# Круассан с любовью

Зейнеп Сахра

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
Чыкмаз – уютный крошечный район Стамбула, где в воздухе витает аромат свежей выпечки и детских воспоминаний. Здесь Сахра выросла, столкнулась с первой любовью первым предательством…
Когда Сахра уезжает в университет, она думает, что оставляет в прошлом Ахмета – своего героя, лучшего из всех мужчин.
Но теперь её сердце разрывается между «плохим парнем» Эмиром, таинственным незнакомцем, пишущем ей письма, и Ахметом, который явно влюблен в другую, но всегда готов прийти на помощь. Кому же достанется ее сердце?
Пытаясь сбежать от любви, Сахра уезжает из родного района, поселяется в центре Стамбула, заводит новых подруг. И на студенческой вечеринке при самых драматических обстоятельствах встречает избалованного Ромео, который теперь и не думает оставлять ее в покое. А тут еще письма от таинственного незнакомца… Похоже, план сработал: в новой жизни, непредсказуемой и волнующей, нет места для глупых детских мечтаний.
Но достаточно ли этого, чтобы забыть человека, который владеет твоим сердцем?

Zeynep Sahra

Ayçöreği


First published by Ren Kitap Yayın Dağ. San. Tic. Ltd. Şti.

Russian translation rights arranged through Kalem Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency.


Перевод с турецкого:Иван Александров


© 2016 Zeynep Sahra

© И. Александров, перевод, 2025

© Диана Бигаева, оформление, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

> Моему мальчику…

> Желаю доброй ночи сотню раз…[1]

> Уильям Шекспир


## 1. Первое воспоминание

Спроси я, какое ваше самое первое воспоминание, что вы ответили бы?

Мне было, наверное, четыре или пять. Я сидела, как воробушек, на стене у нашей калитки и ждала его. Пятка розовых уличных шлепанцев, которые были мне немного велики, ритмично стучала о стену. Мой взгляд был прикован к концу улицы – как будто, если я отвлекусь, он придет позже. Я не сводила глаз с поворота, хотя от восходящего солнца они уже начинали слезиться.

Спеша на работу, люди выходили из аккуратных домов с садиками, выстроившимися по обеим сторонам улицы, и иногда закрывали мне обзор. Тогда я хмурилась.

Долгие минуты проходили в ожидании, но вот он наконец появился в конце улицы, держа в руке маленький белый пакет. Я спрыгнула со стены, которая была вдвое выше меня, стукнулась коленками о землю, но не обратила внимания. Зашагала к нему, волоча штанины тонкой пижамы по земле. И, едва дойдя, тут же начала ворчать, полная нетерпения:

– Почему ты так задержался?

– Что я мог поделать, Сахра, сегодня они поздно включили печь.

Он заметил, что мой любопытный взгляд направлен не на его лицо, а на пакет, и с улыбкой вынул из него бумажную упаковку. Когда он достал оттуда содержимое, выражение моего лица развеселило его еще больше. С теплой улыбкой он протянул мне подарок.

– Ну, держи, мелкая.

Я взяла подношение обеими руками, крепко сжала пальцы, чтобы не уронить. Прежде чем откусить в первый раз, мне нравилось подносить лакомство к носу и вдыхать глубоко-глубоко – так, чтобы аромат наполнил все тело. Зажмурившись от сладкого запаха корицы, я услышала его смешок.

Я открыла глаза, нетерпеливо разорвала круассан в форме полумесяца[2] надвое и протянула одну половину ему. Мы сели на тротуар у наших домов.

– Никто на свете не любит круассаны так же сильно, как ты, – заметил он, наблюдая, как жадно я лопаю тесто.

Он смотрел на меня, а лучи солнца, падавшие ему на лицо, придавали глазам светло-зеленый оттенок. Он улыбнулся, продемонстрировав неполный набор зубов, и протянул мне свою половину круассана. Я без колебаний впилась в нее зубами, от чего его улыбка сделалась еще шире.

– В следующий раз, когда захочешь круассан, скажи мне перед сном. Не надо с утра пораньше швырять камешки в мое окно.

Дожевывая последний кусочек, я откинула волосы, упавшие на лицо, и кивнула. Тишину улицы нарушало щебетание просыпающихся птиц. Когда он встал, черный шлепанец соскользнул у него с ноги – он, должно быть, второпях надел папины. Он поправил пояс пижамных штанов и велел мне идти домой.

Я встала, когда он направился к калитке соседнего двора. И заявила:

– А я каждый день хочу, чтобы ты покупал мне круассан.

Мой тонкий голосок не сильно отличался от щебета птички.

Он улыбнулся и ответил:

– Хорошо, буду покупать.

Его зеленые глаза смотрели на меня. Я нетерпеливо добавила:

– Но ты будешь покупать их мне каждый день! Вечно. Понял?

Его улыбка стала шире. Я снова поглядела на щербину на месте недостающего зуба. В то время я сама с нетерпением ждала, когда же молочные зубы начнут выпадать и у меня.

– Вечно?

Не задумываясь, я с ухмылкой кивнула:

– Да. Потому что я очень их люблю.

Слово «очень» я произнесла протяжно, раскинув руки в стороны, чтобы показать всю силу своей любви. Но он закатил глаза, будто я сморозила глупость:

– Ты не будешь любить круассаны вечно, Сахра!

Я пожала плечами и упрямо сказала:

– Буду!

Он так же упрямо прищурился:

– А если появится что-то, что ты полюбишь больше?

Я ненадолго задумалась. Он говорил про что-то невозможное. Как дождь из шоколада. Я точно знала, что шоколадный дождь – невозможная штука, потому что папа так мне и сказал: открывать рот и ждать бесполезно – шоколад с неба не посыплется. Так же бессмысленно было ожидать, что откуда-то вдруг возьмется нечто такое, что я полюблю больше круассанов.

Но вместо того, чтобы объяснять ему, насколько это глупо, я снова упрямо пожала плечами:

– Ты просто пообещай, что будешь покупать мне круассаны всегда-всегда!

Он с шумом выдохнул, словно утомился со мной спорить:

– Всегда-всегда я не смогу, Сахра. Однажды ты выйдешь замуж.

Я нахмурилась, не понимая, с чего это вдруг должно помешать ему покупать мне угощение. Выпятив нижнюю губу, я задумалась, а затем пожала плечами и заявила так, будто это была самая понятная вещь на свете:

– Тогда я выйду замуж за тебя.

На этот раз задумался он:

– Но, чтобы жениться, нужно любить кого-то.

– Ты что, меня не любишь?

– Люблю, но… Знаешь, мой папа говорил, что если по-настоящему любишь кого-то, то рядом с ним не можешь дышать. А рядом с тобой я дышать могу.

Теперь уже я уставилась на него, сердито сдвинув брови. Я думала. Думала. Думала. Потом широко раскрыла глаза и громко скомандовала:

– На счет «три» задержи дыхание, ясно?

Он не понял.

– Давай-давай, сделай, как я сказала! – нетерпеливо повторила я.

Он снова закатил глаза, словно ему было скучно заниматься всякой ерундой, а затем недовольно сказал:

– Ладно.

Я досчитала до трех. Он набрал в грудь воздуха, точно собирался нырнуть, и надул щеки. Глядя на его забавную физиономию, я рассмеялась, а затем быстро пробежала через садик к своему дому. На пороге обернулась и крикнула прямо в его покрасневшее и надутое лицо:

– Видишь, теперь я могу выйти за тебя замуж!

Я еще не знала, что это воспоминание – самое первое – сформирует всю мою жизнь. Я не знала, что несколько простых слов, которые родились в моей детской голове, на долгие годы превратятся для меня в мечту – в последнее, о чем думаешь перед сном. И уж точно я не могла знать тогда, какая же это боль – безответно любить кого-то, кто находится на расстоянии вытянутой руки. Особенно если тот, кого ты любишь, – старший брат твоей лучшей подруги…

А еще, само собой, я и представить не могла, что, когда я сбегу из нашего уютного Чыкмаза, и моя жизнь столкнется с жизнями других людей, в нее совершенно нежданно ворвутся загадочная Бабочка и – но это не точно – избалованный Ромео и перевернут ее с ног на голову.

Ну и самое главное. Мне предстояло обнаружить, что найти нечто такое, что можно любить сильнее круассанов, не так уж невозможно.

## 2. Тупик

«Я полюбил вероятность твоей возможной любви…»

Эта строка, хоть и не совсем отражала основную тему стихотворения, была моей любимой. Словно краткое содержание моей жизни. Шесть слов украшали первый разворот каждой моей книги и любой листочек-закладку во всех моих тетрадях. Я настолько сроднилась с этой строкой, будто ее написал не Йылмаз Эрдоган[3], а я сама. Иной раз я даже злилась на него за то, что он растиражировал эту фразу для широкой публики.

Дожидаясь Эрву в саду, я устала следить за стрелками часов и вместо этого начала разглядывать яркие гортензии, выстроившиеся в ряд. Даже в вечернем мраке они выделялись. В голове снова крутилась та самая строка… Каждый раз, когда в потоке мыслей возникал перерыв, мне вспоминалось его лицо, и я со вздохом повторяла про себя эту фразу.

Очередной из бесчисленных случаев, когда меня вывел из мечтательности его запах – тот, что заглушал все ароматы мира.

– Наша ведьма снова заставляет тебя ждать, да?

Хотя я выросла, постоянно видя его лицо, каждый раз при взгляде на него сердце у меня заходилось, точно впервые. Он наклонился завязать шнурок, а я, прислонившись к садовой калитке, пыталась контролировать дыхание, чтобы привести пульс в норму.

Вдох носом, выдох ртом…

Но ритмичные вдохи не помогали успокоиться, а лишь сильнее наполняли мои легкие его запахом. Я неловко улыбнулась и кивнула. Он поморщился, показывая, что слегка недоволен. Выпрямившись, ухватился за дверную ручку и крикнул в глубь дома:

– Эрва! Сахра тут уже одеревенела! Не выйдешь через десять секунд – уйдем без тебя!

Договорив, он подмигнул мне. Пока он, повернув голову, слушал ответ Эрвы, я уже мысленно прокручивала в голове его подмигивание в замедленном повторе.

Спустя несколько секунд он перепрыгнул через пять ступенек крыльца и направился к садовой калитке. Его темная рубашка развевалась на теплом летнем ветерке, и, будь за спиной еще красный плащ, он выглядел бы как настоящий супергерой. Хотя для меня он был таким и без плаща. Мое прижатое к калитке тело напрягалось все сильнее с каждым его шагом, и я снова скомандовала себе: «Вдох носом, выдох ртом…»

Он остановился, прежде чем пройти мимо, и повернул ко мне голову. Ярко-зеленые глаза мигом развалили едва обретенное мной внутреннее равновесие.

– Хоть раз уйди, не дождавшись ее, и она перестанет заставлять себя ждать. Понимаешь?

Он был прав. Куда бы мы ни шли, Эрву всегда приходилось дожидаться – в школу, за покупками, в кино, на прогулки, даже в магазин. Я жаловалась, но всегда ждала, потому что она была самой лучшей подругой, которая только могла достаться мне в этом мире.

– Ты знаешь, я не уйду без нее, Ахмет-аби[4].

Голос мой звучал тихо, как писк котенка. Он покачал головой:

– Я-то знаю, а вот ей знать необязательно.

Затем его лицо снова приняло милое выражение. Он сделал шаг ближе ко мне и с лукавым видом, словно делясь секретом, прошептал:

– Кроме того, раз уж мы ее балуем, хотя бы ты должна уметь говорить ей «нет».

Я невольно улыбнулась. Но вздохнуть не могла. Приходилось ждать, пока он отойдет, чтобы снова набрать в грудь воздуха. Он бросил короткий взгляд на часы и, быстро пройдя в садовую калитку, громко сказал, обращаясь и ко мне, и к той, которая оставалась в доме:

– Вы опоздаете, как всегда. И я сомневаюсь, что нашим родителям это понравится.

Затем он быстрым шагом направился прочь по темной улице. Я наблюдала, как он шагает, пока позволял свет фонаря. Через несколько метров он смешался с группой друзей, ожидавших его на углу, и исчез из виду.

Ахмет…

Тот, чье имя высечено на моем сердце с самого первого удара. Воплощение фразы «Я открыла глаза и увидела его». Храбрый принц из сказок, чьи зеленые глаза согревали мою душу. Имя, которое обжигало мои губы каждый раз, когда я произносила его, добавляя к нему обязательное слово. «Аби»… Ахмет-аби…

Называла ли я его так, потому что он был старше на пять лет? Или потому, что он заботился обо мне, будто я выросла у него на руках? Или потому, что он до сих пор не делал различия между мной и своей сестрой? Не знаю. Эта привычка осталась с детства, и, хоть она и причиняла боль моим губам и сердцу, я все равно продолжала так говорить. Может, для того, чтобы напоминать себе о невозможности чего-то другого, – не знаю.

Когда я снова повернула голову к дому, Эрва торопливо запирала дверь. Увидев меня, она на мгновение обрадовалась, но затем приняла самый смущенный вид.

– Я подумала, что ты ушла, и перепугалась, – тяжело дыша, объяснила она.

Видно, спускалась с верхнего этажа бегом.

– Спустилась бы ты на две минуты позже – точно ушла бы!

Я старалась говорить строго. Ахмет был прав: немного припугнуть ее не повредит. Чтобы показать, как я бешусь, я даже скрестила руки на груди.

Но Эрва тут же подошла ко мне с надутыми губами, как провинившийся кот, и, несмотря на мою попытку увернуться, крепко меня обняла:

– Прости, Сахрам[5]. Обещаю, это в последний раз.

Несколько секунд я хмурилась. Но злиться, глядя на эту умильную мордашку, было невозможно. И мы обе знали, что последним этот раз не будет. Так что я разбила лед легкой улыбкой, взяла ее под руку, и мы быстро вышли из сада.

Когда наши каблуки застучали по дороге, Эрва спросила:

– Думаешь, наши мамы заметили, что нас нет?

– А ты как думаешь? – откликнулась я.

То, как Эрва беспокойно покусывала нижнюю губу, ясно показывало, что ответ ей известен. Наши мамы, оказываясь вместе, превращались в двух роботов с общей программой – поддерживать друг друга в любом вопросе. Особенно если дело касалось какой-нибудь мелкой оплошности, которую совершили Эрва или я, – тогда они, объединившись, могли устроить настоящую бурю.

Да мы и сами понимали, что права опаздывать сегодня у нас просто не было. Весь квартал собрался в старой мечети на площади. В нашем маленьком мире произошла большая потеря. Ушел из жизни самый старый торговец района, и мы как единое сообщество должны были почтить его память молитвами в мечети.

Наверное, сейчас стоит рассказать о мирке, в котором я жила.

На склонах Ускюдара[6] находился, наверное, самый маленький квартал Стамбула. Он состоял всего из девяти длинных улиц, все они были тупиковыми, и почти все застроены двухэтажными домами с садиками – старинными и уютными, но не слишком помпезными. Свободные концы всех улиц сходились на площади, где были расположены старые, неподвластные времени лавки, величественная мечеть, фонтан и кофейни, – все это создавало очаровательную атмосферу. Как и в любом маленьком сообществе, здесь все знали друг друга, поддерживали и любили.

Это место было в точности таким, о которых с ностальгией рассказывают в фильмах и сериалах. Люди тут жили обеспеченные, но никто не роскошествовал. Квартал у нас был маленьким, но важным: когда-то он даже подарил миру двух известных политиков. Мы жили по своим правилам, и совет старейшин, состоящий из мудрых и опытных людей, строго следил за порядком. Даже малейшие перемены обсуждались целыми днями.

Наш квартал так и называли – Чыкмаз[7]. Тупиковые улицы, тупиковые разговоры, тупиковые люди, тупиковые слова. Мы не пускали в свой мир чужаков. И свое никому не отдавали.

Тем временем Эрва и я быстро шагали к мечети, но вдруг запыхавшаяся подруга дернула меня за руку:

– Я же забыла тебе рассказать! Помнишь Ясмин?

Я сдвинула брови, пытаясь сообразить.

– Ту, что живет на девятой улице? Наша ровесница?

У улиц в Чыкмазе не было каких-то красивых названий. Вместо этого на каждом углу висели таблички с номерами от одного до девяти: 1-я Тупиковая улица, 2-я Тупиковая улица и так далее. Чтобы запомнить человека, достаточно было знать, на какой улице он живет.

– Ага, ее. Как тебе кажется, какая она?

– Не знаю, Эрва, мы с ней особо не общались. Я просто слышала о ней.

– Еще бы не слышала: ее называют самой красивой девушкой в Чыкмазе.

В голове подруги прозвучала неприкрытая зависть, и я не смогла сдержать улыбки.

– Правда? Что, так и называют? – Я попробовала немножко ее подколоть.

– Вот именно так и называют, да. Знаешь, меня раздражает, когда люди навешивают на кого-то ярлыки на всю жизнь! А вдруг она подурнеет, попадет в аварию и будет изуродована до неузнаваемости? Или у нее огромный прыщ на лице выскочит? Откуда им знать?

Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.

– Или же ты болтаешь все это просто потому, что тебя называют самой разговорчивой девушкой в Чыкмазе.

Она отбросила мою ладонь, которую держала в своей, и, как капризная девчонка, скрестила руки на груди.

– Я говорю не много, а просто быстро. И из-за того, что я говорю быстро, меня не всегда понимают, поэтому я предпочитаю выражаться подробно и длинными предложениями.

Я спрятала улыбку.

– Ну ладно, если бы у тебя был выбор, мисс, как бы ты хотела, чтобы тебя называли?

Эрве понадобилось всего две секунды – видимо, она уже обдумывала этот вопрос раньше. Замедлив шаг, она возбужденно затараторила:

– Например, можно было бы сказать, что я самая стройная девушка в Чыкмазе или самая симпатичная. – Она откинула с плеча несколько прядей волос. – Или, на худой конец, самая милая, очаровательная, сладенькая, остроумная девушка. Имидж самой разговорчивой – это совсем не привлекательно.

Подруга поджала губы, и я повернулась к ней:

– Не привлекательно?

– Ну да. Какой парень захочет «самую разговорчивую» девушку? Звучит так, будто я душная зануда.

Я с улыбкой глянула на ее кислую мину. Снова переплела ее пальцы со своими и попыталась вернуть наш шаг к прежнему темпу.

– Ладно, ты права. Думаю, они должны называть тебя не самой разговорчивой, а самой быстроговорящей. И не переживай: я уверена, что есть парни, которым нравятся болтливые девушки, – сказала я самым ободряющим тоном.

Эрва надулась еще сильнее. Я уже буквально тащила ее за собой.

– Только я уверена, что в Чыкмазе такие не живут. Думаю, мне нужно больше молиться Вселенной, чтобы она направила ко мне симпатичного парня, который обожает болтовню.

Я хихикнула, но Эрва продолжала жаловаться:

– Ты-то у нас самая умная девушка в районе, для тебя твой ярлык – не проблема.

Эрва была младшим ребенком и единственной девочкой в семье. Она была избалованной, очень капризной и упрямой, а еще не любила делиться вещами, которые считала своими, – в том числе мной. С каштановыми волосами, светло-карими глазами и миловидным лицом она, может, и не могла претендовать на звание самой красивой девушки в Чыкмазе, но я бы не променяла ее ни на кого в мире.

– Не говори глупостей, Эрва. Важно не то, что думает район, а то, что думают те, кто тебя любит. Для меня ты, может, и самая упрямая девушка на свете, но ты еще и самая лучшая, самая милая, самая преданная и самая прекрасная подруга. А Ясмин будет самой красивой в Чыкмазе, ну и пускай.

Губы Эрвы растянулись в искренней улыбке. А потом она повернулась ко мне и с хитрецой произнесла:

– Ладно. И пускай тогда Ахмет-аби достанется ей.

Я застыла на месте. Эрва аж споткнулась от того, что я стала как вкопанная. Я с трудом сглотнула:

– Что ты сказала?

– Ах да, я же с самого начала об этом и хотела рассказать. Мама хочет свести Ахмет-аби и Ясмин. Она даже сказала, что сегодня вечером Ахмет-аби обязательно должен прийти в дом, где проходит поминальная служба. Ясмин будет там помогать с угощением. Маме кажется, что ее надо показать Ахмет-аби, как будто они и так не знакомы. – Эрва пожала плечами и продолжила: – Сначала идея показалась мне дурацкой, но потом я подумала: почему бы не свести самого красивого парня в Чыкмазе с самой красивой девушкой? Не так уж и плохо.

Надо было как-то отреагировать на ее веселый взгляд, но все, что мне удалось, – это, не дыша, хлопать ресницами. Ни Эрва, никто другой не знали о моих чувствах к Ахмету. Я пыталась заставить себя открыть рот и что-то сказать, но тут к нам подошли несколько девчонок из района, и я продолжила шагать, скрывая шок. Эрва уже забыла обо мне и вовсю болтала с девушками.

Я никогда не думала об Ахмете с кем-то другим. Я и с собой-то его не представляла. Просто любила его издалека. Воображала, как мы живем в одном доме, как я накрываю для него на стол, как мы вместе смотрим фильмы и смеемся… Для меня было достаточно взгляда его зеленых глаз. Я никогда не осмеливалась желать большего.

К тому моменту, как мы забежали в мечеть и направились в женскую часть, онемение у меня в ладонях и боль в животе начали проходить. На входе нам дали платки, которые мы второпях накинули на головы. Мечеть уже была переполнена: люди пришли и из других районов. С трудом найдя местечко, мы сели, и я быстро нашла взглядом свою маму, сидящую в первых рядах рядом с мамой Эрвы. Я уже хотела было наклониться к Эрве, чтобы показать на них, но тут мама Эрвы бросила на дочь сердитый взгляд. Очевидно, наше отсутствие не прошло незамеченным.

Через несколько минут я погрузилась в слова имама. Он говорил о терпении, и слова были прекрасны. Непроизвольно мой взгляд скользнул по мужской части мечети, расположенной внизу. Где-то посередине я нашла того, кого искала. Даже в огромной толпе я легко могла узнать Ахмета: я так долго втайне наблюдала за ним, что выучила наизусть каждое его движение, каждую позу.

Его каштановые волосы светлели на солнце. Зимой он отращивал короткую щетину, но летом борода чесалась, и он брился совсем гладко. Он не знал, но мне больше нравилось так. У него было сильное, подтянутое тело, которое делало его еще более привлекательным, – не будь он недавно окончившим университет успешным адвокатом, его легко можно было бы принять за модель. Мне нравилось наблюдать, как каждое утро он выходит из дома с черным портфелем в руке. Ахмет был из тех мужчин, на которых костюмы смотрятся лучше всего. Высокий рост идеально сочетался с приталенными пиджаками, и мне страшно нравилось, когда он носил черный, потому что на фоне черного зеленые глаза выделялись еще ярче. В детстве, когда он боялся или волновался, его радужки становились темно-зелеными, как изумруды… Но я не знала, так ли это до сих пор, потому что теперь не могла смотреть ему в глаза дольше трех секунд.

А больше всего в Ахмете мне нравилась ямочка на левой щеке. В детстве я думала, что это шрам, и мне становилось грустно, но теперь я знала: эта ямочка – самое красивое, что есть на свете.

Как жаль, что мы выросли! Как жаль, что Ахмет – больше не мой самый близкий друг, который всегда рядом! Как жаль, что он уже не тот, кто дует мне на колено, когда я падаю с велосипеда, чтобы было не так больно! Как жаль, что он стал самым красивым парнем в Чыкмазе, и я вынуждена смотреть, как девушки часами шатаются по нашей улице, лишь бы увидеть его! Как жаль, что мне так ужасно хочется разорвать в клочья те любовные письма, которые они передают ему через меня! Как жаль, что он больше не мой!

И как же жаль, что его теперь сводят с Ясмин…

Вдруг он поднял голову и посмотрел наверх. За считаные секунды зеленые глаза нашли меня. От неожиданности я не успела отвести взгляд, а он улыбнулся, быстро подмигнул мне левым глазом, а затем снова повернулся к имаму.

Словно для того, чтобы меня не поймали с поличным, я быстро опустила голову к согнутым коленям. Но меня уже застукали! Испытывая смесь стыда и тревоги, я услышала голос Эрвы:

– Смотри, в двух рядах позади наших мам, та девушка в голубом платке.

Я повернула голову в сторону, куда она указала. С моего места было мало что видно, но половину лица я разглядеть могла. У девушки были длинные ресницы и маленький изящный нос. Светлые волосы выглядывали из-под небрежно накинутого голубого платка. Даже с этого ракурса она выглядела безупречно. Я беспокойно заерзала на месте. Снова опустила голову к коленям. Настроение испортилось.

А Эрва знай себе улыбалась! И меня бесило, что ее это забавляет! Но я решила не показывать виду.

После окончания проповеди бо́льшая часть людей из мечети направилась в дом, где проходила поминальная служба. На выходе наши мамы нашли нас и отругали за опоздание. Конечно, Эрва героически взяла всю вину на себя. Пока мы шли, взявшись под руки, от мамы Эрвы, шагавшей позади с моей мамой, я несколько раз услышала имя Ясмин. Видимо, она рассказывала о своем плане. И настроение мое сделалось еще мрачнее.

Через несколько минут мы вошли в сад дома на Седьмой улице, где проходила поминальная служба. За столами, расставленными снаружи, уже начали угощать многочисленных гостей. Наши мамы сели туда, где было свободно, а мы, как и положено трудолюбивым девушкам, направились на кухню.

В доме царил такой же хаос, как и снаружи. Над нашими головами то и дело передавали туда-сюда тарелки, то пустые, то полные, и я чувствовала себя Нео из «Матрицы», уворачивающимся от пуль. Через несколько секунд мы сдались и просто начали, как нам было велено, носить блюда в сад.

Пока мы сновали между кухней и садом, я заметила Ясмин. Она, как и мы, возилась с тарелками и стаканами, обслуживая гостей. Я незаметно осмотрела ее с головы до ног, как придирчивый покупатель, ищущий изъян. И моя экспертиза испортила день окончательно, потому что эта девушка действительно заслуживала своего титула. Я ну никак не могла представить себя ее соперницей!

Прежде всего, у нее были голубые глаза, которые привлекали внимание не меньше, чем голубой платок на шее. И это уже давало ей преимущество. Да, у меня самой были глаза такого цвета, но мой голубой – слишком темный, почти синий. Он не был таким пронзительным, как у Ясмин, – или, по крайней мере, мне так виделось. А у нее еще и оказалась идеальная фигура! Как будто красивого лица было недостаточно… Может, я почувствовала бы себя лучше, обнаружив лишний вес, – но, чего не было, того не было. Талия у Ясмин была тонкая, бедра округлые, а осанка уверенная. Не слишком рослая – но это делало ее не коротышкой, а милашкой. А самое главное – ниспадающие на плечи белокурые волосы, которые сияли, как солнце, даже вечером. И что еще хуже, это был натуральный блонд. Будь это журнальный цвет из коробки, я бы хоть немного утешилась, но тут было сразу видно, что нет.

Когда ревность заявила мне, что я не могу тягаться с Ясмин, я отвернулась и увидела его. Ахмета…

Его мать, стоявшая рядом, с восторженным видом что-то шептала ему, прикрыв рот рукой и указывая на кого-то. И я легко могла догадаться, кого она хвалит: такой воодушевленный вид у матерей бывает только тогда, когда речь заходит о достижениях детей. Объектом ее восхищения была не кто иная, как Ясмин. Ахмет, хоть и не выглядел особо заинтересованным, все же смотрел туда, куда она указывала, так что мог воочию оценить ту красоту, которую чуть раньше в деталях разглядела я.

Не в силах больше наблюдать, как он смотрит на звезду, которая стоит всего в нескольких шагах от меня, я быстро отнесла пустые тарелки на кухню. Внутри я хмуро подошла к Эрве, которая вместе с небольшой компанией девушек сражалась с закусками.

– Эрва, я ухожу.

– Не глупи, Сахра. Здесь куча работы. Как я без тебя управлюсь?

Я злилась на нее за то, что всю дорогу она трещала о Ясмин и Ахмете. Ревность, которая бежала по моим венам, в итоге вскипела-таки на губах:

– Не волнуйся, твоя очаровательная будущая невестка с радостью тебе поможет.

Не обращая внимания на растерянное лицо Эрвы, которая так и застыла с огромным блюдом в руках, я развернулась и вышла. Пробираясь через толпу, я очутилась в саду, где наши с Ахметом взгляды случайно встретились. Но я, хоть и замерла на мгновение, тут же отвела глаза и двинулась к маме. Не отвечая на ее вопросы, я заявила, что иду домой, и выбежала из сада.

Я быстро шагала в сторону дома, и взгляд мой начал затуманиваться. Посреди июня мне было холодно. Но к тому моменту, как я дошла до Второй улицы, на которой стоял наш дом, теплый ночной ветерок уже высушил несколько слезинок у меня на щеках.

Прежде чем пройти в наш садик, я несколько минут смотрела на дом Ахмета. Мой взгляд зацепился за невысокую стену, которая разделяла наши участки. В детстве мне достаточно было перепрыгнуть через эту стену, чтобы оказаться рядом. А теперь она казалась непреодолимой, как Великая Китайская стена. И, даже если бы я перелезла через нее, Ахмет больше не ждал меня по другую сторону…

Я зашла в дом, бросилась на кровать и прокляла любовь, которую сама же и взрастила. Почему я не затоптала этот маленький росток, когда он только проклюнулся? Зачем каждый день поливала его, пока он не превратился в настоящие заросли? Теперь, потерявшись в этих джунглях, я просто не вижу, куда идти.

Я села и глубоко вздохнула.

Может, еще не поздно взять топор и вырубить джунгли под корень?

## 3. Счастливая бабочка

На следующее утро в час, который можно было считать ранним, я лежала в постели и читала сообщение от Эрвы.

Я не знаю, что сделала вчера, чтобы тебя расстроить, но, если моя Сахра на меня злится, значит, я в чем-то виновата. Поэтому я наказала себя. До поздней ночи читала книгу, которую ты так упорно советовала. Ладно, признаю, до конца не дочитала, но уже могу предположить, что смелая девчонка Китнисс из Двенадцатого округа достаточно амбициозна, чтобы не погибнуть в играх сразу. Прямо как я… В общем, мое наказание превратилось в награду. И она удвоится, если ты, прочитав это сообщение, позвонишь мне и позовешь на завтрак).

Невольно улыбнувшись, я написала в ответ:

Чай уже заварился, приходи).

Через несколько минут я с маминой помощью накрыла на террасе роскошный завтрак. И, когда Эрва с ее обычным энтузиазмом заняла место за столом, мы с удовольствием приступили к еде. Мама, позавтракав и забрав несколько тарелок, ушла в дом, а мы с Эрвой продолжали угощаться.

– Я до сих пор не в состоянии понять, как ты можешь не пить чай, Сахра. – укоряюще заметила Эрва. – Ты, наверное, единственная турчанка в мире, которая завтракает без чая!

Я равнодушно пожала плечами:

– Ничего не могу поделать, никак не привыкну к нему.

Подруга скривилась:

– Только послушайте ее! «Никак не привыкну»! Можно подумать, ты какая-то англичанка. Хотя нет! Ведь даже королева Елизавета не начинает день без чашки несладкого чая с молоком – так и знай, милая моя!

Я громко рассмеялась, положила руку на живот и побарабанила по нему пальцами. Затем вздохнула и покосилась на Эрву:

– Знаешь, что бы сейчас очень хорошо пошло? Вкусный круассан.

Эрва закатила глаза:

– Маленькую чашечку чая ты в себя залить не можешь, а круассанов способна смолотить, как целая армия.

Я плотоядно ухмыльнулась. Через несколько секунд подруга что-то вспомнила и посмотрела на меня:

– Когда придет Ахмет, попроси у него. Он с давних пор обожает покупать тебе круассаны. Бывало, мама отправит его в пекарню за хлебом, а он по привычке круассаны притаскивает.

Это воспоминание сделало мою улыбку еще шире. В детстве у меня бывала настоящая круассановая ломка, как у курильщика, – и тогда я стучала в окно Ахмета. В начальной школе он каждый день отвозил меня и Эрву в школу и по дороге обязательно подсовывал круассан в мой ланч-бокс. В средней школе он перестал нас возить, и угощение стало появляться реже. А, когда мы пошли в старшую школу, он поступил в университет, и я скучала по круассанам так же сильно, как и по самому Ахмету. Казалось, выпечка, которую я ем одна, уже совсем не такая, как та, что приносил он. Все, к чему он прикасался, становилось лучше.

Теперь я закончила школу, стала взрослой девушкой, но мне до сих пор иногда хотелось постучать в окно Ахмета и попросить круассан. Я покачала головой, отгоняя эти мысли.

– Ахмет-аби уже давно перестал приносить мне круассаны, – сказала я, стараясь не показать, что чувствую себя как пустыня, жаждущая дождя.

Только я закончила фразу, как радостный голос Эрвы наполнил сад:

– Вспомнишь хорошего человека – появится сразу.

Я в панике повернула голову к калитке. Ахмет, держа пиджак от своего лазурного костюма в руке, улыбался нам, показывая зубы, которые соперничали с белоснежной рубашкой.

– Что, сплетничаете обо мне?

Говоря, он ослабил узел тонкого галстука. И сделал это таким стильным движением, что хоть в кино снимай.

– Да, аби, тут Сахра жалуется, что ты ей больше круассанов не носишь.

В панике я швырнула в сторону подруги вилкой. Вытаращила глаза и угрожающе уставилась на нее:

– Ничего я такого не говорила! Эрва, как тебе не стыдно!

Видимо, напугать ее мне не удалось, потому что Эрва была счастлива, как ребенок, который только что обыграл всех в какой-то игре. Пришлось посмотреть на Ахмета, и я молилась, чтобы щеки у меня не раскраснелись.

– Я думал, ты уже выросла из этого.

Его веселое лицо словно дразнило меня. Мысль о том, что в его глазах я все еще мелкая девчонка, автоматически вызывала во мне злость. Уж не знаю, как мне это удалось, но я выпалила, не задумываясь:

– Не знала, что круассаны можно есть только в каком-то возрасте!

Мой голос прозвучал резче, чем я ожидала. Несколько секунд Ахмет просто смотрел мне в глаза. Это был взгляд, полный смысла, но, вместо того чтобы попытаться его понять, я струсила, снова опустила голову и уставилась в сторону.

– Ты права. Я исправлю эту ошибку как можно скорее.

Я снова взглянула на него искоса – его губы изгибались в улыбке. От нее мой гнев мгновенно испарился, как облачко. Улыбка Ахмета была прекрасна; но улыбка Ахмета, адресованная мне, становилась прекраснее всего на свете…

Он потянулся к галстуку, который только что ослабил, и одним движением снял его с шеи, направляясь к дому.

– Эрва, у меня важные дела, я переоденусь и уйду. Скажи маме, что я не приду на ужин, хорошо?

Пока он шагал к двери, Эрва с веселой многозначительностью крикнула ему вслед:

– Встречаешься с кем-то особенным, аби?

Вопрос Эрвы слегка замедлил его, но не остановил. Прежде чем войти в дом, Ахмет обернулся к нам:

– Можешь быть уверена: не с кем-то, кого ты знаешь.

Он подмигнул, а затем дверь за ним закрылась.

Это означало, что он будет не с Ясмин? Мне безумно хотелось узнать, что произошло прошлым вечером, но я не могла проявить слабость и спросить Эрву. Даже если это не Ясмин, у Ахмета наверняка кто-то был, – но, судя по всему, этот кто-то не из нашего квартала.

Пока я со злостью комкала в руках салфетку, без счета убивая нерожденные оригами-фигурки, Эрва преспокойно заговорила:

– По-моему, мой брат специально не встречается ни с кем из Чыкмаза.

Эрва глядела на их дом, как будто следя за перемещениями Ахмета внутри. Похоже, она больше пыталась разобраться в собственных мыслях, чем поделиться со мной.

– Я уверена, что у него были отношения с девушками, особенно в универе. Но ни одна из них не была из Чыкмаза. Хотя здесь куча девчонок готовы умереть за него, он никогда не обращает на них внимания. Почему, интересно?

Я не могла не встрять:

– Может, он не хочет, чтобы его связывали с кем-то из наших. Ты же знаешь, если тут пойдут сплетни о тебе и ком-то, это на всю жизнь прилепится.

Эрва перевела взгляд на меня. Она ненадолго задумалась:

– Ты права. Мою невестку Мине до сих пор злят сплетни о том, что мой брат Барыш когда-то встречался с Нермин с третьей улицы. У них с Мине уже и ребенок есть, но до сих пор находятся бабки, которые шепчутся, мол, «Ах-ах, а ведь когда-то Барыш и Нермин были друг от друга без ума». Притом что, если верить Барышу, у них свидание-то было всего одно.

Мы обе рассмеялись. Барыш был старшим братом Эрвы – они с женой растили двухлетнюю дочку. Он тоже работал адвокатом вместе с Ахметом.

Отсмеявшись, Эрва снова посерьезнела:

– Ты права, наверное, причина именно в этом. Все общение Ахмета с девушками из Чыкмаза дальше «привет-привет» никогда не заходит. Единственная, с кем я видела, чтобы он разговаривал, – это ты.

Мне с трудом удалось удержать ликование внутри. В груди защебетали птицы, напевая о том, что я для Ахмета – особенная. Но следующей же фразой Эрва прикончила несчастных пернатых:

– Ясное дело, в его глазах, что ты, что я – невелика разница. Он, должно быть, считает, что ты-то не представляешь угрозы для его репутации.

Оставалось лишь попытаться улыбнуться в ответ. И, пока я мучила лицевые мышцы, Ахмет вновь показался на пороге их дома и начал обуваться. Он был одет гораздо более спортивно, чем до того, но даже в таком виде выглядел невероятным красавцем.

Вежливо кивнув нам, как настоящий джентльмен, он вышел из сада, сел в свою машину и уехал.


Когда полуденное солнце начало печь кожу, подошедший почтальон тихо опустил в почтовый ящик у садовой калитки большой белый конверт. Эрва в панике вскочила со стула:

– Результаты экзаменов что, отправляют по почте?!

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы сдали вступительные экзамены в университет. Мы считали дни до объявления результатов. Хотя на экзамене я нервничала до смерти, все прошло нормально. От меня ждали многого: родители были уверены, что я должна изучать медицину, так что я сильно волновалась о том, какой балл получу.

– Нет, результаты будут выложены на сайте. Это должно быть что-то другое.

Хотя я была уверена в своих словах, конверт я брала в руки с тревогой. И оказалась права: это были не результаты экзаменов. Но имя отправителя все равно меня удивило.

– «Издательство “Гюрсой”…» – тихо прочитала я.

Я села за садовый стол, а мама и Эрва устроились напротив, с любопытством наблюдая за мной. Из большого конверта выпали два других, поменьше, – один синий, другой белый. В первую очередь я развернула белый. Не смогла игнорировать их полные нетерпения взгляды, вежливо откашлялась и громко прочитала написанное:

> Дорогая Сахра Йылдырым,

> мы рады сообщить, что ваша работа, отправленная на наш конкурс, была удостоена первого места. Вы выиграли денежный приз и двухлетнюю бесплатную подписку на журнал «Гюрсой».

Эрва вскрикнула и выхватила листок из моих рук. Пока она перечитывала текст, ее радость передалась и мне. Эрва громко перечислила все, что мне нужно сделать для получения приза, и обняла меня. Потом уперла одну руку в бок и принялась разглядывать меня с головы до ног, как будто видела впервые:

– Так у вас, барышня, оказывается, еще и такие таланты имеются?

Это была еще одна моя тайна, которую я скрывала от Эрвы и всех, кого знала. Я очень любила писать, но не была уверена, что у меня есть способности. Текст, который я послала в издательство, стал первым моим смелым шагом в этом направлении. И хоть я и старалась не задаваться, результат меня безумно обрадовал.

– Три-четыре месяца назад я увидела в интернете их конкурс. Стрессовала из-за экзаменов, хотела отвлечься – в итоге набросала что-то и отправила им. Причем уже и забыла об этом. Даже не проверяла, пришел ли ответ. И я не знала, что там будет приз!

С этими словами я широко улыбнулась, а Эрва повернулась к моей маме:

– Гюль-тейзэ[8], скажи, что ты ела, когда была беременна этой девочкой, чтобы я, когда выйду замуж, ела то же самое. Гляньте только: школу закончила с отличием, получила первый приз от издательства, да еще сейчас поступит на медицинский и станет врачом! Вот это достижения!

Мама с гордостью подошла ко мне и погладила по волосам. Ее теплый голос прошептал надо мной, точно я маленький ребенок, который доел все с тарелки:

– Молодец, моя девочка. – И она вошла в дом.

Маму было легко сделать счастливой. Для нее само мое существование было поводом для благодарности. Я родилась спустя много лет после их свадьбы с папой, так что меня ценили, как кольцо Всевластья, – и берегли так же ревниво. Но родители никогда на меня не давили: они хотели дать мне жить так, как я хочу. Уже из-за одного только этого я была страшно рада, что они у меня есть.

После того как мама ушла, Эрва, помахивая листком, спросила:

– А какая была тема конкурса?

– Свободная. Но, кажется, я написала что-то о любви.

Эрва подняла одну бровь:

– Откуда у тебя опыт, чтобы писать о любви?

Я сглотнула: выражение лица у подруги было такое, словно она решает пример.

– Мне необязательно что-то пережить, чтобы писать об этом. Я же могу фантазировать, Эрвочка.

На этот раз она скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула с видом детектива:

– Хммм… Хочу послушать эти твои фантазии, которые оказались настолько впечатляющими, что заслужили приз.

Как будто я сижу в допросной, а она – полицейский, который пытается выбить у меня признание под качающейся туда-сюда лампой! Я начала психовать. Отодвинула стул и встала.

– Да я даже не помню, что написала для того конкурса! Просто накидала что-то и послала им. Не нужно искать скрытый смысл в каждом событии, Эрва!

Я схватила лежащие передо мной конверты и ушла в дом. Скрывшись в своей комнате, я некоторое время ждала, что подруга последует за мной, но этого не произошло. Я слишком остро отреагировала. Но что я могу ей сказать, если все мои мечты связаны с ее братом?!

Бросив конверты на рабочий стол, я с неохотой взяла книгу, которую не дочитала. Уже ближе к вечеру закончила ее и поставила обратно на полку, и тут-то мой взгляд упал на синий конверт на столе. Я вспомнила, что так и не открыла его.

Я покрутила конверт в руках, но имени не обнаружила. Должно быть, это тоже имеет отношение к издательству, ведь оба письма пришли в одном большом конверте.

Сев за стол, я осторожно развернула письмо. В отличие от первого, это было написано от руки. Красивым почерком.

> Дорогая госпожа Сахра,

> Мне также представилась возможность прочитать вашу работу, удостоенную премии. Написанное вами не только впечатлило меня, но и удивило. Столь искренний и сильный текст вызвал во мне желание узнать что-то об его авторе, а ваш возраст еще усилил мое изумление. Надо сказать, меня глубоко тронуло то, как вы, будучи столь юной, смогли так глубоко раскрыть тему любви.

> Однако хочу отметить, что есть моменты, с которыми я не могу согласиться. Если позволите, я выскажу несколько замечаний по поводу одной части вашего текста.

> «…Любовь подобна мотыльку. Ее короткую жизнь поддерживает влечение к свету. Но когда она достигает света, ее жизнь заканчивается с первым же прикосновением к нему. Я не стану таким мотыльком. Я буду всей силой сердца любить свет издалека. Но не приближусь к нему и не сгорю. Что-то одно в итоге должно погаснуть: либо этот огонь, либо моя страсть!»

> Не приходило ли вам в голову в момент написания этих строк, что, когда короткая жизнь бабочки подойдет к концу, ее привязанность может обернуться сожалением? Возможно, вместо того чтобы тосковать по свету на расстоянии, бабочке стоило бы сгореть в его пламени – рядом с ним – и тем самым сделаться счастливее. Разве не лучше умереть счастливой, чем жить несчастной?

> Еще раз поздравляю.

> Счастливая бабочка

Дочитав письмо, я так и замерла. Кто такая эта Счастливая бабочка? Почему она написала мне? Ладно, она попыталась объяснить, почему, но это было так странно…

Я перечитала несколько раз. Потом еще несколько… Уже почти заучив каждую строчку, я обнаружила, что стискиваю кулаки. Потому что с каждым прочтением я словно слышала голос автора в своей голове. И раз за разом этот голос становился все более насмешливым. В конце концов я вонзила ногти в ладони и проговорила вслух:

– Да кто она такая, чтобы искать ошибки в моем тексте и тыкать меня в них, да еще и советы давать?!

В нижнем углу страницы был написан адрес. Очевидно, автор хотела, чтобы я ответила. Вдруг я обнаружила, что достаю чистый лист бумаги и в раздражении уже даже схватилась за ручку. Правда, как только шарик коснулся белого листа, я остановилась. Сперва нужно успокоиться! Да и потом – не обязана я ей отвечать! Она меня не знает, она понятия не имеет о боли, которую мое сердце терпело все эти годы. Наверное, это высокомерная, самодовольная, просто-напросто самовлюбленная женщина в возрасте, которая возомнила себя писательницей. Вот именно! Не должна я ей отвечать!

Я встала из-за стола и спустилась в гостиную. Нужно было подышать воздухом, чтобы успокоиться. Я уже собиралась выйти в сад с пакетом мусора, который сунула мне в руки мама, как вдруг заметила маленький сверток, оставленный у входной двери. Бросив пакет, я наклонилась за свертком. И поняла, что там, еще до того, как взяла его в руки. Улыбаясь до ушей, я развернула бумагу…

Внутри была маленькая записка. Его почерк. Почерк Ахмета…

> Ты права. Для круассанов нет возраста. Приятного аппетита…;)

Улыбаясь так, что щеки заболели, я прижала пакет с запиской к сердцу. Прошла мимо родителей, которые смотрели на меня с недоумением, и метнулась в свою комнату. Когда я достала круассан и вдохнула его аромат, мне показалось, что Ахмет рядом со мной. Надкусив тесто, я закрыла глаза. Глубоко вздохнула и повалилась на кровать ничком. С наслаждением таращась в потолок, я дожевала круассан, затем снова села и посмотрела на синий конверт, лежащий на рабочем столе. Все смотрела и смотрела.

Я больше не злилась, но все равно хотела ответить.

Медленно сев за стол, я некоторое время смотрела на пустой лист, все еще ощущая привкус корицы во рту. А потом слова полились на бумагу…

> Уважаемая Счастливая бабочка, или как вас там зовут,

> я рада, что вам понравился мой текст, и горжусь тем, что вы сочли его достойным премии. Однако должна сказать, что ваш способ выразить восхищение показался мне по-настоящему странным. Видимо, наши взгляды сильно различаются. Я хочу, чтобы бабочка любила издалека, а вы хотите, чтобы она летела к свету. И, похоже, предполагаете, что свет тоже ее любит. А что, если свет даже не замечает ее?

> Если любить даже на расстоянии – уже так больно, зачем ей подлетать ближе и сгорать?

> Кроме того, один из величайших мастеров, знающих любовь, сказал: «Любовь, которая не достигает слияния, – самая прекрасная. Она не хочет быть обузой для возлюбленного. Она не ждет ни ответного чувства, ни добра, ни похвалы от любимого. Она хочет давать, не получая, и терять, не приобретая».

> Вот как я думаю. Я не хочу, чтобы бабочка, преодолев столько трудностей, чтобы обрести крылья, сожгла их, устремившись к огню!

> «О любви спрашивайте не у соловья, что непрестанно поет. Спросите у мотыльков, что молча отдают свои жизни…»

> Еще раз спасибо.

> Сахра Йылдырым

Убирая письмо в конверт, я на мгновение заколебалась. Я не была уверена, что поступаю правильно, но, как ни странно, испытывала облегчение, Думаю, приятно было почувствовать, что ты наконец-то разделила с кем-то свои тайные переживания. Заклеив конверт, я подумала: получу ли я ответ?

После чего мне в голову пришел другой вопрос: а хочу ли я, чтобы она снова написала?

## 4. Черное и розовое

Я проснулась рано утром – даже слишком рано. Сказала маме, что иду за хлебом, и вышла из дома, когда день только начинался. Мне нравилось слушать, как моя обувь отстукивает шаги по тихим улочкам. Спустившись на площадь, я ускорила шаг, направляясь к почте. Отчего-то мне казалось, что я делаю что-то неправильное, так что я инстинктивно спешила, чтобы не попасться.

Мне повезло – я смогла отправить письмо из Чыкмаза, не привлекая ничьего внимания. Потому что – уж не знаю, как у них это получалось, – у самых заядлых сплетников района имелась способность возникать как из-под земли в самых неожиданных местах. Если где-то происходило что-то секретное, на следующий день об этом уже говорил весь квартал.

На площади, которая начинала заполняться людьми, я перездоровалась со знакомыми – а их было немало – и наконец зашла в пекарню. Легкие наполнились ароматом свежего хлеба и ванили. Хозяин пекарни улыбнулся, увидев меня: если кто-то, кроме Ахмета, и представлял размеры моей любви к круассанам, то, без сомнения, это был пекарь Хюсейн-аби. В ответ на его улыбку я тепло поздоровалась:

– Доброе утро!

– Доброе утро, Сахраджиым[9], добро пожаловать! Что стряслось, что ты сегодня так рано?

– Просто так получилось, – ответила я.

И тут же разозлилась на себя за то, что без причины спрятала глаза, уставившись на бублики-симиты. Черт, я действительно плоха в тайных интригах. Хозяин тем временем уже принялся упаковывать хлеб в пакеты, даже не дожидаясь, пока я скажу, сколько мне нужно.

– Результаты экзаменов уже объявили? – спросил он, не отрываясь от дела.

– Еще нет, Хюсейн-аби, но сегодня-завтра должны.

– Ну, давай, мы на тебя надеемся. Не можем дождаться, чтобы похвастать перед соседями из нижнего квартала.

Я невольно рассмеялась. Чыкмаз был маленьким, так что одной из немногих вещей, которые нам приходилось делить с другими районами, была школа. И с тех пор, как я туда пошла, я каждый год получала награды, что очень нравилось жителям района и за что меня начали называть «умница Чыкмаза». Мне всю жизнь было смешно видеть, как взрослые мужчины соперничают с другими районами, точно малые дети, но это было и мило.

Я улыбнулась, потянулась за пакетом с покупками и взяла его как раз в тот момент, когда кто-то вошел в пекарню. Я повернула голову на звук… И снова все ароматы вокруг исчезли. Ваниль, какао, корица… Ничто не могло сравниться с его запахом.

Ахмет улыбнулся и поздоровался с нами, а я лишь крепче сжала пакет в руках. Вчера вечером он оставил у моей двери круассан. И вот сейчас я смотрю на Ахмета и сердце мое бьется все быстрее. Надо было поблагодарить. Но меня охватило страшное смущение.

– Хюсейн-аби, папа просил у тебя сегодня трабзонского хлеба[10], – сказал он приятному толстячку-пекарю, и тот взволнованно огляделся:

– Ах да, точно, просил. Совсем вылетело из головы! Ахмет, сынок, подожди немного, я сейчас принесу, – выпалил он и поспешно ушел в заднюю часть пекарни.

Я глубоко вздохнула и повернулась к Ахмету:

– Спасибо за круассан, Ахмет-аби.

И снова мой голос похож на писк котенка! Ахмет улыбнулся – улыбкой теплой, как только что испеченный хлеб.

– На здоровье. Прошу прощения за то, что пренебрегал этой священной обязанностью. – Он подмигнул.

Если стоишь в пекарне в июне месяце, а мужчина, в которого ты влюблена, говорит с тобой, глядя прямо в глаза, и, как будто этого мало, улыбается так, что сводит тебя с ума, нетрудно почувствовать, как температура подскакивает и тебя бросает в жар.

Я непроизвольно подняла руку, чтобы вытереть лоб. Я чувствовала, что он покрывается каплями пота. Одна простая фраза Ахмета – и я уже словно в бане. Зато теперь я еще лучше понимала, насколько глупо было бы слушать ту дуру, Счастливую бабочку, которая советовала мне открыться ему. Безмозглое насекомое.

Я напрягла все мышцы лица, чтобы улыбнуться, и уже собиралась было сказать еще пару слов, когда в пекарню вошел кто-то еще. Мы оба повернулись к двери, и моя улыбка слиняла. Это была «красавица Чыкмаза» – Ясмин.

Она мило улыбалась и здоровалась с посетителями своим сладким голоском, а я против воли разглядывала ее. Как ей удается быть такой красивой и ухоженной с утра пораньше? На ней были отлично сидящие джинсы и тонкая розовая блузка, волосы уложены, как только что из салона, и – можно подумать, ей это требуется! – она даже слегка подкрасилась. А я? Черные треники с белыми полосками по бокам, черная майка на бретелях и простая черная худи на случай, если с утра будет прохладно. И это я еще молчу про наскоро собранные в пучок нечесаные космы.

Повернув голову к Ахмету, я даже не смогла разозлиться на него за то, что он уставился на Ясмин. Черт, да еще бы нет! Будь у меня выбор, я бы тоже предпочла не неряху в трауре, а модель. Мы с Ясмин были полными противоположностями. Если я – черное, то она – белое; хотя в данном случае – скорее, розовое, радужное, полный спектр цветов. А от меня можно ждать в самом лучшем случае серого.

– Доброе утро, Ахмет. Как дела? – спросила Ясмин.

Ее голос полнился радостью, как у ребенка, который нашел конфету. Уже одно то, что она могла обращаться к Ахмету по имени, заслуживало зависти!

– Все хорошо, Ясмин, спасибо.

Если стоишь в пекарне в июне, и из уст мужчины, в которого ты влюблена, звучит имя девушки, которая выглядит словно с обложки журнала, легко почувствовать, как тебя окатывает холодом Северного полюса!

Дальнейшему их разговору помешал Хюсейн-аби, подошедший с огромным караваем трабзонского хлеба. Воспользовавшись тем, что внимание переключилось на него, я поспешила выйти из пекарни, пока не схлопотала гипотермию.

Сперва я шагала торопливо, но, решив, что ушла достаточно далеко, замедлилась. Но через несколько секунд, услышав эхо чужих шагов, преследующих мои, обернулась. Ахмет бежал ко мне с хлебом, похожим на колесо. Запыхавшийся, он притормозил рядом со мной:

– В детстве ты тоже быстро ходила. Приходилось поднажать, чтобы догнать тебя.

Я улыбнулась, хоть и вяло. Меня уже утомили эти скачки собственного настроения в зависимости от того, что он скажет или не скажет. Молча я глядела на Ахмета, гадая, зачем он меня догнал, и он, удерживая одной рукой огромный каравай, другой протянул мне маленький пакетик.

– Не хочу снова быть обруганным за то, что не выполнил свой долг, – сказал он.

Я робко взяла пакет. Пряча смущение, принялась закладывать прядь волос за ухо.

– Ты был не обязан, Ахмет-аби, Эрва вчера пошутила. – Мой голос звучал не громче шепота.

Он улыбнулся:

– Я это сделал не потому, что чувствовал себя обязанным. Мне нравится наблюдать за выражением твоего лица, когда ты открываешь пакет.

Всего одно предложение – и я опять переношусь из Арктики в Сахару… Но я не успела насладиться счастьем: голос позади нас поднял в раскаленной пустыне песчаную бурю.

– Ахмет…

Снова Ясмин и ее сладенький, как сахарная пудра, тон!

Блондинка уже шагала к нам с хлебным пакетом в руке. Она приближалась неторопливо, давая мне время осознать, что сама я даже через миллион лет не смогу вышагивать так грациозно. Светлые волосы под лучами восходящего солнца казались золотыми. А мои черные, крепко стянутые на макушке, – пыльными. Ладно, я выше ее и такая же стройная, но почему-то ей удается выпячивать свою женственность, даже когда она просто идет по улице. Я-то шаркаю ногами в своих белых кроссовках, как детсадовец.

Подойдя, Ясмин стала лицом к Ахмету, как бы стараясь исключить меня из разговора. Как девчонка, которая хочет отомстить за все те случаи, когда ее не брали в игру. Естественно, я мигом почувствовала себя лишней.

– Ты так быстро вышел из пекарни, что я не успела спросить. Твоя мама вчера вечером сказала, что ты хотел поговорить со мной. У тебя есть время? Можем пообщаться сейчас.

Ахмет на мгновение нахмурился, как будто не мог вспомнить, на какую это тему хотел с ней пообщаться. Потом, видимо, сообразил и, покосившись на Ясмин, начал:

– Да, моя мама упоминала – думаю, ты говоришь о… Э-э-э…

Я перебила:

– Оставлю вас наедине. Дома ждут хлеба.

Еще не договорив, я развернулась и зашагала к дому. И по дороге представляла этих двоих в самых тесных отношениях, – словно нарочно стараясь сделать себе побольней. Перед моими глазами то и дело всплывали картинки – Ясмин и Ахмет болтают друг с другом, Ясмин и Ахмет смеются… Не будь мне стыдно перед соседями, я бы сейчас ревела, как маленькая.

Когда я подошла к дому, Эрва стояла у своей открытой двери – видно, кого-то ждала. Эта девчонка редко вылезала из теплой постели в такое время без крайней нужды. Ее сонный взгляд наткнулся на мой, и Эрва сделала несколько шагов вперед.

При взгляде на нее расплакаться захотелось еще сильнее. Если бы я могла рассказать ей о буре, бушующей внутри меня… Но я не могла, поэтому просто быстро пошла навстречу. Вид у меня, должно быть, был тот еще, потому что Эрва кинулась ко мне, и где-то посреди сада мы обнялись, как влюбленные после долгой разлуки.

# Сноски

1

«Ромео и Джульетта», акт II, сцена II (здесь и далее текст пьесы дан в переводе Т. Щепкиной-Куперник).

2

Ayçöreği (название примерно переводится как «лунная булочка») можно назвать турецким круассаном, хотя он менее слоеный, более плотный, мягкий и обычно делается с начинкой. Айчёре́и бывают не только в форме полумесяца, но и круглые, и других форм (здесь и далее прим. редактора).

3

Известный турецкий поэт, актер и режиссер.

4

Слово «а́би» в турецком означает «старший брат» и может использоваться как вежливое обращение.

5

В данном случае суффикс «—м» добавлен к имени, чтобы придать ему более личный, ласковый оттенок.

6

Большой жилой район в азиатской части Стамбула.

7

Чыкмаз (Çıkmaz) буквально переводится как «без выхода» и может означать тупик как в прямом, так и переносном смысле.

8

Слово «тейзэ» (teyze) переводится как «тетя» и относится к тетке со стороны матери. Сестру отца называют «хала» (hala).

9

Уменьшительно-ласкательное «-джиым» (cığım) добавляется к обращению, чтобы выразить симпатию или нежность.

10

В городе Трабзон до сих пор изготавливают хлеб традиционным способом, на старом тесте. Этот рецепт известен на всю страну.