# Холодные берега

Александра К.

Город N тонет в ядовитом тумане газовых болот, стирая грани между людьми Нового Света и аристократами Старого – потомками древних договоров, отмеченными жабрами и кожей цвета тусклого серебра. В центре этого мира, пропитанного интригами и скрытой магией, оказывается Лидия Штокман. Ее брак по расчету с герцогом Дмитрием Бродским, заключенный во имя амбиций отца, быстро превращается в золотую клетку, полную унижений, холодного презрения и мрачных тайн.

Подслушанные разговоры, найденный дневник матери, раскрывающий ужасающую правду о прошлом, и помощь загадочной подруги Вереи толкают Лидию на опасный путь. Она понимает, что ее несчастье – не случайность, а звено в цепи безжалостной игры, где за кулисами стоит холодный и безупречный кукловод, для которого судьбы и жизни – лишь разменная монета.

Это история о том, как любовь становится оружием, доверие – петлей, а в горниле предательства рождается не надежда, а отточенная, как клинок, жажда справедливости.

## ПРОЛОГ: ДЫХАНИЕ БОЛОТ


Город N тонул в ядовитом мареве. Желтоватый туман, вечный выдох газовых болот, обволакивал шпили Старого Света и крыши Нового, стирая грани между избранными и отверженными. Он въедался в камень особняков, пропитывал дерево трущоб, цеплялся ледяными пальцами за легкие тех, в чьих жилах не текло ничего, кроме обычной, скудной крови. Для них – это был холод и предвестие чахотки. Для других – потомков древних договоров, отмеченных перепонками между пальцев и кожей цвета тусклого серебра – болотный смрад был родным, как запах колыбели. И предупреждением. Город N полон загадок и секретов. Каждое решение, действие, нужно совершать обдуманно. Город не любят, когда принимаются поспешные решения.

Болота. Не просто топи с горючим газом, а живое, дышащее чрево мира. Колыбель и могила. Там, в вечной полутьме, под слоями тины и метана, дремало Нечто. Древнее. Нетерпеливое. Его сон охраняли змеи, вышитые на бархате власть имущих и вырезанные на дубовых панелях их кабинетов. Оно не требовало поклонения – лишь соблюдения древних правил игры, где кровь и души были разменной монетой. Этими правилами руководитель Старый Свет, они же старожилы города. И именно они знали, как успокоить это нечто. Но было ли оно вообще? А может быть все это было придумано ранее. Чтобы любопытные носы Нового Света не лезли, куда не просят.

В особняке Штокманов, пахнущем воском и тревогой, девушка с глазами цвета весенней листвы прикасалась к клавишам рояля, не зная, что ее жизнь уже взвешена на весах чужой выгоды. Она, как и все барышни, мечтала о любви. О самой чистой и искренней.

В кабинете герцога Бродского, где тени плясали под треск камина, мужчина с жабрами на шее верил в чистоту любви, не подозревая, что стал пешкой в руках холодного стратега. Ему просто хотелось любить и заботиться. А в сердце болот, потревоженное алчностью и нарушенными клятвами, нечто шевельнулось.

Уже плелись сети: шелковыми нитями светских интриг и стальными проволоками магических договоров. Уже готовились жертвы на алтарь амбиций. Уже письмо с горьким запахом полыни ждало в кармане, чтобы впустить тьму в чью-то душу. Готовились выгодные предложения и союзы. Но верно ли это?

Это история о том, как доверие становится петлей. Как любовь превращается в оружие. Как огонь, зажженный ради власти, пожирает невинных. И как в самой гуще предательства и безумия может родиться не надежда, а холодная, отточенная, как клинок, воля – выжить и сжечь тех, кто посмел разбудить древних змей. Главное, чтобы берега не стали холодными.

Грядет буря. И первый вихрь уже колышет занавески в гостиной Штокманов, где пахнет чаем и отчаянием…

Лилиям черёд цвести под солнцем,

В тот ясный день, когда на небе нежно

Крахмалятся пары с далёких рек.

И бежев полдень, солнце – безмятежно,

Часы идут, замедлив стрелок бег…

## Глава 1: «Зеленые глаза отчаяния»


Холод пробирал до костей. Над Городом N повисла желтоватая дымка – ядовитый выдох газовых болот, который новые правила так и не смогли обуздать. Над крышами особняков Старого Света сгущались свинцовые тучи, предвещая дождь. Обитатели спешили укрыться, лишь новоприбывшие и чужаки без капли крови Старого Света ежились от пронизывающей сырости. Коренные же, полулюди-полурыбы с перепончатыми пальцами, не чувствовали этого холода.      Лидия Бродская (в девичестве Штокман) нашла временное прибежище за фортепиано. Знакомые аккорды должны были заглушить ледяной взгляд Дмитрия, шепот его теток-коршунов, грядущую годовщину – позорную веху ее заточения. Музыка была побегом. От общества с его удушающими условностями, которые она вынуждена была терпеть. Но терпение лопалось. Вчерашнее письмо от подруги, с намеками на старые законы о расторжении гибридных браков, жгло карман, как раскаленный уголь. Рука машинально легла на клавиши, извлекая нежные звуки. Но сегодня даже музыка не могла растопить ледяной ком отчаяния в горле. Она вспоминала, как год назад, полная надежд, помогала отцу составлять доклад о переводе газовых концессий в общественный фонд. Ее цифры, ее анализ тогда впечатлили Совет! Теперь же…

В комнату вошел Алексей Штокман. Его шаги потерлись о ковер. Взгляд, скользнувший по дочери, смягчился, губы тронула улыбка. – Лидия, – голос прозвучал глухо, но без прежней повелительности. Мужская рука легла ей на плечо, утверждая отцовскую власть мягким, но неоспоримым нажимом. Музыка оборвалась. Повисла звенящая тишина.

– Отец, – Лидия обернулась с натянутой улыбкой. – Не заметила, как ты вошел. Рада тебя видеть. Голос был любезен, но холоден, как мрамор подоконника. Алексей прищурился, изучая дочь. – И как долго ты здесь?

– Около получаса, – пожала плечами Лидия, отводя взгляд. – Боялась попасть под дождь.

– Да, синоптики не врут сегодня, – он убрал рука, легонько проведя пальцами по ее волосам. В голосе прозвучала усмешка. – Хотя тот старый предсказатель все больше о конце света толкует.

Лидия вздернула подбородок, в глазах мелькнуло презрение:

– Тот старый не может смириться, что мэром города стал не его кровный. Ищет, за что уцепиться. Она сделала особый акцент на «его».

– Дочь, это политика, – Алексей устало провел рукой по лбу. – Старому Свету не по нраву, что гибридные браки вроде твоего с Дмитрием дают право на титулы, а газ с их священных болот греет трущобы. Но правила изменились. Принимать надо.

– Кстати о правилах, – Лидия встала, плавно направившись к окну. Спина была напряжена. – Моя роль мне отвратительна. Через неделю – год. Год унижений. Хочу развода. Штокман тяжело опустился в кресло. Взгляд стал холодным, расчетливым.

– Моя прекрасная дочь, – голос прозвучал бархатисто, но с ледяной нотой. – Это было условием моего избрания. Ты знаешь, на что способны его тетки, если мы нарушим договор? Город еще шаток. И брак этот выгоден всем.

– Отец, это бред! – Лидия резко повернулась. Жар ярости залил щеки. Глаза сверкнули, голос дрогнул от сдавленного гнева. Пальцы впились в ладони.

– Скоро годовщина. Я ему не нужна, как и он мне! Его тетки, как коршуны, требуют наследника! – Она процедила сквозь зубы, брезгливо вздернув бровь. – Смотрят на меня, как на неудачный эксперимент по скрещиванию.

– Уже так? – Штокман усмехнулся, откинувшись в кресле с показной небрежностью. Прищуренные глаза холодно оценивали дочь.

– А ты сообщила ему об этом? Только не говори, что его реакция такая же.

– Хуже. Он замолчал. В отношениях стало еще холоднее, а его визиты в бордели – обыденностью. – Лидия села напротив, спина прямая как штык, взгляд уставился в пустоту за спиной отца. Голос звучал глухо, с презрением. «Зачем мне физический контакт, когда можно просто… вызвать желание? Как рыбы оплодотворяют икру на расстоянии» – циничный шепот Бродского в библиотеке, услышанный отцом, жёг ее память.

– Значит, действуй, как он. Заведи любовника. Забеременеешь и скажи, что от него. – Штокман пожал плечами, будто советовал сменить перчатки.

– Начнутся разговоры. Ребёнок не будет похож на отца. Он же чистый представитель Старого Света. – Лидия криво усмехнулась, пальцы непроизвольно коснулись гладкого фарфора вазы – подарка матери, названного Дмитрием «милым провинциализмом». В голосе звенела горечь.

– Найди любовника из Старого Света. – Фраза прозвучала как приговор. Взгляд Алексея стал жестким, расчётливым.

– Ты защищаешь их. – Лидия прошептала, полная бессильной ярости. Плечи поникли, но глаза – те самые зеленые глаза – горели холодным, стальным пламенем. – А страдать и искать выход должна я.

Алексей тяжело вздохнул, потирая переносицу. Усталые, но цепкие глаза изучали лицо дочери.

– Лидия, дорогая, – голос смягчился, но в основе оставалась сталь.

– Я понимаю тебя. Но развод сейчас… невыгоден. Опасен. – Он сделал паузу, давая словам вес. – Опасен для тебя. Для нас всех. Его семья… герцоги Старого Света. Их влияние глубже, чем кажется. Каждое слово отдавалось эхом в тишине кабинета.

Вспышка памяти: Бродский год назад. Выпускник университета, безупречные манеры, бархатный голос, очаровавший всех. Но за ширмой – чудовище. Алексей слышал его откровения тёткам в библиотеке: «Она слишком обычна. Плоть без магии… Зачем физический контакт? Вызову желание… Как рыбы оплодотворяют икру на расстоянии». Холодный, высокомерный тон. Даже видавшие виды аристократы были шокированы таким презрением к жене. Лидия менялась на глазах: от влюблённой девушки – к этой холодной, раненой женщине. Зелёные глаза, некогда нежные, теперь горели смесью боли и презрения

– Дочь, потерпи, – Алексей произнёс мягко, с теплотой, слегка коснувшись руки Лидии. – Либо… воспользуйся вариантом, который я предложил. Хочешь, я скажу тёткам, что ты останешься у нас на ужин? – Он попытался улыбнуться, подбодрить. Лидия чуть заметно вздохнула, взгляд стал рассеянным.

– Да, не откажусь. – Пальцы разжали кулак, нащупывая в складках платья конверт. – Тогда я навещу Елену? Слышала, она снова впала в транс. Штокман нахмурился, качнул головой:

– Думаю, не стоит. Ночь была тяжёлой. Лучше зайди к матушке. Она в большой гостиной, подбирает сиделку для Елены. Лидия молча кивнула. Поднявшись, она бесшумно вышла, оставив отца одного с тяжёлыми мыслями и стуком дождя по стеклу, напоминавшим о невыполненных обещаниях болотам.

Гостиная дышала строгостью: тяжёлые бордовые шторы, массивная резная мебель с выцветшей обивкой, старинный письменный стол. Ольга Витальевна Штокман сидела в кресле у окна. Седые волосы – в безупречном пучке, очки строго на носу. Поза – аристократичная, спина – прямая. Перед ней на столике – тот самый «провинциальный» фарфоровый сервиз и блокнот с замершим самонаписывающимся пером. Напротив, съёжившись под пронзительным взглядом, сидела кандидатка в сиделки.

– А если пожар, а у Леночки припадок? Какие действия? – Голос Ольги Витальевны резал воздух. Пальцы нервно барабанили по ручке кресла – единственная выдача внутренней бури. Девушка заторопилась с ответом, но хозяйка резко вскинула руку:

– Большое спасибо. Вы нам не подходите. – Слова были ледяными, жест отворачивания – отчаянным, словно она гнала прочь и собственное бессилие.

В этот момент вошла Лидия. Выражение лица Ольги Витальевны преобразилось мгновенно: глаза заискрились теплом, улыбка стала мягкой, радушной.

– Лидия, дорогая! – Она протянула руки, голос дрожал от неподдельной нежности и тревоги. Быстрыми шагами направилась к дочери.

– Здравствуй, мама. – Лидия ответила широкой, искренней улыбкой. Зеленые глаза заблестели, на щеках выступил легкий румянец. Она обняла мать, щека прижалась к плечу.

– Очень рада тебя видеть

. – И я, солнышко, и я! – Ольга Витальевна смотрела с обожанием, гладя дочь по спине. – Останешься на ужин? Велю приготовить твое любимое. Комната твоя ждет.

– Да, останусь, – Лидия участливо сжала материнскую руку, но в тоне прозвучала легкая укоризна. – И, мамочка, не суетись, пожалуйста. – Она властно, но нежно взяла женщину за руку, большим пальцем поглаживая кожу. – Дай девушке договорить. Мы все заслуживаем шанс быть услышанными.

Лидия повернулась к кандидатке. Взгляд был внимательным, без холода. Услышав слова о шансе, девушка благодарно улыбнулась – тепло, с искренним сочувствием. Лидия кивнула ей, в этом жесте – тихая солидарность.

Хозяйка дома, окинув соискательницу холодным оценивающим взглядом, медленно повернулась к ней.

– Хорошо, – произнесла она сухо. – Дам тебе неделю испытательного срока. Буду смотреть, как ты обходишься с Еленой. Ночные дежурства – возможны. И следи за лампами. Их мерцание… ее тревожит. – Она кивнула на магические светильники, чей неровный свет действительно бросал тревожные тени. Девушка чуть склонила голову.

– Поняла, – прошептала она, сделав плавный, глубокий реверанс, демонстрируя покорность. – Приступаешь завтра. В семь. – Ольга Витальевна выпрямилась. – И как звать-то?

– Ляля.

– Ляля. Ступай. Ждем утром.

Новая сиделка бесшумно скользнула к выходу. Ее шаги потерлись о ковер, затем затихли в коридоре. Воздух у дверного оберега дрогнул, поглотив ее.

В гостиной остались мать и дочь. Ольга Витальевна наклонилась вперед, прищурив глаза с участливой тревогой.

– Ну, рассказывай, – голос ее был мягким, но в глубине таилась сдавленная ярость. – Как дела? Лицо невеселое. Он… продолжает изводить? Дочь, болезненно поджав губы, подошла к дивану и усталым жестом пригласила мать сесть рядом. Голос звучал глухо, безнадежно:

– Да. Все по-старому. Работать в министерстве запретил. А это… это было единственное, что давало силы. Там я чувствовала себя… собой. Человеком. А не… – она замолчала, опустив глаза. Голос стал тише, надломленным.

– Да, ради этого и пришла. Умоляла отца… Но он сказал – никак. Слишком опасно.

Мать нахмурилась. Глаза сверкнули сталью. Голос зазвучал резко, срываясь на высокой ноте:

– Как это «никак»?! Возьми и разведись! Сейчас же! Я не позволю им обращаться с тобой, как с… как с той икрой! Я с ним поговорю! Сейчас же поговорю! – Она порывисто вскочила, будто готовая ринуться в бой. Дочь умоляюще подняла руку. Пальцы дрожали, но голос обрел неожиданную твердость:

– Мам, не надо! Не сейчас. – Ее рука непроизвольно легла на скрытый карман платья, где лежало письмо. – Отец пообещал найти выход. И я… я верю, что он есть. – Интонация стала мягкой, но утверждающей. – Я найду его. Это решение.

Мать вздохнула. Плечи внезапно сникли, выдав беспомощность. Взгляд потеплел, она виновато покачала головой:

– Ох, дорогая… Ох, Лидушка… – Голос сорвался, стал хриплым. – Я была против. Видела его холодные глаза. Но это было… их общее решение. Твоего отца и… – Она нервно схватила серебряный колокольчик со столика и дважды резко позвонила. Звон прозвучал тревожно, нарушая тягостную тишину. Сделав глубокий вдох, она выпрямила спину, пытаясь взять себя в руки. Мягко улыбнувшись – улыбкой, полной усталости и бесконечной любви, – предложила с заботливой интонацией:

– Хочешь мятного чаю? Согреет. Новый настой, очень ароматный. Самовар уже шумит. – Она кивнула в сторону угла, где старинный самовар, подогреваемый магическим углем, действительно начинал тихо петь.

Дочь благодарно улыбнулась. Улыбка была искренней. Но в глубине зеленых глаз, словно за толщей льда, все еще горел тот самый неукротимый огонь – огонь решимости бороться. Голос стал теплым, как обещанный чай:

– Да, мама. Очень хочу согреться, – ответила Лидия, и в ее голосе, теплом и нежном, все же прозвучала тень усталости, глубокая, как зимние сумерки за окнами.

Ольга Витальевна кивнула, ее движения, обычно такие точные, сейчас были чуть замедлены грузом переживаний. Она подошла к самовару, стоявшему на резном дубовом столике в углу. Магический уголь под ним мерцал рубиновыми искрами, наполняя воздух сухим жаром и едва уловимым запахом серы. Шипение пара, вырывавшегося из краника, сливалось с завыванием ветра в трубах – знакомый, почти успокаивающий звук их дома.

– Новый сорт мяты, – пояснила Ольга, аккуратно наливая ароматный янтарный настой в тонкие фарфоровые чашки. Пар клубился, неся с собой запах свежести и далеких лугов. – Говорят, она растет только на самых чистых болотных островках Старого Света. Там, где газовые испарения еще не добрались. – Она протянула чашку дочери. Их пальцы встретились на теплом фарфоре.

Лидия взяла чашку, прижала ладони к горячим стенкам, впитывая тепло. Она закрыла глаза, вдыхая терпкий аромат. На мгновение показалось, что холод внутри отступает. Но это было лишь мгновение. Открыв глаза, она встретила взгляд матери – полный той же немой тревоги, бесконечной любви и беспомощности.

– Спасибо, мама, – прошептала Лидия. Она сделала маленький глоток. Чай обжигал губы, но тепло распространялось медленно, не в силах прогнать глубокий холод, засевший в костях. Взгляд ее снова упал в окно, где за тяжелыми шторами бушевал дождь, смывая желтоватую дымку с крыш, но не с душ. Багровые отблески газовых факелов где-то вдалеке мерцали сквозь пелену воды, напоминая о нерешенных войнах, о болотах, о власти, купленной ценой ее свободы.

Она чувствовала конверт в кармане – жесткий уголок, упирающийся в бедро. Письмо. Намеки на старые законы. «Единственная ниточка». Зеленые глаза Лидии, отражавшие пламя магического угля в самоваре, больше не горели яростью. В них теперь была холодная, кристальная ясность. Решимость, закаленная годами унижений, затвердевшая, как лед на болотных топи. Отец боялся. Мать была бессильна. Муж – чудовище в аристократических одеждах.

Значит, выход нужно найти самой.

Она сделала еще один глоток чая. Тепло было обманчивым. Настоящее тепло, тепло свободы и самоуважения, ей предстояло добыть самой. И письмо в кармане было первым шагом на этом пути, сколь бы опасным он ни был. Год унижений подходил к концу. Год борьбы – только начинался. Взгляд ее стал твердым, устремленным в невидимую, но ясную для нее цель, за пределы уютной, но душной гостиной, за пределы лживых условностей Старого Света. Огонь в глубине зеленых глаз разгорался снова – уже не яростью, а непоколебимой волей.

## Глава 2. «Дневник заточённой души»


– Вечерний ужин окутал Лидию истомой. Теплый свет керосиновой лампы с матовым абажуром дрожал на дубовых панелях старинных стен. На белоснежной скатерти дымилась курица с хрустящей корочкой, рядом – гарнир из парниковых овощей. Отец, Алексей Штокман, делился новостями о городских делах, его уверенный голос звучал как надежный якорь в этом уюте. Лидия слушала, задавая вопросы, которые вызывали смех и оживленные споры.

Матушка, Ольга Витальевна, нежно поправила прядь волос на лбу дочери. В ее глазах светилась глубокая нежность. Она ловко наполняла хрустальные бокалы рубиновым вином.

После ужина разговоры лились рекой. Лидия купалась в семейном тепле, стараясь забыть о завтрашнем возвращении в дом Бродского. Когда маятниковые часы в углу пробили полночь, семья начала расходиться. Лидия поднялась. Знакомые коридоры с высокими потолками и скрипучим паркетом хранили шепот ее детства. Она поднялась в свои покои. Приглушенный свет ночника создавал островок тишины. Закрыв тяжелую дубовую дверь, она прислонилась к ней спиной. Этот вечер останется теплым уголком души.

Она села за массивный туалетный столик. Медленно, как ритуал, Лидия начала распускать прическу. Каждая шпилька освобождала прядь волос и чуть ослабляла невидимые тиски на плечах. В зеркале тускло отражалось лицо с темными кругами под глазами – немыми свидетелями бессонниц.

– Как же тошно… – шепот сорвался, хриплый и чуждый. Не усталость – глухое отвращение к собственной беспомощности. Кулак сам сжался и стукнул по столику. Шпильки звонко рассыпались. Жар хлынул в лицо. «Как ты посмела? Как позволила?» – застучало в висках. Гнев на себя вспыхнул, ослепительный и яростный.

Лидия резко вдохнула, пытаясь сдержать волну. Возможно, в этом хаосе – начало пути назад? Устроившись в широкой постели под шерстяным пледом, она закрыла глаза. Лунный свет пробивался сквозь кружевные занавески, отбрасывая на обоях в полоску причудливые тени. Они колыхались, будто живые. Надежда на сон растаяла. Мысли-насекомые жужжали в голове.

Время тянулось. Подушка душила, матрас колол пружинами. Тишину нарушал лишь шорох листвы за окном – и собственное бешеное сердцебиение. Обрывки дня, тревоги завтрашнего, страх перед возвращением к Бродскому – все кружилось в голове вихрем.

Свет за занавесками серел. Рассвет близко, а покоя нет. Лидия открыла глаза, уставившись в лепной потолок. Давило. «Тряпка. Инкубатор. Дура…» – внутренний голос не умолкал. Сон бежал от нее.

Лидия резко приподнялась. Шелковый ночник на дубовой тумбочке тускло освещал комнату. Она потянулась к тумбочке… и замерла. Пустота. Ни одной книги. Воспоминания нахлынули: после ужина – бег в библиотеку. Полки до потолка, пахнущие тайной и пылью. Классика, дарующая покой, новинки, манящие мирами. Чтение – щит от ночных страхов. Сейчас – лишь холодная пустота тумбочки. Ностальгия смешалась с острой тоской.

Лидия резко приподнялась. Шелковый ночник на дубовой тумбочке тускло освещал комнату. Она потянулась к тумбочке… и замерла. Пустота. Ни одной книги. Воспоминания нахлынули: после ужина – бег в библиотеку. Полки до потолка, пахнущие тайной и пылью. Классика, дарующая покой, новинки, манящие мирами. Чтение – щит от ночных страхов. Сейчас – лишь холодная пустота тумбочки. Ностальгия смешалась с острой тоской. Сердце забилось чаще. Вернуть бы хоть тень того уюта… Она закрыла глаза: теплый ореол лампы под зеленым абажуром в библиотеке, шорох страниц, глубокое кресло, поглощающее… Лидия резко открыла глаза. Призраки прошлого растаяли. С трудом оторвавшись от видения, она села на край кровати. Стены в теневых узорах ночника казались чужими. Горло сжалось. Книга. Сейчас же.

– Мне нужна книга, – выдохнула она, голос звучал сипло от напряжения.

Лидия встала, накинула махровый халат с вышитыми инициалами, сунула ноги в бархатные тапочки. Тишина в спящем особняке была глубокой, звенящей. Она шла по знакомым коридорам, где паркет предательски скрипел под ногами, стараясь не нарушить покой. Каждый скрип отзывался эхом детства. Вернувшись за ночником – его теплый ореол стал крошечным маячком в темноте. Тени на оштукатуренных стенах плясали странные, вытянутые фигуры, напоминая персонажей няниных сказок.

У двери семейной библиотеки Лидия замерла. Тишина висела бархатным пологом. Она осторожно открыла дверь. Знакомый мир: полки, вздымавшиеся к потолку, как стены крепости из томов. Воздух был густ от запаха старой бумаги, кожи переплетов и воска – эликсир времени и семейных тайн.

Стол матери стоял у высокого окна. Лунный свет стелился по темному дереву жидким серебром, лаская обложку книги, лежащей в центре. Лидия знала – это новое приобретение Ольги Витальевны, ждущее своего часа для вечернего чтения вслух. «Каждое слово – ключ к новым мирам», – часто говаривала мать.

Взгляд Лидии скользнул по корешкам. Что успокоит? Что вернет сон? Почти бессознательно, движимая отчаянием и жаждой забытья, ее рука потянулась не к новинке, а к знакомому шершавому корешку в потертом синем переплете – «Сладкое приключение». Книга-утешение из отрочества. Хотя бы иллюзия безопасности. Сердце учащенно забилось от дерзости маленького бунта – прочесть раньше мамы.

С едва уловимой хитрой улыбкой она подошла к столу. Аккуратно подняла книгу, прижала к груди, ощущая шершавость обложки. Стараясь не издавать ни звука, она выскользнула, притворив дверь, оставив библиотеку в ее вековой дремоте.

Решив сократить путь, Лидия направилась мимо кабинета отца. Ночь окутала дом. Она была уверена – все спят. Но, приблизившись, увидела: из-под дубовой двери сочится узкая полоска теплого света керосиновой лампы. Снова засиделся… – мелькнуло с усталой досадой. Внутренний голос шептал: Загляни? Но прежде, чем она сделала шаг, из-за двери донеслись приглушенные, но отчетливые голоса – мамин, сдавленный от боли, и отцовский, жесткий, как кремень.

– Я до сих пор не могу… простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука. По спине Лидии змеей пробежали ледяные мурашки.

– Прощать не обязана. Принять – твой долг как матери, – ответил Штокман. Его голос, обычно бархатный, звучал холодно и отстраненно, будто читал постановление.

– Нет. Никогда. – отрезала мать. Решимость в ее тихом голосе прозвучала, как удар хлыста.

– Простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука.

–Ты сломал ей жизнь, Алексей. Она истлевает заживо. – В голосе Ольги Витальевны прорвалось отчаяние, леденящее душу.

– У каждого своя роль. И долг – следовать ей. – Слова отца рухнули в тишину кабинета, как каменные плиты, безжалостные и окончательные. Воздух в коридоре стал тяжелым, удушающим. Лидия инстинктивно прижалась к прохладной стене, обтянутой шелковыми обоями.

– Ольга, я сказал всё. Решение окончательно. Рисковать семьей не стану. – Голос Штокмана был сжат, как тиски. Решимость боролась с тревогой.

– Ты помешался на этом кресле мэра! – Вырвалось у матери, голос сорвался на высокой ноте ярости, тут же приглушенной. – Ты… ты отдал ее им, Алексей! Отдал нашу дочь! – Шепот был страшнее крика. Дочь? Меня? Или… Елену? Мысль пронзила Лидию, как раскаленная игла. Сердце провалилось в ледяную бездну. Оцепенение сковало тело.

– Они – союзники. Не враги. Прими реальность, – отчеканил отец, возводя ледяную стену. Тон стал опасно тихим.

– Реальность? – Горькая усмешка прозвучала в голосе матери. – Реальность – это Лидия, бледная как полотно. Призрак в собственном доме! Горькая усмешка скривила губы Лидии. – А Елена… Ты обещал помочь, а ей лишь хуже! Леночка… Тишина повисла, густая и тягостная. Затем – сдавленный, разрывающий душу всхлип матери.

Рука Лидии судорожно потянулась к латунной ручке – Войти! Закричать! Но ноги оказались свинцовыми. Ледяной, парализующий страх сковал каждую мышцу. Не сейчас. Не здесь. Сжав «Сладкое приключение» так, что корешок впился в ладонь, она отпрянула от двери, как от раскаленной плиты, и бесшумно отступила в темноту коридора.

Слова родителей висели в ушах, жгучие и неотвязные: «Отдал… Сломал… Страдает… Призрак… Елене хуже…». Она шла, не видя пути, спотыкаясь о собственные тени, вытягивавшиеся на стенах в чудовищные очертания. Пустота зияла в груди, заполняемая леденящим ужасом. Дверь спальни захлопнулась с глухим щелчком – звук отрезанной надежды.

Спина с силой прислонилась к холодному дереву, и она бесшумно съехала на пол, обхватив колени, тщетно пытаясь сдержать мелкую дрожь, сотрясавшую все тело. Враги… Отдал… Сломал… Усталость навалилась свинцом, смешанная с тошнотворной тревогой.

Она доползла на коленях до туалетного столика. В мутном зеркале бледное лицо с огромными, темными от ужаса глазами смотрело на нее. Чужое. Пальцы, цепляясь за полированное красное дерево, оставляли холодные, влажные следы. С трудом подняв потрепанный том, она швырнула его на столик. Он шлепнулся, подняв облачко пыли, закрутившееся в луче ночника, как джинн из бутылки. Лидия рухнула на стул. Пальцы судорожно скользнули по прохладной, твердой поверхности, ища опоры. Она машинально потянулась к книге – к спасительной иллюзии.

Пальцы наткнулись не на гладкий синий коленкор «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки. Пальцы наткнулись не на гладкий синий коленкор «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки, покрытой зеленоватой патиной, как старая монета.

Застежка поддалась с сухим, скрежещущим звуком, будто не открывалась десятилетия. Внутри – не привычные типографские страницы, а стопка пожелтевших, хрупких листов, испещренных знакомым, но чужим почерком матери. Почерк Ольги Витальевны, каким подписывали поздравительные карточки, но… искаженный – резкими, рваными штрихами, с дрожью в завитках, будто руку сводила судорога невысказанной боли или ярости. Страницы пахли не только вековой пылью, но и чем-то горьким, терпким – полынью? – и едва уловимым духом старой, затаенной печали.


Взгляд, скользнув вниз, намертво прилип к верхней строке. Слова были выведены с такой силой, что чернила местами прожгли бумагу:

«Я НИКОГДА ЕГО НЕ ЛЮБИЛА И НЕ ПОЛЮБЛЮ…» Ледяная волна ударила от темени до пят. Воздух перехватило. Горло сжал спазм. Его? Отца? Но… как? Мысль не успела оформиться – тело отреагировало первым: желудок сжался в тошнотворном узле, ладони вспотели, а в ушах зазвенело. Рука инстинктивно впилась в грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового разорвать ребра. Губы шевельнулись сами, выдавливая хриплый, чужой шепот:

– Никогда… не любила… – Звук собственного голоса, повторяющего эту немыслимую правду, повис в тишине комнаты, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием и.… чуть слышным шелестом страниц, хотя сквозняка не было.

– Это не «Сладкие приключения» … А дневник мамы?

Пальцы, онемевшие от холода и шока, лихорадочно перевернули хрупкую страницу. Бумага хрустнула, угрожая рассыпаться. Взгляд упал на дату в углу. Чернила чуть расплылись:

Июнь 1899-го.

За год до ее рождения.

И следующая строчка, написанная тем же яростным, надломленным почерком, вонзилась в сознание острее отточенного кинжала:

«Этот брак – моя тюрьма, а ребенок в моем чреве – цепь, навечно приковавшая меня к палачу».

## Глава 3: «Клетка из золота»


Сентябрь. Терпкий запах увядающих садов. Церковь. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражи, рисовали на мраморном полу разноцветные пятна – иллюзию разбросанных самоцветов. Лидия у алтаря, фамильная вуаль – свинцовая мантия. Рядом – Дмитрий, безупречный, с ледяной улыбкой на тонких губах. Она знала. Знала со вчерашнего вечера, подслушав за дубовой дверью кабинета отца. Голоса звучали приглушенно, искаженно, будто из глубины колодца:

– Ричард Безупречный ручается за союз, – бархатистый и холодный голос Дмитрия резал слух.

– Его слово – закон для министров. И приговор для… неугодных. Характерное покашливание отца – знак волнения.

– Но дочь… она мечтала…

– Любовь – роскошь для крестьян и поэтов, – металлический смешок.

– Вам же, барон, я предлагаю место в Верховном Совете. О чем вы всегда грезили?

Долгая пауза, прерываемая треском поленьев. Звон бокалов. Приглушенный голос отца:

– За взаимовыгодное соглашение. В тот миг что-то оборвалось внутри – последняя нить к прежней жизни.

Сейчас, в кафе, невидимые тиски сдавили грудь Лидии. Дышать стало нечем. Отвращение, густое и липкое, поднималось из глубины. Разменная монета. Пешка. Воздух запахло тиной и озоном, как перед грозой над болотом.

– Лидия, не верю своим глазам! – Звонкий голос, похожий на перелив серебряных колокольчиков, вырвал ее из плена так резко, что она пошатнулась на стуле.

Подняв взгляд, Лидия замерла. Перед ней, словно ожившая картина импрессиониста, стояла Верея – взрыв цвета в сером мире. Непослушные кудри цвета спелой пшеницы, смуглое, веснушчатое лицо, оживающее при улыбке золотистыми брызгами. Воздух вокруг нее дрожал едва заметно, запах шалфея и корицы стал резче, с горьковатой ноткой дикого меда. Платье из лоскутов всех цветов радуги, нити бус, звенящие браслеты, серьги-кольца. Свет, падающий на нее, казался теплее и ярче.

– Верея! – Выдохнула Лидия, чувствуя, как ком в горле тает от неожиданной радости. – Сколько лет… Подруги бросились друг к другу. Объятие было крепким, время застыло. Лидия вдохнула знакомый аромат – травы, специи, летняя гроза.

– Искала тебя, – прошептала Верея, отстраняясь, ее теплые ладони прикоснулись к щекам Лидии. Ярко-зеленые глаза лихорадочно изучали черты подруги.

– Господи, Лидия… Ты изменилась. Но твоя душа… она все еще светится сквозь все это. – Ее палец легонько ткнул в кружевной воротник. Предательские слезы навернулись. С Вереей скрывать было бесполезно.

– А ты совсем не изменилась, – Лидия рассмеялась, смахивая слезы. – Все такая же яркая, будто украла все краски у радуги. Верея сияла. Ее улыбка – широкая, открытая – согревала сильнее камина.

– Мне казалось, я больше никогда тебя не увижу, – пробормотала Лидия, осознавая вдруг всю глубину тоски.

– После замужества…

– И переезда в особняк этого… чопорного тритона? – Верея фыркнула, взмахнув рукой. Браслеты зазвенели. Она прижала ладонь к груди. Жест был настолько искренним, что у Лидии снова защипало в глазах. Она стояла, держа Верею за руки, боясь, что та растворится. Столько раз репетировала слова… А теперь они были не нужны. Они всегда понимали друг друга без слов.

Обсудив новости, Лидия вдруг замолчала. Улыбка угасла. Взгляд потух. Пальцы нервно теребили салфетку. Верея читала ее как открытую книгу.

– Что случилось? – Наклонилась вперед, теплая ладонь легла на холодную руку Лидии.

– В твоих глазах буря. От меня не спрячешься. Лидия глубоко вдохнула. Слова, годами копившиеся, прорвались. Голос дрожал, срывался, пока она пересказывала подслушанный разговор в библиотеке. Двойная жизнь… «Выдал дочь врагам» … «Сломал жизнь»… Пальцы впились в кружево салфетки. Закончив, она подняла глаза, ожидая возмущения – того огня, что пылал в ней. Но встретила лишь странную, усталую печаль в зеленых глазах Вереи.

– Дорогая моя, – тихо начала Верея, голос мягкий, но с горькой ноткой.

– Я открою тебе тайну. Почти все дамы вокруг… живут так же. Я прошла через это. – В ее глазах мелькнуло что-то старое и больное

– Мы все в клетках, просто прутья у кого-то позолочены.

Брови Лидии взметнулись. Губы приоткрылись в немом протесте. В глазах вспыхнула искра возмущения.

– Но разве это справедливо? – Голос ее звенел незнакомой сталью. Она выпрямилась, будто оскорбленная самой мыслью о покорности. – Разве мы обязаны с этим мириться?

Верея откинулась на спинку стула, изучая подругу. Ее глаза потемнели, стали глубже, как лесное озеро в сумерках.

– Милая, – произнесла она, склонив голову, серебряная подвеска качнулась. – Ты выбирала, за кого выйти замуж? – Вопрос повис в воздухе, полный горького скепсиса. Не дожидаясь ответа, она продолжила, голос понизился, стал глубже, проникнут древней женской горечью: – Увы, нет. Таков наш век. Мы можем смириться. Я научилась находить щели в стенах этой клетки. – Она вздохнула, разглаживая несуществующую складку на пестром платье. – Ведь мы с тобой… лишь фигуры на чужой доске. – Тонкие пальцы изящно изобразили в воздухе ход шахматной пешки.

– Фигуры… – Лидия повторила, покатав горькое слово на языке. Плечи ее поникли под невидимым грузом. Взгляд затуманился, скользя по фарфору, скатерти – символам пустого благополучия. Обручальное кольцо на пальце вдруг показалось тусклым, холодным куском металла.

– Помнишь ту красную книгу? Про служанку? – На губах Вереи дрогнула едва заметная усмешка, направленная в никуда. Она слегка наклонилась вперед, солнечный луч высветил золотые искры в ее волосах. – Ты говорила – бредни. Все еще так думаешь?

Лидия отвела взгляд, не выдержав пронзительности зеленых глаз. Длинные ресницы отбросили тени на бледные щеки. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Ту книгу… про любовь между барышней и слугой… Она тогда возмущалась, называла фантазией бедной девушки.

Верея заметила жест отчаяния, смягчилась. Насмешка угасла, сменившись искренним сочувствием. Она осторожно коснулась руки Лидии, словно гладя испуганную птицу.

– Лидия? Ты здесь? – Голос Вереи, резкий от беспокойства, вернул ее в реальность. Лидия часто моргнула, будто выныривая из темной воды.

– Да, да, – глухо отозвалась она. – Слышала. Я… задумалась. – Она опустила взгляд на свои руки, разжимая кулак, рассматривая ухоженные ногти, тонкие пальцы, тяжелое, холодное кольцо с бриллиантом – внезапно показавшееся чужим трофеем.

– Ты предлагаешь… развлечения? Пока мой муж… – Лидия запнулась, не в силах выговорить, но мысль была ясна. Две алые пятна выступили на щеках – не от стыда, а от гнева и шока перед открывшейся бездной.

– Я предлагаю жить, дорогая. – Мягко, но твердо. – По-своему. Читать запретные книги, бывать в неожиданных местах… – Она сделала паузу, взглянув на часы, и ее губы изогнулись в загадочной улыбке. – …знакомиться с людьми, которые ценят твой ум, а не только герб на карете.

Лидия резко подняла голову, глаза расширились. – Ты имеешь в виду… – она не договорила, само предположение казалось кощунством.

– Я имею в виду свободу, Лидия, – Верея произнесла слово медленно, смакуя его. – Не ту, о которой твердят гувернантки. Настоящую. Выбор в рамках, что нам отведены. – Она бросила осторожный взгляд вокруг, наклонилась ближе, голос упал до шепота: – Знаю одного человека… Профессор. Доступ к книгам, о которых наши мужья и не слыхали. Философия, политика… все, что «неподобает женскому уму». Библиотекарь там – мой старый знакомый, рот на замке. Если хочешь – устрою встречу. В Публичной библиотеке – Дмитрий туда ногой не ступит, его прихлебатели тем более. Там безопасно.

Лидия молчала так долго, что Верея забеспокоилась. Но по лицу подруги медленно разливалось выражение, которого она давно не видела – луч света сквозь тучи.

– Знаешь, – наконец прозвучало с неожиданной твердостью, – я ведь раньше запоем читала. В пансионе… помнишь, как мы с тобой Бальзака под подушкой прятали?

Верея рассмеялась, звонко и искренне, возвращая их в юность:

– Еще бы! Твоя контрабанда чуть не лишила меня рождественского бала!

Обе улыбнулись, годы отступили перед волной общих воспоминаний.

– А потом… – Лидия провела пальцем по ободку чашки, – Дмитрий, балы, помолвка… Все говорили – счастливица. – Она подняла глаза. – Потом я перестала читать. Совсем. Будто часть меня уснула.

– И, может, пора разбудить спящую красавицу? – мягко предложила Верея, накрывая руку подруги своей. Ее пальцы были теплыми и твердыми. – Этот профессор… – запнулась Лидия, затем решительно: – Когда можно встретиться? Улыбка Вереи стала лукавой и довольной.

– Завтра. Три часа. Публичная библиотека. Скажешь мужу – едем к модистке. Его это усыпит лучше мака.

В груди Лидии что-то екнуло – смесь страха и давно забытого азарта.

– Но… что я ему скажу? О чем говорить? – растерянность вернулась на миг.

Верея смотрела с легкой снисходительностью.

– Вспомни себя. Ту, что спорила о смысле «Анны Карениной». Ту, что тайком газеты читала. – Сжала руку. – Вспомни ту Лидию.

Что-то дрогнуло в глубине. Куда делась та пылкая девушка? Горло сжал комок.

– А если Дмитрий узнает? – проскользнул страх.

Верея фыркнула:

– Уверяю, его круг там не водится. Он скорее в болото войдет, чем в храм знаний. – Она встала, стремительно собирая пеструю сумочку. – О, я бегу! Уже опаздываю! Завтра в три! – Торопливый поцелуй в щеку – и она растворилась в дверном проеме, оставив Лидию одну в гудящем кафе.

Звон посуды, обрывки фраз, скрип стульев – все слилось в монотонный, давящий гул. Лидия обхватила леденевшую чашку. Стены казалось, сдвигались, голоса превращались в шепот: Смирись… так должно… все терпят… твой долг… Воздух стал тяжелым, спертым, пахнущим застоявшейся пылью и приторными духами соседки. Она поправила воротник – ощущение удавки. Ты его жена… смирись… Глоток остывшего чая оставил во рту едкую горечь, как и ее брак.

– А может, он мне не верен? – Искра мысли вспыхнула в темноте отчаяния. Лидия замерла. Воздух словно прочистился.

– Может, у него уже бастард? Или дети от прежних связей? – С каждым вопросом невидимые кандалы ослабевали. Плечи непроизвольно расправились. – Он нарушил клятву первым! – Жар праведного гнева разлился по жилам, выжигая апатию дотла. Она больше не жертва. Она – охотница.

Лидия резко вскочила, бросив на стол монеты (щедрые чаевые – жест новой независимости). Шаги по полу кафе звучали твердо, отмеряя новый ритм. Муть в голове рассеялась, мысли стали острыми, отточенными.– Доказательства… Найти доказательства его неверности. – Это был не просто план. Это был ключ от клетки.

– Странные письма… Те, что приходили в синих конвертах без обратного адреса. Пальцы рефлекторно сжались. – Где он их прячет? В потайном ящике дубового бюро? Или в сейфе за портретом его болотного предка? Первая цель.

– Каждая «задержка на совещании», каждый незнакомый запах духов, каждая отговорка… – Теперь не досадные мелочи, а улики. Пазл, который она соберет.

Лидия сжала кулаки так сильно, что обручальное кольцо впилось в палец, оставляя багровый след – клеймо новой эры. Эта боль была живой, гордой.

– Я выведу тебя на чистую воду, – прошептала она. Слова растаяли в воздухе, но сталь в голосе осталась. Она отбросила привычную сутулость светской дамы. Плечи расправились, подбородок взметнулся вверх. В осанке появилась непривычная стать – не герцогини, но воительницы, взявшей контроль.

## Глава 4: «Цена ангела»


ГОД НАЗАД. ОСОБНЯК БРОДСКИХ.

Тяжелые бархатные шторы особняка Бродских поглощали серый свет петербургского дня. В гостиной, обшитой темным дубом, трещал камин. Воздух пах воском, старыми книгами и едва уловимым запахом тины – наследие древнего договора рода. Фарфоровые тритоны и нереиды на полках казались живыми в дрожащем свете пламени.

У камина, в вольтеровском кресле с выцветшей штофной обивкой, сидела тетушка Лилибет. В старомодном платье цвета морской волны она напоминала заброшенную куклу. Бледно-голубая кожа, тонкие перепонки между пальцами, дрожавших над страницей потрепанной кожаной тетради – ее личной летописи. Она уставилась на племянника, рот полуоткрыт, глаза – мутные озера забвения.

Дмитрий Бродский опирался на каминную полку из черного мрамора. Невысокий, с легкой хромотой, он держался с аристократической выправкой. Серебристый отлив его кожи мерцал в огне. Влажные щели на шее судорожно сжались при вдохе, издав тихий, хриплый звук.

– Тетя, я настроен серьезно, – голос Дмитрия прозвучал глухо, но твердо. Пламя бросало зыбкие тени на его нечеловеческие черты. Дмитрий… – голос Лилибет сорвался, тонкий и растерянный.

– …как?

– Да! – Он порывисто шагнул вперед, перепончатая ладонь непроизвольно сжалась. Кожа над жабрами натянулась.

И тогда из глубины библиотечной ниши, где тени сгущались гуще ночи, раздался голос – бархатный, безупречно модулированный, каждый слог отточен как клинок:

Дорогая Лилибет, ваш племянник воспылал страстью к старшей дочери моего друга. Разве не наш долг помочь юным сердцам?

Фигура Ричарда Безупречного выплыла из полумрака. Он шагнул в свет, и комната словно замерла, подчиняясь его присутствию. Высокий, в идеально сидящем сюртуке, он двигался с гипнотической плавностью. Длинные черные волосы были уложены с безукоризненной точностью. Взгляд холодных изумрудных глаз пронзал насквозь, видя не только лица, но и тайные мысли. Улыбка – рассчитанный инструмент обаяния. Тени вокруг него легли под неестественным углом, а близстоящий бронзовый канделябр казался чуть наклоненным.

– Ричард! – выдохнула Лилибет. Бледные пальцы забегали по страницам тетради. В глазах мелькнуло смутное узнавание, тут же поглощенное туманом.

Дмитрий лишь едва приподнял бровь, не удивленный появлением.

Лилибет с преувеличенной осторожностью отставила фарфоровую чашку с гербом рода.

Но Ричард, это… слишком, – прошептала она, следя, как он льет чай с грацией часового механизма. – Не пара она ему. – Голос окреп, стал громче, но сохранил детскую нотку страха: – Девушки Нового Света… не знают наших законов. Я слышала… она спорила с гувернанткой! Голос – колокол! Смех… слишком громкий! Они… чужие. Она смотрит на тебя… как на диковинку, Дмитрий. Не как на человека.

– Она не такая! – отрезал Дмитрий резко. Он выпрямился, забыв о хромоте. Жабры расправились. Серебристая кожа на скулах покрылась темными пятнами. Гнев сменился трепетным благоговением: – С первой встречи… она явилась мне ангелом…

Воспоминание нахлынуло, смывая гостиную…

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ БАЛ. ОСОБНЯК ШТОКМАНОВ.

Зал сиял огнями хрустальных люстр. Он стоял в тени колонны, перепончатые пальцы нервно теребили набалдашник трости из мореного дуба. И тогда – она.

Лидия вошла в зал. Черные волны волос отливали синевой под люстрами. Но более всего – глаза. Чистые, прозрачно-голубые, как горные озера. В них светились живой ум и тепло. Даже серьезное лицо озаряла едва заметная улыбка, прячущаяся в уголках губ. Толпа инстинктивно расступалась. Дмитрий замер, жабры на шее болезненно сжались от нехватки воздуха.

Она направилась сквозь толпу прямо к нему.

– Вы не танцуете, сэр? – Голос ее звучал ясно, с легким, музыкальным акцентом Нового Света. В нем – непритворный интерес. – Или ждете особого приглашения?

– Я.… не танцую, – ответил он, инстинктивно отступая глубже в тень. – Боюсь, моя нога…

– Ах, – она легко наклонила голову, – тогда, может, прогулка по зимнему саду? Говорят, там расцвел ночной лотос, исполняющий желания. – Глаза блеснули озорной искоркой.

Дмитрий кивнул, механически предложил руку. Когда ее теплые, сухие пальцы коснулись его прохладной, перепончатой ладони, он сжался внутри, ожидая отдергивания, гримасы. Но Лидия лишь улыбнулась шире, уверенно приняла его руку. Ее пальцы легко сжали его.

В оранжерее царил влажный полумрак. Воздух был густ от запаха земли, тропических растений и чего-то сладковато-пряного. Шепот искусственного водопада сливался с тишиной. Лидия смотрела на него так, словно жабры и хромота были невидимы. Словно видела сквозь оболочку.

– Вы пишете стихи, не так ли? – спросила она неожиданно у журчащего ручья.

Как вы… – он замер, пораженный.

– У вас глаза поэта, – просто сказала она. – Они видят не только то, что перед ними. Прочтите что-нибудь.

Там, под сенью гигантских папоротников, он впервые читал свои стихи вслух, не стыдясь хриплого, булькающего тембра. Слова падали в тишину, а ее глаза светились не вежливым интересом, а подлинным пониманием.

Вернувшись в гостиную Бродских, из плена теплого воспоминания, Дмитрий закончил:

– Только рядом с ней я чувствую себя… просто Дмитрием. – Пальцы бессознательно коснулись шеи. – Без титула. Без… этого. Она видит… меня. – Последние слова прозвучали как обет. В глазах – голая, беззащитная надежда.

Лилибет тяжело вздохнула, опустив перепончатые веки.

– Дело не в искренности, Дмитрий. Между вами – пропасть. Ее не заполнить стихами. – Голос ее звучал устало и безнадежно, как эхо давней мудрости.

Ричард Безупречный легко поднялся. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелую портьеру, заиграл на его коже, придав ей вид полированного нефрита. Шаги по персидскому ковру были абсолютно бесшумны. Тень от его фигуры упала на пол чуть левее, чем следовало. Положив руку на плечо Дмитрия, он сжал его – жест одновременно успокаивающий и неоспоримо властный. Прикосновение несло странный холодок и ощущение нечеловеческой силы.

– Я поговорю сегодня с Алексеем, – произнес Ричард. Голос, похожий на шелест шелка над бездной, заставил воздух слегка вибрировать. Улыбка сохраняла теплоту друга.

– Мне есть что ему предложить. Этот союз… цементирует позиции рода в Городе. Твой брак с дочерью Штокмана – ключ к контролю над Советом и Новым Светом, Дмитрий. Ключ к настоящей стабильности. – Он наклонился чуть ближе, шепотом, насыщенным древней силой:

– Чтобы ты смог стоять рядом со своим ангелом. Навсегда.

Зрачки Ричарда сузились до вертикальных щелей, как у глубоководного хищника. Пальцы на плече Дмитрия задержались, передавая не обещание, а приказ.

Той же осенью, когда листья окрасили сад Штокманов в багрянец и золото, Ричард Безупречный стоял в прихожей их особняка. Запах дорогого одеколона «Жокей-клуб» смешивался с ароматом опавшей листвы и воска для паркета. Его фигура в безукоризненном визитке из английской шерсти воплощала непоколебимую уверенность.

– Ричард, дорогой, добрый вечер! – Ольга Штокман вышла из гостиной. Шелк платья в стиле модерн зашуршал. Улыбка была безупречной, но глаза оставались ледяными.

– Рад и тебя видеть, Ольга, – ответил он, снимая пальто с бархатным воротником. Улыбка – обаятельная, непроницаемая маска.

– Как дети? Как семейная жизнь? – Светская болтовня звучала механически.

– Все как обычно, Ричард, – Ольга легко коснулась его локтя, направляя в зал. В жесте – отточенная любезность и стальная настороженность. – Проходи, я передам Алексею.

– Буду весьма признателен, – Ричард безупречно склонил голову.

Ольга исчезла наверху. Ричард вошел в гостиную. Звуки «Лунной сонаты» оборвались. В просторном зале, освещенном газовыми рожками в бронзовых канделябрах, за массивным роялем сидела Лидия. Прямая, как струна, спина, напряженные плечи. Рядом – бледная тень, Елена, ее младшая сестра.

– Лена, вот так, – прозвучал голос Лидии с металлической ноткой. Пальцы стремительно, безупречно пробежались по клавишам. Елена повторила медленно, с усилием. Закончив, сияюще улыбнулась, обнажив все зубы в чистой, детской радости. Лидия едва заметно поморщилась.

– Не показывай все зубы, – отчеканила она, демонстрируя сдержанную, ледяную улыбку светской львицы. – Сдержанность, Лена. – Елена попыталась повторить. Лицо застыло в неестественной гримасе.

– Уже лучше, – вздохнула Лидия, хотя в глазах читалось раздражение. – Теперь быстрее.

Ричард наблюдал. Его тень на паркете лежала чуть не там, где должна была. Когда Елена коснулась клавиш, он сделал шаг вперед. Лидия встала, совершила безупречный реверанс, кротко улыбнулась гостю. Елена просияла своей искренней, широкой улыбкой. На лице старшей сестры – вспышка смущения, мгновенно сменившаяся стальным раздражением.


– Прекрасная улыбка, дорогая Елена, – произнес Ричард, приближаясь. Свет пламени играл на его нефритовой коже. – Видно, тебе значительно лучше. – Поклон дамам был идеально учтив, но взгляд задержался на младшей сестре дольше приличий. Он не моргал.

– Она старается, но над улыбкой еще работать, – торопливо проговорила Лидия. Пальцы впились в ткань платья.

– Зато она искренна, – возразил Ричард, и в голосе прозвучала неожиданная, почти человеческая теплота. – Если б могла говорить, выражала бы голосом. Пусть улыбается, как чувствует. – Он смотрел на Елену, чьи рыжие кудри пламенели в свете. Несмотря на немоту, фарфоровая кожа излучала внутренний свет. Глаза – два живых изумруда – сияли чистым восторгом.

Лидия резко направилась к массивному дубовому буфету. Движения отточенные, но резкие, как у заводной куклы. Фарфоровый чайник, чашки. Руки заметно дрожали. Ричард следил, не мигая. Его дыхание было невидимо.

– Лидия, – произнес он неожиданно мягко, но сталью под бархатом. – Не думали о замужестве?

Тонкая севрская чашка в руках Лидии дрогнула. Костяшки пальцев побелели.

– Нет, – ответила она резко, грубо ломая все светские условности.

– Нет в плане «не задумывались» или «не хотите»? – настойчиво продолжил Ричард. Обаятельная улыбка не дрогнула.

– Думайте что угодно! – Глаза Лидии сверкнули опасным огнем, когда она обернулась. Чай в чашке опасно заколебался. Годы подавления, осознания своего положения как товара – все клокотало в ней.

– Какие неосторожные слова, дорогая, – Ричард произнес тихо, почти интимно. В предостережении – едва уловимая, но леденящая пустотой угроза.

Лидия, не говоря ни слова, вышла из зала, сжимая чашку как оружие. В дверях едва не столкнулась с отцом – высоким, седеющим, с благородной осанкой и усталыми глазами. Алексей Штокман мельком заметил гневный румянец на щеках дочери, но лишь коротко кивнул, пропуская бурю мимо себя, словно неприятный сквозняк.

Ричард, какими судьбами? – воскликнул Алексей, раскинув руки в приветствии. Глаза – настороженные щели. – С новостью, друг, – ответил гость. Уголки губ изогнулись в хищный оскал. – Вернее, с решением проблемы.

– Неужели нашел лекарство для Елены? – В голосе Алексея – хрупкая, почти детская надежда. Лицо – каменная маска. За спиной отца Елена приподнялась на стуле, широко раскрыв изумрудные глаза, впиваясь взглядом в Ричарда.

– Нет, – Ричард покачал головой, улыбка померкла, словно туча закрыла солнце. – По поводу власти. Поста мэра.

Лицо Алексея преобразилось мгновенно. Радушие испарилось, оставив голую, жадную сосредоточенность. Тень упала на его резкие черты.

– И как? – выдохнул он, звук сорвался на шепоте.

– Для этого… – Ричард сделал театральную паузу, смакуя нарастающее напряжение. Свечи в канделябрах словно притушили пламя. Тени в углах комнаты сгустились, поползли по стенам, как живая черная вода. – …мне нужно нечто очень ценное для тебя… – Воздух загустел, стал тяжелым, как перед грозой. – Обещаю, сокровище останется целым, невредимым… обретет блестящее будущее.

Он замолчал. Тишина натянулась, звенящая, готовая лопнуть. Ричард смотрел Алексею прямо в глаза, не мигая, изумрудные зрачки – ледяные ловушки.

– Это сокровище… – медленно, с губительной нежностью выдохнул он, – …твоя старшая дочь.

В камине громко треснуло полено – выстрел в тишине. Алексей Штокман отшатнулся, будто получил удар кинжалом в солнечное сплетение. Кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную, землистую бледность. Рука впилась в спинку ближайшего кресла, суставы побелели. Сердце колотилось, гулко отдаваясь в пересохшем горле. Власть… Мечта всей жизни… Или Лидия? Мелькнул образ: маленькая Лида, смеющаяся на качелях в их старом саду, черные кудри развевались на ветру. «Папа, выше!» – эхо детского голоса прозвучало в памяти как нож в сердце.

– Мою… Лидию? – выдавил он, звук был хриплым, чужим, рожденным в спазме. Глаза, широко раскрытые от животного ужаса, впились в безупречное лицо Ричарда. В них читалась немыслимая мольба:

– Скажи, что это шутка!

Ричард Безупречный стоял недвижимо. Его тень на дубовом паркете лежала чуть левее, создавая едва уловимый диссонанс. Он не моргнул. Дыхание было невидимо. Только в его изумрудных глазах, холодных и бездонных, мерцало что-то древнее и хищное – удовлетворение мастера, видящего, как его ход ставит противника в мат.

– Именно, – подтвердил Ричард, голос оставался бархатным, но в нем зазвучала неумолимая сталь судьбы. – Ее брак с Дмитрием Бродским. Герцогский титул. Положение при самом влиятельном дворе Старого Света. Гарантированная безопасность и богатство для нее. А для тебя… – он сделал крошечную паузу, смакуя каждое слово, – …пост мэра. Тот самый. Где куются настоящие судьбы Города. Газовые болота, концессии, голоса в Совете – все в твоих руках. Для этого нужны надежные союзники наверху. – Взгляд Ричарда скользнул по лицу Алексея, впитывая пот, бледность, дрожь в руке. – Твоя дочь станет герцогиней. Ты получишь ключ от Города. Все выигрывают. Это не обмен, Алексей. Это триумф вашего дома.

Алексей сглотнул огромный, колючий ком, вставший в горле. Пальцы все еще впивались в ткань кресла, ногти оставляли вмятины на старом бархате. Взгляд его метнулся к Елене, сидевшей за пианино. Девочка смотрела на отца огромными, испуганными глазами, инстинктивно чувствуя ледяной ужас, разлившийся по комнате. Лидия… Герцогиня… Мэр… Слова кружились в голове, смешиваясь с детским смехом и холодным, ослепительным блеском власти. Годы борьбы, интриг, унижений ради этой цели… И вот она – в шаге от него. Цена… Цена была его плотью и кровью. Или… единственным шансом?

Цена… Цена была его плотью и кровью. Или… единственным шансом?

Он не видел, как Ричард слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к стуку его сердца, к шелесту мыслей. В отражении огромного венецианского зеркала фигура Ричарда на мгновение дрогнула, стала полупрозрачной, как мираж над болотом.

ГОД СПУСТЯ. КАБИНЕТ ДМИТРИЯ БРОДСКОГО.

Пламя в камине из черного мрамора плясало зловещими языками, отбрасывая гигантские, корчащиеся тени на стены, обитые темно-зеленым штофом. Дмитрий Бродский сидел в глубоком кожаном кресле с грифонами на подлокотниках. Отблески огня выхватывали резкие черты его лица, за год ставшего жестче гранита. Глубже залегли морщины у глаз, темные круги под ними отливали синевой, серебряные нити в черных как смоль волосах – все кричало о выжженной пустоте внутри. В руке он сжимал хрустальный бокал с темно-рубиновым глинтвейном. Аромат корицы, гвоздики и апельсиновой цедры смешивался с едва уловимым запахом тины и пепла. Вода в хрустальном графине на столе едва заметно колыхнулась, будто живая.

Тяжелая дубовая дверь с бронзовой фурнитурой скрипнула почти неслышно. Дмитрий не шелохнулся. Он знал.

Ричард Безупречный материализовался из тени у портьеры. Его темный силуэт на мгновение слился с мраком, прежде чем выступить в ореол каминного света. Тень от него легла на персидский ковер с неестественным угловатым изломом. Бронзовые часы на каминной полке тикнули раз, другой… и замерли.

– Не предложишь выпить старому другу? – Голос Ричарда, похожий на шелест шелка по глади мертвого озера, нарушил тишину. Он бесшумно опустился в кресло-бочонок напротив, не дожидаясь кивка. Движения были плавны, лишены инерции, как у змеи.

Дмитрий молча махнул рукой в сторону графина, не отрывая взгляда от пламени. В языках огня ему мерещился образ ангела, обернувшегося фурией. «Она смотрит на мои жабры… с отвращением. Каждый день. Её ангельская улыбка… маска для гостей.» – горечь, острая как нож, пронзила сознание.

Ричард налил себе вина. Бокал в его безупречно белых, холодных пальцах казался инородным телом. Он сделал вид, что отпивает, лишь коснувшись губами края. Его изумрудные глаза, холодные и пустые, как глубины Марианской впадины, изучали Дмитрия, отражая пламя, но не поглощая его тепла.

– Ты был слеп от любви, – произнес Ричард наконец, растягивая слова. В них звучала не насмешка, а констатация неопровержимого факта, холодная и безжалостная. – Иллюзия счастья. А теперь… цепи этого брака не разорвать. – Он бесшумно поставил бокал на лакированный столик из красного дерева. Вино осталось нетронутым, как и его душа.

Дмитрий вздрогнул, словно от удара током. Пальцы сжали бокал так, что тонкий хрусталь жалобно застонал. Костяшки побелели. Вода в графине резко колыхнулась, забурлила на секунду.

– Я был слеп… – вырвалось у него, слова обжигали горло пеплом и горечью. Он сделал большой глоток глинтвейна, пытаясь заглушить внутренний вой. – Ослеплен иллюзией. Её ангельским ликом… который оказался позолотой на гробу. – Голос сорвался. Она назвала меня чудовищем. В тот день, когда отец объявил ей о свадьбе… – воспоминание ударило, острое и ядовитое.

Ричард медленно наклонился вперед. Огонь камина отбросил на его лицо зловещие тени, подчеркнув хищный изгиб тонких, бескровных губ. Тень на стене за его спиной дернулась, не совпадая с движением, приняв на миг очертания чего-то крылатого и острого.

– Не терзайся так, Дмитрий, – голос звучал как фальшивый бальзам, обернутый в бархат. – Ты герцог. Империя у твоих ног. Мир полон женщин, жаждущих разделить твою постель… – Пауза. Его узкие, вертикальные зрачки неотрывно следили за каждой мышцей на лице Дмитрия.

– Если жена холодна… найди утешение на стороне. Получишь то, чего лишен. – Еще одна пауза, рассчитанная как удар кинжала. – А ведь у тебя была такая… трогательная… безответная любовь.

Последние слова он произнес с ледяной точностью скальпеля, вонзая их прямо в незажившую рану. «Безответная». Звучало как окончательный приговор.

Лицо Дмитрия исказилось. Не болью – чистой, первобытной яростью. Он взметнулся с кресла. Темно-красное вино веером брызнуло на персидский ковер ручной работы, оставляя пятна, неотличимые от запекшейся крови.

– Пришел издеваться, змея?! – Голос его хрипел, как ржавая пила, срываясь на вопль. Кулаки сжались, ногти впились в перепонки ладоней до крови. – Тогда вали! Пока я не швырнул этот бокал в твое безупречное, мерзкое лицо!

Ричард не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его каменном лице. Он поднялся с кресла с той же нечеловеческой, ленивой грацией. Его тень поплыла за ним по ковру. Он не выказал ни страха, ни гнева – лишь абсолютное, леденящее безразличие. Маска вежливого сожаления легла на черты, но глаза оставались мертвыми изумрудными льдинами.

– Как пожелаешь, – он слегка склонил голову, пародируя прощальный поклон. – Но помни, Дмитрий…

Он направился к двери. Шаги были абсолютно бесшумны по глубокому ворсу ковра. Тени от камина лизали его спину, будто провожая темного владыку. У самого порога он обернулся. Полумрак исказил его черты, придав им демоническую остроту, а глаза вспыхнули холодным фосфоресцирующим светом. Тень на стене замерла, не повторяя движения, застыв огромным, крылатым силуэтом с когтистыми лапами.

– Если тебе понадобится… устранить помеху – зови. – Голос был тихим, интимным, как шепот совратителя в исповедальне. В нем слышался шелест древних глубин и космический холод пустоты. – Я ни в чем не откажу… старому другу.

Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком замка. В комнату ворвался запах – резкий, чистый, как озон после удара молнии, смешанный с ледяной пустотой вечности. Часы на камине замерли навеки.

Дмитрий остался один. Пламя камина бешено плясало, отбрасывая гигантские, корчащиеся тени на стены, будто духи проклятого рода. Зеленоватый отблеск играл на его искаженном яростью лице. Вода в графине успокоилась, став черным зеркалом. В руке он все еще сжимал бокал. Хрусталь, напряженный до предела, издал короткий, сухой треск. Тонкая паутинка трещины побежала по стенке. Темно-красные капли вина, как запекшаяся кровь, медленно просочились через разлом и потекли по его пальцам, падая на ковер, туда, где уже алело пятно. Он смотрел на стекающую «кровь», на разбитые иллюзии, на дверь, за которой растворилось последнее подобие дружбы. В глазах не осталось ничего, кроме холодного, беспощадного огня гнева, готового спалить весь мир. Бокал в его руке был больше не сосудом – а осколком его прежней жизни.

## Глава 5: «Солнце за Бархатом»


Город N купался в необычайном солнце. Золотистые лучи заливали булыжные мостовые, высвечивая позолоту куполов собора Св. Пантелеймона и граненый шпиль биржи. Воздух гудел от редкой радости горожан, смешивая запах свежеиспеченного хлеба с резким духом дегтя и воды из городских каналов. Где-то звякнул трамвай, с мостовой потянуло сладковато-терпким запахом конского навоза. Но для обитателей особняка Бродских этот свет был чужим, почти враждебным.

В просторной комнате царил прохладный полумрак. Тяжелые вишневые бархатные шторы были наглухо задернуты. Мраморный бассейн в центре отбрасывал на стены причудливые блики, танцующие в такт легкой ряби воды – казалось, она шевелилась сама по себе. На стене, в луже странно вытянутых бликов, серебрился иней, хотя в комнате не было мороза.

У кромки воды, в резных креслах, сидели две женщины. Сестры. Лилит и Лилибет. Их бледная, почти прозрачная кожа с голубоватыми прожилками вен казалась фарфоровой в приглушенном свете. Обе были в старомодных платьях с высокими воротниками и пышными кринолинами, но у Лилит на груди алел шелковый бант, у Лилибет – синий. Они листали старинные фолианты, их мелодичный смех был тих, как шелест страниц.

Дмитрий Бродский наблюдал за ними, откинувшись в кресле. Его темные глаза, обычно настороженные и холодные, сейчас излучали редкое спокойствие. Тонкие губы тронула легкая улыбка. В такие моменты он чувствовал себя почти счастливым, словно вернулся в детство, где мир был проще, …У главного выхода рука замерла на ручке. Шорох? Лидия обернулась. Пусто. Лишь сумерки дома провожали ее взглядом. Она резко дернула тяжелую дверь.

Жара обрушилась, как тяжёлое одеяло. Воздух – густой, вязкий, пропитанный пылью, сладковатой липой и гарью далёкой фабричной трубы. Лидия прикрыла глаза, ослеплённая. Когда веки поднялись, мир ударил по нервам: кричаще яркие фасады, громкий смех прохожих («щебет чужих птиц»), солнце, слепящее, как допросная лампа. Вдалеке маячила вывеска «Паровой экипаж Волгинъ» – медные трубы блестели, выпуская клубы белого пара. Она двинулась вперёд, к парку, где цветущие деревья обещали хоть каплю утешения.

Аромат жасмина и сирени висел в воздухе – душистый, тошнотворно-сладкий. Лепестки вишни падали к её ногам, как облетающие надежды. Цветы разворачивали лепестки с вызывающей жизнерадостностью. Лидия рухнула на скамейку. Тело обмякло. Мысли метались: образ Дмитрия с незнакомкой. Шёпоты при дворе: «Бедная герцогиня, её бросили. Вечное заточение…» Ком подкатил к горлу. Что со мной стало?! – вырвалось шёпотом, крик души в пустоту. Яркие цветы у ног казались насмешкой.

– Лидия… – Голос был тихим, но знакомым. Верея. Её лицо искажено тревогой. Она присела, тёплая рука легла на плечо Лидии. – Ты не одна.

– Я так больше не могу… – Голос Лидии предательски дрогнул. Бездна отчаяния в глазах.

– Я рядом, – твердо сказала Верея, её прикосновение – якорь в бушующем море. Верея, всегда бунтовавшая против условностей Старого света, понимала цену свободы. – Пойдём.

Уютный холл Вереи заливал мягкий свет из окон в кружевных занавесках. Пахло лавандой и воском свечи. Яркие, почти дерзкие картины на стенах кричали о внутреннем мире хозяйки. Лидия погрузилась в бархатное кресло. Аромат имбирного чая с мёдом от Вереи едва пробивался сквозь гул в голове. Она не поняла, как дошла. Видимо, по памяти. Да и в разговоре подруга упомянула, что проживает на том же старом адресе.

Травяной чай успокаивал, слезы высохли. Но тревога, холодный ком, не отпускала. Пальцы бесцельно теребили край перчатки.

– Так, по порядку, – голос Вереи стал мягким, но настойчивым. Она поймала взгляд Лидии. – Что случилось? Настоящее.

Девушка сжала кулаки, ногти впились в ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Отчаяние, как прилив, захлестнуло разум, вынося на поверхность безумный план. Надо знать. Любой ценой.

– Когда ты вчера ушла… – начала она, голос хриплый. – Я вспомнила… странные письма к Бродскому. Удалось подглядеть в одно. Вечером – собрание в мужском клубе «Эгида». Я… я собиралась туда. Найти… доказательства. – Слова вырывались с трудом, стыд жёг щёки.

– Ты после встречи со мной – в мужской клуб?! – Верея вскочила, глаза расширились от ужаса. – Лидия, это чистое безумие! Ты совсем отчаялась? Это пик истерии!

Лидия вздрогнула, съёжилась в кресле. – Верея, я…

– Ты зациклилась! – Подруга резко схватила её руку. – Проснись! Герцогиня Бродская в таком месте? Тебя узнают! Нельзя было послать верного слугу? Любого другого!

Лидия опустила голову. Мысль пронзила: Они все знают моё лицо. Жена «Порядочного» герцога. Стыд сдавил горло. – Прости… Не знаю, что мной движет, – голос сорвался в шёпот. Она уткнулась в ладони, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

– Нужен план. И помощь. Милый! – позвала Верея громче, решительнее.

В дверях возник высокий, худощавый мужчина. Григорий. В практичной жилетке поверх рубашки, с карманными часами на цепочке. Круглые очки. Взгляд за стёклами – проницательный, настороженный, как у учёного, столкнувшегося с опасным экспериментом. Он поправил очки.

– Верея, надеюсь, это действительно серьёзно? – ровный голос с лёгкой, но ледяной иронией. Взгляд скользнул по сжавшейся в кресле Лидии, будто ставя диагноз: "Крайняя степень истерического отчаяния. Прогноз сомнительный.

– Очень серьезно, Гриша, – Верея шагнула к нему, голос низкий, напряженный, но в нем звучала сталь. – Нам нужна твоя книга. «Невидимое Око». Один раз. Только посмотреть.

– Магия запрещена Уложением Старого Света, Вера, – Григорий скрестил руки на груди. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку. Его поза была непроницаемой, но в уголке глаза дрогнула едва заметная тень – не страха за себя, а тревоги за жену, чья натура бунтаря могла втянуть их всех в бездну. – Это не просто риск. Это петля на шею. Для всех троих. Инквизиция не дремлет.

– Но, миииилый… – Верея сделала еще шаг, сократив дистанцию до минимума. Глаза, широко открытые, умоляли, но в них горел и вызов. – Только «Око»! Одно заклинание! Помоги ей! Ты же видишь, в каком она состоянии? Это же Лидия!

Лидия поставила чашку с грохотом, едва не расплескав остатки чая. Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски. Страх сдавил горло ледяным обручем, перекрывая воздух.

– Магия? – прошептала она, и голос сорвался. – Но она же… запрещена… Это же…

– Почти запрещена, – поправил Григорий, его голос внезапно стал сухим, деловитым, как на лекции. Он снял очки, протер линзы платком, выигрывая время, взвешивая. – С точки зрения экономической целесообразности, магические артефакты и энергии представляют значительный интерес. Они способны заменить сотни рабочих на фабриках, удешевить производство. Но Старый Свет… – Он многозначительно замолчал, водворяя очки на переносицу и глядя поверх голов женщин, будто в пустоту висели незримые цепи условностей.

– …ненавидит все, что угрожает его устоям и власти, – закончила Верея, не отрывая от него взгляда. Глаза ее горели решимостью. – А что ненавидит Старый Свет, то и объявляется вне закона. Нам нужно только это. Один взгляд. Пожалуйста.

Григорий замер. Его взгляд скользнул от решительной, почти неистовой Вереи к Лидии – бледной, дрожащей, с глазами, полными безумной надежды и ужаса. В его собственном взгляде мелькнул сложный расчет: любовь к жене, ее упрямство, которое он не мог сломить; острый, профессиональный интерес к практическому применению запретного фолианта; и глубокая, застарелая антипатия к ханжеству и деспотизму Старого Света, который душил все живое. Он вздохнул, звук вышел резким, почти сердитым.

– Только аккуратно. И тихо. – Его голос стал жестким, командным. – Одно неверное движение, одно лишнее слово – и последствия будут необратимы. Понятно?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к массивному бюро из темного дерева. Ловким движением он нажал на незаметную пружинку в нижнем ящике. Раздался тихий щелчок, и из потаенного отделения он извлек книгу. Она была не просто старой – она была древней. Переплет из потрескавшейся черной кожи, похожей на кожу рептилии, испещренной стершимися от времени шрамами. От нее пахло не только пылью веков, но и чем-то металлически-кислым, как старая кровь, и холодом глухих склепов. Застежки из тусклого, почерневшего серебра были выполнены в виде двух сплетенных змей, чьи головы с рубиновыми глазами смыкались на середине корешка. Григорий щелкнул застежками – звук был похож на сухой костяной треск. При открытии страниц в воздухе резко запахло озоном, как перед ударом молнии, но под ним чувствовался и другой, гнилостно-сладковатый шлейф. Температура в комнате ощутимо упала.