его дочерьми. И теперь он заново оценивал картину, в которую я вписалась. И на этот раз его оценка, казалось, не имела готового вердикта.

Я мягко улыбнулась ему и кивнула, прежде чем повернуться к своей тарелке. Пусть смотрит. Пусть оценивает. Я прошла через многое, чтобы дрогнуть под его взглядом. Я сидела рядом с их сыном, и его рука, лежавшая на моей, была моим сильным аргументом.

Воздух на веранде был прохладным и свежим после насыщенной атмосферы столовой. Я стояла у резного парапета, глядя на огни Нью-Йорка, и чувствовала легкую дрожь в коленях от переизбытка эмоций. Это был своеобразный эмоциональный похмельный синдром после признания в любви, ледяного взгляда Себастьяна и трогательного тоста моего гитариста.

Рядом со мной, облокотившись на перила, стояла Эмили. Она оказалась удивительно легким и приятным собеседником.

– Так ты графический дизайнер? Дориан упоминал, когда ехали сюда. – переспросила я, искренне заинтересовавшись. – Это же здорово! Мои первоклашки как раз обожают рисовать, я бы с радостью показала им твои работы, если ты не против.

– Конечно, не против! – ее лицо озарилось энтузиазмом. – Я как раз делаю серию иллюстраций для детской книги о маленьком дракончике. Может, покажу тебе? Ты же в этом разбираешься, ты поймешь, насколько он милый и несчастный.

Мы обе рассмеялись. Было так просто и естественно говорить с ней. В ней не было и тени снобизма или высокомерия, которые я подсознательно ожидала от сестры Дориана Блэквуда.

Наше веселое обсуждение дракончиков постепенно сменилось небольшой паузой. Эмили откинула со лба прядь каштановых волос и посмотрела на меня более пристально, ее взгляд стал серьезнее.

– Знаешь, Мейв, – начала она тише, чтобы их не услышали остальные, – я не могу не сказать… Я вижу, как он изменился. Дориан.

Мое сердце сделало маленький кувырок. Я молчала, давая ей возможность продолжать, жадно ловя каждое слово.

– Раньше… с другими… – она немного помялась, подбирая выражения. – Он никогда никого не приводил по-настоящему. Были какие-то светские тени, красивые манекены с идеальными улыбками. Он появлялся с ними на пару мероприятий, отыгрывал роль галантного кавалера, а потом они бесследно исчезали. Никаких эмоций. Никаких ссор. Никаких… вот этого всего.

Она сделала широкий жест, охватывающий всю нашу сегодняшнюю историю – от нервного напряжения до слез и признаний.

– Он держал всех на расстоянии вытянутой руки. И когда Дори пытался кого-то «представить» семье, это было ужасно. – Эмили поморщилась, как от неприятного воспоминания. – Он был холоден, циничен, почти враждебен. И он никогда, слышишь, никогда не смотрел на них так, как смотрит на тебя.

Ее слова падали мне в душу, как капли дождя после долгой засухи, питая крошечные ростки надежды и понимания.

– А как он смотрел? – прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.

– Как будто ты – его единственная надежда не задохнуться, – без колебаний ответила Эмили. Ее глаза блестели в свете, падающем из гостиной.

Мы обе замолчали, глядя в ночь. Где-то в глубине веранды смеялся Арчи, дразня кого-то. Слышался низкий, спокойный голос моего гитариста.

Заиграла красивая мелодия песни, которую Я узнала почти сразу – «Us» в исполнении James Bay и Alicia Keys.

Тогда подошел мой гитарист. Без единого слова, его рука скользнула по моей спине, а пальцы другой руки переплелись с моими. Его взгляд был бездонным, темным океаном, в котором тонули все мои мысли. Дориан просто начал двигаться, увлекая меня за собой в медленный, почти интуитивный ритм.

Мир сузился до пространства в несколько квадратных футов. Он притянул меня так близко, что я чувствовала каждый его вдох, каждое движение грудной клетки.

Я закрыла глаза, положив голову ему на грудь, и позволила вести себя. Дориан кружил меня, но это было медленное, почти незаметное вращение, как у планет. Его губы коснулись моего виска, и он заговорил. Его слова были не громкими признаниями, а тихими, обрывистыми фразами, которые предназначались только мне.

– Я сегодня… дышу по-другому, – прошептал он, и его голос был низким вибрацией, которая отзывалась во мне где-то в самой глубине. – Как будто все это время легкие были наполовину пусты.

Его рука сжала мою талию.

– Не отпускай. Никогда.

А потом песня набрала силу, и голоса Джеймса Бэя и Алисии Киз сплелись в мощный, пронзительный припев, полный вопроса и надежды. И в этот самый момент мой гитарист мягко, но неумолимо отклонился назад, все еще удерживая меня, и пальцами поднял мое лицо к своему.

Его губы на моих дарили надежду на что-то хорошее и прекрасное в моей жизни и душе. И в этом поцелуе было все: и боль от увиденной Эрики, и горечь его прошлого, хрупкие, но полностью открытые и крепкие чувства, что родились между нами сегодня.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, огни Нью-Йорка за его спиной плыли, как далекие звезды в галактике. Звуки вечеринки доносились будто из-под толстого слоя воды.

Я смотрела на него, и мне казалось, что мы провалились в какую-то параллельную реальность. Реальность, где существовали только его запах – кожи, парфюма; только ощущение его руки в моей; эхо его слов и поцелуя на моих губах.

Вечер постепенно угасал, как и силы в моих ногах. Гости один за одним прощались, воздух наполнялся усталыми, но довольными улыбками. Я стояла в стороне, наблюдая, как мой гитарист общается со своими бабушкой и дедушкой. Он что-то тихо говорил Эрике, та улыбалась, а Эмили, стоя рядом, поправляла плед на коленях сестры. Это была идиллическая картина, от которой в груди сладко щемило. Я чувствовала себя частью этого пазла, который наконец-то сложился.

Идиллию разбил низкий, ровный голос за моей спиной.

– Мисс Лорин.

Я обернулась. Себастьян Блэквуд стоял в двух шагах, его руки были заложены за спину, поза безупречна и непроницаема.

– Мистер Блэквуд, – кивнула я, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

– Несколько слов, – он легким движением головы указал на арочный проем, ведущий в небольшой зимний сад, скрытый от основного взгляда.

Мое сердце упало куда-то в пятки, но я молча последовала за ним, чувствуя, как с каждым шагом атмосфера вечера испаряется, оставляя лишь холодный вакуум.

Блэквуд старший остановился, повернулся ко мне. Его глаза, лишенные сегодняшней даже натянутой вежливости, были как сканеры, считывающие мою уязвимость.

– Хочу поблагодарить за вашу тактичность сегодня, – начал он, и его слова прозвучали как приговор. – В ситуации с моей дочерью… многие теряются. Вы отреагировали адекватно. Это похвально.

– Спасибо, – выдавила я, чувствуя, как сжимается горло. Я знала, что это лишь прелюдия.

– Именно поэтому я буду с вами откровенен, – он сложил руки за спиной. – Вы – милая девушка. Уверен, прекрасный учитель. Но вы не подходите моему сыну.

Воздух перестал поступать в легкие. Словно кто-то выбил из меня всю душа.

– Я вижу, между вами что-то есть, – продолжал он холодно, глядя куда-то мимо моего плеча. – Но Дориан живет в другом мире. Его жизнь – это давление, сделки, миллионные контракты и люди, которые хотят от него лишь денег или славы. Ваша простота… она обречена: либо сломается под этим прессом, либо, что более вероятно, испортится. Деньги меняют людей, мисс Лорин. Вы, со своими маленькими радостями, не сможете противостоять этому. Вы станете его слабостью. Обузой, которую он будет вынужден нести.

Каждое его слово было как удар ножом. Точным, без лишних эмоций. Он констатировал факт, как инженер негодную деталь.

– И что вы предлагаете? – Внутри все кричало и рвалось на части, но я держалась.

– Было бы лучше для всех, – он наконец посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли злобы, лишь ледяная, безжалостная уверенность, – если бы вы остались в своем маленьком городке. Жили своей жизнью. И я настоятельно прошу вас… не рассказывать Дориану о нашем разговоре. Это лишь усугубит ситуацию.

«Защищайся! – кричал внутренний голос. Но как? Какими словами? Он был прав в одном – наши миры были слишком разными. Но он был ужасно неправ в другом.»

Я выпрямила спину, собрав все остатки своего достоинства. Голос не дрогнул.

– Я ценю вашу откровенность, мистер Блэквуд. Но вы ошибаетесь. Я не боюсь вашего мира и не собираюсь ломаться. Что касается Дориана… – я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце разрывается на тысячи осколков, – …это его решение. И мое. А не ваше. Доброго вечера.

Я развернулась и ушла, оставив Себастьяна в одиночестве среди орхидей, с моими словами, повисшими в воздухе.

Я подошла к Дориану. Он что-то рассказывал дедушке, и его лицо светилось спокойной усталостью. Он увидел мое лицо, и его улыбка мгновенно исчезла.

– Что случилось? – тихо спросил он, мгновенно считывая мое состояние.

– Ничего. Мы можем уехать? Пожалуйста, – попросила я, и мои глаза, наверное, говорили сами за себя, потому что он не стал расспрашивать. Он просто кивнул.

– Конечно. Сейчас.

Мы начали прощаться. Белла, его мама, была неподдельно радушной.

– Мейв, дорогая, вы просто обязаны приехать к нам завтра на ланч! Я покажу вам наш сад, – сказала она, обнимая меня.

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Мама, – мягко, но твердо вмешался Дориан, обнимая меня за плечи. – Я думаю, завтра мы встретимся с вами в Центральном парке.

Его мама что-то поняла по нашему состоянию. Ее взгляд стал чуть более внимательным, но она лишь кивнула.

– Конечно, сынок. Как скажешь. Это прекрасная идея.

Мы вышли на улицу, к его Астону. Дориан открыл мне дверь, и только когда мы оказались в замкнутом пространстве салона, я позволила себе выдохнуть и закрыть глаза, чувствуя, как предательская дрожь наконец пробивается сквозь онемение.

– Отец говорил с тобой, – констатируя, произнес мой гитарист. Его руки сжали руль так, что кости побелели.

– Да, – прошептала я, глядя в темное стекло. – Но я, вроде, справилась.

Дориан без лишних вопросов завел машину, и под низкий рык мотора мы поехали прочь. Прочь от его мира, который так ясно дал мне понять: мое место в нем будет оспариваться на каждом шагу.

Глава 20

Тишина в салоне «Астона» была густой, звенящей, пропитанной свинцом. Я вел машину, руки мертвой хваткой впились в руль, но видел не дорогу, а ее бледное, застывшее лицо в свете проносящихся фонарей. Мейв сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и все ее существо излучало такую глубокую, беззвучную боль, что у меня в груди разрывалось что-то горячее и острое.

Черт возьми, он посмел до нее дотронуться. Своими ядовитыми, отточенными словами. Каждый мускул в моем теле был натянут до предела, требуя действий и разрушения. Я представлял, как сворачиваю ему шею от этой картины по спине бежала волна темного, сладкого удовлетворения.

Мы въехали в подземный паркинг. Глухой рокот мотора отозвался эхом в бетонной пустоте. Я заглушил двигатель, и наступившая тишина оглушила. Мейв не двигалась, словно все еще замороженная тем разговором.

Я вышел из машины, обошел ее и открыл дверь. Она медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах стояли слезы, которые Мейви не позволяла себе пролить. И это окончательно сорвало во мне все предохранители.

– Выходи, – мой голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.

Я взял ее за руку, и пальцы оказались ледяными. Я повел ее к лифту, не выпуская ее ладони, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала, передается мне. В лифте я поймал наше отражение в полированной стали – ее испуганное, растерянное лицо и мое, искаженное подавленной яростью.

Дверь в квартиру закрылась с тихим щелчком. Мы остались в прихожей, в полумраке, и напряжение, которое копилось всю дорогу, наконец вырвалось наруху.

– Что он сказал? – спросил я. Голос был тихим, но в нем слышалось шипение змеи.

Она потупила взгляд, сжимая ремешок сумочки.

– Дориан, не надо… Все уже прошло.

– Что. Он. Сказал. – Я сделал шаг к ней, заслонив ее собой от всего мира. Мне нужно было знать. Каждое слово. Каждую отравленную каплю, которую он влил в нее.

Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась первая предательская слеза.

– Что я не подхожу тебе. Что я стану твоей обузой. Что деньги… разъедают душу. Что моя простота не выдержит этого.

Каждое ее слово было как удар. Я чувствовал, как красная пелена застилает зрение. Я отвернулся, сжав кулаки, и прошелся по прихожей, не в силах усидеть на месте. Во мне бушевал ураган ярости, ненависти, и под всем этим – старый, знакомый ужас маленького мальчика, который никогда не мог угодить своему отцу.

– Он… он просил не рассказывать тебе, – прошептала она, и в ее голосе слышалась растерянность.

Я обернулся и подошел так близко, что почти касался ее. Я взял ее лицо в свои руки, заставляя смотреть на меня.

– Мейв, детка, ты – моя. И обязана все рассказывать. Главное – ты мой выбор, и я от тебя не отказываюсь.

Голос сорвался. Ярость начала уступать более болезненному чувству. Я отвел руки и снова отвернулся, проводя ладонью по лицу.

– Отец не понимает, – начал я, и голос мой дрогнул, срываясь с низкого бархатного регистра на хриплый, надломленный шепот. – Он никогда не понимал. Отец думает, что сила в контроле. В деньгах. В власти. А настоящая сила… – я сжал кулаки, – настоящая сила в том, чтобы каждый чертов день просыпаться и жить, зная, что ты бессилен. Зная, что ты не смог защитить самого дорогого человека.

Я почувствовал, как она подошла ко мне сзади и осторожно, почти несмело, обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Ее прикосновение было как спасательный круг в бушующем море моего бешенства.

– Эрика, – тихо сказала Мейв.

И это имя, произнесенное ею, сломало последние преграды.

Я развернулся и схватил ее за руки, впиваясь в нее взглядом, полным отчаяния и боли.

– Ей было пять лет, Мейв. Пять. Она просто проснулась однажды утром и не могла встать с кровати. Плакала, что ножка не слушается. Мы думали, ушиблась. Оказалось… – я сделал прерывистый вдох, горло сжал спазм, – оказалось, что у нее в кости сидит редкая, агрессивная форма саркомы. Рак. В пять лет. В ее маленьком, идеальном теле.

Я видел, как ее глаза наполняются ужасом и состраданием, но я не мог остановиться. Мне нужно было выговорить это. Вытащить наружу эту гниющую рану, которую годами носил в себе.

– Ей ампутировали ногу чуть выше колена. Спасали жизнь. И знаешь, что сказал мне отец, когда все было позади? – Я издал короткий, горький звук, похожий на лай. – Он сказал: «Сын, не делай из этого трагедию. Мы найдем лучших специалистов по протезам. Мы обеспечим ей достойную жизнь. И мы не будем афишировать это. Не нужно выносить это за рамки». Выносить за рамки. Ее боль, борьба, слезы – для него это мусор.

Я отпустил ее руки и отшатнулся, чувствуя, как слезы, которых не было с тех пор, жгут мне глаза.

– Я стоял там, мне было двадцать два года, в больнице, и смотрел на нее, такую маленькую и испуганную, и клялся, что если есть на свете хоть какая-то справедливость, я сделаю все, чтобы ни один ребенок, ни один человек не чувствовал себя так же беспомощно и одиноко, как она. Я создал фонд не из щедрости, Мейв. Я создал его из чувства вины. Потому что был старшим братом. Я должен был защитить Эрику. От всего. Даже от болезни, но не смог.

Я рухнул на диван, опустив голову в ладони. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь выжженную, пустынную пустоту и эту вечную, ноющую боль.

И тогда Мейв подошла. Она просто села рядом, обняла меня и прижала мою голову к своей груди. Ее пальцы вплелись в мои волосы, и она мягко качала меня, как ребенка. Ее тепло, ее запах, тихое, ровное дыхание проникали сквозь броню, боль, годы одиночества.

– Ты спас ее, Дориан, – ее голос был тихим, но твердым, как сталь. – Ты спасаешь ее каждый день своей любовью. Ты спас меня. Не вини себя. Пожалуйста, не вини.

Я поднял на нее глаза. Ее лицо было близко, мокрое от слез, но сильное. В ее взгляде было понимание, принятие, любовь.

И в этот миг что-то во мне переключилось. Ярость не исчезла, но она преобразилась.

Я медленно поднялся с дивана, не отпуская ее рук. Я чувствовал себя опустошенным, но очищенным. Как после бури.

– Отец думает, что может управлять моей жизнью. Но он ошибся. Впервые в жизни он ошибся.

Я подвел ее к окну, к панораме ночного Нью-Йорка. Я стоял сзади, обняв ее, прижав к своей груди. Я повернул ее к себе и поцеловал. Это был поцелуй глубокий, властный, полный всей той страсти, боли и ярости, что бушевали во мне. Это был поцелуй, который говорил: «Ты моя».

Когда мы разомкнули губы, дыхание спуталось. В ее глазах я видел отражение собственной решимости.

Я достал телефон.

– Что ты делаешь? – тихо спросила она.

Я поднес телефон к уху, глядя прямо в ее глаза.

– Хочу решить вопрос. Прямо сейчас.

В трубке послышались гудки. Я ждал, чувствуя, как ее пальцы сжимают мою руку.

– Отец, – сказал я, когда на том конце сняли трубку. Голос был ровным, без эмоций. – Ты сегодня перешел черту. С Мейв.

Пауза. Я слышал его ровное дыхание в трубке. Он молчал, ожидая.

– Я не буду с тобой спорить о месте Мейв в моей жизни. Не буду ничего доказывать. Просто запомни: с этого момента любые твои комментарии в ее адрес, любые попытки намекнуть на ее «несоответствие» – это прямое неуважение ко мне. И я на это отвечу.

Я посмотрел на Мейв. Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел не страх, а тихую поддержку.

– Ты ценишь репутацию? – продолжал я, все так же спокойно. – Я могу ее испортить. Не скандалом, а парой телефонных звонков твоим партнерам. Не угрозами, а намеками на ненадежность. Ты выстроил идеальную систему? Я знаю, где в ней слабые места. И я не побоюсь ткнуть тебя в них носом.

Я сделал небольшую паузу, давая ему обдумать.

– Мы можем существовать параллельно. Но твои пути к моей личной жизни с этого дня закрыты. Окончательно. Выбери, что для тебя важнее: твои принципы или нормальные отношения с сыном. Хотя, – я чуть заметно усмехнулся, – для тебя это, наверное, одно и то же.

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. Воздух в комнате снова зазвенел, но теперь от тишины. Я обернулся к Мейв.

– Все, – выдохнул я. – Закончил.

Она подошла ко мне, взяла мою руку и прижала ее к своей щеке. Ее ладонь была теплой.

– Больше не надо ничего доказывать, – тихо сказала она. – Ни ему. Ни себе. Я и так знаю, кто ты.

И в этих простых словах было больше силы, чем во всей моей холодной угрозе отцу. В них был дом. Тот, который я искал всю жизнь.

Я не мог совладать с собой и поцеловал Мейви. Ее губы были передают вкус вишни от масла, которым она регулярно пользуется. Мягко отстранившись, я наблюдал за ее лицом Глаза были чистыми, без следов слез. Я провел большим пальцем по ее щеке, и она прикрыла глаза, слегка повернув голову к моему прикосновению.

– Спасибо, – прошептал я, и это было благодарностью за все. За то, что она здесь. За то, что выдержала. За то, что дает мне эту тишину.

Она лишь покачала головой, словно говоря «не за что». И в ее глазах, когда Мейв снова открыла их, я увидел не просто понимание. Я увидел ответный огонь. Такой же яростный и нетерпеливый, как тот, что горел во мне.

Тишина между нами изменилась. Из исцеляющей она стала густой, звенящей, наэлектризованной. Воздух перестал поступать в легкие, его вытеснило другое – плотное, тяжелое влечение.

Наш поцелуй с первой же секунды был голодным. Отчаянным. Мои губы требовали яркого продолжения. Ее ответ был таким же стремительным и безоговорочным. Мейв вцепилась пальцами в мои волосы, притягивая меня ближе, глубже, ее язык встретил мой в яростном танце.

Все, что было до этого – боль, ярость, ледяные слова отцу, – все это перетекло в этот единственный момент. Мои руки скользнули вниз, сомкнулись на ее талии, прижимая ее к себе так плотно, что я чувствовал каждый изгиб ее тела, каждое биение ее сердца, совпадающее с бешеным ритмом моего.

Мы дышали друг другом, теряя ориентацию. Я оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и она, не открывая глаз, прошептала мое имя – хрипло, срывающимся голосом. И снова потянулась ко мне.

На этот раз поцелуй был еще более глубоким, еще более властным. Это было падение в бездну, и я падал с радостью, зная, что Мейви падает вместе со мной. Ее руки скользнули под мою футболку, ладони прижались к горячей коже спины, и от ее прикосновения по телу пробежали мурашки.

В этом не было ничего нежного. Это было дико, первобытно и до мозга костей честно. Это было единственное, что имело значение. Здесь и сейчас. Она и я. И этот яростный, всепоглощающий поцелуй, который стирал все на свете.

Этот поцелуй уже не мог остановиться. Он был точкой возгорания. Мои руки грубо схватили ее за бедра, и я поднял ее на руки, прижимая к себе так, что она простонала мне в рот. Мейв впилась ногтями в плечи, ее ноги обвились вокруг моей талии, и мы, не размыкая губ, двинулись к спальне. Я прижал ее к стене в коридоре, чувствуя, как ее тело выгибается навстречу моему, как ее бедра трутся о мое возбуждение сквозь слои ткани.

– Сними это, – ее голос был хриплым шепотом, когда она рвала на мне рубашку. Пуговицы отлетели с тихим щелчком.

Я не заставил себя ждать. Молния на ее платье сошла вниз с резким звуком, обнажая горячую кожу. Я приник губами к ее шее, к ключице, чувствуя, как бьется ее кровь. Она откинула голову, издавая тихие, прерывистые стоны, ее пальцы срывали с меня ремень.

Мы рухнули на кровать, скидывая с себя остатки одежды. Теперь между нами не было ничего. Только кожа, пот и дрожь. Я оказался над ней, опираясь на локти, и на мгновение замер, чтобы увидеть ее – растрепанную, с темными от страсти глазами, с губами, распухшими от поцелуев. Ее грудь быстро вздымалась, а на коже проступали алые следы от моей щетины.

Ее стоны становились все громче, ее тело трепетало под ладонями, сжимающими ее бедра. Воздух был густым и сладким, наполненным ее запахом – возбуждением, потом и ее духами. Я чувствовал, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг моих пальцев, и понимал, что она близка.

Но я хотел большего. Хотел, чтобы она полностью потеряла контроль. И я хотел отдать ей этот контроль сам.

– Подожди, – мой голос прозвучал хрипло, но Мейв уже протестующе застонала, когда я убрал пальцы. Я мягко, но неумолимо перевернул ее, укладывая на спину. Она смотрела на меня распахнутыми, полными страсти и вопроса глазами, ее грудь высоко вздымалась.

Я не сказал ни слова. Просто скользнул вниз по кровати, оставляя горячие поцелуи на ее трепещущем животе, на внутренней стороне ее бедер. Она вздрогнула, когда я раздвинул ее ноги шире, открывая ее взгляду полностью.

– Дориан… – в ее голосе прозвучала легкая неуверенность, смешанная с предвкушением.

– Тихо, – я приказал мягко, но так, чтобы было понятно – обсуждений не будет. – Я хочу. Дай мне.

И прежде чем она успела что-то сказать, я приник к ней ртом. Не так, как раньше – лаская и готовя. А жадно, глубоко, с единственной целью – довести ее до оргазма. Язык проник в нее, скользя, нажимая, находя тот ритм и те точки, что заставляли ее тело выгибаться и биться в конвульсиях. Мейв вскрикнула, ее пальцы впились в мои волосы, не пытаясь оттолкнуть, а лишь притягивая ближе, глубже.

– Боже… я не могу… так слишком… – ее слова обрывались, превращаясь в бессвязные стоны.

Я поднял на нее взгляд, не прекращая движений языком. Вид ее – закинутая голова, перекошенное от наслаждения лицо, грудь, залитая румянцем, – был удовольствием для меня. Я схватил ее за бедра и рывком посадил себе на лицо, давая ей возможность двигаться, найти тот угол, который сводил ее с ума.

Мейв поняла мгновенно. С тихим стоном облегчения она уперлась руками в изголовье, и ее бедра начали двигаться в новом, инстинктивном ритме, растирая ее влажную плоть о мой рот и язык. Стоны моей девушки стали громче, отчаяннее, в них слышалось что-то дикое, первобытное.

– Да… вот так… вот именно там! – она кричала, уже не стесняясь, полностью отдавшись ощущениям. Ее ноги сомкнулись на моем животе, прижимаясь еще сильнее.

Я чувствовал, как все ее тело напряглось, как дрожь стала неконтролируемой. Ее крик, когда она достигла оргазма, был оглушительным, хриплым и срывающимся. Мейв билась в моих руках, ее соки текли по моему подбородку, а ее внутренние мышцы судорожно пульсировали у меня на языке.

Только когда последняя судорога прошла по ее телу, и она безвольно рухнула на матрас, тяжело и прерывисто дыша, я поднялся. Я чувствовал ее вкус на своих губах, ее запах – повсюду. Я был пьян ею.

Мейв лежала с закрытыми глазами, но на ее лице застыла блаженная, почти невесомая улыбка. Она протянула руку, и ее пальцы дрожа коснулись моих мокрых губ.

– Никогда… – она выдохнула, – никогда со мной так не поступали.

Я поймал ее пальцы, поцеловал их, чувствуя на них ее же соль.

– Потому что никто не заслуживал этого так, как ты. Видеть тебя такой… это лучше, чем любой концерт.

И в этот момент, глядя в ее сияющие, абсолютно чистые глаза, я понял, что это и есть та самая победа. Не над отцом. Над собой. Над своим страхом. И я выиграл ее, потому что она была со мной.

– Я хочу тебя, – выдохнула она, и ее руки опустились между нами, обхватывая меня. Ее прикосновение было уверенным, почти дерзким, заставляя меня резко выдохнуть. – Сейчас. Не тяни.

Я провел рукой между ее ног. Она была вся мокрая и горячая, готовая принять меня. Ее бедра сами приподнялись навстречу моим пальцам, и она застонала, когда я вошел в нее одним твердым, глубоким движением.

Мейв вскрикнула – коротко, хрипло, и ее ноги сомкнулись на моей спине, притягивая меня еще глубже. Мир сузился до этого единственного места, где мы были соединены. До хриплого дыхания, до стука сердца в ушах, до влажного звука наших тел.

Я не сдерживался. Каждый толчок был попыткой стереть память о сегодняшнем дне, сжечь в этом огне все обиды и боль. Она принимала все, отвечая мне той же дикой энергией. Ее ногти впивались в мои ягодицы, подгоняя ритм, ее шепот был полон отборного мата, который я никогда от нее не слышал и который сводил меня с ума.

– Да, вот так… Глубже, – она рычала мне на ухо, ее зубы смыкались на мочке, посылая по всему телу электрический разряд.

Я чувствовал, как ее тело начинает сжиматься вокруг меня, как ее внутренние мышцы учащенно пульсируют. Ее стоны стали громче, отчаяннее. Она была на грани.

– Кончай, – приказал я ей хрипло, чувствуя, как и мое собственное тело напрягается до предела. – Кончай вместе со мной.

Ее крик, когда Мейв достигла оргазма, был оглушительным. Ее тело затряслось в мощных конвульсиях, сжимая меня так сильно, что у меня потемнело в глазах. Это стало последней каплей. С низким рыком, в котором было все – и ее имя, и проклятия, и облегчение, – я излился в нее, чувствуя, как вселенная на мгновение схлопывается в точку невероятного, ослепляющего наслаждения.

Мы рухнули на мокрые простыни, тяжело дыша. Воздух в комнате был густым и сладким, пахнул нами – сексом, солью и дорогим парфюмом, смешавшимся с естественным запахом наших тел. Я не отпускал ее, все еще чувствуя, как Мейв пульсирует вокруг меня, и она не пыталась вырваться, лишь слабо провела рукой по моей потной спине.

Никаких слов. Только тяжелое дыхание, постепенно утихающее, и далекий гул города за окном. Мы лежали, прилипшие друг к другу, два вымотанных, опустошенных и заново рожденных существа. И в этой животной, грубой близости было больше правды и доверия, чем в тысячах нежных слов.

Первым ощущением после пробуждения был запах. Кофе. Я медленно открыл глаза. Комната была залита мягким утренним светом, золотистые лучи подсвечивали пылинки, танцующие в воздухе. Простыня с ее стороны кровати была пуста, смята.

Я приподнялся на локте. И увидел ее.

Мейв стояла у огромного окна, закутанная в черный халат, который купил ей в местном магазине. В руках держала две больших керамических кружки. Ее волосы были сбиты в небрежный пучок, лицо без макияжа, освещенное солнцем, выглядело умиротворенным и юным.

– Я не нашла сахар, – сказала она, заметив, что я проснулся. Голос ее был немного хриплым после вчерашнего. – Надеюсь, ты пьешь горьким.

Она подошла и протянула мне одну из кружек. Я взял ее, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

– Ты умеешь удивлять, мисс Лорин, – я сделал глоток. Кофе был и правда горьким, крепким и бодрящим. – Где ты все это нашла?

– Ваш личный повар, Огастус, оказался человеком широкой души. Я спустилась вниз, а он уже там. Сказал, что «для леди, покорившей льва, нет ничего невозможного». И выдал мне это, – она указала на кружку, – и даже булочки какие-то свежие.

В ее глазах играли озорные искорки. Она села на край кровати, подобрав под себя ноги в слишком длинных рукавах халата.

– Льва? – я поднял бровь.

– Не знаю, почему он решил такое сказать, – она улыбнулась. – Забавно.

Я отпил еще кофе, наблюдая за ней. Мейви сидела в халате, в моей квартире, пила мой кофе, и это казалось самой правильной картиной в мире. Вчерашняя ярость, боль, страсть – все это осталось в другом измерении, за порогом этой тихой утренней комнаты.

– Как ты? – спросил я тихо, ставя кружку на тумбу.

Она поняла, о чем я. Ее улыбка стала мягче.

– Я в порядке. Правда. Как будто… гирю с души сняли.

Она потянулась и положила свою руку поверх моей.

– А ты? Ты в порядке?

Я перевернул ладонь и сцепил наши пальцы.

– Да. – Это было правдой. Впервые за много лет я просыпался без привычного каменного груза за грудной клеткой. – С тобой – да.

Мы помолчали, допивая кофе под тихий гул просыпающегося города.

– Значит, сегодня покажешь мне Нью-Йорк? – спросила она, наконец, ставя пустую кружку на тумбочку.

– Сегодня, – я потянул ее за конец пояса халата, и он легко развязался, – мы никуда не торопимся.

Она позволила стянуть с себя халат, и он бесшумно упал на пол. Утро только начиналось, и у нас была впереди целая вечность. Но начиналась она здесь, в солнечных лучах, среди смятых простыней, с вкусом горького кофе на губах и с ее смехом, который звучал как обещание нового дня.

Я уже начал всерьез подумывать о том, чтобы снова увлечь мою красивую девушку в постель, когда с тумбочки прозвучал настойчивый звонок моего телефона. Я потянулся, проклиная весь мир, и увидел на экране имя «Мама».

– Привет, – сказал я, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражение.

– Дориан, доброе утро, – ее голос был легким и теплым. – Я не разбудил?

Я посмотрел на Мейв, которая приподняла бровь с любопытством. Ее голые плечи выглядывали из-под одеяла.

– Нет, все в порядке. Мы уже проснулись.

– Отлично. Я звоню насчет нашей прогулки в Центральном парке. Мы не определились со временем вчера. Что скажешь?

Я прикрыл микрофон ладонью и перевел взгляд на Мейв.

– Мама спрашивает, когда нам удобно в парк. Есть мысли?

Она немного смутилась, что вопрос адресован ей, но тут же собралась.

– Я… я не знаю. Я же тут впервые. Ты решай.

– Она говорит, что я решаю, – сообщил я маме, – а я считаю, что решать должна она, раз это для нее.

– Передай трубку, – неожиданно попросила Мейв.

Я удивленно взглянул на нее, но протянул телефон. Она приняла его, придерживая одеяло на груди.

– Белла, доброе утро! – ее голос прозвучал тепло и естественно. – Нет-нет, все прекрасно, просто немного засиделись вечером… Да, он ужасен, я знаю.

Я слышал легкий смех мамы в трубке. Они говорили так, словно знали друг друга годами.

– Смотрите, – сказала Мейв, глядя на меня, – я не знаю, как тут все устроено. Может, в три? Это удобно? Так и у вас будет время на свои дела, и мы успеем собраться без спешки.

Она слушала несколько секунд, затем улыбнулась.

– Да, он точно не вынесет больше двух часов сборов, я уже это поняла. Отлично! Тогда в три. Ждем вас у входа… Каком? Дориан, у парка есть несколько входов?

– У Мраморной арки, – быстро сказал я, впечатленный ее легкостью.

– У Мраморной арки, – повторила она маме. – Да, договорились. До встречи!

Она положила трубку и протянула мне телефон, сияя.

– Ну вот. Все решилось. В три.

Я не мог отвести от нее взгляд. Она только что в два счета уладила вопрос, на который у меня с мамой ушло бы десять минут вежливых препирательств.

– Ты… – я покачал головой, – Ты просто сказала «в три», и все?

– А что тут сложного? – она пожала плечами, и одеяло снова сползло. – Время же надо было выбрать. Три – отличное время. Не так жарко, и день еще в разгаре.

Я не выдержал и рассмеялся. Ее простая, неоспоримая логика была глотком свежего воздуха после всей вчерашней драмы.

Мейв соскользнула с кровати и направилась в ванную, оставив меня лежать с глупой улыбкой на лице. Звонок мамы, планы на день, спор из-за носков… Это была обычная жизнь, которую я теперь не представлял без нее.

Солнечный свет медленно смещался по полу, отмечая течение ленивого утра. Я сидел с ноутбуком на диване, пытаясь разобраться с отложенными за время отъезда письмами и счетами фонда. Работа шла вполсилы, мозг отказывался включаться в привычный режим.

В углу, на глубоком подоконнике, устроилась Мейв. Она поджала под себя ноги, и в руках у нее была книга – «Сахар и золото», которую я когда-то видел у Мейв на полке. Она была так поглощена чтением, что временами шепотом повторяла какие-то фразы, а потом задумчиво смотрела в окно на проплывающие облака. На ее лице не было и тени вчерашнего напряжения или сегодняшней тревоги. Только расслабленная сосредоточенность, которую я видел на ее лице, когда она возилась с розами в саду.

В этот момент на моем телефоне, лежавшем рядом с ноутбуком, тихо вибрировало уведомление. Марк Стерлинг.

Открыв сообщение, я почувствовал, как все внутренности медленно и тяжело опускаются. Детектив был краток, как всегда.

М.С: «Дориан. Досье готово. Полный пакет для прессы и соцсетей. Есть несколько сценариев эскалации: от точечного давления на Холлоуэя до публичного скандала с привлечением вашего медийного ресурса. По вашему запросу провел беседу с Гленном Ридом, бухгалтером школы. Он подтверждает: Холлоуэй лично санкционировал все фиктивные закупки. Бумаги с поддельными подписями и завышенными сметами – у меня. Жду указаний.»

Текст горел на экране, требуя немедленной реакции, плана, действий. Вся информация, необходимая для того, чтобы разрушить карьеру Холлоуэя и, возможно, спасти школу, была у меня в руках. Мы могли начать действовать прямо сейчас.

Я поднял взгляд на Мейв.

Она перелистнула страницу, и солнечный луч поймал мельчайшие частички пыли, кружащиеся вокруг ее неподвижной фигуры. Она была целиком в вымышленном мире, ее губы тронула легкая улыбка в ответ на строки романа. Она выглядела… беззащитной. И абсолютно спокойной. Такой, какой я видел ее лишь считанные разы – в классе, окруженной детьми, или в те редкие моменты, когда забывала о всех проблемах.

Мысль о том, чтобы разрушить этот хрупкий покой, показалась мне внезапно чудовищной. Сейчас, здесь, в этом тихом месте, ей не нужно было знать, что ее профессиональный мир вот-вот рухнет. Мейв не нужно было снова брать на себя груз борьбы, принимать тяжелые решения, думать о Холлоуэйе, Скарлетт и украденных деньгах.

Она заслужила этот день и покой.

Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы начать диктовать ответ Стерлингу. Но я остановился. Вместо этого я отправил короткий ответ:

Д: «Понял. Пакет пришли. Все обсудим лично по возвращении в Сисайд. Пока без действий.»

Я отложил телефон и снова посмотрел на нее. Мейв почувствовала мой взгляд, оторвалась от книги и улыбнулась мне – теплой, открытой улыбкой, от которой что-то сжалось у меня в груди.

– Что? – спросила она. – Я что-то испачкала?

– Нет, – я закрыл ноутбук, отодвигая всю черную работу подальше. – Все в порядке. Просто смотрю на тебя.

Правда могла подождать. Сисайд мог подождать. Холлоуэй мог подождать. Сейчас самым важным делом было просто смотреть на нее и хранить ее улыбку. Все остальное мы решим вместе. Но позже.

Я отправил Мейв собираться, легонько шлепнув по ягодице. Она что-то буркнула насчет «тирании временных рамок», но поплелась в ванную с улыбкой. Звук льющейся воды и запах моего шампуня, который она теперь бесцеремонно использовала, стали фоновым шумом, под который я попытался вернуться к отчетам фонда.

Но цифры на экране плясали, не желая складываться в связную картину. Мой мозг, всегда такой дисциплинированный, сегодня отказывался подчиняться. Он упрямо возвращался к Мейв.

Беспорядочные связи… Раньше это слово меня не смущало. Оно точно описывало тот карточный домик из мимолетных увлечений, что я выстроил вокруг себя. Они были прекрасны, эти женщины – отполированные, как галька, с безупречным вкусом и выверенными до миллиметра улыбками. Мы дарили друг другу внимание, как дорогой подарок в красивой, но пустой коробке. Взаимная услуга. Ты – мой аксессуар для красной дорожки, я – твой пропуск в заголовки.

Искренности не было. Ни капли. Ни в них, ни, что важнее, во мне. Я носил маску циника, и они рады были играть с ней, не пытаясь заглянуть глубже. Это было безопасно. Как жить в красивой, но стерильной комнате.

А потом в мою жизнь вломился ураган Мейв Лорин. С ее принципиальностью, готовностью идти на таран ради чужого ребенка и той оголенной нервностью, с которой она реагировала на мир. Она не дарила мне ничего, кроме самой себя. И глядя на нее, я понял, что все те годы провел в компании призраков.

Дверь в спальню открылась, прерывая мой мысленный монолог.

– Ну? – ее голос прозвучал неуверенно.

Я поднял взгляд.

Она стояла на пороге в спортивном костюме цвета темного шоколада. Мягкая ткань в мелкий рубчик облегала ее фигуру, подчеркивая каждую линию без тени вульгарности. А на талии она завязала на узел клетчатую рубашку, которую купил ей в Портленде, подобрав идеальное цветовое сочетание.

Я отложил ноутбук и медленно подошел, давая себе время ее рассмотреть.

– Ну как? – она повертелась передо мной, и в ее глазах читалась та самая уязвимость, которую она так яростно скрывала от всех. – Не слишком… просто?

Я не стал сразу отвечать. Вместо этого я дотронулся до рукава, ощущая под пальцами мягкую ткань.

– Мейв, – начал я, заглядывая ей в глаза. – Ты выглядишь очаровательно, не беспокойся.

Она скептически хмыкнула.

– Мне не хочется облажаться перед твоими близкими.

– Я тебе говорю правду, – парировал я, мои пальцы коснулись узла на ее талии. – Я буду солидарным: тоже надену спортивный костюм.

Она выдохнула, и напряжение в ее плечах наконец ушло.

– Спасибо, милый. Я люблю тебя.

Я мягко взял ее за подбородок.

– А я тебя.

Она рассмеялась, и этот звук снова напомнил мне, что такое настоящая жизнь.

Выбор одежды занял у меня ровно три секунды. Синий спортивный костюм, который я ни разу еще не надевал.

Моя девушка все еще копошилась в спальне, а я уже стоял у лифта, чувствуя, как по спине бегут знакомые мурашки нетерпения. Опаздывать к матери было – самоубийство.

– Мейви, если ты сейчас подводишь стрелки в шестой раз, клянусь, мы опоздаем, – бросил я в сторону коридора, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая угроза, а не настоящее раздражение.

– Иду! – ее голос донесся приглушенно, и вскоре она появилась в проеме, поправляя тот самый узел на своей рубашке. – Ты ведешь себя так, будто мы на последний поезд в жизни опаздываем.

– С моей матерью шутки плохи, – парировал я, нажимая кнопку вызова лифта. Мои пальцы сами потянулись к ее влажным волосам, отводя прядь с лица. – Ты дочитала ту книгу? Ту, что была у тебя сегодня утром? О чем она?

Лифт плавно понес нас вниз.

– «Сахар и Золото» Эммы Скотт, – лицо Мейв озарилось внутренним светом, от которого у меня в груди становилось и тесно, и просторно одновременно. – Это о женщине, Фионе, которая пережила трагедию и прячется от мира, ведя список желаний… и о мужчине, Нике, у которого есть дар провидения. Он читает людей, но ее – не может. Они заключают странную сделку на одну ночь… но все, конечно, усложняется.

Я слушал, глядя на ее профиль, и ловил себя на мысли. Дар, который становится проклятием. Попытка убежать от прошлого. Сделка, которая превращается во что-то настоящее.

– Звучит… мрачновато, – заметил я, сажаясь в машину.

– Нет, – Мейв покачала головой. – Эта история о том, как два сломленных человека находят друг друга. Он чувствует рядом с Фионой спокойствие и умиротворение. А она… она учится снова доверять, несмотря на страх и на его ложь.

– Ложь… – тихо проговорил я, думая о тех масках, что я носил годами, и о той полуправде, что окружала нашу историю с самого начала. – Она ему простила?

Моя девушка задумалась, глядя на улицы, заполненные утренним солнечным светом.

– Еще не дочитала. Но я думаю… что она поймет. Потому что Ник пытался к ней приблизиться, а не оттолкнуть.

В ее голосе звучала такая глубокая, выстраданная вера в эту мысль, что у меня сжалось горло. Моя Мейв, с ее раненым, но неизменно добрым сердцем, всегда искала и находила оправдания даже для тех, кто их не заслуживал.

Мы оставили «Астон» в подземном паркинге, и знакомый запах прохлады, бетона и дорогого автомобильного воска смешался с легким ароматом ее духов. Моя рука сама нашла ее ладонь, пальцы сцепились в надежном замке. Лифт мчался вверх, и с каждым этажом тишина между нами становилась все более звонкой. Я чувствовал легкую дрожь в ее пальцах и сжимал их чуть сильнее, передавая без слов: я здесь.

Когда двери раздвинулись, первое, что я увидел, – сияющие глаза Эрики. Она стояла в прихожей, держась за костыль, но ее поза была полна новой, хрупкой уверенности.

– Смотри! – ее голос звенел от гордости. Она сделала небольшой, но четкий шаг вперед, и я увидел новый протез. Современный, тихий, с едва слышным шипением гидравлики. – Он гнется в колене! Почти как настоящий!

Мое сердце сжалось. Всегда, глядя на сестру, я чувствовал знакомую, едкую смесь любви, вины и ярости. Но сегодня, видя ее радость, я почувствовал нечто новое – хрупкий росток надежды.

Моя девушка не застыла в неловкости, как это случалось с другими. Она мгновенно опустилась на корточки, чтобы быть с Эрикой на одном уровне, ее глаза по-детски широко распахнулись от искреннего восхищения.

– Эрика, это невероятно! – воскликнула Мейви. – Ты сейчас ходишь как героиня из научно-фантастического фильма! Покажешь, как он работает?

За спиной Эрики возникла мама. Белла. Ее изумрудные глаза, мои зеркальные копии, сияли теплом, когда она обняла меня. А затем, не колеблясь ни секунды, обняла и мою девушку. Ее объятия были крепкими, безмятежными.

– Наконец-то, – тихо прошептала она мне на ухо, и в этих двух словах был целый мир облегчения и одобрения.

Эмили наблюдала за этой сценой, прислонившись к косяку двери в гостиную. На ее лице не было привычной насмешливой маски. Лишь легкая, невесомая улыбка и взгляд, в котором читалось любопытство и принятие.

– Похоже, в нашей семье наконец-то появился человек, с которым есть о чем поговорить, кроме моих скандальных нарядов и гонораров Дориана.

И вот, в самый разгар мирного хаоса, из своего кабинета вышел он. Себастьян.

Его появление всегда вносило в пространство ощущение ледяного тока. Он был в синих джинсах и белой толстовке, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, а затем остановился на Мейв. Я почувствовал, как ее пальцы рефлекторно сжали мои. Я мысленно приготовился к его фирменному, убийственно вежливому кивку, к тому, как он измерит ее с ног до головы.

Вся моя жизнь он учил меня держать дистанцию. Показывать силу через отстраненность. Любовь, в его понимании, была стратегическим активом, а не эмоцией.

Он сделал шаг. И еще один. Подошел к моей девушке так близко, что я инстинктивно напрягся, готовый встать между ними.

– Мейв, – произнес он ее имя с той самой безупречной дикцией, что всегда заставляла меня чувствовать себя неуклюжим подростком.

И затем случилось нечто, от чего время остановилось. Он обнял ее. Коротко, по-деловому, но это было настоящее объятие. Жест, которого он не позволял себе даже по отношению ко мне с тех пор, как я вырос из детских коротких штанишек.

Я увидел, как широко раскрылись глаза моей Мейви, представил, как ее тело на мгновение окаменело от шока.

Когда отец отпустил ее и кивнул мне, мир не перевернулся с ног на голову. Но какая-то древняя, ржавая шестеренка внутри моей души, та, что годами скрипела от невысказанной боли, наконец сдвинулась с места.

Моя девушка осторожно выдохнула, и ее пальцы снова нашли мои. Они были ледяными. Я сжал их, пытаясь передать все свое тепло, все свое молчаливое «Видишь? Все в порядке. Ты все сделала правильно».

– Ну что, – голос Беллы мягко разрезал натянутую тишину, – кто хочет чаю? Или нам сразу перейти к самому интересному и начать допрос с пристрастием о ваших планах на будущее?

Все засмеялись – даже Себастьян позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

Солнце пробивалось сквозь листву столетних платанов, отбрасывая на асфальтовые дорожки тени. Воздух был свежим и чистым, пахло мокрой после утреннего дождя землей и далекими запахами мегаполиса. Мы шли не спеша, и я чувствовал, как спокойствие разливается по моим венам теплой волной.

Впереди шагали моя девушка и мама. Белла, жестикулируя, рассказывала об истории парка, о Фредерике Олмстеде, о том, как этот зеленый оазис был задуман как «легкие для города». А моя Мейви слушала, повернув к ней все свое внимание, и на ее лице читался живой, ненасытный интерес, который она обычно хранила для своих учеников и книг.

Сбоку, не отпуская руки Эрики, шел отец. Моя сестра старательно вышагивала на своем новом протезе, ее лицо сияло от счастья и концентрации. А Себастьян… он говорил с Эмили.

– Твои иллюстрации к той детской книге покажи мне позже, – его голос, обычно режущий, сейчас звучал ровно и заинтересованно. – У моего старого друга как раз запускается онлайн-школа. Им нужен кто-то с твоим вкусом и пониманием визуального нарратива для рекламной кампании. Думаю, это могло бы быть тебе интересно.

Эмили, обычно такая едкая и защищенная, смотрела на отца с широко раскрытыми глазами, в которых читалось недоверие и зачарованная надежда.

– Ты… серьезно? – выдавила она. – Ты смотрел мое портфолио?

– Я всегда слежу за тем, что делают мои дети, – ответил он просто, и в его словах не было привычного контроля, лишь констатация факта. – Ты талантлива. Этому нужно найти достойное применение.

В этот момент что-то во мне окончательно встало на свои места. Я не просто наслаждался прогулкой. Я был свидетелем тихой, почти незаметной революции. Стены, что годами выстраивал мой отец, не рухнули. Они… стали прозрачными. И сквозь них наконец-то пробился свет.

Я шел чуть позади всех, просто наблюдая. Следил, как ветер треплет волосы моей Мейви, как она улыбается, кивая чему-то маме. Слышал сдержанный смех Эмили в ответ на редкую шутку отца. Видел, как Эрика гордо поднимает голову, делая очередной уверенный шаг.

Не нужно было ничего говорить. Не нужно было контролировать, манипулировать, защищаться. Можно было просто быть. Частью этой странной, разрозненной, но все же семьи. И знать, что причина этому изменению – она. Та, что шла впереди, вся залитая солнечным светом.

Мейв обернулась, поймав мой взгляд, и ее губы тронул беззвучный вопрос: «Все в порядке?»

Я лишь кивнул, и улыбка, которую я почувствовал на своих губах, была самой легкой и настоящей за долгие годы. Все было более чем в порядке. Потому что в центре этого хрупкого, нового мира стояла она. Моя Мейви. И ее присутствие было тем самым якорем, который не только удерживал меня на плаву, но и помог пришвартовать к берегу всю мою семью.

– Мейв, дорогая, тебе, наверное, нужно выбрать несколько безделушек для подруг? Рядом есть сувенирная лавка. А вы, – ее взгляд скользнул по нам остальным, – займите столик на террасе в таверне.

Мы устроились за деревянным столом под желтым зонтом. Эмили заказала нам обоим холодный чай, откинулась на спинку стула и устремила на меня свой пронзительный, слишком умный взгляд, а отец с Эрикой продолжили прогулку.

– Итак, новый альбом, – начала она, как всегда, без предисловий. – Чувствуется, что ты перелопатил всю свою душу. Особенно в «Якоре». Это о ней, да?

– Частично, – осторожно ответил я, делая глоток чая. Лед звенел о стекло. – О многом.

– Не уходи от ответа, – она мягко улыбнулась, но в ее глазах читалась сталь. – Это хорошо. Лучшее, что ты написал. Но это подводит меня к главному вопросу, Дориан. – Она наклонилась вперед, понизив голос. – Твоя жизнь здесь. Ее жизнь – в Сисайде, за три тысячи миль. Ты только что вписал ее в нашу семейную картину с такой решимостью, будто она здесь поселится навсегда. Но турне стартует меньше чем через пятнадцать дней. Что ты собираешься делать?

Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как лезвие.

Я отставил стакан, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное сжимается у меня в груди. Я смотрел на воду пруда, на проплывающие вдали лодки, на смеющихся людей – на всю эту картину чужого, беззаботного счастья.

– Я… не думал об этом, – произнес я наконец, и слова прозвучали как самое горькое и честное признание в моей жизни.

– Не думал? – Эмили приподняла бровь. – Серьезно? Ты, Дориан Блэквуд, который просчитывает каждый шаг на десять ходов вперед? Ты впустил эту девушку в нашу семью, в свой дом, в свои песни, но не подумал, что будет дальше?

Гнев, знакомый и защитный, шевельнулся во мне, но тут же угас. Она была права.

– Я просто… жил, – тихо сказал я. – Эти месяцы с ней… я не планировал их. Они случились. Как тот концерт в Сисайде. Ты же знаешь, мы оказались там только потому, что Сайлас умолял за свою Рокси. Случайность. Абсурдная случайность, которая… изменила все.

Я посмотрел туда, где исчезла моя Мейви, и представил ее разглядывающей дурацкие магниты и открытки. Ее простой, настоящий мир. А потом представил бесконечные гостиничные номера, автобусы, сцены, выматывающие репетиции. Свой мир.

– Я не знаю, что буду делать, Эм, – признался я, и голос мой дрогнул от редкостной беспомощности. – Я знаю, что не могу Мейв отпустить. Но я не знаю, как взять ее с собой. И безумно боюсь того дня, когда мне придется снова сесть в самолет.

Эмили смотрела на меня без осуждения. С пониманием.

– Она сильная, – заметила Эмили. – Сильнее, чем кажется. Но тебе нужно будет поговорить с ней. До того, как это сделает за тебя жизнь. Потому что если ты ее действительно любишь, то главной болью для нее станет не расстояние, а твоя нерешительность.

Она была права. Снова права. И от этой правды у меня перехватывало дыхание.

В этот момент я увидел, как из сувенирной лавки выходят мама и моя девушка. Мейв несла какой-то смешной, огромный пакет и смеялась, запрокинув голову. Она поймала мой взгляд и помахала рукой, и все мои тревоги, страхи на мгновение отступили перед простой, всепоглощающей волной любви.

– Я знаю, – тихо сказал я сестре, глядя на свою Мейви. – Я поговорю с ней. Скоро.

Но внутри я с ужасом понимал, что «скоро» – самое опасное слово в моем лексиконе. Потому что время текло безжалостно быстро, а я все еще не находил ответов.

Слова Эмили висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как свинцовые слитки. «Тебе нужно будет поговорить с ней». Я знал. Я всегда знал, что этот день настанет. Но знание и готовность – вещи разные.

Мысли путались, натыкаясь на одно и то же нерешенное уравнение: как убедить Мейви переехать в Нью-Йорк? Как попросить ее оставить свой Сисайд, своих учеников, свой маленький, выстраданный мирок ради моего – огромного, шумного и безжалостного? Согласится ли она? А если нет… Я отгонял эту мысль, как назойливую муху. Ее «нет» было единственным исходом, который мой разум отказывался просчитывать.

Все возвращались к нам. Белла шла впереди, с легкой, торжествующей улыбкой. А за ней – моя девушка. Увидев наш столик, она ускорила шаг, и на ее лице расцвела такая открытая, радостная улыбка, что мое сердце сделало болезненный кувырок.

Она подошла к столу, ее глаза блестели.

– Вы не представляете, сколько там всего! Я купила магнит на холодильник в виде таксы в костюме Свободы и набор восковых мелков для Эрики.

– Для меня? – просияла моя сестра.

– Конечно! Там такие цвета… – Мейв опустилась на свободный столик рядом со мной, и ее плечо коснулось моего. От этого легкого прикосновения все тревоги на мгновение отступили.

– Надеюсь, ты не потратила на это все свои сбережения, – с напускной суровостью заметил я, наливая ей стакан холодной воды с лимоном.

– Только половину, – она игриво подмигнула мне, и все за столом рассмеялись. Даже Себастьян издал негромкий, одобрительный звук.

Я не просто хочу, чтобы она переехала. Я не могу без нее. Без ее света, смеха, без ее умения превращать самый сложный день в нечто простое и хорошее.

Разговор предстоял тяжелый. Но глядя на ее руку, лежащую рядом с моей на белой скатерти, знал – я готов его начать.

День в парке растаял, как сладкий сон. Смех Эрики, разрезающий воду, когда мы катались на лодке. Концентрированная гримаса на лице отца, когда он с непривычки взял в руки бейсбольную биту. Светящееся лицо моей Мейви, когда она с разбегу поймала мяч, подброшенный Эмили. Все это складывалось в мозаику почти идеального дня – дня, которого в моей жизни не было никогда.

Теперь мы были дома. Высоко над городом, в тишине, где за панорамными окнами зажигались огни вечернего Манхэттена. Я сбросил толстовку на диван, чувствуя приятную мышечную усталость.

– Не хочешь чаю? – спросил я, глядя, как моя девушка снимает кроссовки. – Тот, мятно-ромашковый, что ты любишь.

Мейв улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики от улыбки.

– Конечно хочу. Только не делай его таким горьким, как в прошлый раз.

Я не сказал ей, что чай – это лишь предлог. Что за этим последует разговор, к которому я сам мысленно готовился все эти часы, пока мы играли и смеялись. Я боялся сглазить эту хрупкую гармонию. Боялся увидеть, как исчезнет улыбка с ее лица и в глазах появится тень сомнения и боли, которую я видел в ночь после разговора с отцом.

Пока я возился на кухне, Мейв подошла к окну. Где-то там, в этом океане огней, была ее настоящая жизнь. Ее маленький дом в Сисайде, класс, ученики. А здесь – моя вселенная из стекла, стали и бесконечных обязательств. Два полюса. И я собирался предложить ей оставить один ради другого.

Я слышал, как она напевает что-то себе под нос – отрывок песни, что звучала сегодня в парке. Этот простой, беззаботный звук резал мне сердце острее любых слов.

– Вот, пробуй. На этот раз я проследил, чтобы он не перестоял.

Она взяла свою кружку, и наши пальцы ненадолго встретились. Ее прикосновение было теплым. Таким же теплым и надежным, как и все, что было связано с ней.

Она устроилась в углу дивана, поджав под себя ноги, и смотрела на меня, ожидая, что я сяду рядом, обниму ее, и мы будем молча смотреть на город, как делали это уже много раз.

Но я остался стоять. Я смотрел на Мейв, на эту девушку, которая стала моим якорем и моим штормом одновременно, и чувствовал, как в горле встает ком. Пришло время. Время говорить. И я боялся этого момента так, как не боялся ничего за последние десять лет.

Я поставил кружку на стол. Звук отозвался оглушительным грохотом в тишине комнаты. Мейв смотрела на меня, и в ее глазах я читал спокойное ожидание.

– Мейви, – начал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я рассчитывал. Я отвернулся к окну, чтобы не видеть, как исчезнет ее улыбка. – Этот день… он был почти идеальным. Видеть тебя с моей семьей… это было все, о чем я мог мечтать, даже не зная об этом.

Я чувствовал, как ее взгляд пристально впивается в мою спину. Она молчала.

– Я люблю тебя, – выдохнул я, поворачиваясь к ней. Это была правда, такая простая и оголенная, что от нее перехватывало дыхание. – И до сих пор не могу поверить, что та дурацкая случайность в «Ржавом Якоре» привела меня к тебе.

Мейв мягко улыбнулась, но в ее глазах уже появилась настороженность. Она чувствовала, что к чему-то идет.

– Ты знаешь, что турне начинается меньше через пятнадцать дней. Оно продлится год. – Я сделал паузу, подбирая слова. – Я не беспокоюсь о нас. Не о том, что мы можем измениться за это время. Мы будем на связи. Каждый день. Я буду названивать тебе с другой стороны планеты, пока у меня не сядет батарея.

Я подошел ближе, но не садился, не решаясь нарушить дистанцию, которую сам же и создал.

– Но я думаю о том, что будет после, – продолжил я, и каждое слово давалось мне с трудом. – Я думаю о нашем будущем. И я хочу, чтобы оно было здесь. Вместе. Я хочу… чтобы ты переехала в Нью-Йорк. После турне.

Воздух в комнате застыл. Я видел, как ее глаза медленно расширяются, как кровь отливает от ее лица, оставляя кожу бледной. Мейв отодвинулась на диване, как будто я ударил ее.

– Переехать… сюда? – ее голос был всего лишь шепотом. Она покачала головой, словно отгоняя наваждение. – Дориан, я… я не могу.

– Почему? – спросил я, и в моем голосе прозвучало неподдельное недоумение. Я видел, как ей здесь хорошо. Как она вписалась в мой мир. Разве это не было очевидным следующим шагом?

– У меня работа, – сказала она, и ее пальцы сцепились в тугой узел на коленях. – Мои дети. Я не могу их просто так бросить. Я должна провести с ними определенное время, довести их до конца начальной школы. Это… это минимум три года. Я дала само ей себе слово, что доведу их до конца.

– Слово? – я не смог сдержать горьковатой нотки. – Мейви, это твоя жизнь. Ты можешь найти работу здесь. В Нью-Йорке сотни школ. Ты будешь ближе к моей семье, ко мне…

– Это не просто работа! – ее голос впервые зазвенел, в нем послышались слезы и отчаяние. – Это мои дети. Я не могу их подвести. Я для них… я их точка опоры. Ты же понимаешь? После всего, что было со Скарлетт… я не могу их бросить. Они поверили мне.

Я смотрел на нее и не понимал. В моем мире обязательства имели цену, контракты можно было разорвать, проекты – передать другим. Я видел ее боль, самоотверженность, но в тот момент я видел и стену, которую она возводила между нами.

– Значит, твои обязательства перед ними важнее, чем наше будущее? – спросил я тихо, и как только слова слетели с моих губ, я понял, какую ошибку совершил.

Ее лицо исказилось от боли.

– Это не соревнование, Дориан! Не «или-или»! Почему ты не можешь этого понять? Почему ты не видишь, что это часть меня? Та самая часть, которую ты, по твоим же словам, полюбил?

Она встала, ее руки дрожали.

– Ты просишь меня выбрать. Но это неправильный выбор. Я не перееду в Нью-Йорк. Не через год. Не через три. Я не знаю, когда. Но не сейчас.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные всего парой метров, но между нами внезапно выросла целая пропасть – из принципов, долга и двух разных правд. И я с ужасом осознавал, что не знаю, есть ли через нее мост.

Тишина повисла между нами густая и тяжелая, как свинец. Я видел, как дрожит ее подбородок, как Мейв сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. Во мне кипела странная, беспомощная ярость. Не на нее. Никогда на нее. На ситуацию. На эту невозможную дилемму, которую сама жизнь поставила перед нами.

– Я не прошу тебя выбирать между мной и твоими учениками, – голос мой звучал низко и сдавленно. Я пытался втолковать, достучаться. – Я прошу тебя подумать о нас. О нашей жизни. Вместе. Разве то, что у нас есть, не заслуживает того, чтобы за него бороться? Да, по-другому?

– Я борюсь, Дориан! – ее голос сорвался, став громче. – Каждый день! Я борюсь за Скарлетт, за Эйдана, за каждого своего ребенка в том классе! А теперь я должна бороться и с тобой? Ты говоришь о будущем, но ты не видишь моего настоящего. Ты не видишь меня.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

– Не вижу тебя? Боже, Мейви, я ничего в этой жизни не видел так ясно! Ты – единственное, что имеет для меня настоящий смысл! Именно поэтому я не могу принять мысль, что мы будем жить в разных городах, в разных мирах, видясь урывками между моими турами и твоими… твоими обязательствами!

Я прошелся по комнате, сжимая и разжимая пальцы. Во мне боролись два человека. Тот, кто готов был упасть на колени и умолять, и тот, кто требовал логики и действия.

– Я не прошу тебя бросить их завтра, – попытался я снова, останавливаясь перед ней. – Я говорю о плане. Через год. Мы найдем тебе здесь школу. Лучшую. Ты сможешь помогать еще большему числу детей. Через мой фонд. У тебя будет больше ресурсов, больше возможностей!

Она покачала головой, и в ее взгляде читалась бесконечная усталость.

– Ты снова говоришь как бизнесмен. «Ресурсы». «Возможности». Ты не понимаешь… это про доверие. Я дала слово этим конкретным детям. Они ждут меня каждый день. Они рисуют мне картины, делятся своими страхами… Я не могу их предать. Не ради… ради более выгодной позиции.

Слово «предать» повисло в воздухе, раскаленное и уродливое. Оно обожгло меня.

– А нас? – прошептал я. – Это не будет предательством? Отложить нашу жизнь на неопределенный срок?

Она закрыла глаза, и первая слеза наконец скатилась по ее щеке.

– Я не знаю… Я не знаю, что делать. Ты просишь невозможного. Ты просишь меня выбрать между частью моей души и… – Мейв не договорила, но я понял. И другой частью моей души.

Мы оба замолчали. Две правды. Я предлагал ей весь свой мир, но отказывался принять ее. Мейв держалась за свой маленький островок, не видя моста.

Я подошел к ней. Медленно. Я просто взял ее руку и прижал свою ладонь к ее ладони.

– Я не отступлю, – тихо сказал я. – Я не могу. Но… не знаю, как нам пройти через это.

Она не отняла руку. Ее пальцы слабо дрожали в моих.

– Я тоже не знаю, – прошептала она в ответ.

И мы стояли так, в центре роскошной квартиры с видом на весь Нью-Йорк, держась за руки, как два заблудившихся ребенка, впервые осознавшие, что любви иногда бывает недостаточно. Нужно еще чудо.

Глава 21

Вода горячая, почти обжигающая, должна была смыть с кожи напряжение последних дней, но она этого не делала, а создавала иллюзию уединения, белый шум, сквозь который прорывались его слова.

«Переезжай в Нью-Йорк. После тура».

Я зажмурилась, прижав ладони к стене душевой кабины. Капли отскакивали от плитки, словно секунды, отсчитывающие время, которого у нас не было. Пятнадцать дней. Всего пятнадцать дней, и мир Дориана снова уедет в тур, а мой останется там, за три тысячи миль.

Перед глазами встали не огни Манхэттена, видимые из окна этой фешенебельной квартиры, а лица. Маленькие, доверчивые лица моих учеников. Хэнк, с его серьезными глазами и внезапной, озорной улыбкой, когда у него получалось решить задачу. Рисунки на холодильнике в моем доме в Сисайде. Тихая, полная надежды улыбка Скарлетт в приюте, когда я обещала, что не брошу ее.

«Я не могу их бросить».

Эти слова, сказанные ему, висели в воздухе между нами тяжелым, неоспоримым приговором. Но был ли это приговор нам? Любви, которая за два месяца стала чем-то более основательным.

Ирония судьбы. Он стал моим якорем, а теперь просил оторвать меня от всего, что удерживало на плаву до него.

С отчаянным щелчком я повернула ручку, и вода смолкла. В тишине звенело в ушах. Я завернулась в огромный, пушистый халат – еще один предмет роскоши. Из спальни доносилось ровное, спокойное дыхание Дориана. Он спал. А я… я осталась наедине с войной внутри себя.

Любовь к нему была острой, физической болью где-то под сердцем. Мысль о разлуке отзывалась паникой. Но мысль о том, чтобы войти в свой класс и увидеть чужие глаза на своем месте; увидеть разочарование в глазах родителей, которые верили мне; оставить Скарлетт одну в ее борьбе. Это была другая боль. Более тихая, но не менее разрушительная.

Мне нужен был голос со стороны.

Я взяла телефон. Его экран светился в полумраке, как спасательный круг. Прокрутила список контактов и нашла имя: Рокси.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Она сделала выбор, который сейчас разрывал меня на части. Рокс бросила школу, Сисайд ради любви.

Я глубоко вздохнула и начала печатать, с трудом подбирая слова, которые не звучали бы как обвинение или жалоба.

М:«Рокси, привет. Прости, что пишу так поздно. У меня в голове каша. Можно я просто выложу все, как есть? Дориан предложил мне переехать в Нью-Йорк. После его тура. А я… я сказала нет. Потому что не могу бросить школу, детей, все это. Это правильное решение? Или я просто боюсь? Ты же это прошла. Как… как ты решилась? Тебе не страшно было все оставить?»

Я краем глаза взглянула на спящего Дориана. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, и даже во сне на его лице читалась какая-то сосредоточенность. Дориан был красив. И так далек от моей реальности в этот момент.

«Я не могу их бросить» – прозвучало как упрек Дориану, живущему в мире жестов и грандиозных решений. Но я не упрекала. Я – учительница. Это не просто работа, которую можно бросить. Каждый день, когда ты являешься для кого-то точкой опоры, меняешься сам и уже не можешь просто так отказаться от этой роли.

Телефон завибрировал в руке, заставив меня вздрогнуть. Рокси. Она не спала.

Р: «Мейв!!! Я В ШОКЕ!!! Как зашла речь о переезде?»

М:«У нас… разговор был после семейной прогулки.», – осторожно напечатала я.

Три точки, означающие, что она печатает, замерли на несколько секунд, а затем понеслись строчки. Длинные, эмоциональные, настоящие Рокси.

Р:«Слушай, я не буду тебе тут писать, что «ой, как романтично, бросай все и лети на крыльях любви». Потому что я знаю тебя. И знаю, что ты сойдешь с ума, если бросишь своих малышей. Особенно сейчас, когда ты для Скарлетт вообще чуть ли не единственный взрослый, который рядом. Я приезжала к ней вчера, кстати, с соцработником общалась. Девочка как тень.»

Меня будто стукнули по голове. Скарлетт. Ее имя было камнем в душе, который намертво держал меня на месте. Рокси была права. Оставить ее сейчас – значило бы стать очередным взрослым, который ее бросил.

Р: «Но с другой стороны, – продолжила Рокси, – если он для тебя действительно ВСЁ… то, может, стоит подумать, как это сделать, а не сказать «нет» сразу? Может, есть вариант? Черт, Мейв, это же Дориан Блэквуд! Он предлагает тебе весь мир!»

«Весь мир».

А что если мой мир помещается в стенах школьного кабинета? Что если он для меня ценнее всех мировых столиц? Чем я раньше думала…

М: «Я не знаю, Рокси. Я его люблю. Так сильно, что мне больно от мысли уехать. Но мне так же больно от мысли бросить свой класс. Как ты решилась?»

Честно призналась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Р: «Я решилась, потому что моя работа – это моя работа. А моя жизнь – это Сайлас. У нас с тобой разная арифметика, Мейв. Для тебя работа – это призвание. Я это всегда в тебе ценила. И он, я уверена, тоже. Может, стоит поговорить с ним не как враги на переговорах, а как два человека, которые ищут чертовый компромисс?»

Я услышала, как зашевелился Дориан. Его дыхание изменилось. Он просыпался. Война внутри меня была далека от завершения, но первый этап был сделан. И он оставил после себя горькое спокойствие.

Я стерла следы слез с лица и сделала глубокий вдох. Рокси дала мне направление. Не сражаться, а искать мост.

Повернувшись, я встретила его взгляд. Темный, глубокий, еще мутный ото сна, но уже полный вопроса.

– Не сейчас, милый. Нам нужно поговорить, но позже.

Его взгляд мгновенно прояснился и стал острым, сфокусированным на мне. Он приподнялся на локте, и в его глазах не было гнева. Тишина в спальне стала густой и звенящей.

– Нет, если ты хочешь поговорить, давай продолжим.

Я сделала шаг вперед, все еще чувствуя влагу душа на коже и ком невысказанных слов в горле.

– Дориан, я очень тебя люблю, – начала я, и голос мой дрогнул. – И я прекрасно понимаю твоё состояние и желание всё решить сразу. Но…

Я замолчала, собираясь с мыслями.

– Но у меня не решены многие вопросы по работе. Школьный бюджет, это расследование… Скарлетт еще находится в приюте, и она так ко мне привязалась. Мне просто кажется, что переезд, даже через год, в любом случае повлияет на мою работу. Я и так привязалась к своим шестнадцати детям. Представь, что будет, когда их брошу? Беспокоюсь не о себе, а о них.

Я умолкла, ожидая понимания.

Дориан медленно сел на кровати, провел рукой по лицу, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

– Я слышу тебя, Мейв, – сказал Дориан. Он заставлял себя быть логичным. – И не прошу тебя «бросить» их. Я предлагаю… искать вариант. Дистанционное обучение? Мы можем найти прекрасного педагога на твое место, который продолжит твое дело. Мы можем финансово обеспечить программу для Скарлетт и других детей из приюта. Есть способы.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела искреннее желание найти выход. Но его слова, такие рациональные, лишь подчеркивали пропасть между нами.

– Дистанционное обучение для малышей? – мягко возразила я. – Дориан, они только учатся держать карандаш. Им нужен не «педагог», им нужна я. Лично. Моя улыбка, мое одобрение, рука на плече, когда они ошибаются. А Скарлетт… Ей нужен человек, который не исчезнет из ее жизни, как все остальные.

Дориан сжал губы, и увидела, как по его скуле пробежала судорога – крошечная, едва незаметная утечка эмоций, которые он с таким трудом сдерживал.

– Я понимаю, – он произнес это тихо, глядя куда-то мимо меня. – Понимаю, что это не просто работа. Это часть тебя. – Он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал беззащитным. – Но я тоже часть тебя теперь. И мне… мне страшно, Мейв. У меня впереди тур. Долгий. А потом… пустая квартира в Нью-Йорке, где не будет тебя. Где не будет этого… этого запаха твоих травяных чаев и разбросанных по всему дому детских рисунков. Я только начал привыкать к тому, что значит просыпаться и знать, что ты рядом. И мысль потерять это…

Дориан не договорил, но по лицу было все ясно.

Мое сердце сжалось.

– Я не хочу терять это, Дориан, – прошептала я, подходя ближе. – Я не хочу терять тебя. Но я не могу выбирать между тобой и своей совестью. Это пытка для меня.

Я села на край кровати, и наши руки сами собой соединились. Его пальцы сцепились с моими так крепко, будто он и вправду боялся, что я улечу.

– Значит, мы ищем другой путь, – он поднес мою руку к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. Его прикосновение было и нежным, и отчаянным. – Не «ты переезжаешь», а «как мы можем быть вместе, не уничтожая то, что делает тебя тобой». Давай просто… давай просто признаем, что у нас нет ответа прямо сейчас. Но мы оба хотим его найти. Да?

В его глазах была неразрешимость нашей ситуации, но уже не было стены.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как камень в груди сдвигается, превращаясь из глыбы отчаяния в тяжелую, но решаемую задачу. – Мы найдем ответ.

Мы сидели, держась за руки, в роскошной тишине нью-йоркской ночи.

Завтрак был тихим. Неловкость от вечернего разговора висела в воздухе, но мы старались ее игнорировать. Дориан разлил кофе по большим керамическим чашкам. Это был его молчаливый жест, попытка создать тут уголок нашего общего мира.

– Я думаю, нам стоит вернуться в Сисайд послезавтра, – сказал мой гитарист, отодвигая тарелку с недоеденным круассаном. Его взгляд был прикован к кофе, будто он черпал в темной жидкости решимость. – Тебе нужно быть на работе, а мне… мне нужно разобраться с этим делом по поводу школьного бюджета. Нельзя давать Холлоуэю время на передышку.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение от мысли о возвращении. Мой дом, мой диван, мой класс… там я смогу думать яснее.

– Я согласна, – ответила я. – Мне нужно увидеть детей. Убедиться, что все в порядке.

Дориан посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той вечерней боли.

– Они в порядке, Мейв. С ними все будет хорошо, даже если ты не будешь смотреть на них каждые пять минут.

Потом он отпил глоток кофе и поставил чашку с тихим, но четким стуком.

– Кстати, о делах. Мой юрист, Майлз, тот, что курирует вопросы фонда… Он будет заниматься делом Скарлетт.

Я замерла с кусочком тоста на полпути ко рту.

– Твой юрист? Но как? Я думала…

– Я посвятил его в ситуацию еще на прошлой неделе, – перебил мой парень, его голос стал деловым и собранным. – Просто собрал всю информацию, которую мы имели. И он уже дал предварительную оценку.

Дориан сделал паузу, давая мне осознать сказанное.

– Мать Скарлетт… Скорее всего, не сможет восстановить опеку. Она знала о насилии, допускала его, не остановила. Система сочтет ее соучастницей или, по крайней мере, непригодной. Шансов практически нет.

Вилка выпала у меня из пальцев с глухим лязгом о тарелку. Комната поплыла. Я знала, что миссис Вэй виновата, знала это давно. Но услышать это как юридический приговор… Это было совсем другое. Это был конец. Конец надежде, что мать одумается и все как-то наладится.

– Значит… – мой голос прозвучал хрипло, – значит, она так и останется в приюте? Пока… пока ее не усыновят?

Мысль о том, что Скарлетт заберут чужие люди, пронзила меня острой, животной болью. Ее большие испуганные глаза, тихий голос, рисунки… Девочку отдадут в другую семью, она получит новую фамилию, и я, возможно, никогда ее больше не увижу. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

– Скорее всего, да, – тихо подтвердил Дориан. Он видел мою панику. Его рука легла поверх моей, тяжелая и теплая. – Это… самый вероятный исход. И, Мейв… – он заставил меня посмотреть на него, – это будет правильным решением. Для нее. Ты же понимаешь?

Я понимала. Разумом понимала прекрасно. Возвращение в ту семью было бы для девочки приговором. Но сердце… сердце разрывалось на части. Я представляла, как она ждет маму. Как надеется. А вместо этого ее ждет процедурный кабинет, соцработники и очередь на усыновление. Стать одним из многих «трудных» детей, за которых никто не хочет браться.

– Сложно об этом думать, – прошептала я, смахивая предательскую слезу. – Очень сложно. Кажется, что мы ее предаем, соглашаясь с этим.

– Мы принимаем реальность, – его голос был твердым, как сталь. – И мы делаем все, чтобы эта реальность была для нее максимально мягкой. Майлз – один из лучших семейных юристов в стране. Он обеспечит, чтобы с ней обращались хорошо. Майлз поедет с нами в Сисайд, чтобы лично ознакомиться с делом.

Моя рок-звезда говорил не о жестах или деньгах. Он говорил о системной, методичной работе. О настоящей помощи. И в этом была его любовь – не в просьбе бросить все, а в попытке взять на себя часть моей ноши, чтобы нам стало легче идти вместе.

Я перевернула ладонь и сцепила пальцы с его пальцами. Сильные, длинные пальцы, которые могли рвать струны на гитаре в ярости, а сейчас так осторожно держали мою дрожащую руку.

– Спасибо, – сказала я, и это было единственное слово, которое я могла выжать из перехваченного горла. – Спасибо за то, что не отмахнулся. За то, что увидел ее боль и сделал нашей общей проблемой.

Мы сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь гулом города за окном. Буря утихла, сменившись тяжелым, но ясным пониманием: наш путь состоял не только из нас двоих. Он состоял из Скарлетт, из школьного бюджета, из шестнадцати детей в моем кабинете. И мы должны были искать дорогу, не сметая все это с пути, а аккуратно обходя, находя мосты и объезды.

И первый такой мост – юрист по имени Майлз – уже был в пути.

После завтрака напряжение постепенно сменилось будничной рутиной. Дориан отодвинул стул, его взгляд уже был направлен внутрь, на предстоящую тренировку.

– Собираюсь в зал, – мой гитарист потянулся, и тени от его мышц скользнули по стене. – Нужно сбросить это… напряжение. Присоединишься?

Я покачала головой, чувствуя, как переутомление накатывает тяжелой волной.

– Спасибо, но нет. Мне кажется, мой сегодняшний спорт – это переварить все, что случилось за последние сорок восемь часов. Я, наверное, просто посмотрю что-нибудь. Ни о чем не думать час.

Мой парень мягко улыбнулся, подойдя, чтобы поцеловать меня в макушку. Его губы были теплыми, а прикосновение – обжигающе нежным после утренней бури.

– Хорошая идея. Иногда лучшая битва – та, которую ты откладываешь, чтобы просто перевести дух. Я вернусь через пару часов.

Дверь за ним закрылась, и квартира погрузилась в гулкую, роскошную тишину. Я осталась одна с этим невероятным видом на Манхэттен и с кашей в голове. Я включила телевизор, нашла какой-то старый ситком, но слова актеров пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Внутри все еще звучал голос моего гитариста: «Мать Скарлетт… не сможет восстановить опеку». И его же, но совсем другой, уязвимый: «Мне страшно, Мейв. У меня впереди тур… а потом пустая квартира».

Одной было невыносимо. Мне нужны были мои девчонки. Их голоса, их совет, простое присутствие, даже виртуальное.

Я взяла телефон и открыла наш общий чат, который мы назвали «Лучшие бестии «Морских Высот».

М: «Девочки, я, кажется, до сих пор не проснулась. Или сошла с ума. Нью-Йорк – это отдельная планета».

Три точки появились почти мгновенно. Первой ответила, конечно, Рокси.

Р: «ГОВОРИ!!! Ты с ним? Где ты? В его логове? Опиши все! От вида из окна до цвета его простыней!»

Я улыбнулась. Ее энергия была как глоток свежего морского воздуха.

М: «Сижу одна в его квартире. Вид, конечно, сносит крышу. Но это не главное. Девчонки, я поняла. Поняла, почему у Дориана этот фонд»

Я сделала паузу, собираясь с мыслями, пытаясь найти слова, чтобы описать Эрику.

М: «У него есть младшая сестра. Эрика. Она инвалид-колясочник. И она… она невероятная. А его фонд – это из-за нее. Из-за любви к ней и чувства вины, что он не может ее «исправить»».

Л: «Ой… Мейв… Теперь все встает на свои места. Это же так… грустно и красиво одновременно».

З: «Логично. Сублимация травмы в социально одобряемую деятельность. Классика. Но да, это многое объясняет в его одержимости исправлять несправедливость».

Р: «Погодите, вы все уже ревете? Я пока не реву. Что было дальше? Ты с ней познакомилась?»

М: «Был вечер, день рождения Эрики. И его отец… Себастьян… Он сказал мне, что я не подхожу его сыну. Что я – временное увлечение».

Л: «НЕТ! Мейв, родная! Как ты? Что ты сделала?»

М: «А вот тут… тут мой гитарист поставил его на место».

В чате на несколько секунд воцарилась тишина. Даже Рокси была ошарашена.

Р: «Блин. БЛИН! Вот это поворот! Ты понимаешь, что он, по сути, выбрал тебя вместо своей семьи в тот момент?»

З: «Согласна. Это значительный поступок. Особенно для человека, чья семейная травма – его главный двигатель. Он перешел свою собственную линию фронта ради тебя».

Л: «Я просто плачу. Это так романтично… и так грустно. Бедный Дориан. И ты, моя хорошая, какая же ты сильная, что выдержала все это».

Сильная? В тот момент я чувствовала себя не сильной, а скорее сбитой с ног ураганом эмоций. Но, пересказывая это подругам, я и сама начала осознавать масштаб произошедшего. Моя рок-звезда не просто привез меня в свой мир. Дориан бросил вызов основам этого мира ради меня.

М: «А сегодня утром мы серьезно поговорили о будущем. О том, что я не могу бросить школу и детей. И он… он не стал давить. Сказал, что мы будем искать другой путь. Вместе. И его юрист теперь будет заниматься делом Скарлетт».

Р: «Вот видишь! А ты переживала! Я же говорила, что вы не враги! Вы – команда! Пусть и немного… с придурью, со своими тараканами и тремя тысячами миль между вашими домами. Но КОМАНДА!»

Читая ее слова, я впервые за весь день почувствовала легкую, хрупкую надежду. Они были правы. Все мои подруги по-своему. Лиля видела боль и романтику, Зара – логику и психологию, а Рокси – суть. Мы были командой. Сложной, неидеальной, стоящей на пороге огромных испытаний. Но командой.

Я откинулась на спинку дивана, и на душе стало немного светлее. Сериал на экране все так же не задерживал внимания, но теперь это не имело значения. Буря не утихла, но у моего корабля появилась команда поддержки на берегу. И это уже было немало.

Одиночество после разговора с девчонками оказалось целительным, но в нем тут же возникла новая, настойчивая мысль. Мысль о жесте. Мы оба так устали от слов, от борьбы, от необходимости что-то доказывать. Мне захотелось просто сделать что-то хорошее. Для нас.

Идея пришла сама собой: ужин. Не в ресторане, не заказанный у повара, а настоящий, домашний. Я нашла в записной книжке номер Огастуса, личного повара моего гитариста, и, слегка волнуясь, позвонила ему.

– Огастус, здравствуйте, это Мейв. Я хотела бы попросить вас… не приходить сегодня. Я сама приготовлю ужин для Дориана.

На той стороне провисала короткая, ошарашенная пауза.

– Мисс Лорин, я… конечно. Уверен, мистер Блэквуд будет приятно удивлен. Хотите, я оставлю какие-то продукты?

– Нет, спасибо, – ответила я, уже чувствуя азарт. – Я все куплю сама.

Поездка на такси в ближайший гастрономический бутик стала отдельным приключением. Я с восторгом и легкой завистью разглядывала идеальные стейки, сыры с благородной плесенью, бутылки оливкового масла, похожие на парфюмерные флаконы. Это был его мир, но сегодня я решила приручить его, сделать своим инструментом.

Вернувшись с полными сумками, я сбросила куртку и с новым рвением принялась за дело. Кухня, обычно царство Огастуса, теперь была моей. Я нарезала овощи для греческого салата крупными, сочными кусками, с любовью растирала специи для стейка. Это был медитативный процесс, отгоняющий прочь все тревоги. Каждый взмах ножа, каждый щепотка соли были моим молчаливым посланием моему парню: «Я здесь. Я с тобой. Мы справимся».

Потом пришло время для самого важного – создания атмосферы. Я нашла в серванте синие фарфоровые тарелки, цвета ночного океана, и оттерла их до блеска. Тканевые салфетки золотого оттенка, свернутые в тугой рулон, выглядели как маленькие слитки солнца. И свечи… мне нужны были свечи. Я вспомнила о тяжелых, черных свечах в массивном подсвечнике, что стояли в его спальне. Принесла их, расставила по центру стола и зажгла. Пламя затанцевало, отбрасывая на стены теплые, живые тени, и комната мгновенно преобразилась. Исчезла стерильная роскошь, появилось уютное, интимное пространство, созданное мной.

А когда через пару часов дверь открылась и на пороге появился мой гитарист, с мокрыми от пота волосами и спокойным взглядом, не стала спрашивать, как прошла тренировка. Я просто подошла и обняла его, прижавшись щекой к его прохладной коже. И он обнял меня в ответ, крепко, без слов. В этом объятии было все: и нерешенные вопросы, и боль, и страх, и та самая надежда, которую мне только что подарили мои подруги. Мы стояли так посреди его огромной квартиры, два человека из разных вселенных, и пытались найти общую гравитацию. И пока мы не отпускали друг друга, у меня была вера, что у нас это получится.

Позже мой гитарист снял куртку, и мы направились на кухню.

Он остановился как вкопанный. Взгляд Дориана скользнул по накрытому столу, по мерцающим свечам, по мне, стоящей посреди всего этого, и застыл. На его лице – том самом, что обычно скрывалось за маской цинизма или сосредоточенности – медленно расцвело самое искреннее удивление, которое я когда-либо видела.

– Мейв… – произнес он, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул.

Мой рок-звезда повернулся ко мне, не говоря ни слова, заключил меня в объятия. Он обнял меня так крепко, что у меня на секунду перехватило дыхание, прижав к своей спортивной майке, пахнущей потом, свежестью и дорогим мылом. Его губы нашли мою шею, оставив там горячий, быстрый поцелуй.

– Ты все это… сама? – прошептал он, и его дыхание обожгло кожу.

Я только кивнула, уткнувшись носом в его ключицу, чувствуя, как по телу разливается волна теплого, почти детского торжества. Я сделала это. Я удивила его.

Он не отпускал меня, а, обняв за талию, мягко повел к столу. Его движения были полны невероятной, почти рыцарской нежности. Мой гитарист подвел меня к стулу, и я послушно села, чувствуя себя принцессой на собственном пиру.

– Сиди, – его голос звучал низко и с хрипотцой. – Ничего не трогай.

С этими словами мой парень развернулся и ушел мыть руки. Я сидела, смотрела на его широкую спину, исчезающую в глубине квартиры, и не могла сдержать улыбки. В его реакции была настоящая, глубокая благодарность.

Дориан вернулся через мгновение, его волосы были слегка взъерошены, а на лице застыло выражение тихого, сосредоточенного блаженства. Он сел напротив, и его зеленые глаза в свете свечей блестели теплым, живым огнем.

– Это самое красивое, что кто-либо делал для меня. Спасибо.

В его взгляде не было и тени утренней напряженности. Была только она – наша хрупкая, но непобедимая в этот момент, реальность. И под мерцание свечей, в аромате специй и вина, все проблемы на время отступили, дав нам передышку, в которой мы так отчаянно нуждались.

Он налил вино в высокие бокалы, и хрусталь тонко звякнул, словно поднимая тост за наше перемирие. Первый кусок стейка таял во рту, и я с гордостью отметила, что прожарка вышла идеальной – средняя, ровно так, как любит мой гитарист.

– Ты превзошла Огастуса, – констатировал мой парень, с наслаждением откладывая нож и вилку. – Я не шучу. У него нет твоей… смазанности.

Я рассмеялась.

– Смазанности? Это новый кулинарный термин?

– Абсолютно, – глаза моей рок-звезды смеялись вместе со мной. – Это когда в еде есть душа. А не только точное следование рецепту. – Он отпил вина и откинулся на спинку стула, взгляд его стал задумчивым. – Говоря о рецептах… Мы вчера с продюсером окончательно утвердили маршрут тура.

Мое сердце тихо и привычно екнуло при этом слове. Тур. Оно висело между нами с самого утра, как меч. Но сейчас, в свечном свете, его острие казалось не таким острым.

– Расскажи, – мягко попросила я. – Куда вы поедете?

И он рассказал. Его голос, окрашенный легким возбуждением, рисовал карту мира: Токио, где они начинали, Сидней, Буэнос-Айрес, лондонские стадионы, которые он называл «старыми друзьями». Я слушала, завороженная, и впервые не думала о разлуке. Я думала о том, как Дориан стоит на сцене под вспышками тысяч камер, и как где-то далеко я буду смотреть на эту же сцену через экран, зная, что он играет и для меня.

– А у нас в декабре в школе – «Зимняя сказка», – перебила я его рассказ о Бразилии, сама удивившись своей внезапной исповеди. Мне захотелось поделиться с ним моим маленьким миром, сделать его таким же реальным и важным. – Мы с детьми ставим спектакль. В этом году это «Снежная королева». Я буду шить костюмы снежинкам и разучивать песни. И еще… мы всей школой собираем подарки для детей из приюта. В том числе и для Скарлетт.

Я умолкла, боясь, что мои планы покажутся ему мелкими и скучными на фоне его мирового турне.

Но мой гитарист смотрел на меня с таким вниманием, будто я рассказывала о самом грандиозном проекте в мире.

– «Снежная королева»… – протянул он, и уголки его губ поползли вверх. – А кто будет Каем? Надеюсь, не этот задира, Томми?

Я ахнула от смеха.

– Как ты узнал про Томми?

– Ты рассказывала, что он на прошлой неделе спрятал в свою гитару, когда ты вела урок, жвачку. Я это запомнил. У меня к нему личные претензии.

Мы смеялись вместе, и этот смех был таким же лекарством, как и ужин. Он стер последние следы утреннего напряжения.

– Знаешь, – сказал он, становясь серьезнее, – я подумал… Может, фонд поможет с подарками для твоего приюта? Не просто коробки с куклами, а что-то настоящее. Новые компьютеры для класса, например. Или поездку для детей летом. Мы можем это сделать.

В его голосе не было показного благородства. Было простое, ясное понимание и желание помочь. По-настоящему помочь.

– Дети будут счастливы, – прошептала я, чувствуя, как комок благодарности подкатывает к горлу. – Спасибо, но мне не нравится, что ты постоянно тратишь деньги на меня.

Дориан как будто не слышал моих слов. Мы допивали вино, и разговор тек легко и плавно, как река после бури. Мы говорили обо всем и ни о чем: о том, что он хочет написать новую, более акустическую песню для тура; о том, что мне наконец-то удалось научить самого тихого мальчика в классе, Лео, поднимать руку; о том, как пахнет осенью океан в Сисайде и как пахнут дожди в Нью-Йорке.

Мы не искали ответа на главный вопрос. Мы не строили планов, как преодолеть три тысячи миль. Мы просто сидели и разговаривали. Два человека, которые нашли друг в друге не страсть и не побег, а дом.

– Я, наверное, никогда не скажу тебе этого при свете дня, – тихо произнес мой гитарист, когда свечи догорали, а вино было допито. – Но эти несколько недель с тобой… это самое спокойное и настоящее, что было в моей жизни за долгие годы. Даже сегодня, после всей этой… суматохи.

Дориан не смотрел на меня, вертя в пальцах ножку бокала. И в этой его уязвимости была сила, которая затмевала любые громкие признания со сцены.

– Я знаю, – так же тихо ответила я. – Я тоже.

Мы молча убрали со стола, двигаясь в слаженном, почти интуитивном ритме. Потом он задул свечи, и комната погрузилась в мягкий полумрак, освещаемый только огнями города. И в этой тишине, стоя у окна и глядя на бесконечный Нью-Йорк, я поняла, что наш «мост» – это не расписание самолетов и не компромиссы. Это вот эти моменты. Тихие ужины, смех, разговоры о Кае и Снежной королеве, и его рука, которая сама собой нашла мою в темноте. Все остальное мы как-нибудь придумаем.

Мы стояли у окна, и тишина между нами была тёплой и живой, наполненной отголосками смеха и важных слов. Именно в этой тишине мой гитарист мягко нарушил спокойствие.

– Завтра улетаем, – произнес он, и его голос был низким и ровным, без тени сожаления, лишь с лёгкой деловой ноткой. – Пора потихоньку собирать вещи.

Мысли о предстоящих сборах, о возвращении в Сисайд и всему, что ждало нас там, нахлынули разом. Но прежде чем я успела что-то сказать, мой парень добавил нечто, от чего моё сердце сделало маленький, радостный прыжок.

– Провожать приедут Арчи, Белла, Эмили и… Эрика.

– Правда? – вырвалось у меня, и я не смогла сдержать широкой улыбки. Мысль снова увидеть его сестру, эту хрупкую и невероятно сильную девочку, и его мать, чья тихая поддержка значила так много, согревала меня. – Я буду очень рада.

Моя рок-звезда улыбнулся в ответ моей реакции, его взгляд смягчился. Но затем он продолжил, и следующие его слова буквально заставили меня застыть на месте.

– И ещё кое-что. Я оставляю тебе «Тойоту».

Я замерла, уставившись на него, пытаясь понять, не ослышалась ли я. Машина?

– Дориан, нет… – я покачала головой, чувствуя, как нарастает волна паники. Такой подарок был слишком огромным, слишком ошеломляющим. – Это же… это безумие. Её можно продать, тебе она не нужна, я… я не могу принять это.

Мысль о том, что я буду разъезжать по Сисайду на таком автомобиле, вызывала легкое головокружение. Это было словно надеть на себя часть его жизни, как чужое платье.

Но мой гитарист не стал спорить. Он просто шагнул ко мне, взял мою руку в свои и сжал её. Его прикосновение было твёрдым и тёплым, успокаивающим бьющееся сердце.

– Мейв, – произнёс он мягко, но так, что в его тоне не осталось места для возражений. – Всё хорошо. Успокойся. Мне незачем её забирать, она будет просто пылиться в гараже. А тебе она пригодится. Чтобы ездить в приют к Скарлетт, по делам школы… или просто кататься по набережной, когда захочешь вспомнить наши прогулки.

Дориан смотрел на меня, и в его глазах я не видел желания похвастаться или осыпать меня дорогими подарками. Я видела практичную, обдуманную заботу. Он не просто оставлял мне машину. Он оставлял мне кусочек своей свободы, своего присутствия. Он обеспечивал мне независимость, о которой я даже не думала просить.

– Но… – я попыталась найти ещё один аргумент, но все слова застревали в горле. Это был не просто жест. Это было доверие. Это было «мы».

– Никаких «но», – мой парень поднес мою руку к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. – Она твоя. Привыкай.

В его тоне была лёгкая, почти озорная улыбка. Дориан знал, что ошарашил меня, и, кажется, получал от этого удовольствие.

И пока я стояла, всё ещё пытаясь осознать масштаб его подарка, я поняла, что это было не про машину. Обещание, что он не исчезнет, что его мир останется со мной, даже когда уедет в свой тур. Что я теперь часть его жизни настолько, что имею право на его вещи, заботу, поддержку.

Это было страшно. Это было ошеломляюще. Но, глядя в его спокойные, уверенные глаза, я чувствовала, как страх отступает, уступая место глубокой, безоговорочной благодарности. Он не просто любил меня. Он встраивал меня в свою жизнь, как равную. И это было самым дорогим подарком из всех возможных.

Мы стояли так несколько долгих секунд – я, все еще пытаясь осознать вес ключей в своей ладони, и он, наблюдающий за мной с тем тихим, пронзительным пониманием, которое, казалось, видело насквозь все мои стены.

– Я… не знаю, что сказать, – наконец выдохнула я, сжимая металл в кулаке. Острые грани впивались в кожу, делая этот момент реальным. – Спасибо кажется таким… маленьким.

– Тогда не говори ничего, – мой гитарист мягко высвободил ключи из моего зажатого кулака и положил их мне на ладонь уже открытой рукой. – Просто используй её. Чтобы ты могла приехать ко мне в аэропорт, когда я буду возвращаться. Или чтобы у тебя была возможность сбежать от всего, когда станет трудно. Это не подарок, Мейв. Это необходимость. Для моего спокойствия.

Для его спокойствия. Эти слова обезоружили меня окончательно. Это была не роскошь. Это была его забота, облеченная в металл и кожу. Страх перед дорогим подарком стал понемногу отступать, сменяясь глубокой, щемящей нежностью. Мой парень, который привык контролировать все на свете, нашел способ протянуть мне часть своего контроля, чтобы чувствовать себя увереннее в нашем будущем.

– Хорошо, – прошептала я, смыкая пальцы на ключах. – Я… научусь на ней ездить как следует. Не буду царапать.

На его лице расцвела та самая, редкая и прекрасная улыбка, которая заставляла мое сердце биться чаще.

– Царапай. Это всего лишь машина. Главное, чтобы ты была в безопасности. Теперь о менее приятном, – вздохнул мой гитарист, отпуская меня. – Чемоданы. Я помогу.

Мы вернулись в спальню, и атмосфера снова сменилась с романтической на деловую, но теперь в ней была наша общая, спокойная решимость. Мы молча начали собирать наши вещи, и этот процесс стал странным, интимным ритуалом. Он аккуратно складывал свои черные футболки и стопки джинс, я упаковывала свое лимонное платье, бережно обернув его в тонкую ткань, а рядом – простые джинсы и свитера.

Я наблюдала, как его большие, умелые руки, привыкшие с безупречной точностью брать аккорды, с такой же аккуратностью укладывают носки. Это был другой Дориан. Не рок-звезда, не циник, не сын, отчаянно защищающий свою любовь. Это был просто мужчина, собирающийся в дорогу вместе со своей женщиной. И в этой простоте было больше магии, чем во всех огнях Нью-Йорка за окном.

Мы закончили упаковываться почти одновременно. Два чемодана, больший и меньший, стояли рядом у двери, как два наших мира, готовые к путешествию в одном направлении. Завтра нас ждал самолет, его семья в аэропорту, возвращение в Сисайд и все проблемы, которые мы оставили там. Но глядя на эти два чемодана, стоящих плечом к плечу, и на ключи от синей «Тойоты», лежащие на тумбочке, я понимала – мы везли с собой не просто вещи. Мы везли с собой наше общее начало. И каким бы сложным ни был путь, мы будем ехать по нему вместе. Или, по крайней мере, на машинах, которые в итоге приведут нас друг к другу.

Мы стояли у двери, созерцая наши собранные чемоданы – молчаливое доказательство того, что этот удивительный нью-йоркский миг подошел к концу.

– Кажется, всё, – произнес мой гитарист и положил руку мне на плечо, и его прикосновение было тёплым и тяжёлым. – Готовься, завтра Арчи будет шутить без перерыва, пытаясь скрыть, как он переживает. А Эрика, наверняка, приготовила тебе какой-нибудь свой рисунок.

Мысль о том, что его младшая сестра, эта хрупкая девочка с стальным стержнем внутри, скорее всего, думала обо мне, согрела изнутри.

– Я буду хранить его как зеницу ока, если подарит, – сказала я, и это не было преувеличением. Каждый знак внимания от его семьи был хрупким мостом, перекинутым через пропасть между нашими мирами.

Мой гитарист наклонился и прижался лбом к моему. Его дыхание смешалось с моим.

– Всё и будет хорошо, – выдохнула я, закрывая глаза. – Просто будет… по-другому.

Мы стояли так, в тишине прихожей, два островка спокойствия перед лицом надвигающихся бурь. Завтра нас ждали трудные разговоры, сложные решения и километры расстояния. Но прямо сейчас, в этой точке, мы были просто двумя людьми, которые нашли друг в друге дом. И пока мы помнили это ощущение, никакие бури не были страшны. Завтра – завтра. А сегодня был наш вечер, наш ужин, наша тишина. И это было всё, что имело значение.

Перед самым входом в терминал, где начиналась зона строгого контроля, мой гитарист сделал последнюю, стремительную паузу. Его взгляд упал на серебристый силуэт «Астона Мартина», будто случайно оставленного гигантского жука у тротуара. Из внутреннего кармана куртки он извлек вторую связку ключей – не круглую, как от «Тойоты», а угловатую, с эмалевым значком. Дориан ложил в ладонь Арчи твердым, доверительным жестом.

– Присмотри, – сказал он просто, и в этих двух словах поместилось все: и просьба, и приказ, и братское «я верю тебе».

Арчи сжал металл в кулаке, и его лицо, обычно такое бесшабашное, на миг стало серьезным, почти торжественным.

– Она будет как новая. Или даже лучше. Я, может, магнитолу крутую поставлю.

– Только попробуй, – парировал мой парень, но угроза в его голосе была бутафорской, прикрывающей ту же теплоту. Они обменялись короткими, понимающими взглядами.

Затем мой гитарист повернулся к Эмили. Они стояли друг напротив друга, два острых клинка, отточенных одной семьей. Тишина между ними была густой.

– Не разгроми дом Мейв, – сказала она наконец немного хихикая, скрестив руки.

– Постараюсь, – Дориан сделал шаг вперед и обнял сестру.

И снова – Белла. Она ждала, ее руки были спокойно сложены перед собой, но в глазах светилось море невысказанных слов. Мой гитарист подошел к матери, и увидела, как на миг с его лица спадает вся броня. Дориан превратился в маленького мальчика. Он наклонился, и Белла обняла его, прижав ладонь к его затылку.

– Возвращайся, – тихо сказала она ему на ухо, но слова долетели и до меня. – Возвращайся к тому, что делает тебя счастливым.

Мой гитарист кивнул, уткнувшись лицом в ее плечо. Потом отстранился, и Белла повернулась ко мне. Ее улыбка была безбрежной и теплой, как летнее море.

– Ты теперь часть этого безумия, Мейв, – сказала она, беря обе мои руки в свои. Ее ладони были удивительно мягкими и сильными. – Не отпускай его далеко. И приходи к нам. Дом всегда открыт.

– Спасибо, – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – За все. За… что приняли меня.

– Мы приняли тебя потому, что ты приняла его. Настоящего. А это дороже всего, – ответила она, и в ее словах не было ни капли фальши.

И тогда, словно по сигналу, к нам подкатила Эрика. Она маневрировала коляской с серьезным видом пилота истребителя. Девочка посмотрела на брата, и все ее маленькое личико стало очень важным.

– Ты обещал, – заявила она, не терпя возражений.

Мой гитарист присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– И сдержу слово, командир. Каждую неделю.

Она изучающе посмотрела на него, потом кивнула, удовлетворившись. Потом ее взгляд перешел на меня.

– А ты… смотри за ним. Он иногда грустит. А когда грустит – молчит. Это плохо, Мейв.

От этой детской, пронзительной наблюдательности у меня сжалось горло.

– Я постараюсь. Буду разговаривать с ним, когда молчит.

Эрика улыбнулась, и это была солнечная, всепобеждающая улыбка.

– Хорошо. Тогда договорились.

Она протянула кулачок, и мы совершили наш странный, трогательный ритуал – щелчок, удар, щелчок.

– У меня есть кое-что для тебя, Мейв. Ты посмотри это, когда будешь идти на самолет.

– Обещаю, Эрика.

Воздух вокруг изменился. Прозвучало последнее объявление о нашем рейсе. Время островка истекло. Мой гитарист поднялся с колен, и снова в его осанке, в разрезе глаз появилась та собранность, с которой он выходил на сцену. Он взял наши чемоданы и мою руку.

Его взгляд скользнул по лицам тех, кто оставался: по Арчи, засунувшему руки в карманы, по Эмили, все еще сохранявшей свою отстраненную позу, по Белле, смотрящей с тихой грустью и надеждой, по Эрике, уже деловито разворачивавшей свою коляску.

– Все, – сказал он голосом, который перекрыл гул аэропорта. – Нам пора.

Мы пошли, не оглядываясь. Его пальцы были переплетены с моими так крепко, что, казалось, слились в одно целое. В ушах еще стоял смех Арчи, тихий голос Беллы, серьезные инструкции Эрики. В одной руке я сжимала ее сверток с котами-космонавтами, в кармане ждали ключи от синей машины, а ладонь моего парня была моим главным компасом.

И пока мы пересекали невидимую границу между их миром и нашим общим путем, я вдруг осознала простую, оглушительную истину. Меня оставили с ним. Доверили ему. Как самое ценное. И это молчаливое благословение его семьи, это прощание без слез, но с теплом в глазах, было прочной основой, на которой можно было строить что угодно – будущее, разделенное океанами и сценами, потому что за спиной у моего гитариста теперь была не только его тяжелая история, но и их тихая поддержка. А у меня – ключи не только от машины, но и от этой новой, невероятно сложной и бесконечно ценной части жизни под названием «мы».

Глава 22

Возвращение в школу после яркого мира Нью-Йорка и тихой гавани квартиры моего гитариста оказалось погружением в другую реальность. Воздух здесь пах мелом, мылом для рук и старыми книгами. Этот запах был моей территорией. И первые минуты в классе это подтвердили.

Дверь едва успела открыться, как на меня обрушился шквал. Не молчаливое любопытство или шепотки за спиной, а чистый, нефильтрованный восторг.

– Мисс Лорин! Вы вернулись!

– Мы вас ждали!

– А у меня котенок родился, я рисунок принес!

Шестнадцать пар рук тянулись ко мне, шестнадцать голосов сливались в радостный гул. В этом хаосе крошечных объятий, в липких от завтрака ладошках, в искренних рассказах о произошедшем за дни моего отсутствия, вся накопленная тревога растаяла. Здесь, среди этих стен, заваленных рисунками и книжками, я была не Мейв, разрывающейся между мирами. Я была просто их учительницей. И этого хватало, чтобы дышать полной грудью.

День пролетел в привычной рутине. Уроки, споры о сказочных героях, помощь в завязывании шнурков, похвала за старательно выведенные буквы. Никто не спрашивал о Нью-Йорке, о Дориане, о статьях в прессе. Их мир оставался цельным и простым, вращающимся вокруг волшебства на страницах книг и сложения яблок в задачках.

Идиллия, как это часто бывает, закончилась с последним звонком. Когда я, проводив последнего ученика, принялась раскладывать на столе материалы на завтра, в дверном проеме возникла фигура секретаря, мисс Кроуфорд. Ее лицо, обычно нейтральное, сейчас было маской вежливой бесстрастности, за которой читалось напряжение.

– Мисс Лорин. Мистер Холлоуэй просит вас зайти в кабинет. Безотлагательно. По вопросу распределения средств, поступивших после благотворительного мероприятия.

Сердце, только что умиротворенное детским смехом, резко и болезненно екнуло. «Благотворительное мероприятие». Так, видимо, в официальных бумагах следовало называть оглушительный концерт моей рок-звезды, спасший школьные кружки. Фраза «безотлагательно» повисла в воздухе тяжелым предчувствием.

Кабинет директора встретил меня стерильным холодом. Мистер Холлоуэй стоял у окна, спиной ко входу, созерцая пустынный школьный двор. Разговор начался не сразу. Он дал мне пройти до стула, опуститься на жесткую деревянную поверхность, дал почувствовать всю неловкость ожидания. Только затем медленно, почти театрально, развернулся.

– Мисс Лорин. – Его голос был ровным, намеренно лишенным интонаций. – Прежде всего, формальности. От лица администрации и попечительского совета выражаю вам признательность за привлечение… значительных спонсорских средств. Деньги поступили на счет. Кружки сохранены. На бумаге все требования удовлетворены.

Он сделал паузу, прошелся взглядом по какой-то папке на столе, но не открыл ее. Вместо этого его глаза, холодные и оценивающие, снова устремились на меня.

– Однако, – директор сложил руки на столе, и его пальцы сцепились в тугой замок, – благодарность – это одно. А последствия – нечто совершенно иное. Ваш… покровитель, мистер Блэквуд, устроил здесь не просто концерт. Он устроил событие, которое привлекло внимание. Не только родителей и учеников. Но и надзорных органов.

Директор откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал тяжелее, пронзительнее.

– Вчера у меня состоялся продолжительный разговор с ревизором из городского управления образования. Они проявили внеплановый интерес к нашей финансовой деятельности. Особенно к процедурам распределения школьного бюджета и истории закупок оборудования за последние годы. Очень детальный интерес.

Во рту пересохло. Адвокат моего гитариста, детектив Стерлинг… Они действовали. И Холлоуэй это почувствовал. Он не знал наверняка, откуда дует ветер, но уже видел надвигающуюся бурю.

– Мистер Холлоуэй, если все процедуры соблюдались, то проверкам нечего…

– Пожалуйста, не будем наивными, мисс Лорин, – он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала резкая, металлическая нотка. – Школа – это сложный механизм. Здесь важна стабильность, доверие и четкие границы. Когда в этот механизм извне привносится элемент такой… хаотичной силы и влияния, это вызывает дисбаланс. Проверки, запросы, подозрения – все это не проходит бесследно для репутации учреждения. Для моей репутации.

Холлоуэй встал и медленно прошелся за своим столом, не сводя с меня глаз. В его движениях была скрытая угроза хищника, оценивающего добычу.

– Ваш благодетель, мисс Лорин, купил нам временную передышку своими деньгами. Но своими неосторожными действиями, вмешательством в процессы, которые его не касаются, он, возможно, создал куда более серьезные проблемы. Потому что если в ходе этих внезапных проверок будут выявлены малейшие, даже технические несоответствия, ответственность ляжет не на него. Ответственность ляжет на меня. Как на руководителя. И, косвенно, на того, кто привел этого… ураган в наши спокойные воды. Вы понимаете, о чем я?

Понимала. Каждое слово. Это была не просьба, а ультиматум, замаскированный под административную беседу. Он говорил: «Заставь своего парня убрать руки прочь, или тебе несдобровать».

– Мистер Холлоуэй, – я заставила свой голос звучать тверже, чем чувствовала себя внутри. – Мистер Блэквуд действовал и действует исключительно в интересах детей этой школы. Если в наших финансовых процедурах все в порядке, то проверки лишь подтвердят это.

Директор замер. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах вспыхнул холодный, ядовитый огонек.

– Идеальный порядок – абстракция, мисс Лорин. В реальном мире бумаги имеют свойство теряться, а формулировки – допускать двойное толкование. Наивность – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я настоятельно рекомендую вам донести эту мысль до вашего… гитариста. Пусть он сосредоточится на своем искусстве. А школа – это моя зона ответственности. Мой дом. И я не намерен позволять устраивать в нем ревизии под прикрытием благотворительности. Вы свободны.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была не просто злость. Это был страх загнанного в угол зверя, готового биться до конца. И он четко указал на меня – как на слабое звено, как на проводник этой угрозы в его устоявшийся мир.

Мой парень хотел быть героем. Но его рыцарский порыв, прямое нападение на несправедливость, обернулось бомбой замедленного действия прямо под ногами в моей крепости. И теперь мне предстояло решить: рассказать об этом своему гитаристу, рискуя разжечь его ярость и привести к открытому взрыву, или молча нести этот груз, пытаясь балансировать на тонкой грани между его правдой и своей повседневной жизнью, которая начинала давать трещины.

Дорога домой в синей «Тойоте» казалась размытой, как будто я плыла сквозь густой туман. Машина моего гитариста была удобной, быстрой, но сегодня ее кожаный салон казался чужеродным коконом, отгороженным от мира, который только что пытался меня раздавить. Я припарковалась у своего дома – нет, у нашего дома теперь – и долго сидела, глядя на теплый, маслянистый свет в окнах. Этот свет обычно обещал покой. Сегодня он казался лишь иллюминацией на краю пропасти.

Войдя внутрь, я вдохнула знакомый запах грибного супа, который оставила в мультиварке с утра. Но тут же его перебил резкий, отрывистый голос. Мой гитарист расхаживал по гостиной с наушником в ухе, и его речь была совсем не песней – это была рубленая, бескомпромиссная диктовка.

– Рози, последнее слово за мной. Если промоутер не может обеспечить заявленный звук, мы отменяем выступление… Я не обсуждаю компромиссы. Это базовая вещь.

Я молча прошла мимо, поймав его короткий, отвлеченный взгляд. Он поднял палец, мол, «одну минуту», но я уже скрылась в спальне. Здесь было тихо. Здесь пахло мной, нашими вещами, нашим общим пространством. Я сбросила пиджак, будто с него сыпалась ледяная крошка с кабинета Холлоуэя, и уткнулась лицом в его свитер, случайно брошенный на кровать. От него пахло им – древесным одеколоном. На секунду стало легче.

Потом я умылась, долго и тщательно, смывая с кожи ощущение липкого, оценивающего взгляда директора. Когда я вернулась на кухню, было тихо. Видеозвонок закончился. Мой парень стоял у окна, спиной ко мне, сжимая телефон в руке. Его плечи были напряжены, словно готовы были принять на себя любой удар.

– Извини, – сказал Дориан, не оборачиваясь. – Эти бесконечные согласования. Они вытягивают все соки.

Его голос звучал хрипло от долгого разговора и усталости.

– Ничего, – ответила я, включая плиту, чтобы подогреть суп. – У всех бывает.

Он наконец повернулся. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас казалось высеченным из камня – красивым, но отстраненным. Дориан подошел, обнял меня сзади, прижал подбородок к моей макушке. Это объятие было привычным, но в нем не было прежней беззаботности – была тяжесть, и моя, и его собственная.

– Рассказывай, – тихо произнес мой гитарист прямо у меня над ухом. – Что там натворил этот клерк в своем картонном замке?

Мы сели за стол. Я разлила суп по тарелкам, и пар от него стлался между нами, как дымовая завеса. И я начала рассказывать. Без эмоций, насколько это было возможно. Про вызов, про «благодарность», про вопросы о бюджете, про намеки на мою «непрофессиональную вовлеченность». Я опустила самые грязные угрозы – слова о психическом состоянии, о влиянии на детей. Произнести их вслух, здесь, на нашей кухне, значило бы впустить эту грязь в наш дом.

Но мой гитарист слушал с таким напряженным вниманием, словно ловил каждую невысказанную ноту между словами. Его лицо не менялось, только взгляд становился все темнее, холоднее. Когда я закончила, Дориан отодвинул свою нетронутую тарелку.

– Позволь мне понять, – его голос был тихим, ровным, и от этого становилось только страшнее. – Этот человек, этот… администратор, позволил себе вызвать тебя, отчитать, как провинившегося ребенка, и намекнуть, что твоя личная жизнь – проблема для его учреждения?

– Он говорил о репутации школы, Дориан. О стабильности.

– Стабильности? – Мой парень коротко, беззвучно рассмеялся. В этом смехе не было ни капли веселья. – Он говорил о власти. О том, что в его маленьком царстве только он решает, что правильно, а что нет. И что ты, со мной за спиной, выбиваешь почву у него из-под ног.

Он встал и начал медленно ходить по кухне. Его движения были сдержанными, но в каждом шаге чувствовалась сжатая пружина.

– Знаешь, что самое отвратительное? – продолжал мой гитарист, останавливаясь передо мной. – Он злится и боится. Холлоуэй почуял угрозу своей маленькой, налаженной жизни. И вместо того, чтобы разобраться в сути, он пытается давить на тебя. На тебя! Потому что ты ближе и кажешься ему слабее.

В его глазах горело нечто первобытное. Не ярость, а холодное, безжалостное презрение.

– Мейв, я… – он запнулся, сжал кулаки, разжал. – Меня бесит, что он посмел направить это дерьмо на тебя. Что он заставил тебя сегодня чувствовать себя так, будто ты что-то сделала не так.

Дориан снова сел, протянул руку через стол, и его пальцы закрыли мою ладонь. Его прикосновение было теплым, почти обжигающим на фоне ледяного спокойствия его лица.

– Этого нельзя оставлять так, – сказал он уже мягче, но с той же железной нотой в голосе. – Нельзя давать таким людям думать, что с тобой можно так обращаться. Никогда.

Я смотрела на наши соединенные руки. Его – большие, с мозолями от струн, сильные. Мои – обычные, в меловой пыли и чернильном пятне от сегодняшних проверочных. Такие разные. И видящих проблему с таких разных берегов.

– Я не хочу, чтобы ты что-то делал, – тихо сказала я. – Я просто… мне нужно было тебе рассказать.

Мой гитарист смотрел на меня долго и внимательно, будто пытаясь прочесть между строк все страхи, которые я не озвучила.

– Рассказывать – это только начало, – наконец произнес он. – Но хорошо. Хорошо, что ты сказала. Спасибо.

Он потянулся и погасил основную люстру, оставив гореть только маленькую лампу над столом. Суп в тарелках остыл. Наш аппетит пропали. Но мы сидели так, в полумраке, держась за руки, и эта тишина была красноречивее любых слов. Он был зол не на мир, а на того, кто причинил мне боль. А я была слишком измотана, чтобы решать, что с этой злостью делать. Сегодня хватило и того, что мы были вместе в этой тишине. Завтрашние решения могли подождать до утра.

Тишина за столом была тягучей, но комфортной. Это молчание было нашим общим убежищем после бурного дня. Я чувствовала, как тепло чаши согревает ладони, и этот простой комфорт понемногу растапливал лед внутри. Мой гитарист сидел напротив, его зеленые глаза в мягком свете кухонной лампы казались глубже, уставше. Он смотрел на меня не как рок-звезда, оценивающая публику, а как человек, пытающийся разглядеть тени за словами.

Вдруг он вздохнул, провел рукой по лицу, словно стирая остатки рабочего напряжения, и потянулся за телефоном, лежавшим рядом с солонкой.

– Кстати, пока мы тут… – он произнес это с легкой, натянутой усмешкой, пролистывая экран. – Полюбуйся на наше скромное обаяние. Рози только что скинула.

Он перевернул телефон и протянул его мне. На экране – глянцевая обложка журнала «Starline». Крупный, чуть зернистый, но идеально составленный кадр. Мы с Дорианом на Хай-Лайн. Я смеюсь, запрокинув голову, а мой гитарист, обняв меня за талию, целует в висок. Огни ночного города за спиной превратились в россыпь золотых блесток. Заголовок кричал: «Тайная прогулка: Дориан Блэквуд и его новая муза».

Я рассматривала фотографию. Странно, но внутри не поднялось ни волнения, ни гнева. Только плоская, усталая констатация факта. Да, это мы. Да, это красиво. Да, это теперь принадлежит всем.

– Хорошо сняли, – сказала я, возвращая телефон. Голос прозвучал ровно, почти монотонно. – Свет поймали удачно.

Мой парень принял телефон, но не убрал его. Он смотрел на меня с явным, нескрываемым недоумением, его брови слегка приподнялись.

– И… все? – переспросил мой гитарист, медленно отставляя смартфон в сторону. – Мейв, это обложка одного из самых читаемых светских журналов. Нас видят миллионы. О нас снова будут говорить, строить теории, копаться. Тебя это… вообще не беспокоит?

В его голосе прозвучало не раздражение, а искреннее любопытство. Он ждал другого: моей тревоги, негодования, возможно, даже страха перед новым витком внимания. А я чувствовала лишь глубокую, всепоглощающую апатию.

– Беспокоит? – Я откинулась на спинку стула, глядя на пламя свечи между нами. Оно колыхалось от моего дыхания. – Нет. Не это. Это просто… шум. Фоновый шум. Если я буду рядом с тобой, Дориан, такого не избежать. Ты – человек из заголовков. Рядом с тобой и я становлюсь частью картинки. Я приняла это. Это плата за вход в твой мир. И сегодня, после того, что сказал Холлоуэй… какие-то сплетни в журнале кажутся детскими шалостями. Пустая шелуха.

Я посмотрела на него. На его лице отразилась сложная гамма чувств: облегчение, что я не впадаю в панику, и в то же время – легкая растерянность. Его собственная жизнь была построена на контроле над этим «шумом», на сложной игре с медиа. А я просто… отмахнулась от него.

– Ты удивительна, – наконец произнес он, и в его голосе зазвучала теплая, почти нежная нота. – Большинство людей в такой ситуации либо рвут на себе волосы, либо начинают строить планы, как использовать эту публичность. А ты… ты просто пожимаешь плечами. Меня это не может не беспокоить. Но если ты так спокойна… значит, я могу немного выдохнуть. Мой гитарист помолчал, его взгляд стал сосредоточенным, деловым.

– Что касается более серьезных вещей. Майлз приедет завтра. Утром. Он разберет все по полочкам: и по вопросу со Скарлетт, и по ситуации с вашим директором. У него будут все документы, все варианты решений. Тебе не придется делать ничего – только выслушать и сказать, какой путь тебе ближе.

В его словах не было прежней агрессии, желания сокрушить врага. Была четкая, уверенная организация процесса.

– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как камень на душе становится чуть легче. Не потому, что проблема исчезла, а потому, что ее взяли в плотные, профессиональные тиски. – Я буду дома после обеда. После уроков.

Мой парень улыбнулся, и это была настоящая, спокойная улыбка, впервые за весь вечер.

– Идеально. А теперь, – он встал, забрал наши тарелки и отнес к раковине, – давай забудем на пару часов и о директорах, и о журналах. Есть идея получше.

Он включил на колонке тихую, меланхоличную инструментальную композицию и погасил основную люстру. В комнате остались гореть только свечи. И в этом теплом, танцующем свете, под тихие звуки саксофона, мы просто были. Двое людей, которые выбирали друг друга снова и снова, несмотря на обложки журналов, злых директоров и неизбежный отсчет дней до разлуки. И в этот момент этого хватало. Хватало с избытком.

Следующее утро в школе началось с того единственного, что могло вернуть мне чувство почвы под ногами. Учительская, пропахшая старым кофе и свежей бумагой, гудела, как улей, но в её шуме была знакомая, почти домашняя мелодия. И среди этого гомона – три острова спокойствия и понимания: Лили, аккуратно раскладывающая печеньки на тарелочке, Зара, с недовольным видом размешивают что-то в своей огромной кружке, и Рокси, уже успевшая повесить на спинку стула кожаную куртку и разложить яркие скетчбуки.

– А вот и наша путешественница! – просипела Рокси, первой заметив меня, и тут же обняла так, что затрещали кости. От неё пахло кофе и цитрусовой жвачкой – запах бесшабашности и поддержки.

– Мы уж думали, ты там, среди небоскребов, совсем забыла про наш заброшенный порт, – сказала Зара, но в её колючем тоне я уловила ноту облегчения. Она тоже встала и, к моему удивлению, легко обняла меня за плечи.

Лили просто сияла, поставив передо мной кружку с травяным чаем, который я люблю.

– Рассказывай. Но сначала – выпей. Ты выглядишь… как после шторма.

Их присутствие, это простое, нерушимое трио, было лекарством, в котором я нуждалась. Я достала из сумки небольшие свертки – красивые кожаные ежедневники, купленные ещё в Нью-Йорке в маленьком магазинчике, и брелочки в виде крошечных музыкальных инструментов: скрипки, микрофона и барабанной палочки.

– Чтобы помнили, кто из нас кто, – улыбнулась я, раздавая подарки.

Воцарилось приятное смятение с разглядыванием и благодарностями. А потом Лили, сияя ещё больше, чем обычно, объявила:

– А у меня новость! Сегодня вечером у нас с Эндрю барбекю во дворе. И мы зовём абсолютно всех. В смысле, вас, девочки, и ваших… ну, парней, если они свободны и не против пообщаться с обычными смертными.

Рокси тут же захлопала в ладоши.

– Я в деле! Сайлас будет рад выбраться куда-то, кроме репетиционной будки. Ему уже весь наш эпос про учительскую жизнь за уши втянули.

Зара кивнула, уже изучая свой новый ежедневник.

– У меня планов на вечер как раз ноль.

Все взгляды автоматически перешли на меня. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Вечер с подругами, парнями… и моим гитаристом. Миры снова должны были столкнуться, но на этот раз на нейтральной, дружеской территории. Это было одновременно и страшно, и заманчиво.

– Дориан… он должен встретиться сегодня с юристом, – осторожно начала я. – Но если успеет… думаю, он будет рад.

– Отлично! – воскликнула Лили. – Тогда договорились. Приезжайте часов в семь. Я только попрошу всех не надевать ничего… ну, слишком звёздного. У нас во дворе соседи любопытные.

Мы засмеялись, и разговор на минуту переключился на бытовые мелочи: что принести, во сколько точно, нужны ли пледы. Но под этим легким щебетом во мне копилось невысказанное. Эти три женщины знали меня лучше всех на свете. И после вчерашних бурь с директором и тяжелого, хоть и нежного вечера с моим парнем, мне отчаянно нужен был их совет. Не юриста. Их.

– Девочки, – начала я, когда смех стих, и мои пальцы сами собой стали теребить край нового ежедневника. – Пока мы все тут… у меня есть вопрос. Вернее, не вопрос. Просто мысли, от которых голова идет кругом.

Учительская внезапно стала очень тихой. Рокси перестала рисовать на полях своего скетчбука, Зара отложила кружку, а Лили наклонилась ко мне, ее лицо выражало готовность слушать.

– Дориан… он предложил мне переехать в Нью-Йорк. После своего тура.

Тишина повисла на несколько томительных секунд. Потом начала говорить Зара.

– Вау. Ну, это серьезно. Надолго?

– Насовсем, видимо. Или настолько надолго, насколько… это будет работать.

Лили приложила ладонь к щеке.

– Ох, Мейв. А школа? А твой дом?

– Вот именно об этом я и думаю, день и ночь, – призналась я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. – Он говорит, что решит все вопросы, найдет мне работу или могу просто… заниматься чем захочу. Но это же не я. Я не могу просто взять и бросить все. Своих детей, этот дом, вас…

Я ждала. Ждала, что Рокси скажет что-то бунтарское в духе «бросай всё и лети на крыльях любви!», что Лили начнет тревожно вздыхать о стабильности. Но следующей заговорила Зара. И ее слова прозвучали с такой тихой, неожиданной прямотой, что я буквально отшатнулась.

– А он делает тебя счастливой? – спросила Зара, глядя на меня своими проницательными, чуть прищуренными глазами.

Вопрос повис в воздухе, простой и оглушительный.

– Я… – я запнулась. – Да. Очень. Но счастье же не… оно не существует в вакууме. Есть обязанности, долг…

– Долг перед кем? – не отступала Зара, ее голос был спокоен и аналитичен. – Перед системой, которая готова вышвырнуть тебя по первому совету директора? Перед детьми, которые вырастут и уйдут, и у них будут другие учителя? Ты отдаешь им все – свою энергию, свою заботу, свою жизнь. А что оставляешь себе?

Рокси, обычно такая громкая, молчала, внимательно глядя на Зару, а потом на меня. Лили выглядела задумчивой.

– Зара, это же не так просто… – начала я.

– Это проще, чем ты думаешь, – перебила меня подруга. – Мы не говорим о том, чтобы все бросить и сбежать. Мы говорим о выборе. Ты выбрала свою профессию, свой город, свой дом. И это был правильный выбор. Но теперь у тебя появился другой. Человек, который видит тебя настоящую и который предлагает тебе другой масштаб жизни. Если он делает тебя по-настоящему счастливой, если с ним ты чувствуешь себя цельной… почему бы не согласиться? Хотя бы попробовать?

Ее слова, лишенные обычного скепсиса, были похожи на чистый, холодный поток воды, омывающий раскалённые камни моих мыслей. Она свела все к самой сути, отбросив шелуху страхов и «а что, если».

–Ты так думаешь? – прошептала я, глядя на Зару.

– Я думаю, что ты слишком долго жила для других, Мейв, – тихо сказала Зара. – И этот человек… Дориан… он, кажется, первый, кто искренне хочет жить для тебя. И с тобой. Не пользуйся этим как оружием против себя. Подумай об этом. Не как учительница, а как женщина. Просто как женщина, которая имеет право на свое счастье.

В учительской воцарилась глубокая тишина. Даже фоновая суета затихла. Я смотрела на своих подруг – на Лили с ее безмолвной поддержкой, на Рокси с ее понимающим кивком, на Зару с неожиданной, разбивающей все стены мудростью.

И впервые за все дни мучительных раздумий внутри что-то дрогнуло и сместилось. Не было ответа. Не было решения. Но появилась крошечная, едва различимая трещина в стене страха. Трещина, сквозь которую пробивался простой вопрос: А что, если она права? Что, если счастье с моей рок-звездой – это не предательство всего прежнего, а просто… новая глава? Самая захватывающая и страшная из всех.

Урок шел своим чередом, погружая нас всех в спокойный, почти медитативный ритм. На экране медленно раскручивались кадры макросъемки: капли росы на паутинках, нежные лепестки, тянущиеся к солнцу. Шестнадцать пар детских глаз, широко раскрытых от восторга, следили за волшебством природы на экране, а я, стоя у доски, чувствовала привычное, щемяще-радостное чувство – будто я не просто учитель, а проводник в мир чудес.

В тишине, нарушаемой лишь закадровым голосом диктора и редким восхищенным шепотом, вибрация телефона в кармане брюк смогла меня напугать. Я машинально достала его, чтобы отключить, но взгляд упал на имя на всплывающем уведомлении. Зара.

Обычно она не писала во время уроков. Значит, что-то срочное. Сделав вид, что поправляю проектор, я отвернулась к окну и открыла сообщение.

Строки сначала не складывались в смысл. Просто набор слов: «подруга», «люблю», «нюанс». А потом – имя. Люциан.

Воздух выветрился из легких. Экран с цветами поплыл перед глазами. Мой мозг буквально прокручивает недавние моменты с моим другом детства: его лицо в свете софитов в «Ржавом Якоре», его руки, угроза: «Я уберу его с твоего пути».

Я сделала глубокий вдох. И прочла сообщение до конца. Зара писала о своих чувствах. И в каждой строчке сквозила не ее привычная колючая уверенность, а уязвимость и страх меня потерять.

Шок отступил так же быстро, как и накатил, оставив после себя странную ясность. Это была Жизнь, в которой у моей подруги, умной, циничной и невероятно чуткой внутри, проснулось чувство к человеку, с которым у меня остались только шрамы. И она, Зара, которая всегда все анализировала и знала лучше всех, просила понимания с моей стороны.

Пальцы сами потянулись к экрану. Не было времени на долгие размышления. Только правда.

Мейв: Милая, мы взрослые люди. И тебе не нужно мое разрешение или одобрение на то, чтобы быть счастливой. Ты – умная и самодостаточная девушка. Ты все взвесила. Если Люциан с тобой другой, если делает тебя счастливой – это главное. Мои личные вопросы с ним остаются моими. Они не имеют никакого отношения к тебе. Я люблю тебя. И я на твоей стороне. Всегда.

Я отправила сообщение и выключила экран, сунув телефон глубоко в карман, будто закапывая прошлое. Когда я обернулась к классу, маленькая Эмили уже тянула руку, ее лицо было озабочено.

– Мисс Лорин, а если растению не нравится, где оно растет, оно может уехать? Как люди?

Вопрос, прозвучавший из детских уст, был таким простым и таким сложным одновременно. Я посмотрела на ее серьезные глаза, на экран, где показывали корни, крепко держащиеся за землю, и на окно, за которым был огромный мир.

– Некоторые растения очень крепко держатся за свое место, Эмили. Их корни глубоки. А некоторые семена путешествуют с ветром, – сказала я, – И находят новую почву. И там расцветают по-новому. И это тоже правильно.

Дом в конце улицы уже маячил в предвечерних сумерках, обещая покой и привычные запахи лаванды и старого дерева. Я уже почти ощущала тепло домашних стен, как взгляд выхватил знакомый силуэт и непривычный автомобиль. Рядом с моей синей «Тойотой» стоял строгий темный внедорожник, а возле него – две мужские фигуры. Высокий, в черной кожаной куртке, с узнаваемым наклоном головы – мой гитарист. И другой, в идеально сидящем костюме, с тонкой кожаной папкой в руках – Майлз.

Они только выходили из машины, и по тому, как мой парень что-то говорил, а юрист внимательно слушал, слегка кивая, было ясно – разговор начался без меня. Легкая волна досады нахлынула и тут же отступила, смытая усталостью. Возможно, это к лучшему. Возможно, сегодня у меня не было сил на долгие обсуждения, а нужны были только факты и решения.

Увидев меня, мой гитарист прервался и сделал несколько шагов навстречу. Его лицо в мягком свете угасающего дня было серьезным, но не мрачным. В глазах читалась усталость, но и тепло.

– Вовремя, – просто сказал Дориан, и когда я подошла ближе, наклонился и коснулся губами моей макушки. Этот простой, интимный жест сказал больше любых слов. «Я здесь. Ты дома».

Майлз вежливо кивнул, его взгляд был быстрым и оценивающим.

– Мисс Лорин. Хорошо, что вы вернулись.

Мы вошли в дом, и я, словно на автопилоте, повесила пальто и направилась на кухню. Действия – щелчок чайника, стук чашек о стол, шелест бумажных фильтров с рассыпным чаем – создавали спасительный ритуал, мостик между миром, где я была мисс Лорин, и миром, куда сейчас вошел человек с папкой, решающей судьбы.

Майлз, сняв пиджак, занял место за столом, положив перед собой папку. Дориан остался стоять у стойки рядом со мной, его плечо почти касалось моего, излучая молчаливую, но ощутимую поддержку.

– Я посетил приют и ознакомился с обновленными материалами по делу Скарлетт Вэй, – начал Майлз без предисловий, открывая папку. Его голос был ровным, чистым, лишенным эмоциональных окрасок, как стерильный хирургический инструмент. – Подтвердились первоначальные данные о систематическом домашнем насилии. Мать девочки, миссис Вэй, в ходе бесед с психологом признала, что знала о побоях со стороны супруга. При этом, согласно ее же показаниям и свидетельствам соседей, она не обращалась в правоохранительные органы и не предпринимала действий для защиты ребенка. Более того, после последнего инцидента, приведшего к госпитализации, миссис Вэй изначально скрывала его причины.

Я закрыла глаза, пытаясь осмыслить не просто равнодушие, а это леденящее соучастие молчанием. Знать и позволять. Видеть и прятать. Это было страшнее любой вспышки ярости.

– На этом основании, – продолжил юрист, – мы имеем исчерпывающие правовые основания для инициации процедуры лишения ее родительских прав. Вероятность успеха я оцениваю как крайне высокую. Это вопрос корректного оформления документов и соблюдения процедурных сроков.

Чайник взвыл и щелкнул. Резкий звук ворвался в напряженную тишину кухни. Я разливала кипяток по чашкам, и струйка пара на мгновение скрыла строгие черты лица Майлза.

– И это… единственный выход? – спросила я, и мой голос прозвучал приглушенно, будто из другой комнаты.

– Для обеспечения физической и психологической безопасности ребенка? Да, конечно, мисс Лорин. Возвращение в прежнюю среду было бы неприемлемо. Лишение прав откроет для Скарлетт путь к помещению в новую, безопасную семью.

– В новую семью, – повторила я, ставя чашку перед юристом. Слова были тяжелыми, как булыжники. – Значит… девочку удочерит кто-то другой. И я… я, возможно, больше никогда ее не увижу.

Вот где таилась настоящая боль. Разум полностью соглашался. Лишение прав – это правильно. Это спасение. Это свет в конце туннеля для Скарлетт. Но сердце – это глупое, привязчивое сердце, которое уже отвело девочке тихую комнатку внутри себя, – сжималось в комок ледяного страдания. Ее рисунки, прикрепленные магнитом к моему холодильнику. Тихий, доверчивый вопрос: «Значит, я не сломалась?» Все это станет частью чужой жизни, истории. А я останусь лишь воспоминанием. Еще одним взрослым, который в ее жизни «был и исчез».

И в этот самый момент, когда внутренняя боль грозила перелиться через край, сбоку протянулась рука. Теплая, широкая ладонь Блэквуда легла поверх моей, лежавшей на столешнице. Он просто взял мою руку в свою и начал медленно, ритмично проводить подушечкой большого пальца по моим костяшкам. Он помогал справиться с неумолимой болью в моей груди. Проблема моей профессии – эмоциональная привязка к детям.

– Процесс усыновления небыстрый, – сказал Майлз, делая лаконичную пометку в своем блокноте. – И у вас, как у заинтересованного лица, будет возможность участвовать в процессе подбора приемной семьи, если, конечно, хотите. Фонд готов взять на себя полное финансовое и юридическое сопровождение этого процесса. Мы можем обеспечить, чтобы переход для ребенка был максимально плавным и психологически комфортным.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Глаза наполнились влагой, мир на мгновение поплыл. Я смотрела на наши соединенные руки и на аккуратные строки в папке Майлза, которые безжалостно перекроили судьбу маленькой девочки.

Понимание и боль существовали во мне одновременно, не отменяя, а усиливая друг друга. Да, это был единственный путь. Да, это было правильно. И да, от этого разрывалось сердце.

Проводив Майлза, я еще какое-то время стояла в прихожей, прислонившись к закрытой двери. В ушах все еще гудели его ровные, неумолимые формулировки, а в ладони словно застыло тепло от прикосновения моего гитариста. Тишина дома, обычно такая уютная, сейчас казалась слишком громкой, в ней слишком явно звучало эхо только что принятых решений.

Глубоко вздохнула и прошла на кухню, где Дориан уже мыл чашки. Я наблюдала, как он аккуратно ставит фарфор на сушилку, и в этой простой бытовой сцене было что-то невероятно умиротворяющее.

– Дориан, – начала я, опираясь о дверной косяк. – Насчет сегодняшнего вечера…

Он обернулся, вытирая руки полотенцем.

– Лили звала нас всех на барбекю. К себе во двор. Девчонки будут, их парни…

Я сделала паузу, подбирая слова. Мысль о шумной, веселой компании после такого тяжелого разговора казалась нелепой. Да и взгляд моего гитариста, устремленный куда-то вдаль, к бесконечным спискам дел по туру, говорил сам за себя.

– Но я понимаю, у тебя полно своих дел. Репетиции, подготовка… Ты и так сегодня потратил время на встречу с Майлзом. Не стоит тебя отрывать. Я съезжу одна, ненадолго.

Я сказала это, уже почти смирившись с такой логикой. Будет правильно. Будет удобно. Мы оба устали, у каждого свои нюансы.

Но Дориан не согласился. Он отложил полотенце и медленно подошел ко мне. Его глаза, темные и внимательные, изучали мое лицо.

– Лили – твоя подруга, – произнес он тихо, но твердо. – Важно для тебя. Значит, важно и для меня. Тур никуда не денется, – Дориан как будто понял, что я хотела спросить. – А такие вечера – они как раз ради того, чтобы все остальное не свело с ума. Особенно после… всего этого.

Он кивнул в сторону стола, где только что лежала папка Майлза.

– Ты уверен? – прошептала я. – Там будет просто… обычная жизнь. Никакого пафоса.

На лице моего гитариста появилась та редкая и настоящая улыбка, которая достигала глаз.

– Обычная жизнь с тобой, Мейв, – это всё, чего я сейчас хочу. После Нью-Йорка, всех этих разговоров… мне нужна простота. Нужно видеть тебя счастливой среди своих людей. И, – он усмехнулся, – возможно, я наконец-то научусь готовить колбаски на гриле.

Я рассмеялась. Все напряжение дня начало потихоньку растворяться.

– Хорошо, – сказала я, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к его груди. Я слышала ровный стук его сердца. – Тогда нам нужно только сменить парадную одежду на что-нибудь попроще и купить хорошего мяса. Лили сказала, главное – не одеваться «слишком звездно».

Мы стояли так, в полумраке кухни, и за окном окончательно стемнело. Тяжелый день подходил к концу. Но впереди был вечер. Простой, теплый, наполненный смехом друзей и запахом дыма от гриля. И мой парень, моя рок-звезда, выбрал быть частью этого вечера. Выбрал быть просто человеком. Моим человеком. И в этом выборе, таком простом и таком важном, была вся наша хрупкая, непобедимая надежда.

На кухне Лили пахнет свежезаваренным кофе, ванилью от только что испеченного пирога и далекой, но навязчивой ноткой дыма от мангала. Звуки смеха и обрывков мужских разговоров доносились через закрытую панорамную дверь. Я старательно раскладывала вилки рядом с тарелками, ощущая под пальцами прохладу фарфора. Казалось, все было как всегда. Обычная суббота у друзей. Но под этой оболочкой нормальности все внутри меня было стянуто в тугой, болезненный узел.

– Мейв, ты что, вилки по фен-шую раскладываешь? – Рокси ткнула меня локтем в бок, проносясь мимо с охапкой салфеток. На ней были джинсы-клеш, в которых она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала семидесятых. – Расслабься.

Я попыталась улыбнуться.

– Просто хочу, чтобы все было идеально. Лили же столько готовила.

– Лили готовила только пирог, – фыркнула Рокси, но в ее глазах мелькнуло понимание. После нашего ночного разговора в Нью-Йорке она видела меня насквозь.

Лили, сияющая в своем нежно-розовом платье, похлопала меня по плечу.

– Все и так идеально, дорогая. Спасибо, что помогаешь. Эй, посмотри на них, – она кивнула в сторону двора.

Я подняла взгляд. Трое мужчин копошились у огромного мангала. Энтони, сосредоточенный, как хирург, переворачивал стейки. Сайлас, сосредоточенно хмурясь, следил за сосисками, будто от этого зависела судьба вселенной. И он. Мой Дориан был в простом синем спортивном костюме и темной куртке. Он что-то говорил Сайласу, и тот рассмеялся, отмахнувшись от дыма. Дориан улыбался своей редкой, непринужденной улыбкой, которая доходила до глаз. Он выглядел расслабленным. Просто человеком.

И от этого зрелища в груди защемило еще больнее. Потому что это была иллюзия. Красивая, теплая, но иллюзия. Завтра, послезавтра – его жизнь снова поглотит самолеты, отели, сцены. А моя… моя останется здесь, в Сисайде, в классе с мелками и детскими рисунками. И я не знала, как соединить эти две картинки в одну.

– Выглядит мирно, да? – тихо сказала Рокси, поставив на стол графин с лимонадом. – Словно и не было всех этих… разборок.

– Да, – просто ответила я, не в силах выразить весь клубок эмоций.

– Эй, а где Зара? – спросила Лили, глядя на часы. – Опаздывает.

– Зара никогда не опаздывает, – парировала Рокси. – Она прибывает точно в назначенный ею самой момент. Наверное, застряла возле океана.

Мы засмеялись, и на секунду напряжение отпустило. Это было похоже на старые добрые времена. Почти.

В этот момент в дверь просунулась голова Энтони.

– Девочки, минут через пять готово! Выносите кастрюльки!

Его взгляд встретился с взглядом Лили, и между ними пробежала моя любимая молчаливая, теплая искра, которую я иногда ловила между родителями своих учеников. Простая, бытовая любовь, которая строится на общих ужинах и тихих вечерах.

Мы принялись выносить салаты, хлеб, соусы. Выйдя на террасу, я вдохнула прохладный зимний воздух с запахом жареного мяса. Дориан обернулся, увидел меня, и его взгляд на мгновение задержался на мне. В нем не было вчерашней ярости и боли. Была какая-то усталая нежность и вопрос: «Как ты?».

Я ответила едва заметной улыбкой и, зайдя во внутрь террасы, поставила миску с салатом на стол. Мой парень отвернулся, чтобы помочь Сайласу с решеткой, но я видела, как его плечи немного расправились. Будто моя улыбка была смогла на время отключить тревогу.

Мы уселись за большой деревянный стол. Я оказалась между Лили и Дорианом. Он подвинул мне стул, его рука на секунду коснулась моей спины. Простое, привычное движение. Но от него по коже побежали мурашки.

– Ну что, – поднял бокал с темным пивом Энтони. – За редкое спокойствие. И за то, чтобы Зара все-таки добралась.

Все засмеялись, чокнулись. Я сделала глоток вина, чувствуя, как его тепло медленно растекается внутри, пытаясь растопить лед в груди. Я смотрела на своих подруг, на их улыбки, на моего гитариста, который тихо спорил с Сайласом о лучшей музыке для гриля, и думала: вот он, тот самый «мост», о котором говорила Рокси. Простой вечер. Общая еда. Общий смех.

Казалось, вечер наконец нашел свой ритм – спокойный, уютный, наполненный вкусной едой и смехом. И тут дверной стук прорезал эту гармонию, как фальшивая нота.

– Наверное, Зара, наконец-то, – сказала Лили, вставая.

Я обернулась к двери вместе со всеми. И застыла.

В проеме стояла Зара. В своем красивом черном пальто и с обычной едва заметной ухмылкой. Но не одна. Рядом с ней, слегка ссутулившись и с неловкой улыбкой, стоял Люциан.

Воздух на террасе будто вымер. Даже смех Сайласа резко оборвался. Все взгляды метнулись от Люка ко мне, а потом к Дориану. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони становятся ледяными. Я не ждала этой встречи. Не хотела ее. Особенно сегодня.

И тут теплая, твердая рука легла поверх моей, лежавшей на колене. Его пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать мою кожу, будто стирая внезапно выступивший холод. Это было простое движение, но в нем читалось все: «Я здесь. Не бойся».

Лили, королева такта и хозяюшка, первой оправилась от шока.

– Зара! Наконец-то! И… Люк, привет! Проходите, присоединяйтесь! – Она бросила на Зару быстрый, говорящий взгляд, но та лишь слегка пожала плечами, будто говорила: «Что поделать, так вышло».

Рассаживались с небольшим скрипом. Люк занял место рядом с Зарой, напротив, и я чувствовала его взгляд, тяжелый и полный невысказанного. Я упрямо смотрела на свою тарелку, концентрируясь на тепле руки Дориана.

Разговор поначалу клеился с трудом. Но Лили и Рокси, как люди большой компании, подхватили нить, заговорив о каком-то новом сериале. Энтони и Сайлас снова углубились в обсуждение мангалов. А Зара, как ни в чем не бывало, спросила Люка о его новых аранжировках. Постепенно лед тронулся. Даже Дориан вставил пару сухих замечаний о гитарном звуке. Это была странная, хрупкая, но все же мирная картина. Как будто все негласно решили, что сегодняшний вечер – территория перемирия.

Потом настало время чая. Лили с таинственным видом исчезла на кухне и вернулась с красивым тортом и… маленькими белыми коробочками с ленточками. Она раздала их мне, Рокси и Заре.

– Что это? – удивилась Рокси, тряся коробочку у уха.

– Открыть вместе на счет три, – сияя, скомандовала Лили. – И не воровать!

Мы переглянулись. Любопытство пересилило напряжение.

– Раз… два… три!

Я открыла крышку. Внутри, на аккуратной подложке, лежал крошечный бенто-тортик, идеально украшенный. И на нем сахарной глазурью была выведена надпись: «Ты станешь тетей через 8 месяцев».

На секунду воцарилась тишина. Потом террасу взорвал визг.

– ЧТО?! – Рокси вскочила, чуть не опрокинув стул. – Лили! Правда?!

– О боже! – выдохнула Зара, и на ее обычно невозмутимом лице расцвела огромная улыбка.

Я не могла вымолвить ни слова. Я смотрела на Лили, на ее сияющие, чуть влажные глаза, на ее руку, инстинктивно лежавшую еще совсем на плоском животе. И что-то огромное, теплое и щемящее переполнило меня. Слезы навернулись на глаза сами собой.

– Да, – тихо сказала Лили, и голос ее дрогнул от счастья. – Это правда.

Началась настоящая суета. Мы, девочки, облепили Лили, обнимая, целуя, задавая кучу дурацких вопросов. Парни встали, кроме Люка, хлопая Энтони по плечу, поздравляя, улыбаясь его растерянно-счастливому лицу. В этом хаосе радости, криков и смеха все прежние неловкости растворились без следа.

И тут мой взгляд случайно встретился с Дорианом. Он стоял чуть в стороне, рядом с Энтони, и смотрел на эту сцену. И улыбался. В его глазах, устремленных на меня в толпе подруг, светилось что-то невероятно теплое и умиротворенное. Как будто он видел не просто хаотичную сцену, а что-то большее. Что-то, что касалось и нас.

Этот хрупкий миг абсолютного счастья длился, наверное, секунды. Воздух еще звенел от нашего смеха, а на щеках Лили блестели слезы радости. И тут его голос, холодный и легкий, разрезал всю эту теплоту, как нож масло.

– Интересно, – произнес Люциан, откинувшись на спинку стула. Он играл со своим бокалом, не глядя ни на кого. – А зачем нас, парней, вообще позвали, если эта новость была адресована только женской части аудитории? Чисто для массовки?

Тишина упала мгновенно и оглушительно. Улыбка замерла на лице Лили. Я почувствовала, как ее тело, только что расслабленное и счастливое, напряглось в моих объятиях. Она искала взгляд Энтони, и в ее глазах читалась растерянность и боль. Ее прекрасный, хрустальный момент кто-то нарочно уронил на каменный пол.

Рокси простонала что-то нечленораздельное и закрыла лицо ладонями. Зара резко опустила свою коробочку с тортиком на стол, ее брови поползли к волосам. Сайлас и Дориан молча переглянулись – в этом взгляде было полное взаимопонимание и нарастающее раздражение.

Энтони, обычно такой спокойный и сдержанный, выпрямился. Его голос прозвучал тихо, но с такой железной твердостью, что даже Люк оторвал взгляд от бокала.

– Люк, парней позвали потому, что они близкие люди подруг моей жены. Это не «женская тусовка». Это праздник нашей общей жизни. И если ты не понимаешь разницы, то, возможно, ты здесь и правда лишний.

Люциан усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

– О, простите, погрузился в «общую жизнь». Просто показалось, что главные роли сегодня только у прекрасных дам.

Дориан до этого молчал. Сидел, смотрел на Люка тем самым ледяным, оценивающим взглядом, который я видела у него в студии или на переговорах.

И тут Дориан заговорил. Не громко. Но каждое слово было отточенным и падало, как гвоздь.

– Вот видишь ли, Люк, в чем разница. Мы, – он кивнул на Сайласа и показал на себя, – смотрим на своих девушек не как на временное развлечение. Мы видим в них своих будущих жен. Матерей наших детей. И часть «привыкания» к этой роли – как раз участие в такой вот «общей жизни». В радостях наших женщин. Даже если это глупые коробочки с тортиками.

Он сделал небольшую паузу, давая словам впитаться.

– Поэтому я, например, даже не задавался вопросом, «зачем меня позвали». Я был счастлив, что меня сочли достаточно близким, чтобы разделить такой момент с моей девушкой и ее лучшими подругами. А вот тебя, – Дориан наконец посмотрел Люку прямо в глаза, – я действительно не понимаю. Ты пришел с Зарой. Но если для тебя ее жизнь, друзья, радости – это скучно, чтобы оказаться в твоем окружении… тогда какого черта ты вообще здесь? Чтобы всем испортить настроение?

Воздух наэлектризовало. Зара сидела, уставившись в стол, ее щеки горели румянцем стыда или ярости – было не разобрать. Люциан побледнел. Он явно не ожидал такого прямого и беспощадного удара.

– Я просто высказал наблюдение, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Нет, – спокойно парировал Дориан. – Ты пытался принизить самый счастливый момент в жизни наших друзей. И это говорит о том, что ты до сих пор сидишь в своем подростковом панцире, боясь, что тебя затянет в реальность. Жаль. Потому что настоящее – оно гораздо интереснее.

Наступила тягостная тишина. Разрубать ее пришлось Рокси. Она резко встала, хлопнув ладонями по столу.

– Ну все! Сеанс психоанализа окончен! Люк, если тебе скучно – дорога на выход там. А мы идем мыть посуду и обсуждать, какого цвета будет коляска! Все, кто не согласен, – в ту же дверь.

Она взяла под руки все еще бледную Лили и почти силой поволокла ее на кухню. Зара, бросив на Люка убийственный взгляд, последовала за ними. Я задержалась на секунду, глядя на своего гитариста.

– Прости, мне не хотелось, чтобы ты снова разочаровался в напарнике, – тихо сказал я ему, имея в виду весь испорченный вечер.

Он покачал головой и потянулся, чтобы взять мою руку.

– Не ты должна извиняться. Иди к ним. Я помогу тут Энтони и Сайласу… разобраться с мусором.

Я кивнула и пошла на кухню. Сердце стучало где-то в горле. Слова Дориана все еще звучали в ушах: «Мы видим в них своих будущих жен». Они были сказаны для Люка. Но прозвучали как самое прямое и страшное признание для меня. Дориан видел будущее, а я продолжала бояться заглянуть в него дальше завтрашнего дня.

Когда я зашла на кухню, Лили стояла у раковины, уперевшись руками в столешницу, ее плечи слегка подрагивали. Рокси металась между шкафчиками, доставая моющее средство с таким видом, будто собиралась отмыть не столько тарелки, сколько весь вечер. Зара прислонилась к холодильнику, скрестив руки на груди, ее лицо было непроницаемой маской.

– Ну что, продолжение банкета? – с фальшивой бодростью спросила Рокси, хлопнув бутылкой об стол. – Или просто промолчим и сделаем вид, что этого… этого недоразумения не было?

– Я ему голову оторву, – тихо, но очень четко проговорила Зара, не меняя позы. – Я привела его, думая… думая, что он хочет наладить контакт. Что он извинился перед Мейв и теперь пытается быть нормальным. А он просто пришел выместить свою обиду на всех.

Лили наконец обернулась. Ее глаза были красными, но слез уже не было.

– Зачем? – просто спросила она. – Просто зачем? Мой день… наша новость…

Ее голос дрогнул, и я не выдержала. Я подошла и обняла ее, чувствуя, как ее тело снова напряглось, а потом обмякло.

– Мне так жаль, дорогая, – прошептала я. – Так хочется вытащить твою боль.

– Лили, ты сконцентрируйся на хорошем, – сказала Рокси. – Люциан не стоит твоего внимания, понимаю, что забыть просто это нельзя, но лучшее воспоминания, когда мы получили тортики. Он ведет себя так из-за его незрелого, ущемленного эго.

– Но Дориан… – начала я, и все взглялы устремились на меня. – Дориан ведь прав. В каком-то смысле.

Зара приподняла бровь.

– Что, Мейв, ты теперь на стороне своего рок-звезды, когда речь заходит за «настоящие чувства»?

– Я не на стороне, – вздохнула я. – Я просто констатирую факт. Люк пришел с негативом. А Дориан просто защищал наше право на этот вечер.

Слова Дориана – «будущих жен» – жгли мне душу. Он высказал мысли Люциану, чтобы побыть со мной в этой «нормальности», в кругу друзей, в семейных новостях. Он хотел этого. А я все еще пятилась, как испуганный зверек.

– Он здорово его отбрил, – неожиданно усмехнулась Рокси, начиная мыть первую тарелку с таким напором, что казалось, она ее сломает. – «Потому что настоящее – оно гораздо интереснее». В яблочко. Люку всегда было комфортнее в своих обидах и своей музыке. Все остальное – слишком сложно.

– Ладно, хватит о нем, – махнула рукой Зара. – Он уже ушел. Так что вернемся к главному. – Она подошла к Лили и легонько ткнула ее в плечо. – Через восемь месяцев, да? И когда ты собиралась нам сказать?

Постепенно, сквозь сгущающиеся сумерки за окном и остаточную горечь в воздухе, на кухне снова начало пробиваться тепло. Мы уселись за кухонный стол с остатками торта, и Лили, улыбаясь сквозь слезы, начала рассказывать. О тестах, о враче, о том, как они с Энтони плакали от счастья. Это были простые, бытовые, волшебные детали, которые смывали яд слов Люка.

Я слушала и думала о своем гитаристе. Дориан остался там, во дворе, с мужчинами. Убирать. Говорить о своем. Быть частью этого круга. Не потому что должен, а потому что хотел.

Позже, когда мы собирались уходить, он ждал меня у машины. Его синий костюм был слегка помят, в волосах запутались кусочки сухих листьев,

– Ну что, – спросил он, открывая мне дверь. – Ты еще со мной разговариваешь после моего выступления?

Я села, и Дориан прикрыл дверь, обойдя машину. Когда он устроился за рулем, я положила руку на его, лежавшую на рычаге КПП.

– Спасибо, – сказала я просто.

Он посмотрел на меня в полумраке салона.

– За что? За то, что испортил праздник?

– За то, что защитил его, – поправила я. – Да, резко, но ему и надо так отвечать. Ты был прав. В главном.

Он завел двигатель, и под его рокот его голос прозвучал приглушенно:

– Я просто устал, Мейви. Сегодня должен был быть счастливый день. И я хотел, чтобы он таким и остался. Для всех. И для нас.

Глава 23

ДОРИАН

Дверь в кабинет редактора скрипнула. Воздух пах старым картоном, кофе и пылью. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в клетчатой рубашке, и смотрел на меня так, будто я был не человек, а неудобный слух.

– Мистер Блэквуд, – произнес он, не вставая. – Неожиданно.

– Дориан, – поправил я, опускаясь на стул напротив. Он скрипел. – И это не визит вежливости.

Я положил на стол папку. Внутри – отчеты и счета. Распечатки переписок, которые Стерлинг собрал по крупицам. Документы дышали такой обыденной грязью, что от них тошнило.

Редактор – фамилию его я уже забыл – бросил на папку беглый взгляд.

– И что я должен с этим сделать? Опубликовать разоблачение на первой полосе? У нас газета о клубнях георгин и распродажах в рыбном отделе.

– Здесь про детей местной школы, – Я чувствовал, как натянута струна внутри, где-то под ребрами. Еще чуть-чуть – и лопнет. – Как у них за спиной взрослые делят деньги, которые должны были пойти на краски, на музыкальные инструменты. На нормальное детство.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе.

– Сильная риторика. Слушайте, я понимаю, вы звезда, у вас есть платформа. Блог, инстаграм, черт возьми. Зачем вам наша газетенка?

Потому что ее читают люди, которые водят детей в эту школу. Потому что скандал должен начаться тут, а не в глянцевом журнале.

– Обратите внимание на собранные документы, – сказал я, открывая папку. Вытащил верхний лист – накладную на «эргономичные стулья для учительской». Сумма была смехотворной. – Вот видите? Тысяча долларов за стул. Я сидел на таких в гримерке по всему миру. Они стоят триста все вместе. Разницу положили в карман. А знаете, на что идут эти деньги? На кружки для детей из семей, где на еду-то не всегда хватает.

Редактор взял бумагу, внимательно посмотрел. Его лицо не изменилось.

– Холлуэй? Серьезно? Человек, который двадцать лет тут всех учит морали?

– Мораль у него оказалась очень гибкой, когда дело дошло до наличных. Там не один он. Еще человек, Гленн Рид, который снабжал принадлежностями. Местный «благодетель». Все по классике.

Я ждал всплеска праведного гнева. Журналистского задора. Вместо этого мужчина медленно покачал головой.

– И что вы хотите, Дориан? Чтобы я разнес это в пух и прах? А что будет потом? Газету завалят исками. Меня уволят. Холлуэя, может, и уволят, но систему это не изменит. На его место придет другой. А школа останется без финансирования совсем. Вы, приезжие, всегда думаете, что одним красивым жестом можно все починить.

Тишина в комнате стала тяжелой. За окном пролетела птица, тень мелькнула по грязному стеклу.

Раньше я бы вспылил и разнес этот кабинет вдребезги. Но сейчас ощущалась острая усталость от данной проблемы.

– Вы не поняли, – сказал я тихо, глядя не на него, а на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были сжаты в кулаки. Я заставил их расслабиться. – Я хочу, чтобы они знали родители этих детей, будущие родители и люди, проживающие в этом городке.

Он нахмурился.

– А еще и учителя, которые молчат, потому что боятся. Я хочу, чтобы они увидели правду. Просто увидели. А что делать с этим знанием – это уже их выбор. Их право. Но они должны его иметь.

Я замолчал. В горле стоял ком. Беспомощная ярость, которая уже выгорела, оставив после себя только решимость.

Редактор смотрел на меня долго. Потом вздохнул, потёр переносицу.

– Доказательства железные?

– Детектив работал. Все подтверждено документами, есть цифровые следы. Они даже не особо скрывались.

Он медленно потянул папку к себе, открыл, начал листать. Шуршание бумаги было громким в тишине.

– Опубликовать это… это будет взрыв. Для города. Для школы.

– Знаю.

Он закрыл папку. Закрыл глаза на секунду.

– Ладно, – выдохнул он. Одно слово. Без пафоса, без фанфар. Просто усталое, тяжёлое «ладно» человека, который понимает, что другого выбора всё равно нет. – Дайте мне два день. Мне нужно проверить источники, поговорить с юристом. И… подготовить материал. Чтобы это было не просто обвинение.

Я встал. Ноги были ватными.

– Спасибо.

– Не благодарите, – буркнул он, уже не глядя на меня, вновь уткнувшись в документы. – Я делаю это не для вас. Я сам тут живу. Дети мои в эту школу ходили.

Когда я вышел на улицу, свет ударил в глаза. Я прислонился к стене, сделал несколько глубоких вдохов. В кармане жужжал телефон – наверное, Мейви. Она, наверное, волновалась, где я. Я не взял трубку. Не сейчас.

Я смотрел на знакомую улицу, на этот сонный, обманчиво спокойный городок, который таил в себе гниль. И думал о ее глазах, в которых я вижу любовь и внутреннюю силу каждый раз, когда тону в них. Срочно нужно вернуться к моей Мейв.

Я сел в машина и сразу включил расслабляющую мелодию.Телефон продолжал вибрировать, но не было сил вытащить его из кармана. Я свернул на главную улицу, проехав мимо витрин с выцветшими манекенами и вывески «Акварель». Мне нужно было купить Мейв белую доску для заметок или пробковую, чтобы все заметки висели в кабинете.

Я припарковался на пустынной стоянке, но двигатель не заглушил. Набрал Лео. Мой менеджер. Десять лет со мной, знает все скелеты в шкафу, включая те, что я сам когда-то туда повесил. Он взял на втором гудке. Фоном – городской гул, где-то Нью-Йорк или Лос-Анджелес, неважно.

– Дор. Ты в зоне? Я твое интервью для «Роллинг Стоун» два часа.

– Отмени, – сказал я, глядя на пыльное лобовое стекло. На нем отпечатался птичий след – резкая, некрасивая черта. – Лео, слушай. У меня тут… дело.

Он вздохнул. Я слышал, как он поперхнулся. Деловой вздох.

– Опять дело. У тебя всегда «дело». В прошлый раз это был приют для бездомных собак в Неваде. Я неделю объяснял лейблу, почему твой сингл падает в чартах.

– Это не собаки. Это серьезнее.

И я начал говорить про Холлуэя и его напарника, которые думали, что их маленькая коррупция в маленьком городке никому не интересна. Про Мейв. Я не планировал говорить про нее, но имя вырвалось само, как будто оно было ключом ко всему рассказу.

– Они пытаются сломать ее, Лео. Не напрямую. Они давят на школу, угрожают увольнением, потому что она верит, что можно быть честной. А они живут во лжи. И я не могу на это смотреть. Я отдал все тому редактору. Но если он струсит…

– Дориан, – голос Лео стал осторожным, как у сапёра. – Ты понимаешь, что просишь? Если мы вынесем это в сеть, в прессу штата… это уже не местный скандальчик. На тебя накинутся. На нее накинутся вдвойне. Копнут все. Школу проверят так, что ни одного целого окна не останется. А потом скажут: это все из-за той учительницы и ее музыканта.

– Знаю, – прошептал я. В горле першило. – Я все это знаю.

– И все равно хочешь?

Я посмотрел на пассажирское сиденье. Там валялась заколка Мейви. Она ее вечно теряет. Не могу дать ответ на вопрос, потому что, с одной стороны —думаю о ее безопасности, а с другой – зачем мы тогда делали, если вопрос никак не решится?

Тишина в трубке была долгой. Потом Лео тихо выругался.

– Ладно. Черт с тобой. Держи меня в курсе про газету. Если через два дня ничего не грянет – присылай материалы мне. Я знаю пару журналистов, которые смогут помочь. И, Дор…

– Что?

– Береги ее. И себя. Вы оба в этой истории…

Я сбросил вызов. Руки немного дрожали, не от страха – от адреналина, который ищет выхода. Я вышел из машины. Воздух был холодным и пах мокрым асфальтом.

В магазине канцтоваров приятная атмосфера. Я долго стоял перед стеллажом с досками, выбирая между белой магнитно-маркерной и пробковой. Взял обе. И набор цветных маркеров. И те самые закладки, с которыми закреплялся цитаты в книгах.

На кассе девушка с темными волосами зевнула, пробивая товар.

– Что-то еще? – кивнула она на доски.

– Нет, – сказал я. – Спасибо, хорошего дня.

Когда я вышел, телефон завибрировал. СМС от Мейв.

«Ты где? Я сварила тебе кофе на случай, если хочешь спать. Еще сделала тебе беловую пиццу. Купи еще фасоль. Жду тебя дома, детка!»

Я улыбнулся. Моя милая Мейв. Я не думал, что так бывает. Что кто-то будет варить мне кофе просто потому, что я могу устать. Что кто-то будет ждать меня дома, а не в пустой квартире. Что «детка» в смс может читаться с каким-то трепетом.

Я безмерно счастлив.

По дороге домой я решил заехать в кофейню. Очередь в «Старбакс» тянулась до двери. Воздух гудел от кофемолок и приглушенных разговоров. Я пристроился в хвост, уставившись на витрину с пирожными. Маленький лимонный чизкейк, который она в прошлый раз доела с моей тарелки. И чай. Малиновая матча.

– Дориан? Боже, это правда вы?

Я обернулся. Бариста, девчонка лет двадцати с розовыми прядями в темных волосах, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Привет, – кивнул я, стараясь, чтобы улыбка получилась хоть немного естественной.

– Ой, я вас обожаю! Можно… можно с вами сфоткаться? Для инсты? – Она уже лихорадочно вытирала руки об фартук, доставая телефон.

– Да, конечно, – ответил я механически, сдвигаясь к стене, чтобы не мешать очереди. Она прильнула ко мне плечом, щелкнула селфи. Ее рука была теплой.

– Спасибо, вы просто космос! Что вам заказать? Все за наш счет!

– Лимонный чизкейк и большую малиновую матчу. И черный кофе для меня, – сказал я. – И плачу я сам, спасибо.

Пока она суетилась у кассы, я снова уткнулся взглядом в витрину. Два месяца. Диснейленд в Новом Орлеане. Мы купили билеты для Эрики, Эмили и для нас. Промежуточная точка. Оазис в этом годовом марафоне разлуки, который начнется через четырнадцать дней. Четырнадцать дней – это ничего. А потом – тишина.

Меня сдавило за грудиной, резко и физически, будто легкие забыли, как работать. Год. Триста шестьдесят пять дней без ее обычного утра: запаха ромашкового чая, стука ее кружки о стол, шепота, которым она читает вслух заметки для урока. Год звонков вместо прикосновений. Год экранов вместо ее глаз, которые меняют цвет при разном свете.

– Ваш заказ, мистер Блэквуд!

Я вздрогнул. Девушка протягивала мне бумажный пакет и картонный поднос с напитками. На крышке ее стакана кто-то старательно нарисовал смайлик и сердечко. Автограф фанатки. Ирония была горькой, как мой кофе.

– Удачи с туром! – крикнула она мне вслед, сияя. Она видела афиши. Видела Дориана Блэквуда, рок-звезду, уезжающего в захватывающее путешествие, но не обычного парня.

Я сел в машину, поставил кофе в подстаканник. Закрыл глаза, прижал ладони к рулю, пока пластик не перестал быть холодным. Мы не говорили об отъезде. Не всерьез. Обсуждали логистику, даты концертов, как два менеджера. Не говорили о пустоте, которая поселится в этом доме. В моей груди.

Через два месяца – Диснейленд. Мы будем смеяться на американских горках, есть вату, вести Эрику к Золушке. Будет три дня притворства, что мы просто обычная пара в отпуске. А потом снова – аэропорт, объятия, которые длятся слишком долго и недолго одновременно, и ее фигура в стеклянных дверях, которая становится все меньше.

Я завел машину. Радио заиграло какую-то бодрую, бессмысленную мелодию. Я выключил. Тишина была лучше. В голове крутилась одна мысль, навязчивая и простая, как детская считалка: Я еще даже не уехал, а уже скучаю.

– Мейв? – голос прозвучал глухо, будто поглощенный войлоком.

Ни ответа, ни шагов. Только на кухне горел свет над раковиной, оставляя длинные тени. Пакет со «Старбаксом» я поставил на стол рядом с моей пиццей и кофе. Все стало вдруг бессмысленным и глупым.

На втором этаже слышу странные звуки. Тихий, сдавленный стон. Что происходит?

Я снял куртку, не вешая, бросил на стул. Поднимался по ступенькам медленно, по одной, прислушиваясь. Дверь в спальню была приоткрыта. Из-за нее доносилось тяжелое, прерывистое дыхание и тихий, жалобный звук, от которого сжалось все внутри.

Я толкнул дверь.

Мейв сидела на полу у кровати, прислонившись к ней боком, вся съежившаяся. В ее руках черное пластиковое ведро для уборки. Плечи судорожно вздрагивали. Еще один спазм, тихий, мучительный звук.

Я опустился рядом с Мейв.

Мои руки сами нашли ее волосы – влажные у висков, прилипшие к шее. Я мягко собрал их в пучок, оттянул от лица. Она не сопротивлялась, только глухо всхлипнула, еще больше сгорбившись над ведром.

В голове пронеслась мысль, о которой не стоило бы думать в такой болезненный момент. Беременна. И не сказала. От страха? От неуверенности? И тут же – волна чего-то теплого и всепоглощающего, смешанного с диким ужасом. Ребенок. Но мы были осторожны. Мы… Я зажмурился, гоня прочь хаос мыслей. Сейчас не время.

Она откинулась назад, на мою руку, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дышала ртом, часто-часто.

– Прости, – выдохнула она, не оборачиваясь. Голос был сорванным, чужим. – Я… я думала, дойду до ванной…

– Молчи, – тихо сказал я, не выпуская ее волосы. Другой рукой потянулся к комоду, нащупал салфетки. Подал ей. – Температура есть?

Она кивнула, уткнувшись лицом в салфетку.

– Тридцать восемь и два, – прошептала она. – Померила недавно, когда стала чувствовать слабость и жар.

Не беременность. Просто простуда.

Я аккуратно вытащил ведро из ее ослабевших пальцев.

– Подожди тут.

Спустился вниз, в ванную, быстрыми шагами. Выплеснул содержимое, сполоснул, наполнил чистой водой. Нашел в аптечке жаропонижающее. Вернулся с ведром, таблеткой и стаканом воды.

Она так и сидела на полу, обняв колени, прижавшись лбом к прохладной ткани покрывала.

– Пей, – сказал я мягко, опускаясь рядом. Поднес стакан к ее губам. Мейв сделала маленький глоток, поморщилась. Проглотила таблетку. – Нужно в постель. Сейчас я тебя перенесу.

– Я сама, – она попыталась встать, но ноги подкосились. Я поймал ее обхватив за талию и под колени. Вся горячая, как уголь. Прижалась лицом к моей шее, и ее дыхание обжигало кожу.

Уложил в кровать, укрыл одеялом, потом еще пледом. Она продолжала дрожать.

– Холодно, – простонала она.

Я разделся, оставшись в боксерах и футболке, и забрался под одеяло рядом. Притянул Мейв к себе, обнял, стараясь заключить в себя весь этот жар и дрожь. Она прильнула, зарылась лицом мне в грудь.

– Ты же можешь заразиться, – пробормотала она в ткань моей футболки.

– Пустяки, – я прижал губы к ее потному виску. Кожа была огненной. Сердце сжалось. – Главное – чтобы ты… чтобы тебе стало лучше.

Мы лежали в тишине. Я слушал неровное дыхание девушки, чувствовал, как бьется ее сердце. Ведро стояло на полу рядом, на всякий случай. Чизкейк и чай, наверное, уже остыли внизу. Весь мир сузился до этой темной комнаты, до запаха болезни, до ее хрупкого тела в моих руках.

– Дориан? – ее голос был слабым, сонным.

– Я здесь.

– Спасибо, – она прошептала это так тихо, что я почти не расслышал. – Что не испугался.

Я крепче прижал Мейв к себе, закрыв глаза, поглаживая рыжие длинные волосы.

– Меня испугает только одно, – сказал я в темноту, и слова вышли грубее, чем я хотел. – Если с тобой что-то случится. Все остальное – ерунда.

Она ничего не ответила. Дыхание стало чуть глубже, ровнее. Дрожь потихоньку стихала. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как ее жар проникает сквозь ткань моей футболки, впитывается в кожу. Год разлуки. Гастроли. Статьи в газетах. Все это отступило, стало призрачным и неважным. И в этой тишине я поймал себя на мысли, что даже это – эту ночь ухода за ней, этот страх за нее – буду помнить и тосковать по этому. Потому что это часть ее. И значит, часть меня.

День растворился в однообразных, тихих ритуалах. Сменить воду в стакане. Приложить прохладное полотенце ко лбу, когда она ворочается в бреду. Перевернуть подушку на прохладную сторону. Подставить черное ведро в нужный момент, держать ее теплые, влажные от пота волосы, пока ее трясет от пустых спазмов. Шепот «все хорошо, все пройдет», который я повторяю как мантру, больше для себя, чем для Мейв.

К вечеру температура наконец сдалась под натиском таблеток, опустившись до отметки «просто высокая». Мейв погрузилась в тяжелый, но уже не такой беспокойный сон. Дыхание выровнялось. Я сидел на краю кровати, смотрел, как подергивается ее веко, как шевелятся губы, беззвучно что-то шепча.

Желудок напомнил о себе тупым голодным сокращением. Я вспомнил про остывший чизкейк и чай внизу. И понял, что ей нужно что-то простое, что можно удержать в желудке.

В магазин через несколько кварталов я сходил на автомате. Купил самое необходимое: куриные грудки, капусту, морковь, лук.

На кухне я включил слабый свет под вытяжкой. Достал кастрюлю. Действовал медленно, механически: влить бульон, довести до легкого кипения, бросить щепотку соли. Пар поднимался влажным, обволакивающим облаком. Я стоял и смотрел на него, помешивая ложкой, и мысли, которые отгонял весь день, пока нужно было действовать, наконец навалились всей своей тяжестью.

Беременна.

Эта мысль, промелькнувшая утром как паническая искра, теперь разгоралась. Появилось изумление от самой возможности. От того, что наше могло бы воплотиться в чем-то настолько реальном. Наш ребенок.

Я положил ложку, обхватил край холодной раковины. Моя девушка, Мейви… мать моего ребенка. Слова звучали в голове непривычно. Я представил ее с округлившимся животом, который она будет неловко прикрывать широкими свитерами. Ее руки, привыкшие держать мел и детские ладони, лежащие на этом животе. Уставшие глаза, но светящиеся изнутри тем самым упрямым, неистребимым светом, который она дарит своим ученикам. Моя Мейв, которая может подарить будущую совместную жизнь.

Я хотел этого. Не абстрактного «когда-нибудь». А именно этого. С ней. Создать с ней то, что будет больше нас обоих. То, что навсегда свяжет наши хаотичные миры в одно целое – дом, семья.

Но эта мысль тут же наткнулась на реальность. Сегодня – грипп. Завтра – ее борьба за школу, за Скарлетт. Послезавтра – мой отъезд. Год. Мы даже обычный разговор о будущем откладываем, как горячую картошку. Как я подниму это? Как скажу: «Знаешь, пока ты болела, я понял, что хочу от тебя ребенка»? Это звучало бы как безумие. Или как давление.

Я выключил плиту. Бульон тихо потрескивал, остывая. Страх подполз тихо, но верно. Страх перед этим чертовым временем. Что она будет болеть еще неделю. Что потом навалится работа. Что мы увязнем в срочных делах – газета, Холлуэй, подготовка к моему туру. И вот он, день отъезда, а мы так и не сказали друг другу самых главных слов. Не обсудили то, ради чего, собственно, стоит терпеть этот год разлуки. Ради какого будущего мы разрываем на части настоящее.

Я налил бульон в глубокую кружку, поставил на поднос рядом с пилкой сухариков. Внутри бушевало молчаливое смятение. Нужно будет сказать, когда Мейв окрепнет. Мне нужно будет найти слова. Сказать, что я вижу ее матерью своих детей. Что я хочу с ней этого дома, этой семьи, этой общей, шумной, сложной, прекрасной жизни.

Я взял поднос и пошел наверх. В спальне было тихо. Она спала, повернувшись к моей стороне кровати, одну руку положив на мою подушку. Остановившись в дверях, я смотрел на нее. На эту сильную, ранимую, упрямую, бесконечно дорогую мне девушку. Моя Мейв.

Страх никуда не делся. Мы должны успеть. Потому что некоторые разговоры важнее любых гастролей. Потому что на кону – не просто следующий год, а вся оставшаяся жизнь. И я не уеду, не положив это начало. Не получив ее ответа.

Пусть этот ответ будет «не сейчас» или «я боюсь». Главное – сказать. Чтобы это знание жило между нами все эти месяцы разлуки. Чтобы у нас была общая точка на горизонте, которой мы будем идти. Вместе.

Утро было тихим и и приятным. Мейв спала наверху – уже не та лихорадочная, прерывистая дрема, а глубокий, восстановительный сон. Я сидел на кухне, прислонившись к холодной столешнице, и тыкал в айпад. В наушниках гремели выстрелы и крики – «Бумажный дом», четвертый сезон. Картинка мелькала перед глазами, но смысл не цеплялся. Мысли были там, наверху, у кровати, где ее дыхание наконец выровнялось.

Вибрация в кармане джинсов была резкой, как удар током. Я вытащил телефон. Лео.

«Срочно собери парней на звонок. Через минут двадцать. Проблема.»

Я вздохнул, отложил айпад. В общем чате группы, который обычно молчал, если мы не в разъездах, написал коротко:

«Лео. Звонок. 20 мин. Без опозданий.»

Ответы пришли почти мгновенно.

Сайлас: «Ок».

Люк: «Что случилось?».

Я проигнорировал его вопрос. Знал не больше их.

Ровно через двадцать минут экран айпада разделился на четыре квадрата. Мое лицо – бледное, с тенью двухдневной щетины, в углу кухни. Сайлас – у него за спиной были видны стойки микрофонов, он был в студии. Люк – сидел в идеальной, стильной гостиной номера гостиницы, с чашкой кофе в руке. И Лео – в своем нью-йоркском кабинете, лицо было похоже на запертый сейф.

– Всем привет, – начал Лео без преамбулы. Голос был ровным, деловым, но в уголках глаз собрались напряженные морщины. – Плохие новости. Токио. «Канто-Холл».

Мне вдруг стало холодно. Я знал этот зал. Огромный, в форме летающей тарелки, на пятнадцать тысяч. Билеты были распроданы за три часа.

– Что с ним? – спросил Сайлас, нахмурившись.

– Пожар. Ночью. Не на сцене, в техническом блоке, но ущерб серьезный. Зал закрыли на неопределенный срок на проверку. Наш концерт – отменен.

В тишине, установившейся в эфире, было слышно, как на моей кухне тикают часы. Люк медленно поставил свою фарфоровую чашку.

– Отменен, – повторил он без эмоций. – И что, Лео? У нас через неделю вылет. Весь маршрут по Азии выстроен от этой точки.

– Я знаю, что у нас через неделю вылет, – голос Лео стал резче. – Работаю над решением. Есть «Токио Доум», есть «Ниппон Будокан». Они проверяют свои графики. Но ответа не будет раньше, чем через двое суток. Может, трое.

– Двое суток? – выдавил я. Голос прозвучал хрипло. Я представил график. Дни, расписанные по минутам: звук, свет, логистика, перелёты. Эти два дня были черной дырой, в которую засасывалась вся хрупкая конструкция. – А если не дадут зал?

– Тогда либо отменяем Токио совсем, с возмещением, либо впихиваемся в дыру в расписании на два месяца позже, ломая весь остальной тур, – холодно констатировал Лео. – Но. Вылет в Токио в понедельник, к сожалению, раньше. Вам всем нужно быть там. Если зал дадут – вы на месте, быстро собираемся. Если нет – вы уже в Азии, можно крутиться оттуда, менять билеты на следующие города. Это единственный логичный вариант.

Единственный логичный. С точки зрения менеджмента. С точки зрения цифр в таблицах.

Значит, в понедельник. Не через четырнадцать дней. Пять дней, и я буду не здесь, не на этой кухне, не слыша, как моя девушка, Мейви, копошится наверху. Я буду в самолете над океаном. А она… она только начала чувствовать себя немного лучше, чем вчера.

– Вот же черт, – тихо выругался Сайлас, проводя рукой по лицу. – У меня тут… у меня свои планы срываются.

Я знал, о чем он. Рокси. Их переезд. Все висело на волоске.

– Принять это не можем, нужно реагировать, – сказал Люк, и в его голосе зазвучали знакомые нотки контролируемого раздражения. – Лео, ты должен давить. Предложить больше денег. Что угодно. Мы не можем висеть в неопределенности.

– Я давлю, – сквозь зубы сказал Лео. – Но у них там своя бюрократия, свои расследования. Двое суток – это еще оптимистичный прогноз. Готовьтесь к худшему. Пакуйте чемоданы на долгий срок. Психологически настраивайтесь на то, что Токио может не состояться. У нас есть запасной день позже, но он… не идеален.

– Ладно, – сказал я первым, потому что молчание стало невыносимым. – Держи в курсе. Как только что-то узнаешь – сразу в чат.

– Без вариантов, – кивнул Лео. – Простите, парни. Я знаю, что это дерьмовый момент.

Он отключился. Его квадрат погас. На экране остались мы трое. Сайлас мрачно смотрел в пол. Люк отпил кофе, его лицо было каменным.

– Вечно что-то, – пробормотал Люк. – Ничего нельзя спланировать нормально.

Его слова повисли в воздухе. Он говорил о туре, о концерте. Но я слышал в них что-то большее. Как будто он обвинял в этом хаосе меня. Мою жизнь, которая ворвалась в наш когда-то четкий график.

– Двое суток, – повторил Сайлас, поднимая взгляд. – Дориан, ты как? У тебя же там…

Он не договорил. Все и так знали.

– Разберемся, – отрезал я, слишком резко. Не хотел говорить об этом с ними. Не здесь, не сейчас. – Главное – быть готовым к вылету в понедельник. Все остальное – шум.

Я щелкнул по красной трубке, не дожидаясь ответа. Экран айпада погас, отразив мое искаженное лицо.

Я поднял голову, прислушиваясь к дому. Сверху не было ни звука. Моя девушка, Мейв, все еще спала. Она не знала, что наш и без того короткий срок вместе только что сжался.

Я закрыл глаза, сжал веки, пытаясь выдавить из себя панику, злость, это щемящее чувство несправедливости. Но внутри оставалась только злость от ситуации. Мне нужно было идти наверх. Сидеть с ней рядом. Держать ее руку, пока она спит. И копить силы для слов.

Телефон завибрировал в кармане, когда я сидел на заднем дворе, докуривая сигарету. Эмили.

«Привет. Я хочу приехать к Мейв. После твоего отъезда. На пару дней. Чтобы она не осталась одна. Это хорошая идея? Или ужасная?»

Я прочитал текст три раза. Углы губ сами потянулись вверх. Эмили. Моя колючая, саркастичная сестра, которая видела всех моих подруг как временное недоразумение. Она сама предложила приехать. Удивительно.

Я прислонился к столешнице и ответил, стараясь, чтобы тон был таким же легким, как у нее.

Д: «Идея – блестящая. Но есть нюанс. Мой отъезд… сдвинулся. На понедельник. Проблемы с залом в Токио. Так что, если хочешь ее застать в состоянии, близком к адекватному, лучше приезжай на этих выходных.»

Три точки печатания появились почти сразу.

Э: «Понедельник?! Дориан… Ты серьезно?»

Д: «К сожалению, да.»

Э: «Хорошо. Значит, я буду в субботу. Не говори ей.»

Д: «Не скажу. Спасибо, Эм.»

Э: «Не за что. Она мне нравится. И Мейв смотрит на тебя так, будто ты не идиот. Редкость.»

Я фыркнул, выключил экран. Слова сестры согрели что-то внутри, растапливая краешек того льда, что сковал грудь после звонка с Лео. Не останется одна. Хоть кто-то будет рядом.

Я вернулся в дом. Мешок с мусором шипел остатками супа и шуршал обертками от лекарств. Я вынес его к боковому выходу. Вечерний воздух был холодным и чистым, пах дымом из какой-то далекой трубы. Я постоял минуту, просто дыша, глядя на тусклое небо. Пять дней. Неделя. Одно и то же. Все равно – слишком мало.

Вернувшись на кухню, я открыл морозилку. Залез в дальний угол, где прятал про запас пинту дорогого ванильного мороженого с кусочками бурбонной карамели. Для себя. Как акт тихого бунта против всего дня.

Сесть за стол не хватило сил. Я взял ложку и всю пинту, устроился на диване в гостиной. Включил телик без звука, какая-то реклама ярко прыгала по экрану. Я ел мороженое прямо из коробки, большими, почти болезненными глотками холода. Холодок обжигал горло, но было хорошо. Пока я ел, мир сужался до вкуса ванили и тягучей карамели. Не до звонков, не до Токио, не до разговоров, которые висят в воздухе тяжелее гирь.

Ложка стала двигаться медленнее. Веки потихоньку закрываются. Коробка с почти растаявшим остатком мороженого съехала с колен на подушку. Звуки – тиканье часов, гул холодильника – отодвинулись куда-то далеко. Темнота затянула мягко и неумолимо.

Я не почувствовал, как заснул. Сознание выключилось, как перегоревшая лампочка.

Первым вернулось ощущение тепла. И запах чистого хлопка и едва уловимого, родного запаха ее кожи.

Я распахнул глаза.

Мейв стояла, наклонившись надо мной, только что убрала руки от края одеяла, что обычно валялось на спинке дивана. Теперь оно лежало на мне. Она была в спортивных штанах, которые ей немного большими, и в толстовке. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо бледное, но глаза… глаза были ясные.

– Ты… – мой голос скрипел от сна. Я попытался приподняться на локте. – Ты должна быть в кровати.

– Я уже целый день в кровати, – ее голос был тихим, чуть хриплым, но твердым. – И сошла с ума. Температуры нет. Уже шесть часов.

Она села на край дивана, рядом с моими ногами. Смотрела на меня с таким спокойным, внимательным выражением, что мое сердце, глупое, сделало сальто в груди.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, уже полностью проснувшийся, отодвигая коробку с мороженым. – Голова? Горло?

– Все терпимо. Гораздо лучше. Спасибо тебе, – она улыбнулась уголком губ. Это была слабая улыбка, но для меня она сияла, как солнце после урагана. – Ты тут прикорнул с целым банкетом.

– Энергия нужна была, – я сгреб остатки мороженого ложкой, протянул ей. – Хочешь? Уже растаяло, но…

Она покачала головой, но взгляд ее смягчился.

– Нет, спасибо. Мне пока на бульоне и сухарях. – Она помолчала, пальцы теребили край одеяла, которое она набросила на меня.

Я отложил коробку, сел прямо, повернувшись к ней. Одеяло сползло с плеч. Время сладкого забытья кончилось.

– Мейв, детка, мой отъезд сдвинулся.

Тишина повисла между нами. Она перестала теребить одеяло, просто смотрела на меня, ожидая. Ее глаза читали мое лицо быстрее, чем я мог найти слова.

– На сколько? – спросила она тихо.

– На понедельник, – выпалил я. – Проблемы с концертной площадкой в Токио. Нужно быть там, чтобы решать на месте. Вылет… через пять дней.

Мейв не отвечала. Просто сидела, опустив взгляд на свои руки, сплетенные на коленях. Дышла ровно, но слишком уж ровно, как человек, собирающий силу.

– Что ж…, – наконец сказала она, не поднимая головы. – Я понимаю, мы с этим ничего поделать не можем, но все будет в порядке, у нас есть еще время.

Я ее обожаю.

– Мейви, – имя сорвалось с губ само, грубо, почти умоляюще. – Я не хотел… не хотел говорить, пока ты не окрепнешь.

– Я окрепла, – она подняла на меня взгляд. – Ну, почти. Так что… поговорим. Пока еще есть эти пять дней.

Мейв подвинулась ближе. Я протянул руку, и она вложила свою ладонь в мою. Холодную, но уже не ледяную.

Мы сидели так в тишине, в полумраке гостиной, под мерцание немого телевизора. Пять дней. Это было время, чтобы просто быть. Чтобы я успел… успеть сказать то, что никак не выговаривалось. Или, может, просто молча держать за руку прекрасную девушку вот так. Чтобы это чувство отпечаталось во мне на весь предстоящий год.

Моя девушка, Мейв, сидела рядом, живая, выздоравливающая, и смотрела в ту же пустоту, что и я. Но наши руки были сплетены. И в этом, наверное, и была вся наша непрочная, отчаянная надежда.

Наше дыхание синхронизировалось. Руки все еще были сплетены, ее ладонь постепенно согревалась в моей. Я смотрел на наши переплетенные пальцы.

– Мейв, – начал я, и мое сердце стало колотиться о ребра. – Если ты не против… и если чувствуешь себя хорошо… нам нужно поговорить. О будущем.

Мейви не вздрогнула, не отстранилась. Ее пальцы лишь чуть сильнее сжали мои.

– Я знала, что ты это скажешь. После твоих слов тогда… про жен и матерей. Я все это время думала.

Мейв подняла на меня взгляд. В глазах была та же сосредоточенность, с которой она проверяла тетради или обдумывала план урока для трудного ученика.

– Я тоже не хочу неопределенности, Дориан. Особенно теперь, когда уезжаешь так скоро. Не хочу, чтобы этот год прошел под знаком вопроса.

– И я, – выдохнул я. Легкость, с которой она приняла этот разговор, обезоружила и одновременно напугала. Все могло рухнуть в следующую секунду. – Я не могу уехать, оставив это в воздухе. Как будто мы просто ждем, чем все обернется. Я хочу знать к чему мы идём.

Она кивнула, отводя взгляд на наши руки. Большой палец девушки медленно провел по моим костяшкам.

– Тогда скажи. Скажи, что ты видел. Когда говорил эти слова.

Вот она, точка невозврата. Легкого выхода не было. Я закрыл глаза на секунду, собирая мысли в кучу, отсекая все лишнее, оставляя только правду.

– Я видел… нас. Через пять, десять лет. Я видел этот дом, мы приезжали несколько раз в год, квартиру в Нью-Йорке. Смех. Беготню. Хаос. Я видел, как ты, Мейв, кормишь завтраком малыша, с такими же упрямыми волосами. Или проверяешь уроки, поправляя очки на носу. Я видел себя здесь ремонтируя сломанную игрушку или просто стоящим у плиты, пока ты занята.

Я боялся смотреть на Мейв. Боялся увидеть в глазах отторжение, страх, насмешку над этой нелепой картинки.

Но когда я закончил и рискнул поднять взгляд, я увидел как по щеке Мейв медленно скатилась слеза. Она даже не заметила. Она смотрела на меня, и в взгляде было понимание.

– Ты видел это, – прошептала она. – А я боялась себе в этом признаться.

– Чего боялась? – спросил я, едва слышно.

– Что это только мне одной мерещится. Что ты говорил это для Люка, для ситуации. А не потому, что это твоя правда. Что ты не захочешь связывать свою жизнь, такую свободную, с чем-то таким постоянным.

– Моя свобода, – голос мой сорвался, – была бегством, Мейв. Пока я не встретил тебя. Ты даешь точку опоры.

Она молчала, переваривая. Слеза высохла на щеке, оставив блестящую дорожку.

– А как же моя школа? Мои дети? Скарлетт? – спросила она, и в голосе ее зазвучала настоящая, острая боль. – Я не могу их бросить. Это не просто работа. Это… часть меня.

– Я знаю, – сказал я быстро, чувствуя, как важно сейчас не давить, а понять. – Я не предлагаю тебе все бросить. Я предлагаю… найти способ. Разработка программ? Мой фонд может помочь с финансированием проектов здесь, даже если ты будешь там. Мы можем навещать Скарлетт на каникулах, если позволит ситуация. Я не знаю всех ответов, Мейв. Но я знаю, что если мы захотим этого – настоящего, общего будущего – мы найдем путь. Не сразу, но сможем.

Я замолчал, дав ей перевести дыхание. Дав этим мыслям, этим страхам осесть. Мейв смотрела в пространство перед собой, ее лицо было напряженным от внутренней борьбы. Я видел, как в ней спорят учительница, защитница, подруга – и женщина, которая хочет любить и быть любимой.

Прошла минута. Две. Тиканье часов было оглушительным.

Потом она медленно, очень медленно повернула ко мне голову. – Хорошо, – сказала она просто. Одно слово. – Я перееду.

Воздух вырвался из моих легких, будто меня ударили в солнечное сплетение.

– Что? – выдавил я.

– В Нью-Йорк. После того, как закончится учебный год. После того, как мы с тобой решим все дела со Скарлетт, устроим ее как можно лучше. После того, как я подготовлю класс к передаче другому учителю и найду способ оставаться на связи с теми, кто будет в этом нуждаться. Я выбираю нас. Я тоже хочу будущего с тобой.

Она говорила это как стратегический план. Как учительница, составляющая сложнейший учебный план. В этом была вся она. И в этот момент я любил ее так сильно, что это было почти больно.

Мне хотелось кричать от радости. Задушить Мейв в объятиях. Но, к сожалению, из-за ее самочувствия я просто поднял нашу сплетенную руку к губам и прижался к костяшкам долгим, твердым поцелуем.

– Я люблю тебя, Мейв. Это самый смелый поступок. И я обещаю, что сделаю все, чтобы ты никогда не пожалела о своем выборе.

– Я знаю, – она наконец улыбнулась. Настоящей, хоть и усталой, но сияющей улыбкой. – Ты уже это делаешь. Я люблю тебя.

Глава 24

ДОРИАН

Три дня. Целая вечность, прожитая на адреналине, тихом ужасе и странном, остром чувстве правоты.

Первый день был похож на разрыв гранаты. Статья вышла на рассвете, на первой полосе, под скромным, но убийственным заголовком: «Где наши дети?» Никаких громких имен, никаких упоминаний меня или Мейв. Просто факты. Цифры. Сопоставленные сметы и фотографии того жалкого хлама, который закупили вместо настоящего оборудования для кружков. Но люди в этом городе умели читать между строк. Особенно когда эти строки вели прямиком к дверям кабинета директора школы их детей и офиса уважаемого «благотворителя» Рида.

Телефон Мейв начал звонить в восемь утра. Сначала несколько раз. Потом – без перерыва. Я стоял на кухне, готовя ей чай, и слышал ее голос из гостиной: тихий, уставший.

– Да, я видела статью… Нет, я не могу комментировать подробности расследования… Да, я тоже переживаю за детей… Спасибо за поддержку.

Она не лгала. Но и не раскрывалась. Держалась с ледяным, учительским достоинством, которое вызывало у меня дикую смесь гордости и желания встать между ней и всем этим миром. Она отбивала звонки родителей, коллег, даже парочки местных блогеров. Ее лицо было бледным, когда она налила себе чай, который я принес.

– Ничего, – сказала она, поймав мой взгляд. – Они имеют право знать. И бояться. Я бы тоже боялась, если бы мой ребенок учился в такой… системе.

К вечеру город начал бунтовать с постами в соцсетях, возмущенными комментариями на сайте газеты, собраниями у ворот школы..

Второй день принес первые головы. Мэр выступил с заявлением в полдень. «В свете шокирующих разоблачений» и «ради сохранения доверия общества» мистер Холлуэй был отстранен от должности директора школы до окончания проверки. Временно исполняющим назначили замдиректора по учебной части – педантичную женщину средних лет. Компанию Рида закрыли «на время расследования финансовой деятельности». Это звучало как начало конца.

Вечером второго дня пришло сообщение от Лео: «Пресса штата подхватила. Тихий скандал в провинциальной школе становится символом системной коррупции в образовании. Держись. Теперь ты не только музыкант, но и борец с несправедливостью. Идиот.»

Я фыркнул. Пусть думают, что хотят. Важно было другое: механизм запущен. Его уже не остановить простыми извинениями или давлением. Это стало публичным делом.

Третий день начался с официального уведомления. В дом пришла бумага – вызов Мейв как лица, подавшего официальный запрос и располагающего первичными доказательствами, на предварительные слушания в суде. Дело было возбуждено. Против Холлуэя. Суд.

Я держал этот листок с печатью. Бумага была шершавой, холодной. В голове пронеслось: «Это оно.» Точка невозврата для нее. Теперь ее имя навсегда будет связано с этим делом. Мейв взяла бумагу из моих рук, прочитала. Лицо не дрогнуло. Только губы плотнее сжались.

– Хорошо, – сказала она просто. – Значит, все было не зря.

Я повернулся к ней. Она сидела за столом, уже составляла какие-то заметки, готовясь к вызовам, к суду, к новой реальности.

– Ни о чем не жалеешь? – спросил я, хотя уже предполагаю ответ.

Мейв подняла на меня глаза. В них не было и тени сомнения.

– Жалею только о том, что не сделала этого раньше.

И в этот момент я понял: мы не просто пережили три дня скандала. Мы перешли какую-то невидимую черту. Вместе. Из людей, которые просто любили друг друга, мы превратились в союзников, прошедших через огонь.

Теперь предстояло разгребать последствия. И делать это нам предстояло, оглядываясь на разрушенные мосты и глядя вперед – на общий дом, который теперь казался не просто мечтой, а наградой за все пережитое.

В какой-то извращенной степени стало легче. От того, что хотя бы одна проблема решена. Холлуэй ушел, система дернулась.

А вот вторая – та, что ученица Мейв все еще в детском приюте, – продолжала существовать.

Я стоял на кухне, упираясь ладонями в холодный гранит столешницы, и слушал Майлза в трубке. Мой юрист.

– Мать, миссис Вэй, не явилась на два обязательных собеседования с психологом службы опеки. Предоставленные ею объяснения были признаны неубедительными. С учетом материалов дела – ваших, Дориан, показаний как свидетеля инцидента, отчетов школьного психолога и учителя, медицинских заключений ребенка – оснований более чем достаточно. Слушание о лишении родительских прав назначено через три недели.

Двадцать один день, чтобы окончательно перерезать отношения с женщиной, которая должна была быть защитой для маленькой девочки. У меня в горле встал ком. От осознания необратимости. От того, что мы с Мейв, своими действиями уничтожаем семью. Пусть и гнилой изнутри. Пусть и ради спасения.

– А что с отцом? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

– Уголовное дело. Нанесение телесных повреждений. Он не претендует на опеку и, скорее всего, получит срок. Это упрощает ситуацию с нашей стороны.

Упрощает. Да, конечно. Превращает живую драму в чистый юридический процесс. Я закрыл глаза.

– И что дальше? После лишения? – спросил я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.

– Девочка остается в приюте «Новая Надежда» до решения суда о передаче под опеку или усыновлению. Процесс может занять месяцы. Годы.

Годы в приюте. Слово «Новая Надежда» звучало сейчас горькой насмешкой.

– Майлз, – сказал я, открыв глаза и глядя в стену. – Я уезжаю. В понедельник. Надолго. По всем вопросам, касающимся этого дела, связывайся напрямую с мисс Лорин. Она будет принимать решения на месте. Финансовые, юридические – все. Держи ее в курсе всего. Каждой мелочи.

С другой стороны провода повисла короткая пауза. Для Майлза я был клиентом, счет которого оплачивает фонд. Передача полномочий учительнице из провинциального городка ломала его картину мира.

– Дориан, вы уверены? Это… деликатный процесс.

– Я уверен. Абсолютно. Она умнее, решительнее и добрее, чем все мы здесь, вместе взятые. Делай, как она скажет. А мне докладывай только о критически важных вещах. Чтобы я знал.

– Как скажете. Я свяжусь с мисс Лорин на днях, – в его голосе прозвучала профессиональная покорность. – И, господин Блэквуд… насчет варианта удочерения. Вами лично.

Эта мысль висела в воздухе между нами уже несколько дней. Она появлялась в голове, когда смотрел, как Мейв разговаривает с девочкой по телефону, мягко и терпеливо, или когда перебирала рисунки Скарлетт, которые привозила из приюта. Мысль была одновременно пугающей и простой.

– Это еще не решено, – ответил я. – И не будет решено без Мейв. Обсуди с ней все юридические аспекты, возможности, риски. Но никакого давления. Понятно?

Понятно. Будет сделано.

Я сбросил вызов. Телефон тяжелой глыбой лег на столешницу. Тишина на кухне давила на уши.

Мейв теперь будет одной разгребать и это. Помимо суда с Холлуэем, подготовки к моему отъезду, своих уроков, она будет вести это изматывающее состязание с системой опеки, получать звонки от Майлза, ездить к Скарлетт, видя, как та становится блеклой душой в стенах приюта. И все это – с мыслью о возможном удочерении. О том, чтобы взять на себя ответственность за сломанного ребенка. Навсегда.

Последняя пятница в этом доме. Воздух на кухне был густым от запаха чеснока, поджаренных креветок и свежего базилика. Я растирал орехи в ступке – ритмично, почти механически, стараясь заглушить тиканье мысленных часов. Завтра – Суббота. Воскресенье. Понедельник. Вылет.

На плите шипела паста. Я помешивал ее, глядя на пузырьки воды. Все было почти готово. Оставалось только дождаться…

Ключ щелкнул в замке. Сердце екнуло. Я обернулся.

Мейв вошла в прихожую с сумкой через плечо, лицо уставшее, но просветленное после школьного дня. Она встретила мой взгляд и слабо улыбнулась.

– Привет. Пахнет божественно.

– Иди переодевайся, почти готово, – сказал я, и голос прозвучал нормально, обыденно. Как будто это был не предпоследний вечер, а просто пятница.

Она кивнула и пошла наверх. Я слышал ее шаги над головой, скрип шкафа. Вернулся к песто. Нужно было добавить еще пармезана.

И тут раздался звонок в дверь. Я вытер руки полотенцем, сердце почему-то снова заколотилось.

Я открыл дверь.

На пороге стояла Эмили. В темных джинсах, кожаной куртке, с небольшой дорожной сумкой через плечо. На лице – ее обычная, слегка надменная полуулыбка, но в глазах, когда она увидела меня, мелькнуло что-то теплое.

– Привет, братик, – сказала она, оглядывая меня с ног до головы. – Ты в фартуке. Исторический момент.

– Заходи, – буркнул я, отступая, чтобы впустить ее. Холодный воздух с улицы ворвался в прихожую вместе с парфюмом моей сестры.

Она переступила порог, огляделась. Я увидел, как взгляд Эмили скользнул по уютному беспорядку в гостиной – книгам Мейв на столе, ее свитеру, брошенному на спинку дивана, по цветам в вазе. Лицо сестры не выразило ни восторга, ни осуждения. Просто принятие факта.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Мейв бежала вниз, на ходу натягивая сарафан в мелкий цветочек – простой, летний, хоть на улице была уже зима. Она, наверное, думала, что это опять какие-то родители или репортеры.

Мейв сошла на последнюю ступеньку, подняла голову – и замерла. Ее взгляд перескочил с меня на Эмили, стоящую в прихожей. На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, паника, смущение, а затем – радостное, искреннее изумление.

– Эмили! – выдохнула она и подарила улыбку, которой всегда заставляла что-то таять у меня внутри.

Моя сестра повернулась. Ее надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись на что-то более мягкое, настоящее.

– Привет, Мейв, – сказала Эмили, и ее голос потерял привычную колючесть. – Надеюсь, я не помешала?

– Нет, конечно, что ты! Я просто… я не знала, что ты приедешь – Мейв спустилась вниз, потирая ладони о сарафан – ее нервный жест.

– Сюрприз, – ухмыльнулась Эмили. – Дориан сказал, что уезжает раньше. Решила, что нет смысла ждать. Если, конечно, я не лишняя.

– Все супер, не беспокойся, – сказала Мейв твердо, подходя ближе. И я видел, как она, преодолевая секундное смущение, делает то, что умеет лучше всего – обнимает человека. – Как дорога? Ты, наверное, устала.

– Сносно. Ваш городок… очень зеленый, – дипломатично ответила Эмили, и в тоне снова зазвучал легкий, привычный снобизм. Но это было почти по-домашнему.

Я стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, и смотрел на них. На этих двух таких разных женщин в моей жизни. Моя сестра с броней из сарказма и дорогих вещей. И моя девушка, Мейв, в простом сарафане, с распущенными волосами и глазами, в которых еще жила усталость от школьного дня.

– Паста, между прочим, готовится, – сказал я, нарушая момент. Голос мой был немного хрипловат. – Эмили, вещи можешь в гостиную бросить. Мейв, налей ей, пожалуйста, вина. Красного, из того, что в буфете.

– Да, конечно!– встрепенулась Мейв, снова превращаясь в хозяйку. – Проходи, Эмили, устраивайся поудобнее.

Я вернулся на кухню, к плите. Через открытую дверь доносились их приглушенные голоса: вопросы о дороге, о Нью-Йорке, о том, куда поставить сумку. Обычный, бытовой шум. Но для меня он звучал как музыка. Как доказательство того, что мир не рухнет в понедельник. Что здесь, в этом доме, останется не просто пустота, а жизнь. Пересекающиеся жизни людей, которые стали важны друг другу. Из-за меня. Но, возможно, теперь и помимо меня.

Я снял пробу с соуса. Он был в меру острым, ароматным. Почти идеальным. Я взглянул в дверной проём. Мейв, наливая вино, что-то говорила, улыбаясь. Эмили, сняв куртку, слушала, и на ее лице не было привычной скучающей маски.

И я понял, что готовлю этот ужин не просто так. Это не «последний ужин». Это – передача эстафеты. Тихое введение моей сестры в круг доверия моей девушки. В круг заботы. Чтобы, когда я уеду, они были

союзниками или почти семьей.

Ужин прошел на удивление… легко. Не было неловкого молчания, затянувшихся пауз, которые мы с Эмили так мастерски создавали на семейных ужинах с отцом. Паста получилась удачной, соус песто – густым и ароматным. Вино, которое Мейв налила, было прекрасным дополнением.

Эмили сидела напротив меня, отламывая кусочек хлеба и макая его в соус с видом критика Мишлен, но потом просто кивнула:

– Неплохо. Для домашней кухни.

Мейв была естественна, как всегда. Она рассказывала о школе, о детях. Рассказала про мальчика, который нарисовал вулкан, и как из него извергалась лава. Про то, как пыталась объяснить сложение через лего. Эмили слушала, подпирая подбородок рукой, и временами ее губы растягивались в улыбку.

– Значит, ты каждый день имеешь дело с шестнадцатью мини-катастрофами? – спросила Эмили, отхлебнув вина.

– О, да, – грустно улыбнулась Мейв. – Но временно с пятнадцатью. Ученица в приюте из-за сложной семейной ситуации.

– Мне так жаль, Мейв, – Эмили сжала руку Мейв.

Разговор плавно перетёк на Нью-Йорк. Эмили стала рассказывать о новых выставках, о каком-то скандале в галерее, в которой недавно была. Я откинулся на спинку стула, смотрел на них и почти не говорил. Просто слушал этот перекрестный огонь женских голосов. Они находили общий язык на почве искусства и детей. Было почти смешно. И невероятно правильно.

Когда тарелки опустели, Мейв встала, чтобы собрать со стола.

– Позволь мне, – сказала Эмили неожиданно. – Ты готовила?

– Дориан готовил, – поправила Мейв, но Эмили уже взяла ее тарелку.

– Мой брат готовил, ты накрывала на стол, а я займусь посудой. Все в порядке.

Я видел, как Мейв хотела возразить, но потом сдалась. Она принесла десерт – лимонный чизкейк из «Старбакса», который купила после школы.

Мы переместились в гостиную, с чашками чая и крошечными порциями чизкейка. Эмили устроилась в углу дивана, поджав ноги, и уже выглядела так, будто всегда тут сиживала. Мейв села рядом со мной на другом конце, ее босые ноги были поджаты под себя, а плечо слегка касалось моего.

Разговор стал тише, интимнее. Эмили, глядя в свою чашку, спросила:

– Так что, понедельник?

Слово повисло в воздухе. Понедельник. Оно звучало как диагноз.

– Да, – ответил я за нас обоих. – Утром.

– И надолго, – добавила Мейв. Ее голос был ровным, но я почувствовал, как её плечо на секунду напряглось.

– На год, – уточнил я, ненавидя звучание этой цифры вслух. – Но я… буду звонить. И мы увидимся через два месяца. В Новом Орлеане.

Эмили кивнула, рассматривая узор на ковре.

– Значит, я вовремя. Буду держать тебя в курсе всех местных сплетен, Мейв. Обещаю, они будут куда интереснее, чем то, что пишут в его пабликах.

Она сказала это своим обычным, сухим тоном, но смысл был ясен: Я здесь. Я с тобой. Ты не одна.

Мейв улыбнулась, и в ее глазах блеснула благодарность.

– Буду ждать с нетерпением. А то Дориан только про звукорежиссеров и сет-листы рассказывает.

– Ой, простите за мою скучную жизнь, – проворчал я, но внутри что-то екнуло от тепла. От того, что они уже шутят.

Эмили пробыла еще час с нами. Потом поднялась, заявив, что смертельно устала с дороги и хочет завалиться в «очаровательный гестхаус», который она забронировала в центре. Мы ее не отговаривали. Проводили до двери. На пороге Эмили обняла меня быстро, но крепко.

– Береги себя, Дори. И звони маме иногда. Она волнуется.

– Знаю.

Потом она повернулась к Мейв и обняла.

– Держись, – сказала она ей прямо в ухо, но я услышал. – И не давай ему по голове, когда будет вредничать по скайпу.

Мейв рассмеялась, тихо, счастливо.

– Постараюсь. Спасибо, что приехала, Эмили. Правда.

Дверь закрылась. Тишина снова заполнила дом.

Мы с Мейв молча вернулись на кухню, начали домывать посуду. Она мыла, я вытирал. Привычный, почти медитативный ритуал. И только когда последняя тарелка была убрана, а я вытирал руки, Мейв обернулась ко мне, прислонившись спиной к раковине.

– Она замечательная, – тихо сказала она.

– Я бы не спешил с выводами, – автоматически поправил я, но беззлобно. – Но да. В своем роде – замечательная. И она… она тебя приняла. Меня это радует.

Моя девушка, Мейв, кивнула, глядя куда-то мимо меня, в окно, за которым темнело.

– Да. Я это почувствовала. И это… это многое меняет. Знаешь? Как будто у меня есть крепкое плечо поддержки не только здесь, но и там. В твоем мире.

Ее слова попали прямо в цель. Именно этого я и хотел.

Я подошел к Мейв, обнял за талию, притянул к себе. Мейв прижалась лбом к моей груди.

– Все будет хорошо, – прошептал я, целуя ее макушку. Говорил ей. Говорил себе. – Мы справимся.

Мейв не ответила. Просто обняла меня крепче, сильнее, будто пытаясь впитать это ощущение – тепла, близости, тишины – про запас. На целый год.

И в этой тишине, под мерный гул холодильника, я чувствовал, как страх перед понедельником отступает.

Мейви вздохнула и отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Идем спать, – сказала она просто. – Завтра еще один день.

И мы пошли. Наверх. Оставляя за спиной тихую кухню, два чистых бокала на столешнице и теплое, незримое, но очень ощутимое присутствие нового члена нашей маленькой, растущей вселенной.

Понедельник. Слово пробилось сквозь сон, как холодное лезвие. Я проснулся еще до будильника, в предрассветной синеве, и первым делом почувствовал вес ее головы на плече. Дышала ровно, глубоко. Последнее утро.

Суббота и воскресенье растворились, как маршмеллоу в горячем шоколаде. Мы не делали и не планировали ничего грандиозного. Мы просто жили, сжав два месяца нежности в сорок восемь часов.

Суббота началась с того, что я разбудил ее запахом кофе и бельгийских вафель, которые она любила, с клубничным джемом и взбитыми сливками. Мы ели их в постели, молча, просто глядя друг на друга, и каждый кусочек был на вес золота.

Потом был длинный, ленивый душ вместе, где вода смывала нарастающую панику предстоящего. Мы молча мыли друг другу спины, и ее пальцы в моих волосах были крепче любых слов.

Днем мы поехали к Glass Bay посидеть и посмотреть на океан. Ветер срывал слова, но нам и не нужно было говорить.

Вечер субботы мы провели с Эмили. Просто втроем в пиццерии в центре, за самыми жирными, самыми неаполитанскими пиццами, какие только могли найти. Смеялись над каким-то глупым сериалом по телевизору за стойкой. Эмили рассказывала анекдоты про мир искусства, которые заставляли Мейв смеяться до слез. Это было… нормально. Почти по-семейному. И это было самое ценное.

Воскресенье было тихим, домашним. Мейв проверяла тетради за кухонным столом, я перебирал свои гитарные записи на диване. Временами мы просто пересекались взглядами и улыбались – устало, нежно. Мы сварили суп с грибами, который согрел нас этим прохладным вечером.

Когда стемнело, я принес подарки.

Букет из нежно-розовых «французских» роз, у которых лепестки закручены в ручную. Я выбрал специально с длинным стеблем, флорист сказала, что могут проявить ростки. Мне хотелось, чтобы Мейв их посадила

– Спасибо. Они прекрасны.

Потом книги. Те, которые она в случайных разговорах упоминала, что хочет прочесть, но вечно не было времени. Хлоя Уолш, Эмма Скотт, Колин Гувер. Я выложил их стопкой на стол.

– Чтобы тебе было чем заняться, когда я буду надоедать тебе звонками, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Она взяла верхнюю, «Все начнется с нас», провела пальцем по корешку. Ее губы дрогнули.

– Меня удивляет, что ты запомнил все мои пожелания. Это очень мило, Дориан. У меня сейчас переизбыток эмоций, милый.

И тогда я взял гитару.

– Есть еще кое-что, – сказал я, и голос мой слегка подвел. – Но это не подарок. Это… просто песня. О тебе. Я сыграю ее на концерте в Лос-Анджелесе. Но я хочу, чтобы ты услышала первой.

Песня была о том, как она стала не «любовью всей моей жизни» – это звучало бы как клише, – а моим «настоящим». Единственной правдой в мире, полном грима.

Я пел шепотом, почти для себя. Голос ломался на некоторых строчках. Я не старался быть идеальным. Я просто выкладывал перед ней эти куски нашей общей жизни, пропущенные через музыку – единственный язык, который я знал в совершенстве.

Когда последний аккорд затих, в комнате воцарилась тишина.

Я поднял глаза.

Моя девушка, Мейв, сидела, обняв колени, и смотрела на меня. По ее щекам молча текли слезы, но на губах была улыбка.

– Это… самая красивая ложь, которую когда-либо слышала, – прошептала она. – Потому что я не такая.

– Для меня – такая, – так же тихо ответил я. – У тебя прекрасное чувство юмора, ты любишь заботиться о других, плачешь над книжными историями. И это не ты разве?

– Люблю тебя.

Мы не бросились друг другу в объятия. Мы просто сидели. Пока Мейв не встала, не подошла, не взяла мое лицо в свои ладони и не поцеловала. В этом поцелуе была печать.

И вот теперь – понедельник. Рассвет. Слова песни все еще висели в воздухе спальни, как незримая защита.

Я наклонился, коснулся губами ее виска.

– Пора, детка, – прошептал я.

Ее глаза открылись сразу, ясные, без намека на сон. Она уже не спала. Она просто ждала.

– Я знаю, – сказала она тихо. И поднялась, чтобы встретить этот день. Наш последний день – перед долгим, долгим годом первых дней без друг друга.

Дорога была слишком короткой. Я вел «Тойоту», которую оставлял Мейв. Теперь она сидела рядом, на пассажирском, а сзади, развалившись, щурилась на зимнее солнце Эмили. Музыку не включали. Только шум шин по асфальту, ровный гул мотора и тихие, отрывистые реплики Эмили о том, что «здесь даже деревья выглядят сонно».

В зеркале заднего вида я видел заказной минивэн Сайласа. Он ехал за нами. Там, в салоне, сейчас своя драма: Зара, которая, наверное, строит из себя циника, но на самом деле режет себя по живому, и Люциан… Ну, с Люцианом все было ясно. Он проиграл. Но, кажется, только сейчас это до него начало доходить.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Моя девушка, Мейв, молча смотрела в окно. Она просто смотрела, будто пыталась сфотографировать памятью каждый поворот, каждое поле, каждый покосившийся сарай. Ее рука лежала на сиденье между нами. Я накрыл ее своей. Она перевернула ладонь и сцепила наши пальцы. Крепко. Безмолвно.

Всё происходило слишком быстро. Минивэн припарковался рядом. Багаж быстро перегрузили на тележки. Появился наш менеджер по логистике – подтянутый, безэмоциональный человек, который кивнул:

– Самолет готов, Блэквуд. Через двадцать минут вылет.

И тогда время, которое так торопливо текло, вдруг застыло. Наступила пауза. Тишина перед разрывом.

Сайлас обнял Рокси. Их прощание было недолгим, крепким. Они не целовались, не рыдали. Они просто стояли, лоб в лоб, что-то шепча. Потом Рокси похлопала его по щеке, фальшиво улыбнулась:

– Не ссы, барабанщик. Увидимся.

И развернулась. Она сделала шаг к нашей маленькой группе, ее глаза были сухими и очень яркими. Увидев Эмили, она выдохнула, сбросив маску.

– Эмили, да? Я Рокси. Подруга Мейв, – кивнула в сторону моей девушки. – Буду на связи. Мейв сказала, что остаешься в Сисайде. Звони, если нужно повеселиться.

Эмили, к моему удивлению, не съязвила. Она кивнула, почти уважительно.

– Договорились. Держи ухо востро.

Зара и Люциан стояли чуть в стороне. Зара что-то говорила быстро, жестко, тыча пальцем ему в грудь. Люциан слушал, опустив голову. Потом он резко обнял ее. Как утопающий хватается за спасательный круг. Зара замерла на секунду, потом похлопала его по спине и отстранилась. Ее лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали блики.

И тогда все они – Рокси, Зара, Эмили – словно по негласному соглашению, отошли чуть в сторону. Оставили нас. Меня и ее. На этом пустом, продуваемом всеми ветрами пятачке асфальта.

Я обернулся к Мейв.

Моя Мейв.

Она стояла, слегка скрестив руки на груди, как будто ей было холодно. Смотрела прямо на меня.

Я сделал шаг. Она – тоже.

Мы просто приблизились, как две планеты, которые обречены на расставание после мгновения соприкосновения.

– Ну что ж, – сказала она, и голос её был хрипловатым, но твердым. – Пора.

Я не мог говорить. Я просто смотрел. Запоминал каждую веснушку на ее носу. Оттенок глаз под этим серым небом. Как ветер шевелит непослушную прядь у ее виска.

– Мейви… – вырвалось у меня одно только ее имя. И все.

Она качнула головой, давая понять, что ничего говорить не нужно. Потом подняла руки и положила их мне на плечи. Ее ладони были ледяными.

Я не выдержал. Я притянул к себе. Обнял так крепко, как только мог, стараясь впечатать в память каждый изгиб ее тела, запах – чай, бумага, ее шампунь. Мейв вжалась в меня, спрятала лицо у меня на шее. Ее дыхание было горячим и неровным.

– Я буду звонить, – бормотал я. – Каждый день. Даже если связь будет хреновая. Ты будешь так меня ненавидеть за эти звонки…

– Буду, – она фыркнула. – Ненавидеть и ждать.»

Мы стояли так, может, минуту. Может, десять. Потом послышался вежливый, но настойчивый кашель нашего менеджера. Время вышло.

Она первая оторвалась. Отстранилась. Подняла на меня лицо. И улыбнулась. Настоящей, хоть и прощальной, но улыбкой. В ее глазах стояла вся наша любовь, вся боль, вся надежда.

– Покори их всех. А потом возвращайся.

Я наклонился и поцеловал ее. Нежно.

Я развернулся и пошёл к входу в терминал, не оглядываясь. Я знал, что если обернусь и увижу фигуру Мейви на этом пустом пространстве – я не уеду. Сломаю контракты, карьеру, все что угодно, но не уеду.

За спиной я слышал сдавленный вздох Рокси, тихий голос Эмили:

– Все, он справится…

Я шагнул за стеклянные двери. Только тогда, сквозь отражения и блики, я позволил себе бросить последний взгляд.

Она стояла там, где я оставил. Одна рука была поднята в немом жесте прощания. Рокси обняла ее за плечи, прижала к себе. Эмили стояла рядом, как часовой.

Моя Мейв.

Сердце разорвалось на тысячу осколков, и каждый осколок кричал ее имя. Но ноги продолжали нести меня вперед – к самолету, к турне, к будущему, которое мы выбрали.

Дверь закрылась, отсекая вид. Оставался только гул двигателей и долгий, пустой год впереди. И улыбка моей любимой, запечатленная в памяти.