Клара Рутт
Последний Оазис

Глава 1

Как все случилось, Этель не поняла. Пошла на рынок, улыбнулась вернувшимся морякам, набрала спелых слив у местных торговцев, а потом что-то ударило по вискам, и… темнота. Будто сознание ушло тотчас, в груди вспыхнул жар, ноги подкосились, и она полетела на неровную брусчатку.

Чьи-то сильные руки схватили ее под мышки, поволокли по пыльным улицам Эшгета, но она не видела, куда. И даже не в силах была видеть: что-то тяжелое тянуло голову к груди, плечи ломило от грубого хвата, и тяжелое дыхание, смешиваясь с пылающим жаром, тисками сдавливало шею.

А потом мрак. Словно веки противились открыться и видеть то, что с ней стало. Незаслуженно, слишком странно, неправильно – она не должна была здесь оказаться! Но как бы то ни было, вот уже четвертые сутки Этель пыталась свыкнуться с ролью узницы имперской темницы Эшгета.

– Эй! – Она дернула ржавую решетку, и темный коридор наполнился противным лязгом. Одинокий факел дрогнул от ее движений. – Кто-нибудь есть?

В этом месте несла патруль имперская стража. Потоки воздуха по телу от резких, но регулярных перемещений сначала заставляли ее вздрагивать; скрежет зубов от холода и безнадеги, прикосновения к колючим решеткам скручивали нутро до костей. Голова кружилась. Затем первая дрожь прошла, перестало пугать равнодушие стен, и Этель начало казаться, что если приспособиться, то не так уж здесь дурно. Но и эти мысли снова сменились страхом, когда вместо привычных стонов заключенных и криков стражников, вдоль стен начал струиться шепот. Никто не заглядывал в темницу, и в последние дни здесь стало до отчаянья тихо. И пустой желудок вторил беспокойным мыслям жалобным урчанием.

– Замри, – раздалось слева, – и не кричи, девочка. Дай послушать… дай услышать. Наконец-то мы можем… слышать.

Шелестящий голос проскользил где-то возле самого угла камеры и потух так же быстро, как возник. Даже эхо не задержалось в сырых сводах имперской тюрьмы.

Этель отошла от решетки. В необъятной тишине эти слова казались зловещим шипением. Однажды она слышала смерть: когда крик в другом конце коридора сменился хрипом, а затем, цепляясь за тяжелые капли воздуха, растворился в неуверенном кашле.

После этого ругались стражники, выносили тело пленника, а пожилые рабыни, лязгая кандалами, вытирали кровавые следы на каменном полу.

Но Этель не знала, кто еще был заключен здесь. Скорее всего, за стеной находился змеелюд, а, может быть, и вовсе она теперь осталась одна среди змей. И с ней говорил чужой шепот.

– Эй? Кто ты? – Этель присела и также тихо произнесла в ответ. – Ты что-то слышал?

– Молчи, девочка, – шепот отозвался сразу. – Мы в подземелье, но наверху происходят великие дела.

Этель подняла голову, но, как и все предыдущие разы, увидела лишь сгустившуюся тьму и робкую тень напуганной девчонки, вдруг выросшую в тревожном свете факела.

– Возможно, о нас и не вспомнят. Возможно, теперь наши тела навсегда останутся в этих стенах, но не это главное. Главное, что город излечится. Пришел новый Император, девочка. Я слышу его шаги по нашей земле, слышу голоса его слуг и воинов. И он пахнет… человеком. Тобой.

Говоривший звучно втянул воздух, и Этель представила, как огромный нос касается ее кожи и ведет по телу, впитывая каждый запах, словно бездомный пес. Но у змеелюдов могло и не быть носа. Бывало, что они и вовсе выглядели, как люди, и лишь раздвоенный язык выдавал их происхождение. Но сейчас, покрытая гусиной кожей, Этель явственно ощущала холод от этого странного шипения, которое, устремляясь в уши, пронизывало самое нутро.

Этель отошла от стены, поежилась, но голос снова приковал ее.

– Но ему плевать на тебя. На с-своих. Он хоч-чет власти. Он хочет справедливости. И он знает, как ее достичь. Конечно, знает, ведь он – захватчик. А у захватчиков лишь один с-способ. – Змеелюд замер и протянул, смакуя слова: – Кровью. Я слышу, как кровь течет с его мечей, как падают змеиные головы и хвосты на пыльную брусчатку. Как солнце палит, и чешуйки наших воинов ссыхаются под его лучами, и змеи тают… тают… тают.

Он понизил голос, а затем и вовсе замолчал. Этель сжала влажные ладони. В нависшей тишине стук ее сердца звучал гонгом. Власть захвачена? Стража перебита? О заключенных прежнего Императора вспомнят последним делом. Даже если новый Император – ее сородич.

– Смирись, девочка. Нам не уйти. Мы жертвы новой жизни. Мы – цена мира. Я рад, я счастлив, что ты умрешь первой. К сожалению, мы живем куда дольше, и без еды я буду затухать, тосковать без голосов и мучиться, слушая чужую жизнь.

Этель знала, что змеелюд прав. Если в городе свершилось военное вторжение, то сейчас там беспорядки, пожары и смерти. Четыре дня назад, когда она еще была на свободе, об этом ходили тревожные слухи, но верил им далеко не каждый. По крайней мере, ее господин – почтенный судья Ди Форсун – с усмешкой отмахивался и, лежа на шелковой клинии, продолжал потягивать медовый эликсир: со времен войны рубиновых чаш Эшгет оставался неприступным.

Играли в этом определяющую роль толстые каменные стены или же самая современная экипировка солдат змеелюдов, Этель не знала. Вполне вероятно, его просто никто никогда не пытался захватывать.

Лаорианцы жили в процветании: с тех пор, как змеелюды заняли Эшгет, представители каждой расы обитали на своей исконной земле, занимаясь каждый своим делом. Как и Этель. Она прислуживала в доме почтенного змеелюдского судьи и раз в год являлась в Академию Тэгеша, чтобы пройти тесты на способности к магии.

До совершеннолетия так проверяли каждого человеческого ребенка, живущего в столице – надеялись найти магические проявления и направить их силы на благо змеелюдов. Если удавалось, ребенка отправляли учиться, если нет – в рабы.

Этель знала, что ее ждет второе, и потому совсем не испугалась страшной правды, озвученной змеелюдом из соседней камеры: до совершеннолетия ей оставалось чуть больше месяца, а склонностей к магии не проявилось ни на грош. Даже наоборот: она постоянно попадала в нелепые передряги и доставляла Ди Форсуну сплошные неприятности. Последний год он только и делал, что отсчитывал дни до ярмарки Красного Солнца, чтобы ее выгодно продать. Хотя после случившегося на рынке он даже не соизволил явиться за ней, и Этель поняла – пропала.

– Я лавку подожгла, а вы что сделали? – усевшись на холодный пол, скрестив ноги, вдруг призналась девушка. Какая разница, удастся ей выбраться или придется остаться здесь навсегда – время тянулось липкой лентой. И пока она может говорить, лучше говорить.

Этель услышала, как что-то зашелестело за стеной: будто чешуйки блестящей змеиной кожи проскользили по каменной перегородке между камерами, но ее таинственный собеседник все же отозвался:

– Подставили, девочка. На предательстве с-своего короля попался…

Его голос стих, отдаляясь. Будто длинное тело змеелюда переместилось к другой стене камеры: интересно, есть ли в нем хоть что-то от человека? Этель покрылась холодными мурашками. То ли от осознания тяжести его преступления, то ли от того, что рядом с ней, вероятно, шпион самого короля Жизога.

– Простите, – только и вырвалось, – я не должна была спрашивать…

В ответ она услышала что-то вроде усмешки:

– Ах, глупая любознательная девочка. Тебе по возрасту положено спраш-шивать, а мне по чину не положено говорить. Но разве важно… теперь?

Шелест прекратился, и темница снова погрузилась в тишину. Больше Этель не решалась заводить разговора: пусть она и смирилась со своей скорой погибелью, но кто знает, куда приведут чужие тайны? Ей совсем не хотелось это знать.

И потому совсем скоро тишина вязкой тяжелой трясиной обволокла ее плечи, и живот скрутило от впервые нахлынувшего отчаянья: ей не выбраться, время играет против нее, собеседник смирился тоже. И от осознания, что совершенные ими преступления имеют теперь одинаковый вес, свело скулы.

Ее должны были выпустить через децену, а теперь ей уготована смертная казнь. Пытаясь себя утешить хоть чем-то, Этель решила, что заточение – это все же лучше, чем рабство.

***

Факел потух где-то на восьмой сотне шагов. Этель начала накручивать круги по камере после того, как сосчитала все камни на полу. Сбилась дважды, начала сначала, но выяснила – триста восемь. А теперь семьсот двадцатый шаг вдоль стен оставил их с сокамерником в кромешной тьме.

Звуков тоже не стало. Разве что желудок жалобно урчал время от времени, и Этель разочарованно вздыхала: неужели отсюда нет выхода? Неужели змей прав, и о них в самом деле забыли?

Устав терзать себя мыслями, на ощупь добравшись до жесткого тюфяка в углу камеры, обессиленная, Этель села. А, в очередной раз приняв свою беспомощность, подтянула колени к груди и свернулась калачиком: вот бы уснуть и больше никогда не проснуться! Зачем нужна жизнь, если вокруг осталась лишь тьма и… ни единого слова? Хорошо, что и шелест в соседней камере прекратился: выходит, и сосед уснул?

Она решила не думать об этом, а поддаться миру сновидений, непременно ярких и захватывающих – какой могла быть ее жизнь. И которая, как надеялась Этель до разговора со змеем, обязательно будет.

А потом ее начало знобить. Зубы застучали, коленки задрожали, и Этель спрятала босые стопы, чтобы постараться оставить последние крупицы тепла в своем ослабшем теле. Зато оживился змей:

– Кричи, девочка. Кричи, если больно. Дай выйти из тебя всей слабости, всей хвори…

Он шептал, и Этель снова различила пленящий шелест его чешуи.

– Это не с-спасет тебя, но даст очищ-щение. Единый бог примет тебя, я… поклонюсь ему за тебя, когда окажусь в его чертогах-х.

Его голос дурманил и кружил мысли, и Этель буквально видела за закрытыми веками, как чей-то мягкий перст касается ее лба, проводит по носу, губам и, дотронувшись до ладони, указывает новый – теплый – мир, где у нее есть место. И она следует этому безмолвному указу: знает, что это правильно.

И потому когда кто-то встряхнул ее за плечи, а в глаза ударил слепящий свет факела, она невольно зажмурилась и попыталась отстраниться.

– Вставай! Живо! – рявкнул ей в лицо хриплый голос, грубые руки схватили за плечи и, подняв, как пушинку, поставили на землю.

В свете тускло освещенной камеры Этель так и не поняла, кто перед ней: чей-то темный силуэт, казалось, занимал полный свод темницы – до потолка, лицо терялось в бегающих языках пламени, почти не приносящих тепла, но сквозь его тусклую оранжевую пленку она смогла различить два торчащих клыка и длинные волосы, собранные в хвост.

– Орк… – выдохнула Этель и попятилась. По спине пробежал противный холодок, ноги задрожали, и она снова рухнула на тюфяк.

– Жить хочешь – уходи! – прорычал орк и бросился к открытой двери темницы. – Ильсо! Что у тебя?

Он метнулся к другой решетке, где как раз находился ее таинственный собеседник, но вместо ползущей змеи, освещенный еще одним факелом, показался худощавый эльф.

– Порядок. – Он кивнул кому-то через плечо, а сам застрял возле ее камеры. – Кто это?

– Нет времени выяснять, пора уносить ноги!

Эльф медлил буквально мгновение, а затем обернулся и крикнул:

– Вайсшехх! Быстрее можешь?

– Не торопи старика, Ильсо, обделил меня Единый бог ногами…

Этель сначала услышала тихое шипение, а затем за решеткой темницы показалось могучее ползучее тело. Орк переместился к лестнице, ведущей наружу:

– Я покараулю вход!

– Это лишнее, – отозвался змеелюд, – сюда никто не сунется… девочка?

Верхняя часть его тела остановилась возле открытой двери в камеру Этель, в то время как могучий хвост продолжал скользить по холодному полу. В нем и правда почти не было ничего от человека: только голова с неестественно красной шевелюрой и шея, плавно переходящая в чешуйчатое тело. Именно так, насколько знала Этель, выглядели все змеелюды до войны рубиновых чаш, но сейчас, спустя более двухсот лет с тех времен, первозданных особей оставалось все меньше.

– Единый бог спас тебя, – прошептал Вайсшехх. – Идем. Ты будешь жить.

Этель робко поднялась и одернула собравшееся у живота простенькое платье. Почему-то ей хотелось обнять его – такого скользкого, чешуйчатого и… длинного, но ставшего спасительной соломинкой в брошенной темнице. Вот только сейчас на нее испытующе со всех сторон смотрели чужаки, и она пролепетала только тихое “спасибо”.

***

Она не боялась ни змеев, ни ящеров, ни сатиров. На орка только поглядывала с опаской: представителей этой расы она редко встречала. А вот эльфы, напротив, регулярно заезжали на рынок обменять пушнину на морские деликатесы или специи, никогда не обсчитывали и вежливо интересовались ходом дел. Этель в ответ улыбалась. Даже когда господин отчитывал, что забыла попросить скидку или сделать надбавку “за приветливость”. Так что юркий эльф Ильсо, который встал во главе их маленького отряда, вызывал у нее искреннее любопытство и восхищение.

Он вел их узкими улочками, через темные подворотни, о которых Этель, прожившая в Эшгете всю жизнь, не знала даже из криминальных сводок.

Она оборачивалась, отставала и не могла поверить в то, что видит: разрушенные дома, костры, раненые змеелюды, вооруженные люди в стальных латах, которых они обходили стороной, воины других фракций, подчиняющиеся приказам командиров-людей. Не таким Этель знала Эшгет.

Здесь всегда пахло сладкими фруктами, специями, рыбой: Этель каждый день приходила на рынок, а бывало, что и встречала моряков с уловом. Ей нравилась эта суета: на рынке она ощущала жизнь. Не только свою – города. Сейчас же резкий запах гари смешивался с запахом крови, живописные пальмы, охваченные огнем, сгибались словно от неподъемной ноши. На самом же деле они подавали сигнал бедствия жителям: сегодня жизнь города завершилась.

Так поняла Этель, обходя стонущего юного змеелюда, на вид почти человека, но не смогла ни пожалеть, ни остановиться – боялась слишком отстать.

Хотя ступать было невыносимо: босые ступни Этель постоянно натыкались на острые камни, обломки разрушенных стен, и это стало ее первостепенной задачей – не пораниться, не напороться на что-то острое и… смертельное. Эта игра самой с собой настолько захватила ее мысли, что в какой-то момент она перестала замечать и крики захватчиков, и стоны раненых, и злые взгляды орка, которые он то и дело бросал, оборачиваясь.

– Ну же! – прорычал он. – Нельзя поживее? Мерзкая девчонка! Хочешь остаться?

– Я… ой, простите…

Она потупила взгляд, залилась краской и застыла на месте – как делала всякий раз, когда почтенный Ди Форсун принимался ее отчитывать. Поэтому Этель даже сделала реверанс и на всякий случай сжалась, ожидая удар по спине или ступням.

Но ничего этого не последовало. Уши только заложило своим же дыханием, и она медленно выдохнула. Сейчас пройдет, сейчас все вернется, как было. Она снова окажется дома…

Но и этого не последовало. Лишь чья-то крепкая ладонь схватила ее за щиколотку и потянула на себя. В другую пятку впились острые камни. От неожиданности Этель позволила себе видеть и… встретилась глазами с напуганным раненым змеелюдом в императорских доспехах, который едва волочил хвост по земле, оставляя красный размазанный след. Вместо слов из его рта вырывались страшные звуки, значение которых Этель не могла разобрать. Рядом с ним билось в конвульсиях тело людского солдата.

Стараясь не смотреть, Этель неуверенно потянула ногу на себя, но змеелюд дернул сильнее, и она упала. В колени вонзились мелкие обломки, от резкой боли Этель вскрикнула и закрыла лицо ладонями – боялась удариться. Напрасно: через миг хватка змеелюда ослабла, Этель в спешке подтянула ноги к животу, но на всякий случай обернулась: вместо воина на нее смотрело обезглавленное тело. Конвульсии людского солдата прекратились. Голова упала откуда-то сверху и подкатилась прямо к ее ступням.

Невольно Этель попятилась, но только разодрала себе бедро и, уже не скрывая бессилия, подняла глаза на своего спасителя.

– Не мешкай, девочка! – рыкнул орк и накрыл ее своей тенью. – Ты идешь с нами или остаешься здесь – выбор твой, но Вайсшехх за тебя поручился!

Он глянул вперед, очевидно оценивая, насколько они отстали от товарищей. Лишь сейчас Этель заметила, что его кожаные наручи покрыты кровью, лицо в ссадинах, штаны – в песке. Орк тяжело дышал и сжимал два боевых топора так сильно, что на его грубой зеленой коже белели костяшки.

– Что здесь случилось? – всхлипнула Этель. Осознание произошедшего только что и в предыдущие три дня вдруг нахлынуло на нее лавиной паники, что от частого сердцебиения заложило уши. Но она услышала:

– Пришел новый Император. Человек. Как ты.

Орк оскалился, но ей было все равно. Она осторожно села и растерла кровь на ногах: больно. И где она оставила свои башмаки?

– Мне нужно вернуться к моему господину… наверное, – пролепетала Этель, а сама ужаснулась своим словам: что, если и его уже не было в живых?

– Так в чем проблема? – хмыкнул орк, ловко спрятал топоры и скрестил руки на груди. Этель призналась:

– У меня обуви нет, не могу идти…

И, словно от стыда, поджала по собой ноги. О том, что может существовать другая препятствующая и более весомая причина, она не подумала.

Орк со вздохом наклонился, будто что-то рассматривая, затем присел, пошевелил зачем-то затихшее человеческое тело и с особенным удовольствием стянул с него сапоги.

Глава 2

Теперь Этель шла увереннее. Осторожно, но насколько могла, хромая, поспевала за странной троицей. К Ди Форсуну она, конечно же, не пошла: поняла, что отсутствие обуви в захваченном разрушенном городе – наименьшая из проблем. Главным было не отставать.

Перебежками по подворотням Эшгета их разношерстная компания добралась до городских ворот.

Здесь царила суматоха. Люди-захватчики и воины других рас из армии нового Императора сновали туда-сюда, сгребали тела по кучам и о чем-то между собой переговаривались. Иногда в город под конвоем вводили вереницы беглых змеелюдских воинов. Слышался лязг цепей и суровые команды.

Стража пропускала всех не глядя. Куда тщательнее она следила за процессом восстановления стен. Пока шли, Этель видела время от времени ядра баллист, попавшие в жилые дома или вспахавшие землю, но здесь, возле каменных стен, их было на порядок больше. Как и разрывов в каменной кладке. Сейчас ее восстанавливали пленные.

– Как вам зрелище? – прошелестел Вайсшехх. – Еще не успели потушить пожары, уже латают стены.

– Трусит, – сплюнул орк себе под ноги. – Думает, найдутся бунтари и отберут его лакомый кусок – Эшгет.

– А что, разве не найдутся? – лукаво ответил Ильсо, но тут же выглянул за угол дома, где они временно скрывались: в ворота снова вводили пленных.

– Уже нет, – рыкнул орк и, оглянувшись по сторонам, будто удостоверяясь, что никого здесь не было, уселся на землю, скрестив ноги. Этель съежилась: несмотря на полуденную жару, ее снова сковал озноб. И силы от голода совсем покинули. Орк вытер пот с морщинистого лба и закончил:

– Все, кто мог, уже пытались. Дошли самые преданные. И стойкие.

На этот раз Ильсо посмотрел обеспокоенно и даже, как показалось Этель, с некоторым укором. Но ничего не сказал. Вернулся к слежке.

– Куда их ведут? – впервые осмелилась спросить Этель и поежилась. Легкий ветер закружил песок под ногами, орк подставил лицо редким порывам: из-за близости пустыни в дневное время в городе стояло пекло, любая прохлада была на вес золота.

Никто не ответил, то ли посчитав вопрос глупым, то ли ответ – слишком очевидным, но она пояснила:

– В городской темнице… никого не было. Три дня или больше мы пробыли там в одиночестве. Почему никого не приводили?

Желудок подтвердил ее слова жалобным урчанием, но Этель проигнорировала этот позыв: ей не привыкать. Бывало, что в гневе Ди Форсун намеренно лишал ее еды. Но пить и вправду хотелось.

Змеелюд как-то грустно улыбнулся и хотел взять слово, но эльф снова обернулся, и на этот раз она заметила на его лице ухмылку. Он сказал только одно слово:

– Когон? – И посмотрел на навалившегося на стену дома орка. Тот доставал фляжку.

Однако заметив на себе внимание, недовольно поднялся и дернул Этель за руку:

– Внимательно смотри, девочка. И не задавай вопросов.

Он подвел ее к другой стороне дома, и Этель осторожно выглянула: обзор как раз выводил на главную площадь, – и у нее больше не осталось вопросов. В ужасе она зажмурилась и закрыла рот ладонью, хотела отпрянуть, но ощутила на плечах тяжелые руки. А затем рычащий голос прошептал прямо в ухо:

– Смотри! И знай, что творит твой сородич!

Во рту пересохло, и Этель прохрипела:

– Воды… пожалуйста!

Орк сунул ей в руки фляжку, а сам уставился на нее с нескрываемым любопытством. Этель спешно глотнула и, боясь нарваться на гнев Когона, перевела взгляд на площадь.

Спасительная влага проскользила в желудок, но чуть не полилась назад: на площади возвели эшафот. Три гильотины стояли в ряд, на каждую из которых выстроилось по длинной очереди заключенных. Были тут не только змеелюды: опустошенно оглядывались и мгновенно получали удары от надсмотрщиков и торговцы-эльфы, и ящеролюды, и даже люди! Этель не увидела разве что сатиров и орков. Но это было объяснимо: первые всегда принимали сторону победителя, и потому вряд ли в городе остался хоть кто-то из них; а вторые просто тут не появлялись. В прошлом кочевые, сейчас племена орков пустили свои корни в Чутком лесу, на севере Лаории, поэтому в пекло мало кто из них желал соваться.

Пытаясь найти подтверждение своих мыслей, Этель осторожно перевела взгляд на Когона: могучий, огромный, с тяжело вздымающейся грудью, разодранном доспехе, ссадинами на лице и рваных штанах, сплошь покрытых песком. Глядя так же на площадь, он хмурился и про себя чертыхался, невольно сжимая кулаки. Но смотрел куда-то чуть в сторону от кровавых гильотин, откуда в очередной сбрасывали головы в специальные кучи.

Рядом стояли позорные столбы с привязанными пленниками. Жесткие плети прилетали им на спины, и с криками те сначала извивались, а затем замолкали, обессилев. Этель отвела взгляд: ей было невыносимо смотреть на творящуюся жестокость, но, вдруг заметив на кожаных перчатках орка стяжки в районе запястий, а чуть выше локтя кровавые следы от веревок, вернула внимание к столбам. Затем снова к орку, затем к столбам. Затем ей бросился в глаза песок в его волосах, кровавые пятна под грудью, опухшая шея, яростный взгляд…

В итоге орк сжал кулаки, судорожно провел по рукояткам топориков на поясе и вернулся к товарищам. Этель застыла. Кажется, она поняла куда больше, чем должна была. Есть враз перехотелось.

– Как будем уходить? – послышалось с другой стороны дома. – Тут вся стража собралась.

– Вон там брешь, – уловила Этель едва слышимый шепот Вайсшехха, – смотрят спустя рукава, сможем выждать момент и обезвредить стражу. Может, заодно и несколько невинных жизней спасем.

– Согласен, – эльф оторвался от слежки и уселся рядом со змеем. Вытер пот. – С воротами без вариантов, тут слишком плотное движение. Проще уйти через дыру в стене.

Когон не ответил, перевел только взгляд с одного на другого и многозначительно вскинул бровь. Ильсо ухмыльнулся:

– Да-да, Когон, мы оба с разведки. Вайсшехх – наш агент у короля змеелюдов.

– Бывшего короля, – поправил Когон. – Известно, где он сейчас?

– Мертв, – отозвался Вайсшехх. – Я облегчил ему страдания, он не увидел падение своей Империи.

– И попался страже?

– Так было задумано, – Этель различила улыбку в его словах и подошла ближе. – Если бы меня взял в плен человек, то вряд ли бы я с вами разговаривал. А свои… отправили в темницу. После чего началась осада. Все было просчитано заранее.

– Несколько задержался, – уклончиво ответил Ильсо, – но не мог тебя оставить.

– Ничего, – так же с улыбкой отозвался Вайсшехх, – я был готов к худшему исходу. Знал, что моя жизнь того стоит.

Этель вспомнила зловещий шепот из темницы и покрылась мурашками: этот змей потерял надежду, когда говорил о захвате – его должны были вытащить раньше. Вдруг еще до того, как привели ее? От этой мысли стало не по себе. Но странно радостно, что Ильсо запоздал с подмогой.

Когон, нахмурившись, перевел взгляд на эльфа. Тот похлопал его по плечу и прошмыгнул в узкий прикоп между двумя кучами каменных обломков – проследить за восстановлением стен. Но все же, будто оправдываясь, выдохнул:

– Брось, Когон, это моя работа.

– Ты с ним до сих пор? Служишь Императору?

Орк метнулся в сторону эльфа, но тот, не поднимая головы, лишь схватил его за руку и притянул к земле:

– Ты открываешься, – эльф процедил сквозь зубы. – Снова. Хочешь вернуться к позорному столбу?

У Этель все внутри похолодело: значит, правда! Значит, Когон – пленник нового Императора! Беглый. Выходит, как и она?

Когон пригнулся, скрываясь за кучей строительного хлама, но взгляда с эльфа не отвел. Проговорил только:

– Ты меня вытащил, Ильсо, я это не забуду, но если ты предашь…

Когон пихнул его в плечо, Ильсо не отреагировал. Тот повторил, и эльф, будто с неохотой, парировал:

– Я увел твое племя за реку, Когон. Если для дружбы этого мало, скажи.

Этель ощутила себя лишней и неуверенно покосилась на змеелюда. Но тот будто не слышал разговора, продолжая контролировать главные ворота.

В противостоянии взглядов выиграл Ильсо: презрительно хмыкнув, орк повернулся к стене и небрежно бросил:

– Караул сменится не позднее, чем через час, стража измотана. Надо успевать уйти сейчас.

– Чтобы не вызвать шума, надо подойти ближе, – холодно заметил Ильсо. – И не попасться. Желательно.

– Мы разделимся, – наконец подал голос Вайсшехх, и Этель даже немного успокоилась, будто этот змеелюд из темницы был самым родным. Не только за последние дни ее заточения, а вообще – в жизни.

От этой мысли кожа пошла мурашками, и на лбу выступил пот: получается, с переменой власти в городе многие змеи и верные им люди сейчас складывали свои головы на плаху, а она не потеряла ничего?

– Рабы на тебе, – кивнул Ильсо. – Уводи своих, мы нагоним тебя в Долине Нищих. Мы с Когоном разберемся со стражей.

В этот момент Этель решила, что у нее есть выбор: сжаться комком, притвориться сиротой и ждать, когда ее найдут стражники нового Императора, или бежать из города со странной компанией, где каждый говорил о своем, а о ней никто и не вспомнил. В неизвестность.

Но она ошиблась: выбора не было. Об этом сообщил Когон:

– Ты, – он ткнул на нее крепким, покрытым венами пальцем, – пойдешь вперед и выманишь на себя стражу. Ясно? Если попробуешь сбежать, умрешь. Ильсо – меткий стрелок. И быстрый.

Словно в подтверждение его слов эльф достал лук и взял прицел перед собой – на разрушенную стену, не на Этель. Но она почему-то была уверена, что орк не врал. И потому приросла к земле от страха.

Могучий красно-рыжий хвост Вайсшехха прошелестел возле ее ног, но змеелюд вдруг обернулся и впервые после освобождения обратился к ней:

– Стража тебя не тронет, девочка. Так же, как меня не тронут свои. Скажешь, что осиротела, они поймут и обязательно раскроют защиту…

– Мы же… увидимся еще, господин Вайсшехх? – только и смогла прошептать Этель, в порыве подбежав к змеелюду, но не решаясь обнять.

– Если поможешь нам уйти…

Его узкие зрачки расширились, а затем будто вовсе пропали. Змеелюд развернулся и, лавируя между обломков разрушенных домов, скрылся где-то в стороне от стены. Ждал знака – поняла Этель.

И пошла. Не спросив ни орка, ни эльфа – сама. Потому что впереди была свобода, позади – разрушенный город, а рядом незнакомцы, которые ее спасли. И, кажется, даже обращались лучше, чем господин Ди Форсун.

Пройдя пару шагов, она остановилась и глянула на каменные руины. Теперь вся граница города представляла собой будто древние развалины, где проходили раскопки. На самом же деле прямо перед ее глазами две кучки рабов-змеелюдов восстанавливали разрушенное полотно стены. Люди-надсмотрщики устало подгоняли подопечных. Казалось, под палящим солнцем им было совершенно все равно на то, что происходит у них под боком.

Несмотря на высокую выносливость, пленные змеелюды сновали устало, не глядя ни друг на друга, ни на своих надзирателей. Они были обречены или на вечное рабство, или на эшафот и не знали, что именно она – Этель – имеет возможность их спасти.

Сделав шаг, она воскликнула и картинно упала возле куч с хламом, как и было сказано. Стражники клюнули. Перебрасываясь между собой смешками – вряд ли рассчитывали на что-то серьезное, – подошли к ней. Один остался чуть поодаль, судя по командам пленникам – следить за стеной. Но именно его и настигла туго натянутая стрела эльфа. Когон вынырнул откуда-то сбоку и снес с ног ближнего. А затем, подхватив Этель на плечо, как поклажу, бросился к стене.

Рабы сбежались на шипение Вайсшехха, Ильсо прошмыгнул вперед и, выцеливая противников в округе, махнул Когону в обратную от змеелюда сторону.

Но ни разу не выстрелил.

Когон ругался на жару и вынужденную поклажу.

Этель следила за тем, как на горячем песке пустыни, оставляя следы-волны, отдалялся красно-рыжий хвост врага по расе. Змеелюда, единственного за всю ее жизнь, кто, желая смерти, желал ей добра.

***

Когон поставил ее на землю уже ближе к закату. Все это время он молча нес ее на плечах и периодически оглядывался. Эльф опережал их на пару десятков шагов и выцеливал возможные засады.

Сначала их скрывали темные барханы, а затем, по мере отдаления от города, на пути стали попадаться редкие пролески. Они сторонились проложенных дорог и тропинок, превозмогая то заросли, то палящее солнце. Иногда Этель слышался ласковый плеск воды – значит, они шли вдоль Вьюнки – единственной полноводной реки, делившей континент на пустыню и населенные районы.

Живот крутило от голода и обезвоживания, голова кружилась, и, казалось, временами пропадало сознание. А орк, словно заговоренный, продолжал идти так же уверенно. В конце концов, силы покинули даже его. Скрывшись в очередном редколесье за холмом, они решили остановиться и набраться сил. Солнце сбавило жар и клонилось к горизонту.

– Нам бы получше укрыться, – переводя дыхание и промакивая лицо плохо пахнущей тряпкой, произнес Ильсо. – Из-за холма нас не видно, но впереди деревня, и, что-то мне подсказывает, ее тоже заняла армия Императора. Местность могут прочесывать.

– Не хочешь зайти поздороваться? – Когон снял простенький доспех, стянул тунику и принялся вытирать тело. Напахнуло потом. – В деревню нам путь закрыт. Даже если нас не узнают вояки, мы привлечем внимание жителей.

Орк тяжело дышал, в лучах заходящего солнца его зеленая кожа блестела, рельефные мышцы играли бликами, и Этель невольно засмотрелась. Раньше она никогда не видела орка так близко и, тем более, такого… раздетого.

Вдруг осознав, что пялится, она решила отвести взгляд под предлогом попросить воды, но вдруг Когон отвернулся, и Этель замерла: всю его спину покрывали красные ссадины и порезы – следы от плетей. Некоторые были совсем свежие и начинали кровоточить, другие наливались красным даже от движения крепких мышц. А что он испытывал, когда нес ее? За весь день он ни слова не сказал об усталости!

– Если бы я хотел поздороваться, то не рисковал бы своей головой в самом центре Эшгета, спасая неблагодарного орка!

Ильсо бросил тряпку, взялся за фляжку и стал жадно пить. Впервые в его словах зазвучал гнев, и Этель сжалась: если уж два друга спорят, то кто она такая, чтобы вмешиваться или о чем-то просить? Тем более, что она теперь у них в долгу за спасение… наверное.

Когон скрестил руки на груди и наблюдал за эльфом. Этель пыталась не смотреть, но раз за разом возвращала свое внимание к страшным ранам орка. А может, она просто старалась не думать о жажде.

– И что дальше? – рыкнул Когон, глядя на пустую фляжку. – Ты вытащил меня, вывел сослуживца, захватил балласт… – Он ткнул в сторону Этель. – Мы беглецы, нас ищут, наши вожди присягнули Человеку!

– Ну а как ты хотел? – Ильсо повысил голос. – Свергать власть в одиночку? Может, поищем союзников?

– Меня волнует только мое племя.

– А что сказал твой старейшина, помнишь? Он склонил голову с расчетом на тебя!

Когон фыркнул и принялся наматывать круги на месте. Ильсо впервые глянул на Этель. Она сидела, сгорбившись и кожей ловя подступающий озноб, хотя и с нее самой сходили тысячи потов. Боялась, что если шевельнется, то потеряет сознание от истощения.

– Голодная? – спросил эльф изменившимся тоном и опустился рядом с ней на колени. – Пить хочешь?

Этель только кивнула, но покосилась на орка. Он остановился и, потягиваясь, смотрел куда-то вдаль. Страшные отметины и ссадины на его спине снова приковали ее взгляд. Ильсо протянул кусок хлеба и другую фляжку:

– Вот. Припасов у нас немного, за водой я спущусь к реке, пей вдоволь. Если хочешь окунуться, то придется потерпеть, небезопасно тут. Как стемнеет, мы пойдем дальше. Но если хочешь, можешь остаться, деревня рядом. Там твои. Люди.

Этель откусила черствый мякиш, но жевала неторопливо, тщательно: сейчас это была самая вкусная еда за последнюю децену, – и с удовольствием запивала водой. И думала, где теперь и правда “свои”? И вообще, видела ли она их хоть когда-то?

Солнце умерило свой пыл, и теперь ее кожи касались ласковые лучи, выглядывающие сквозь тонкие стволы деревьев. Воздух был по-прежнему горячий, но из-за близости к воде здесь даже изредка гулял ветерок, тревожа золотистые песчинки. Этель глубоко вдохнула: это что, свобода?

Ильсо, глядя на нее, будто тоже немного успокоился и взял перерыв от перепалок и долгой ходьбы. Будто следить, как она ест, было сейчас самым важным заданием.

Этель улыбнулась мыслям и, дожевав, сказала:

– Раны у него на спине… страшные. Надо бы обработать, они мокнут от пота, а от движений расходятся. Он меня нес по пустыне…

Она сделала еще глоток, эльф выдохнул:

– Знаешь об этом что-то?

– Я помогала травницам в доме господина, так что… немного, да.

– Травницам, – Ильсо протянул и усмехнулся. – В ближайшее время нас ждут только пустынные колючки и редкие кустарники. До Долины Нищих около децены хода, а до Чуткого леса – все две, но ему, как я понял, туда и надо. Но пока дойдем…

– Даже не думай! – прорычал орк, резко обернулся и накинул свою тунику. – Никакой человек не дотронется до моей спины! И, тем более, никакая худосочная девчонка!

Он тяжело дышал и переводил свирепый взгляд с одного на другого. Этель отпила и протянула ему фляжку:

– Тогда попейте, это нелишнее.

Когон только хмыкнул, но фляжку взял. Этель спросила:

– Эта деревня впереди… Скрипучие Пальмы?

Она сощурилась, высматривая на фоне заходящего солнца стройные силуэты кокосовых деревьев, но только прослезилась от яркого света и чихнула. Когон жадно отпил и вытер рот предплечьем, а Ильсо дотронулся до ее руки и тихо подтвердил:

– Они самые, девочка. Что ты о них знаешь?

***

Этель знала немного, но подозревала, что и этого может хватить, чтобы обеспечить им скрытность, более менее комфортный ночлег и даже здоровую спину Когона. По крайней мере, следовало попытаться – так сказал Ильсо на возражения орка, и они пошли.

Шли неторопливо, так же оглядываясь и прислушиваясь к звукам. Этель успевала за ходом и высматривала отдельно стоящий дом. Его могли занять солдаты Императора, это понимала даже она, но Ильсо удостоверил, что риск оправдан. И вскоре, вблизи самой реки, они наткнулись на маленький, спрятанный в прибрежных зарослях, слегка скошенный деревянный домик.

Рядом росли персиковые деревья, яблони и вишни. Сладкий аромат кружил голову, а во рту невольно стала копиться слюна. Когон и Ильсо, будто одурманенные, оглядывались то на плодовые деревья, то на бурлящую реку. Этель ощутила, как подпрыгнуло сердце: если все получится, то будет им и сладкий ужин, и купание, и обильное питье.

Но это все тонкости. Главным было застать хозяина и убедить их пустить. А этого, насколько знала Этель, удостаивался не каждый сюда приходящий.

Она прошла вперед и постучала. И Когон, и Ильсо остались чуть поодаль – следить за территорией.

По ее ощущению, вокруг было тихо: разве что плескалась рядом вода и среди листвы деревьев чирикали птицы. Шагов за дверью не слышалось, но Этель не стала ждать, постучала еще дважды и проговорила в косяк:

– Смолистый каштан.

Она знала все пароли господина – они менялись каждую децену – а он не стеснялся при ней называть новый: не подозревал, что хотя бы однажды она окажется за пределами города.

Окна были занавешены, свечи не горели, хотя пока они шли, на пустыню окончально спустились сумерки. Этель уже подумала, что если дом пуст, то наверняка ловкий Ильсо сможет открыть замок, или сильный Когон – выломать дверь, но ничего из запасных вариантов не потребовалось. С тихим скрипом дверь отворилась, и из темноты раздался шепот:

– Мое почтение судье Ди Форсуну. Надеюсь, он в добром здравии. Проходите в дом.

Этель обернулась на спутников: кажется, получилось? Те, словно не веря в удачный исход плана, но при этом не убирая оружия, двинулись ближе. Этель вошла первая.

В доме было душно и приторно пахло травами, что пришлось закрыть нос. В сумерках гулял туман, а впереди, в самом центре комнаты, горела одинокая свеча. Больше ничего рассмотреть не удалось, ее остановил торопливый, но совершенно беззлобный голос:

– Я уж и не ждал от вас никого, думал грешным делом, что все, несдобровал судья, пришел Человек, все на своем пути смел. Чем обязан?

Этель ожидала увидеть змея. Такого же величественного, грузно волочащего свой хвост и обвешанного золотом, как Ди Форсун, но, оказавшись в скромной лачуге, стала сомневаться в своей затее, а, опустив глаза, и вовсе впала в ступор: перед ней, поглаживая густую бороду и улыбаясь даже в сумерках светлыми глазами, стоял… гном.

– Простите, – робко сказала Этель и покосилась на вход: Когон с Ильсо почему-то не решались войти. – Эшгет в огне, и я совсем не знаю, что с господином, но другие змеелюды…

Перед глазами встала картина с главной площади, и Этель запнулась. А потом что-то в носу защекотало, и она стала гнусавить:

– Просто он… часто посылал к вам гонцов, и я передавала им пароль, но… совсем не знаю, что хотела здесь найти.

Она всхлипнула и утерла нос. Лицо гнома выразило недоумение, затем задумчивость, а затем сквозь его густую бороду выступила теплая улыбка.

– Ох, милая девочка… – Он коснулся ее запястья, потянул на себя и усадил за стол с той самой свечой. – Как тебя зовут? Как ты тут оказалась?

– Я Этель. Я… не специально.

Она поджала губы и уставилась на вход. На пороге выросли две фигуры: мускулистого орка и худощавого эльфа. Дверь за их спинами закрылась с глухим хлопком. Гном обернулся по направлению ее взгляда. И тут же встрепенулся:

– Ох, и вы ко мне пожаловали?

Он всплеснул руками и заозирался, будто что-то высматривая, но Этель пояснила:

– Они меня вывели из города, но очень вымотались. Когону нужно лечение. Я просто… знаю, что у вас есть травяные смеси из Чуткого леса, и предложила попробовать попросить у вас помощи.

– Ах, вот оно что… – выдохнул гном. – В таком случае, прошу-прошу, гости дорогие.

– Гном? Снаружи? – рыкнул Когон.

– Вкусные персики! – подхватил Ильсо, вальяжно прошелся по комнате и протянул еще два Этель. – Попробуй!

Гном уже ставил за стол два стула. Но, оценив размеры Когона, решил заменить один на дубовое кресло. Этель виновато глядела на фрукты, перекладывала из одной руки в другую и не решалась откусить: выходило, что они ворвались в чужой дом и с порога наводили тут порядки, а им и вправду была нужна помощь!

– Простите! – Она поднялась, когда все уселись, и положила фрукты на стол. – Мы вас не потревожим, правда! Мы уйдем до рассвета, но всюду патрули Императора, а у него на спине раны…

Она закончила на выдохе, кивнула в сторону орка и, разгладив складки старенького платья, рухнула на место. Ильсо метнул в ее сторону строгий взгляд – явно не одобряя того, что она сказала. Когон положил на стол топор:

– Итак, гном, давай проясним сразу: тебя успел завербовать Император? Или обошел стороной? Или ты откупился?

Орк обвел взглядом лачугу, но ни за что не зацепился: откупаться, судя по всему, было нечем. Этель проделала то же: даже удивительно было, какие дела связывали высокопочтенного судью Эшгета и гнома-отшельника? Зачем-то же придумали свой собственный пароль? Гном усмехнулся:

– А вы разве не проверили, дорогие гости? Там, возле плодовых, во дворе? Стражу не нашли?

На этот раз и Ильсо схватился за клинки, Этель воскликнула:

– Вы что там делали?

– Ешь, девочка, персики сладкие, – выдавил Ильсо и разрубил фрукт пополам вместе с косточкой. А сам навалился на стол и процедил, глядя в сияющие глаза гнома: – Любовались видом. Тихо тут у вас, спокойно, речка рядом… благодать! Отчего не в Скрипучих Пальмах, интересно?

Он слизал сладкий сок с острия и направил кинжал на гнома. Когон развалился в кресле, поставил руки в бока и хмыкнул. Этель нахмурилась: чьи опасения справедливее? Хозяин дома совсем не походил на императорского агента или воина – больше на фермера-отшельника. Но почему бы тогда и правда не вести хозяйство в деревне?

Впервые Этель подумала, что опасения Ильсо оправданы, и проверить местность за домом и впрямь не помешало бы. Как же было бы досадно попасться страже Императора после успешного ухода из города! Но гном ответил легко:

– А вы? Отчего не с сослуживцами?

Наступило молчание. Все переводили взгляды друг на друга. Ильсо опустил кинжал, Когон закинул в рот персик. Гном кивнул эльфу и продолжил:

– Я Оргвин, торговец. В травах тоже кое-что понимаю, и да, у меня есть нужная вам целительная смесь. Но чтобы помочь, я должен сначала увидеть ранение.

Когон только фыркнул и отвернулся. Ильсо заключил:

– Без проблем, это в наших интересах. Спасибо.

– Тогда пусть здоровяк идет со мной. А вы ждите, – распорядился гном. – Можете чувствовать себя как дома, только не крушите тут ничего. Мне не жалко, просто… вдруг на шум и впрямь имперская стража сбежится? Насколько я понял, никому из нас это не нужно, так?

– Все так, – буркнул Когон, поднимаясь и убирая топор за пояс. – Надеюсь, это не будет мучительно больно?

– Залечивать раны всегда больнее, чем получать, верно? – загадочно проговорил гном и увел орка куда-то в другую комнату, занавешенную пестрой тряпицей.

Теперь выдохнул Ильсо и откинулся на спинку стула. Кажется, атмосфера разрядилась, но Этель судорожно перебирала в памяти картинки из прошлого и не могла вспомнить ни одного случая, чтобы видела этого гнома рынке.

Глава 3

Она бывала на рынке Эшгета ежедневно и знала каждого торговца в лицо. Новенькие появлялись редко, даже приезжие. Была в этом своя прелесть, дружба, общность всех рас – несмотря на то, что Ди Форсун называл это конкуренцией. И почему-то сотрудничал с гномом-отшельником.

Ильсо тоже отметил, что на торговца Оргвин не похож: обычная лачуга, огородик, сад. Ни тюков с товарами, ни телеги во дворе, ни кобылы, ни верблюда. Даже вывески никакой снаружи, если бы он торговал на дому. Не говоря уже о помощнике и прилавке.

Ну а о том, что он и вовсе наверху, даже упоминать не стоило – выбивалось это из обычного уклада гномов. Несомненно, гномы в Лаории встречались, но настолько редко, что даже ходили байки, мол, если встретил гнома, сойдет на тебя удача несусветная и богатство до неба. И был в этом горький сарказм: гномы верили, что однажды небо, озарившись алым, упало на плечи Тусклых гор, и те заключили в свои объятия всех гномов. И в этом заключался великий дар Каменного духа, спасшего целую расу .

Поэтому гномы жили обособленно, никого к горе не подпускали, союзов ни с кем не заключали, не торговали и даже носа наружу не показывали. Верили, что отныне они под защитой, и если небо снова упадет, то расколется о Пик Великана, что на юге Тусклых гор. Иными словами – никаких рисков, они всегда в выигрыше.

– Но как-то же они выходят наружу, – задумчиво проговорил Ильсо, глядя в окно, на гнущиеся под напором невесть откуда взявшегося ветра деревья. Хорошо, что Этель успела сбегать в сад и нарвать еще персиков и яблок. Сидела теперь и уминала за обе щеки сладкие фрукты.

– И на праздник Единого бога в Эшгете приходят, – пожала плечами Этель. – Туда даже людей пускают.

– Все равно у всех рас своя религия, это лишь способ избежать наказания змеелюдов.

– Думаете, при новом Императоре будет так же?

– Он подмял под себя все фракции, от Чуткого леса до Фолэнвера, разрешил поклонение разным богам, получил поддержку всех правителей и пришел дать свободу своей расе. Людям. Уже не так, как раньше.

Ильсо развернулся, подкинул в воздух яблоко и сел напротив Этель, опустил взгляд.

– Но гномы же не пали.

– Он даже не пытался идти в Тусклые горы – знал, что проиграет: или потеряет войско, или потеряет время. И то, и другое критично. Да что и говорить, на тот же праздник Единого бога от лица гномов приходят явно не правители – обычные жители из тех, кто обитает наверху.

– О, вы там были? – восхитилась Этель, но Ильсо будто одернул себя и, бросив быстрый взгляд на комнату, занавешенную цветной тряпочкой, буркнул:

– Знаю… по долгу службы.

Этель не стала спрашивать. И так понимала, что он разведчик. А разведчики так просто ничего не скажут. Даже своим. И была ли она теперь своей, Этель не знала. Она вообще мало понимала, что будет, когда вернутся Когон и Оргвин. У нее по прежнему был выбор: укрыться в Скрипучих Пальмах в одиночку или бежать куда глядят вместе с орком и эльфом.

Громыхнуло. Вспышка молнии осветила ночное небо, и Этель вздрогнула: почти не помнила на своем веку гроз. Песчаные бури случались часто, но чтобы грозы?

В окно ударил порыв ветра, шквал снаружи гнул стволы деревьев, кажущиеся теперь робкими кустарниками. Снова раздался громовой раскат.

Этель зажмурилась, чтобы не видеть. Одинокая свеча догорала, и на черном полотне ночи вспышка слепила и вызывала какой-то глубинный трепет. По коже пошли мурашки.

– Ох, совсем темно! – послышалось со спины, и гном засуетился, в спешке что-то выискивая. Затем достал еще пару огарков. Стало чуть светлее. Показался Когон:

– Это что, дождь? Здесь?

Он чуть прихрамывал, держался за поясницу и также обеспокоенно обводил взглядом комнату. От нового порыва входная дверь задрожала.

Этель обернулась к окну и резко вскочила: по стеклу, отбивая неровный глухой ритм, стекали даже не капли – целые дождевые ручьи, – и она завороженно смотрела.

Скрипя половицами, к ней подошел Когон, задрал голову и, фыркнув, опустился на свое кресло. Гном вздохнул и, поставив четвертую свечу, так же сел в круг.

От нависшей тишины по спине пробежал холодок, со входа засквозило. Самое то после изнуряющего пекла, но… должно ли быть так на самом деле?

– Эльфы любят дождь, – Ильсо нарушил затянувшуюся тишину. – Любили, по крайней мере, пока я не ушел. – А на молчание дополнил: – Ну, в нашем лесу, когда еще не было этого… всего.

Никто все равно не ответил. Этель тоже не обернулась. Лишь капли разгонялись в зловещем танце и рвались пробить стекло в перекошенном окошке. Отбивая неровный ритм, словно в крике о помощи, они срывались с натянутого воздуха и разбивались об упругую поверхность.

– А вообще, у меня и похлебка есть…

Этель отошла, будто ожидая новую вспышку, а может быть, просто боясь одиночества в холодных объятиях рвущейся сквозь преграду стихии. Гном почесал бороду и, не дождавшись ответа, побрел на кухню. Этель заняла место за столом и обвела взглядом понурых эльфа и орка. И о чем они думали?

С окна стекали ливневые потоки. Каждая капля – одна из миллиона. Каждая капля – как оборванная жизнь. Будто в отчаянии, они срывались с неба, искали спасение здесь, на земле, но на размытом песке их ждала лишь общая могила без имен и памяти.

Громыхнуло.

Этель обняла руками колени и закрыла глаза. Сегодня погибли сотни, а может быть, и тысячи людей и змеелюдов по прихоти трусливого Императора. Там же, за окном, текли реки крови, и все, что оставалось беглецам – прятаться и роптать от бессилия перед его мощью.

В старенькой печке затрещали дрова, возле стола снова показался Оргвин:

– Ну-с, тут у меня заливной ягненок, орехи, курага. – Он поставил на стол полные до краев блюда. – Похлебка сейчас разогреется, хлеб-сыр нарезать надо…

– Я помогу, – вздохнула Этель, поднимаясь. – Фрукты тоже возьму.

– Бери-бери, побольше бери, – кивнул гном. А сам обратился к помрачневшим товарищам: – Вы это, гости дорогие… настойку-то нести?

Этель взяла одну свечу и вышла на такую же простенькую кухню. Стало прохладно, но от печки доносилось приятное тепло и уютный треск дров. Из другой комнаты послышались негромкие голоса и что-то про вишневую наливку. Невольно Этель улыбнулась.

По крыше с нарастающей силой барабанили капли, но ей казалось, что все будет хорошо. Правильно. И странно, что теперь они в безопасности. Что они успели до дождя.

***

Разморившись от тепла печки и наевшись вдоволь, Этель не заметила, как уснула. Помнила только, что дождь так и не прекратился. А ее новая компания не переставала занимательную беседу. О том, в частности, что завтра эльф и орк выдвигаются в путь, чтобы встретиться с ее сокамерником-змеелюдом в Долине Нищих. При этом Ильсо доказывал, что это его обязанность, а Когон твердил, что он там не задержится и уйдет в свое племя – удостовериться, что оно по прежнему на месте. А вот уже потом…

Этель уже не помнила. Различила только удивленный восклик Оргвина и укоризненный взгляд Ильсо: наверняка вместо орка выдала все секреты их пути вишневая настойка. Как бы то ни было, из нее вышел никудышный шпион: заняв кресло возле маленькой печки, Этель смотрела за стекло и представляла, как капли оседают на ее ресницах и стекают по лицу. Было в этом что-то удивительное, завораживающее!

А затем, поджав под себя ноги и укутавшись в старенькую гномью накидку, не заметила, как уснула.

Дала знать усталость от долгого пути на солнцепеке и бессилие от голода и жажды в темнице. Находясь среди незнакомцев, в чужом доме, не имея четких планов даже на грядущий день, Этель позволила себе ни о чем не думать: тепло и уют дома создавали иллюзорное чувство безопасности.

Она проснулась среди ночи от тревожного стука оконных створок и резко вскочила. Сон еще не улетучился, и тело поддавалось слабости, но то, что она увидела, заставило взбодриться: за хрупкой и, казалось, совсем ненадежной стеной дома ужасный ураган выкорчевывал деревья и отчаянно бился в окно. Дождь прекратился, и ему на смену пришла другая стихия.

Оторопев, Этель застыла у окна только на мгновение, а затем что есть мочи закричала:

– Эй! Нужно уходить! Дом рушится!

Она не преувеличила: крышу уже срывало, поток холодного ветра проник внутрь и терзал подол ее потрепанного платья. Кожа по всему телу покрылась мурашками.

На ее клич ответил храп: Когон, уронив лицо на согнутую руку, спал прямо за столом, а Ильсо, свернувшись калачиком, как кот, устроился на простенькой подстилке у порога. Гнома видно не было. Может быть, на кухне?

Решив не терять время, чтобы добудиться воинов, Этель метнулась туда, но тоже никого не обнаружила, затем – в комнату, занавешенную цветной тряпкой, но прямо при входе на нее свалился шкаф с различными склянками, и она в ужасе отскочила.

Склянки с оглушающим звуком битого стекла рухнули прямо ей под ноги, от шкафа отлетели доски. С окна засквозило.

Цветная тряпка сорвалась с дверного проема и в порыве накрыла стол. Только миг позволила себе Этель бездействовать. Выходило так, что дом, ставший для их компании приютом на ночь, волей гнетущей стихии рушился, как карточный домик.

Она даже успела с сожалением подумать, что волосы ее совершенно спутались, а тонкие бретели грубого хлопкового платья стремились сорваться с плеч. Стыдясь быть замеченной в таком виде, Этель прижала рваный подол к щиколоткам, но тщетно: в тот же миг она уже прикрывала голову от летящих сверху глиняных горшочков и… падающей балки. Крыша зловеще накренилась. И никто, кроме нее, не видел катастрофы!

Теперь Этель завизжала, не сдерживаясь, и метнулась к храпящему орку.

– Когон! Проснись! – заверещала она, хватая его за руку и тряся что есть мочи. – Ураган!

Она едва успела пригнуться, когда порыв победил слабенькое стекло, и внутрь с тысячами осколков ворвались поломанные ветки, песок и ночной холод. Входная дверь задребезжала.

Этель укрылась под столом, но и он начал поддаваться стихии, тихонько сдвигаясь, но навалившийся Когон держал его своим телом и по-прежнему храпел как ни в чем не бывало.

– Где гном? – раздалось над самым ухом и, подняв взгляд, Этель увидела заспанное, но уже сосредоточенное лицо эльфа.

– Н-не знаю, – пролепетала она с облегчением. – На кухне нет, а другая комната завалена.

– Найди его. Я подниму Когона!

Он рыкнул, будто превозмогая что-то, и, вынырнув из-под стола, Этель заметила, как он отбивается от летящих обломков.

– Живо! – повторил эльф, и Этель, пользуясь его защитой, снова шмыгнула на кухню.

Но здесь по-прежнему было пусто: два узких стола по периметру, простенькая лавка и шкаф. Этель скользнула взглядом по накренившимся стенам, потолку, окну, едва сдерживающему ветер, по полу…

И увидела металлическое кольцо. Люк! Ну конечно!

Она присела, предвкушая близкую победу, и потянула на себя что есть силы, но ничего не вышло: крышка плотно прилегала к полу. Да и сама по себе, похоже, весила немало. Нужна была отмычка.

Она глянула на дребезжащее окно, пустые столы, узенькие полки на стенах, обернулась на шум из соседней комнаты и хотела спешить за подмогой, но, повернувшись к подполу, встретилась лицом к лицу с гномом. Выглядел он не под стать вчерашнему дружелюбию сурово и церемониться с объяснениями не стал.

– Живо в подпол, все потом! – рявкнул он и вызволил из недр дома боевой молот. Этель с опаской покосилась на оружие, мысленно взвешивая риски возможной драки, но гном вылез из погреба сам и сходу отбил летящую на него полку. Больше Этель не спорила: спустилась в подпол хиленькой лачуги и затаилась.

Ничего необычного: наверняка же любой уважающий себя торговец должен иметь за пазухой один-другой боевой молот? На всякий случай. Для безопасности.

Или нет?

Размышлять было некогда: сверху послышался грохот, грубые голоса, похожие на спор и отборные ругательства. А затем над ее головой в проходе показались три массивных силуэта.

Все хорошо. Значит, они победили.

***

Гном так не считал. Вздыхал всякий раз, когда речь заходила о том, что они легко отделались. Эльф с орком на это только посмеивались и перемигивались друг с другом, указывая на окружающую обстановку.

Этель их понимала и потому прятала улыбку в ладонях, чтобы ненароком не вызвать у гнома боль утраты или приступ ностальгии: все-таки это он, а не орк или эльф, лишился крыши над головой.

А у самой Этель и вовсе никогда ничего своего не было, чтобы что-то терять, но, глядя на роскошное убранство подпола, невольно становилась на сторону своих спасителей.

Здесь была целая система не то, чтобы комнат – залов! Путаные переходы, коридоры, склады, спальни. Будто тут не один гном жил, а целая гильдия. И здесь действительно было много товаров. Странных товаров.

– Это все из пустыни, – с неохотой рассказывал гном. – Ну, знаете же молчаливых странников? Ребята, которые ищут ингредиенты и ведут раскопки для магической академии в Эшгете.

– Ха! – с интересом подключался Ильсо. – И сколько из них возвращается? Нажива стоит жизней?

– Иногда очень даже, – лукаво улыбался Оргвин, но, вспоминая бунт стихии, отворачивался и вздыхал сам с собой.

– Подумаешь, лачуга разрушилась! – ворчал Когон и переворачивался на другой бок. Орка одолевала головная боль после превосходных гномьих напитков. – Здесь-то вон какие хоромы, сам Император позавидует!

– Это все – работа, а наверху… жизнь.

Когон и Ильсо, не сдержавшись, прыснули. Этель тоже уловила оксюморон: гномы жили в обособленном государстве Анэвер под Тусклой горой, и редкие жители покидали свой дом. Так что история Оргвина была ярким исключением, чем правилом, но и он, находясь наверху, возможно неосознанно, но явно следуя внутреннему зову предков, построил себе подземное царство.

Но все же Этель сочувствовала утрате гнома: наверху, по его словам, хранились целебные травы, настои и мази, которые портятся под землей, но за которые можно выручить хорошие деньги. Ди Форсун наверняка покупал что-то из этого. А может быть, и вообще все подряд: его усадьба на окраине Эшгета была самой богатой по меркам змеелюдской знати, и многие, приходя в гости или по делам, восторгались редкими экземплярами ваз или кувшинов, или ароматами южных чаев. Она и сама любила пройтись ночью по территории виллы, рассмотреть бюсты древних змеелюдов, взявших Эшгет, или насладиться благоуханием неизвестных цветов.

– Не обижайтесь. – Она осторожно села в шикарное позолоченное кресло рядом с расшитой клинией, где расположился горюющий гном. – Они не со зла, просто… они привыкли к другой жизни.

– Да-да, кочующие племена, раздробленное королевство эльфов, – бросив презрительный взгляд на увлеченное перешептывающихся Когона и Ильсо, бросил Оргвин и вздохнул. – Я уж позабыл своих сородичей, всю осознанную жизнь здесь, просто… столько усилий! Столько кропотливых трудов по сбору соцветий! Пустыня немилостива на живые растения, все там сухоцветы да колючки, но если удается найти такое сокровище, это дорогого стоит, – он проговорил с восхищением, и Этель увлеченно слушала. – Можно выручить целое состояние! А если приготовить грамотный раствор…

Он вдруг о чем-то задумался, нахмурился и, повернувшись к Когону, бросил:

– Эй, зеленый! Что там у тебя со спиной-то? Помогли настои?

– Ему больше помогли настойки: видишь, как разморило! – воскликнул Ильсо и тут же получил от орка дружеский толчок в бок. Но Когон отозвался:

– И так не болело, но… да, раны подсушились. Спасибо.

Он буркнул и отвернулся от всех, давая понять, что не намерен больше разговаривать и планирует отдыхать. Ильсо зевнул и, походив еще недолго между широкими стеллажами с различной утварью, решил повторить за орком и улегся спать. Этель уловила размеренный сап и с надеждой прошептала гному:

– Господин… Оргвин, не найдется ли у вас нового платья? Мое совсем износилось и разорвалось… Я отработаю! Хотите, я помогу вам отстроить дом? Или буду помогать по хозяйству? У меня теперь тоже… ничего нет.

Она проговорила это и одернула себя: а было ли? Только что она сама попросила себе нового господина. Но сделала бы это, не окажись в этом чудесном погребе?

– Меняешь свободу на платье? – беззлобно ухмыльнулся гном и покачал головой. – А ведь ты можешь уйти куда угодно, и никто тебя не хватится. Прежний мир рухнул, а новый… думаю, ты вправе выбрать сама.

Он потянулся и разлегся на клинии. И добавил:

– Но уверена, что именно такой свой новый мир ты хочешь?

***

Поддавшись всеобщему сонному настроению, пока орк и эльф пережидали бурю, Этель задремала тоже.

Вопрос гнома всколыхнул в ней странное чувство: а что, разве могло быть по-другому? Всю жизнь она служила Ди Форсуну, как и другие слуги. И не могла помыслить, что до ее совершеннолетия что-то изменится. Знала, конечно, что господин уже отсчитывает дни, как этот момент наступит – чтобы выдать ее замуж или выгодно продать: хилая она была, на многие работы просто не годилась. И постоянно попадала в сомнительные истории.

Этель вспоминала свою жизнь и принимала ее: как то, что было, как и то, что должно было стать. Молилась только, чтобы у ее будущего жениха хотя бы была человеческая голова. А остальное… она бы приспособилась, она это точно знала. Так же, как это происходило с ней сейчас. То же, что она и собиралась делать – приспосабливаться.

Но что, если гном прав, и новые реалии обуславливали теперь ее собственный выбор? Кровавым и жестоким образом сменилась власть, ее бросил господин, и она бежала из города с незнакомцами. А затем впервые увидела гнома и дождь, стала свидетелем урагана, впервые нарядилась в шелковый сарафан…

Она будто вынырнула из потока сновидений, смешавшихся с реальными тревогами и бросилась к большому зеркалу в полный рост в позолоченой раме с вензелями. Одна лишь мимолетная мысль, что она смотрится в него, вызывала у Этель неподдельный трепет и сомнение в реальности происходящего. Но все оказалось правдой: сарафан подчеркивал ее лазоревые глаза и оттенял пусть спутанную и грязную, но по-прежнему светлую копну волос. У Оргвина, определенно, был вкус!

Не скрывая радости, Этель прокружилась. Воздушные рукава-воланы белой сорочки едва касались ее кожи и создавали такое волнение, что от осознания собственной прелести Этель зарумянилась и сделалась еще очаровательней. Так ей показалось. И в этом, несомненно, была заслуга сарафана. А может быть, древнего и очень магического зеркала.

А потом она застыла. Лазоревые глаза округлились, губы сжались, и Этель, будто от внезапного удара, отошла на шаг. Мало того, что она казалась себе невероятно хорошенькой, теперь она была так же… абсолютно свободной!

От этой мысли Этель вздрогнула и даже сложила руки на груди: не могло быть все так просто! Ди Форсун непременно узнает о ней, пошлет своих людей сюда, в тайник гнома, заберет ее и выпорет у всех на виду! Но… вопреки всяким связям Ди Форсуна, теперь она смотрится в роскошное зеркало, любуется вдоволь, крутится в нарядном сарафане и… не получает выговор от того, что где-то застряла! И ей даже не придется до ночи чистить конюшни. Просто потому, что Эшгет захватил Император Ригард. Ее сородич.

Все это было как-то… странно. Да, вокруг могло происходить что угодно, великие и влиятельные умы могли решать судьбы мира, но чтобы это влияло на нее? Чтобы беда других давала ей право… выбора? Преступление!

Не смея об этом думать, Этель развернулась на цыпочках и огляделась: зал, в котором они скрывались, был полностью пуст. Но сверху, чуть в стороне от зеркала, в гномий подвал проникала полоска яркого света: люк был открыт. Выходит, все поднялись?

Этель еще раз осмотрелась и, не найдя признаков признаков присутствия внизу ее новых знакомых, поднялась по спущенной лестнице.

В глаза ударило яркое солнце, лицо обдало полуденным жаром: стихия ушла, и погода вернулась на круги своя. Разве что воздух стал менее раскаленным, но будто потяжелел от исходящей из-под песка влаги.

И осел мелкими капельками на все тело, стоило ей вылезти из укрытия. Шелковые рукава тут же прилипли к коже, волосы напекло, и ступни утонули во влажном песке. Неужели не успел высохнуть? Или… снова поливало?

Ответ Этель нашла, взглянув на реку: берег уходил в обрыв, вода смешалась с песком и бурлящим потоком несла по течению поломанные ветки деревьев и обломки домов. Скрипучие Пальмы, стоящие чуть выше по течению реки Вьюнки, пережили эту ночь с потерями.

– Взял, что хотел, – услышала Этель рычащий голос Когона и обернулась. – Пришел за водой – получил и воду, и кровь. Надеюсь, успел подготовить бочки, чтобы наполнить?

– Победителей не судят, – поучительно сказал Оргвин. – Что Император будет делать со своей победой – теперь его забота. Правда как это поможет умирающим от жажды людям в Фолэнвере? И казни змеелюдов тоже. – Он почесал седую бороду и мельком глянул на Этель. А потом замахал ей: – Уже проснулась? Вот, смотри, что от моего дома осталось… а ты говоришь – строить!

Он горько вздохнул и снова повернулся к орку – очевидно, доказывать что-то о победе Императора, Этель огляделась.

Вместо дома Оргвина теперь здесь остались только щепки и битое стекло. Не говоря уже о дорогих его сердцу баночках с травяными мазями и растворами. Деревья в саду тоже сломались, части простенькой печки были разбросаны по округе – пустота. Выделялся только люк, ведущий под землю. Но и тот, была уверена Этель, занесет песком меньше чем через полчаса.

– А где Ильсо? – робко спросила она, подойдя к спорящим собеседникам.

– Ушел в деревню, разведать обстановку. Мы теперь как на ладони, а сюда, неровен час, пожалуют воины нового Императора навести справки, – ответил Оргвин и глянул на Когона. Тот насупился и отвернулся – не хотел говорить ничего лишнего и потому всем видом выражал презрение к происходящему.

Этель только пожала плечами и вернулась к реке: хотелось умыться. Но течение было таким стремительным, что она побоялась даже коснуться ее глади. Да и грязи там было предостаточно. Хорошо, что вчера эльф успел набрать фляги.

Так она и застыла на обвалившемся берегу, перебирать горячие песчинки, глядя себе под ноги. Чужие сапоги были велики, но кто знает – вдруг у гнома имелись поменьше? Спросить было стыдно. И так она была теперь слишком нарядной для своего положения.

А потом она услышала голос эльфа:

– Надо уходить, пока суета. – Он запыхался и, согнувшись, поставил руки на колени и пытался отдышаться. – Наверняка Эшгет тоже задело: Вьюнка делит город надвое и впадает в море – мог прийти шторм, или прибрежные дома могли затопнуть. Я к тому, что… в деревне паника, суета и драки за сухую землю, стражи минимум – только та, что была. Подмогу пока не отправляли. И это наш шанс уйти.

Этель выпрямилась, отряхнула подол, вытерла пот со лба. Воздух парил, дышалось трудно. Если они пойдут сейчас, она явно получит солнечный удар или свалится с ног.

– Ну а то, что я просил? – лукаво спросил гном и улыбнулся.

– Сработал ваш “смолистый каштан”, – хмыкнул Ильсо и уселся прямо на песок. С него сходили семь потов, он потянулся за фляжкой. – Будет нам две лошади. Спасибо.

– Ну-с, тогда приступаем! – гордо скомандовал Оргвин и подошел к люку. – Берем припасы, воду, снаряжение: все самое необходимое. Еще успеть скрыть вход надо…

Этель только и смогла вылупить глаза: она не ослышалась? Гном идет с ними? И она, получается, по умолчанию, тоже?

– Значит, и вам надо в путь? – робко спросила Этель, когда Оргвин поднимал крышку люка. – Я думала, вдруг вам и вправду нужна помощь в хозяйстве…

– Я просто задал себе тот же вопрос, милая девочка, – ласково ответил гном, и его глаза потеплели. Этель впервые вблизи и при свете дня рассмотрела его: щуплый, седобородый, со смешным хвостом на затылке – таким же пышным, как ее волосы, – и отчего-то такой магнетически притягательный.

– У вас там много платьев, я видела. И сапог… наверное, тоже, – смущенно ответила Этель, явно не улавливая суть ответа. И тот лишь хохотнул:

– Но моя реальность, – он кивнул на обломки, – изменилась тоже. И я понял, где живет моя личная свобода.

Он хитро сощурился и подмигнул. Этель решила не спрашивать, но, кажется, на этот раз она поняла. И в таком случае была полностью с ним согласна.

Глава 4

Вдоль реки песка почти не было. Наоборот, тут царила жизнь: зеленые деревья, травы, цветы. Даже ветерок и соблазнительная свежесть.

Несмотря на то, что ей досталось ютиться на одной лошади с орком, Этель наслаждалась: за последнюю децену она впервые могла свободно дышать.

Куда они направляются, для чего, какая цель у гнома, она не имела представления. Он собрался молниеносно – будто давно готовился к походу, не мог уйти, а тут случай сам подвернулся. Да и Когон с Ильсо не возражали. Посмотрели только как-то хитро на их нового спутника и кивнули: мол, лишний молот в бою не помешает. Вот только что это будет за бой, Этель спросить побоялась.

Она вообще старалась молчать: какая роль отведена ей в отряде? Почему они согласились ее взять?

Неизвестность ее не пугала: слишком уж это состояние походило на обыденное, а вот новый безграничный мир вызывал головокружение. А может быть, это все влияние жары и непрерывной скачки.

Впервые она потеряла сознание, когда они остановились перевести дух и набрать воды. Ну, и отпустить напряжение в ногах – с непривычки бедра сковало каменными тисками, и, сделав шаг к спасительной влаге, Этель свалилась ничком.

– Придется дальше держаться реки, – услышала она спокойный голос Оргвина, когда очнулась. Ясное синее небо обрамляли широкие листья монстеры. Пахло влажностью и сладкой травой. В округе различался стрекот насекомых. Где это они?

– Исключено, – отрезал Когон, – мы делаем крюк. Нам нужно в Долину Нищих как можно скорее.

– За нами может быть слежка, – подтвердил Ильсо. – В первую очередь нас будут искать у воды, но сейчас нам важно обойти Пылающие Топи, затем мы свернем севернее.

Этель вытерла влагу с лица, отбросила прилипшие пряди, села. Под ней был походный тюфяк, позади журчащая речка, вокруг – джунгли. Или все же островок жизни среди пустыни? Но если орк с эльфом собирались в Долину Нищих, значит, сейчас, судя по окружавшим их джунглям, они должны были от нее отдаляться. И чрезмерная влага это подтверждала.

– Что, если Долина Нищих в огне? – с сомнением спросил Оргвин и почесал бороду. – Это деревня для элиты змеелюдов, наверняка они укрылись там, но… что, если Человек опередил нас?

– Мы это выясним, – твердо ответил Ильсо. – Там нас… ожидают.

Он повернул голову в сторону Этель и умолк – конечно же, учуял движение. Остальные повторили за ним и поднялись. Орк пошел проверить лошадей, Оргвин направился к ней.

– Что случилось? – шепотом спросила Этель, глядя в теплые глаза гнома. – Вы меня здесь оставите?

– Ты истощена и обезвожена, – вздохнул Оргвин и протянул ей фляжку. Следом достал финики и миндаль. Этель посмотрела с недоверием, но искренняя улыбка гнома убедила ее принять еду и отпить из фляжки. – Нужно время, чтобы тебе восстановиться после темницы и набраться сил, но… его нет.

Оргвин обернулся на переговаривающихся орка с эльфом. Они готовили коней.

– Я смогу, – пролепетала Этель и поднялась на ноги. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные круги, к горлу подступил ком. Оргвин удержал ее за руку:

– Прислонись к орку и закрой глаза. Сейчас пойдем медленнее, а к ночи коней и вовсе придется оставить. Но ты сможешь выспаться.

Он говорил серьезно, но глаза по-прежнему улыбались. И странно было смотреть на него сверху вниз: при ее невысоком росте гном едва доставал ей до плеч. Зато через плечо была перекинута увесистая кожаная сумка – с чудесными вещицами, как говорил гном и ни на секунду с ней не расставался.

– Я смогу, – повторила Этель и заплетающимися ногами направилась к орку.

Он смерил ее надменным взглядом и только хмыкнул, продолжая готовиться в путь. Этель обняла себя и осмотрелась. Солнце стояло в зените, но плотные листья изогнутых деревьев закрывали их, словно зонтом. Но тяжелый воздух липким потоком оседал на плечи. Неужели так будет всегда? Не проще ли было остаться?

Вспомнив пустую темную тюрьму, Этель содрогнулась. А страшные казни и разруха на улицах величественного Эшгета вводили в оцепенение: у нее не было выбора, ей оставалось только одно – уйти. А сейчас – следовать за сомнительными спасителями и стараться им не досаждать.

– П-простите, что я так… свалилась, – промямлила Этель, обращаясь к Когону и расправляя карманы шелковых походных штанов: нарядный сарафан пришлось сменить в угоду удобству. Ткань все равно прилипала, но все же в штанах она ощущала себя немного увереннее. – Я просто… просто…

Она задумалась и забегала глазами по земле: и как ей оправдаться? Орк и эльф уходили от преследования, по доброте душевной взяли ее с собой, а она, выходит, их подставила?

– Держись крепче, – буркнул орк, закрепляя седло. – Жить захочешь – выстоишь. А если на ходу свалишься, тебе уже ничто не поможет. Не обессудь.

Этель с чувством заверила:

– Этого больше не повторится!

И потеряла сознание снова.

Несмотря на то, что сдержала слово и ухватилась за Когона что есть мочи, несмотря на то, что зажмурилась и запретила себе видеть меняющиеся пейзажи, и даже несмотря на то, что ноги уже привыкли к непрерывной скачке и почти не тянули. Успела только позвать тоненьким голоском:

– Когон…

И, ахнув, ослабила хватку.

Когон удержал. Подставил руку под легкое тельце Этель, прижал к себе и резко дернул поводья. Конь встал на дыбы, влажный песок полетел в глаза, за спиной заржал конь Ильсо – поддавшись такому же внезапному замедлению.

– Солнце сядет через час! – крикнул эльф. – Дотянешь до привала?

– Ты знаешь место? – прорычал Когон, спешившись. Нужно было разместить девчонку в седле перед собой.

– Выбора нет, остановимся у реки. Завтра возьмем курс на север.

Когон не ответил, снова оседлал лошадь и последовал за Ильсо.

***

Они остановились очень скоро. Расставили палатку, зажгли слабенький костер, достали припасы. Ильсо ушел отводить лошадей в обусловленное место, Оргвин кивнул. По его словам, лошади принадлежали одному из фермеров в Скрипучих Пальмах, который часто брал ценности в долг, и аренда лошадей – меньшее, чем он мог перед ним расплатиться.

Когон наполнил водой котелок, повесил над костром и потянулся к сумке с припасами. Общество гнома его не смущало, но то, что он возился с девчонкой, как с маленькой, выбивало из колеи.

– Спит, – с улыбкой сказал гном, возвращаясь из палатки, куда они разместили изнеможденную Этель.

– Тут рядом деревня? – спросил Когон то, что его действительно волновало. Если Ильсо ушел возвращать лошадей, то, может быть, он заодно оставит там и девчонку?

Оргвин подождал, прежде чем ответить. Сел напротив Когона и подкинул веток. Лицо обдало жаром.

– Тут неподалеку лагерь молчаливых странников, их… база. Когда они не в пустыне.

– Шайка, с которой ты работаешь? – хмыкнул Когон. – А как же закон, обязывающий их отдавать находки на исследования в Академию Эшгета?

– Если бы они беспрекословно подчинялись закону, то вымерли бы давно. С голоду. А так… мы делим прибыль. Честно. С надбавкой за риск.

– И кто покупатель?

Когон зыркнул на гнома исподлобья, но тут же откусил кусок вяленого мяса. Если Ильсо на обратном пути подстрелит дичь, это будет главным трофеем за день. Но ждать не хотелось: живот урчал.

– Этель называла его имя, – ответил Оргвин уклончиво, и Когон подытожил:

– Ах, да – смолистый каштан. Который в прошлую децену был какой-нибудь зеленой редькой, на позапрошлой – веселым червем…

– Ирония ни к чему, но суть верная, – кивнул гном и бросил в воду пару грибов и каких-то листьев. Помешал. Запахло похлебкой. Под ребрами защемило.

Когон встал, прошелся по их маленькому лагерю, потянулся. Спина почти не болела – помогли гномьи мази, но в висках вдруг отчаянно застучало, как после долгого солнцепека. Но сегодня они двигались в относительной тени, а сейчас и вовсе на джунгли опустились сумерки.

Вот только он знал, что это совсем не от солнца.

Он прогнал навязчивые образы из прошлого и решил размяться: два дня они продержались без сражений, но это не значит, что в любой момент на них не нападет враг – человек или зверь из джунглей.

Но на четвертом замахе его рвение утихло. Пришло осознание: тишина. После долгих дней пути до Эшгета, плена у собственного господина, мучений у позорного столба, побега под раскаленным солнцем и по влажным джунглям он наконец-то может отдохнуть.

От внезапной мысли Когон недоверчиво покосился на костер. Пробуя на вкус, гном аккуратно разливал похлебку в две тарелки. Глаза защипало, в пальцах возникла непрошенная слабость: он что, в самом деле так рвется домой? В племя, прошлого которого уже не существовало.

– Поешь нормально, зеленый, – позвал Оргвин, – и иди ложись. Я покараулю костер. Спину-то наверное и не чувствуешь совсем. После мазей покой нужен, а у нас что? Ой разгневаются духи Тусклой горы, несдобровать будет.

Когон вернулся к костру, но спросил совсем другое:

– Живешь наверху, а Тусклую гору вспоминаешь. Здесь даже алтарей ваших нет.

– Пусть дом мой здесь, но под горой мои истоки. А чтобы помнить и верить, мне не нужен никакой алтарь. – Он протянул Когону тарелку. – Иначе бы я ни тогда, ни сейчас с места не сдвинулся.

– А почему ушел? – вопрос сам возник на языке, но, спросив, Когон задумался: а не слишком ли личным он получился? И готов был бы он сам ответить? Вообще на любой вопрос из прошлого.

Оргвин посмотрел внимательно, но без упрека. На его лице играли огни от костра, в густых сумерках расходясь тенями по лагерю. Перевел взгляд на тарелку, и Когон наконец принял из его рук еду. Будто если бы он отказался, то и гном не стал бы отвечать.

– Дело прошлое, – он вздохнул. – Настолько прошлое, что тогда еще Слово Истины имело вес, а потоки магии струились в созидательном русле…

– Ты застал войну Рубиновых Чаш? – Занеся ложку ко рту, Когон отложил тарелку. Аппетит резко пропал.

– Гномы – долгожители, так что по нашим меркам я еще в самом расцвете сил, – хохотнул Оргвин и сам принялся за еду. Но Когон теперь смотрел внимательно. В голове возникали свежие воспоминания – то, что они с Ильсо поклялись хранить в тайне, но то, что сказал гном… вдруг он знает еще больше? Вдруг он знает, как можно вернуть разоренное и разбитое племя?

– А Истинных… ты тоже видел? – понизив голос, спросил Когон. Вдруг он посмотрел на гнома совсем по-другому и, затаив дыхание, ждал его ответа, будто от этого зависело будущее всех орков. По крайней мере, Когон на это надеялся. Вот только Оргвин заметил философски:

– Никто не видел из ныне живущих, я бы знал. До меня много вестей доходит, и если бы Истинные вернулись, то это бы не осталось незамеченным.

– А что, если они не хотят открываться? Это рискованно для их безопасности.

– Даже если течение магии сменило направление, мы об этом не узнаем, – развел руками Оргвин. – Вторая чаша, которую выковали гномы для Истинных, осталась у змеелюдов. А сейчас… и вовсе неведомо у кого.

Он вздохнул и выпил всю жидкость из тарелки. Когон задумался, но для видимости решил повторить за гномом. В горле встал ком. Казалось, что этот гном знал больше, чем говорил, но как это выяснить? И как найти Истинных?

– По Слову Истины, – вытерев усы расшитым узорами платком, вдруг продолжил Оргвин, – течение магии вернется в созидательное русло, когда любовь победит коварство. А коли так, то… считай, обречены мы. Не будет как раньше. Истинные не вернутся.

– Но мы об этом никогда не узнаем, – напомнил Когон слова гнома. Тот лишь по-доброму усмехнулся:

– В такие моменты происходят великие свершения, зеленый. Мир меняется. Одна Истина сменяет другую. И это не остается незамеченным.

– Уже изменилось! – вдруг воскликнул Когон и вскочил на ноги. В груди запульсировало что-то твердое и горячее, из горла и вовсе извергалось пламя: – Император! Человек! Он пришел спасать свой народ! Пришел искать источник с водой для далекого Фолэнвера, и что? Смотри! Единый бог ему благоволит: влага обрушилась на Эшгет в сезон Красного Солнца! Выходит, новый Император – истина? Его помыслы возродить империю людей – истинны? Вот кому теперь мы должны поклоняться?

Гном лишь поднялся и с удовольствием потянулся:

– Мы это не узнаем. Мы никогда не видели ни Рубиновую Чашу, ни, тем более, поток магии. И жили все годы с момента завершения великой войны с разрушающим потоком. Жили, Когон! Строили дома, растили детей, вели хозяйство. Выходит, жизнь сильнее магии и ее писаных законов? Но где тогда Истинные? Мы-то приспособились, а они? Они не вернутся, я уверен в этом.

Когон уже наматывал бесчисленные круги по лагерю, пытаясь состыковать свое знание с мыслями гнома. Все сходилось: пришел новый Император, сверг захватчиков-поработителей своего рода, сменил порядок, принес… дождь! Но было еще и то, что он не должен был говорить, но выпалил:

– Я видел Истинных! Они подняли мертвых друидов в Чутком лесу! Оживили всех до единого! И ты говоришь, что поток магии течет в разрушительном русле? Он сменился, Оргвин, я уверен! Все указывает на это. Лаория вырвалась из лап прошлого, она воспрянет!

– Может и так, – легко согласился гном. – Но в чем твоя выгода? Что-то изменится в твоей жизни?

– Истинные могут вернуть к жизни наше племя, – легко ответил Когон и ткнул на простенький медальон с изображением скрещенных топоров у себя на шее. – Единственное, что меня волнует, это благополучие орков и старейшины Укмара.

Теперь гном посмотрел лукаво:

– А где в этот момент будешь ты?

Когон задумался только на миг, но не успел ответить: лицо Оргвина стало на удивление ярким – будто солнце вышло прямо после заката. Он бы хотел поверить, что это явились Истинные и принесли с собой древнюю Рубиновую Чашу с неизменным отныне созидательным потоком, но все оказалось прозаичнее: на самом берегу реки, весело потрескивая и обдавая уставшее тело невыносимым жаром, горела их походная палатка.

***

Этель уплетала грибную похлебку, прятала взгляд в тарелке и краснела под добродушные восклики гнома и яростное молчание Когона. С момента, как вытащил ее из огня, он буравил ее взглядом, смотрел исподлобья и тяжело дышал, повторяя:

– Не верю! Кто ты такая?

Но Оргвин не давал ей опомниться, подкладывал добавки и добродушно восклицал:

– Цела! Слава Туманным предкам, огонь не успел…

Гном был, в общем-то, прав, не считая обугленного плеча, сажи по всей коже и тлеющих кончиков волос. Кажется, они стали короче, но Этель спрятала их за воротник и старалась не разглядывать. И не думать. Хотя худощавые плечи до сих пор подрагивали от пережитого.

Как загорелась палатка, она не имела понятия. Спала, видела бессвязные сны, пустыню и далекие горные пики, о которых только слышала в байках старых кухарок в доме Ди Форсуна. А потом резко стала задыхаться: дым обложил горло, завязался тугим шарфом и притянул к земле. Распахнув глаза, она увидела только охватившее ее пламя.

Мгновенный ужас сменился паникой и запоздалыми мыслями, как выбираться: казалось, что нет здесь ни выхода, ни входа – только она, огонь и пылающие страхи. Но не успела подумать и найти в себе силы подняться, как перед ней возникло суровое лицо Когона, сильные руки схватили ее за талию и дернули вперед. В следующий миг палатка зашипела: гном щедро полил ее водой.

– С-спасибо, – промямлила Этель и повалилась с ног. Силы куда-то пропали. Снова. Казалось, что она и не спала вовсе: тело ломило, перед глазами мелькали образы из сна вперемешку с пламенем.

– Успели, храни тебя духи гор! Вот, умойся! – засуетился вокруг нее Оргвин и протянул воду. Когон опустился перед ней на корточки и заглянул прямо в лицо:

– Что. Это. Было? – произнес он, разделяя слова, и злобно уставился на Этель, наблюдая, как она стирает с кожи сажу.

– Не знаю, – пожала она плечами, хоть и дрогнула от его непроницаемых глаз. Рытвины на его грубой коже и шрам на щеке пугали. Она ощутила холодок по спине и отодвинулась. – Я спала, почувствовала жар, а потом… это.

Взгляд Когона прожигал насквозь, хлеще огненного покрывала, что Этель нутром чуяла, как он пытается считать ответ в ее молчании и невинном “Не знаю”. Орк тяжело дышал, его ноздри вздымались, и морщинки над бровями поднимались от зловещего оскала.

Подоспел гном, сунул ей вторую тарелку похлебки и заставил есть. Этель поблагодарила за спасение и с удовольствием продолжила трапезу: желудок и впрямь просил подкрепления. Когон отступился, но посмотрел на Оргвина с укором: не дал завершить расспросы и надавить как следует. В конце концов, махнул рукой и пригрозил возвращением Ильсо:

– Эльф точно знает, кто ты. Он разведчик самого Императора… был. И если не скажешь, скажет он. Даже не сомневайся!

Этель пожала плечами и попросила добавки. Лишь бы не выдать дрожанием обессиленных рук засевший внутри нее ужас. И сама была бы рада получить ответ на этот вопрос.

Сколько себя помнила, она всегда служила Ди Форсуну. Начала с простых “принеси-подай”, затем получила доступ и на кухню, и в погребы, и даже на рынок. Это была скорее вынужденная мера, нежели благородное дозволение господина за хорошую службу. Даже напротив: с ней всегда происходили странные вещи, а Ди Форсун ворчал и жаловался, что слуг постоянно не хватает – так уж вышло, что всю молодежь забрала Академия. На исследования. И потому он больше ворчал, глядя на Этель:

– Ну, сколько можно тебя отправлять? Когда уже меня от тебя, растяпы, избавят?

Но год за годом этого не случалось: магические тесты не находили у нее способностей. Хотя Этель могла просто зависнуть и видеть сны с открытыми глазами, но потом теряла сознание и списывала все не жару. Могла нести посуду и распластаться на полу только потому, что представляла впереди чудовище или видела пугающий алый свет. Он слепил, Этель вздрагивала, посуда разбивалась. После этого ее ждали розги, а затем – посильные задания: например, взбивать перины.

Вот это ей нравилось. Особенно когда вырывался пух, и она с любопытством наблюдала, как тончайшие перья парят в воздухе и оседают на ладонях. А потом снова взмывают вверх и кружатся в причудливом танце. Было в этом что-то завораживающее. Правда потом ее снова секли плетьми – потому что дорогие перины были испорчены.

Чтобы обезопасить свой дом от неуклюжести Этель, Ди Форсун отправил ее на рынок – там народу много, и если что случится, не факт, что в толпе разберутся, кто виновник. А наивное и почти детское выражение лица Этель отведет от нее подозрения.

Но на рынке ничего не случалось. Наоборот, Этель нравилось выходить из дома, общаться с торговцами из дальних мест, с представителями других рас и обмениваться товарами. Ее там знали и принимали как свою. Пока по ее вине не сгорела лавка известного винодела.

Как это произошло, Этель сама не знала. Поскользнулась, упала, разбила три графина с изысканными винами. Помнила только, что ударилась головой, перед глазами поплыло, а потом жар охватил тело, воздух пропал, навстречу сбежались служители порядка, но она уже снова потеряла сознание. От страха.

Лавку спасти не успели, ее увели в темницу. Ди Форсун пригрозил, что даже пытаться ее вытаскивать не станет. А как выпустят – тут же продаст, не дожидаясь экзамена в Академии: слишком много хлопот она ему доставляла. Можно было бы и замуж выдать, но в жены никому она не годилась вовсе.

К Ди Форсуну заглядывали почтенные гости – другие судьи, члены Совета, приближенные короля – и, безусловно, засматривались на большеглазую светленькую человеческую девчонку. Но господин каждый раз отводил их взгляды: не желал зла таким важным особам.

Однажды Этель даже попросила сама, чтобы он смилостивился и выдал ее за человека, другого слугу или даже раба – никто бы из господ не пострадал, – но Ди Форсун лишь фыркнул и разошелся в оскорблениях: такой свободы в Эшгете не был удостоен ни один человек. Если у тебя есть магический дар, ты служишь на благо Академии; если нет – змеелюдам до конца жизни. А если хочешь свободно выйти замуж – езжай в Фолэнвер.

В этом и была горькая насмешка: Империю людей и Эшгет разделяло море Падших душ, которое буйствовало годами напролет, а тех, кто достигал середины, забирала пучина. Но жрецы храма Единого бога в Эшгете знали, когда море успокаивалось: по три дня на стыке месяцев Белой и Красной Луны и Белого и Красного Солнца.

В эти дни скоростные корабли Эшгета пересекали море, чтобы причалить к берегам Фолэнвера для исполнения векового контракта: привезти в столицу детей и юных девушек для магических исследований. Отчасти это было правдой, но, с другой стороны, среди элиты змеелюдов в последнее время стало популярным иметь красавицу-наложницу из числа людских женщин, не владеющих магическим даром.

Этель знала, что это ее шанс, но слава безнадежной и никуда не годной служанки бежала впереди нее. Что уж говорить о замужестве! Такую растяпу никто не захочет!

От грустных мыслей Этель помрачнела и отложила чашку: да и куда ей теперь проложена дорожка? В Эшгет не вернуться, идти тяжело, новая компания смотрит с презрением… жаль все-таки, что не успел господин найти ей партию! Тогда все было бы гораздо проще.

Она подумала и осеклась: а что стало бы с этой “партией” после захвата города? Что стало бы с ней?

Состыковывать новую реальность и прошлую жизнь становилось все сложнее: все рухнуло в одночасье, пришли спасители, но и они вовсе не рады ее появлению, да и она сама… тоже?

Нахмурившись, Этель глянула на орка с гномом исподлобья: в свете костра они казались тенями тайных заговорщиков, сгорбившихся, о чем-то перешептывающихся и изредка посматривающих на нее. Хотят прогнать – поняла Этель, ни к чему им в пути лишние трудности. А потом вздрогнула от внезапно опустившейся на нее тени.

– Думаешь сбежать? – раздался тихий, слегка насмешливый молодой голос. Этель подскочила, но ловкие пальцы Ильсо тут же сжались у нее на предплечье и с силой потянули вниз. Этель снова села. Ильсо легко перекинул ногу через бревно и уселся рядом. Взял ее недоеденную похлебку. – Тут только отряды молчаливых странников неподалеку, завтра они отправляются в пустыню. В самое пекло.

Он выделил с особенным удовольствием последнее слово, отхлебнул бульона, но вдруг замер, впившись в нее темными, чуть раскосыми глазами:

– Может быть, там безопасней.

Он добавил, вероятно, считав на ее лице неподдельный испуг. Этель уже сама не знала, о чем думать: хотелось только, чтобы кто-нибудь сказал, как правильно, и она бы с удовольствием так поступила. Если бы, конечно, все снова не испортила.

– Когон сказал, что вы обо мне все знаете, – только и ответила. – Может, вы также знаете, почему сгорела палатка?

Ильсо увлеченно принялся за еду, но вдруг поднял удивленные глаза. Этель продолжила:

– Так скажите ему, а то он думает, что я не от мира сего.

Теперь Ильсо огляделся и, не найдя палатки, перевел взгляд на нее, а затем на орка с гномом. Заметив друга, они направились к костру. Этель поджала губы – знала, о чем сейчас будут говорить. А становиться предметом внимания ей вовсе не хотелось.

– Что узнал? – спросил сходу Когон, усевшись на бревне напротив. Оргвин разместился рядом, но украдкой посматривал на Этель. Она скрестила руки на груди и опустила голову, чтобы никого не видеть. Рассматривала чужие сапоги на своих ногах, а в сердце что-то сжималось: не здесь было ее место, а, значит, и упреки о своей нерасторопности ей слушать явно не от Когона.

– Принес новую палатку. Видимо не зря.

Это прозвучало с вызовом. Орк и эльф мгновение не сводили друг с друга взглядов. В конце концов, Когон фыркнул:

– Оставим девчонку в Долине Нищих, и дело с концом.

– До Долины Нищих децена ходу, – парировал Ильсо. – И не факт, что она не захвачена Императором. Что тогда?

– Свяжем ее, будет нашей пленницей. Продадим купцам в Пылающих Топях, – продолжал предлагать варианты Когон, Оргвин вмешался:

– С Пылающими Топями лучше не водить дел, не упустят шанса подставить. Да и живет там, в основном, всякий сброд из разных рас.

– Мы их уже почти обогнули, – добавил Ильсо и указал перед собой.

Любопытство перебороло страх, и Этель подняла голову. На однотонном полотне ночи она сначала ничего не различила, но, присмотревшись, заметила тонкие светлые струйки, вырывающиеся где-то у края горизонта, но чуть южнее – со стороны Эшгета. То были торфяные болота, насколько она знала. Там водились странные существа – болотистые огнероги с толстой кожей, какую не пробить, и острым рогом на носу, тлеющим от остатков торфа. А может быть, из него целиком и состояли эти чудища.

Этель представила, как грузно, со страшным ревом и свирепым взглядом они вылезают из тлеющего болота, и поежилась: если беглые преступники и разбойники обитали в Пылающих Топях, то наверняка нашли способ приручить этих существ. И что-то подсказывало, что использовали они огнерогов явно не для благих целей.

И потому выдохнула: путь, судя по всему, лежал на север. Значит, лошади сыграли свою роль – за день они прошли самый опасный участок. Теперь оставалось скрываться и не выдавать своего местоположения.

– Пусть молчаливые странники заберут ее в пустыню! – не унимался Когон, но никто не ответил. Ильсо скалился и не сводил с него взгляда, Оргвин качал головой и негромко вздыхал. Понимал, что никуда им от нее не деться. Как и сама Этель.

– Если Долина Нищих не разрушена, то я и правда могу там остаться, – пролепетала она, глядя в глаза эльфа. Ей почему-то казалось, что он здесь был главным. – Я прислуживала судье Ди Форсуну, наверняка его там знают и смогут дать мне работу. А если нет, то в нынешнее время помощь змеелюдам явно не помешает. Я знаю их нравы, так что… с легкостью там уживусь, если вы… не против довести меня до деревни. Нам же все равно по пути?

Она посмотрела с надеждой, что даже ощутила робость от своих слов – хотя и говорила совершенно открыто: она правда могла бы там остаться, и все от этого бы только выиграли. И Ильсо – гениальный разведчик самого Императора – это понял.

– Будь по-твоему. Мы благородных из себя не строим, но и ты будь добра за себя отвечать, – проговорил он холодно. Его темные глаза, блестящие в оранжевом свете костра, словно потухли. – Что в итоге с палаткой стало, знаешь?

Этель замотала головой. Ильсо будто ждал именно этот жест и потому без раздумий задал следующий вопрос:

– Когда проходила испытания в академии Тэгеша?

– В месяц Лиловых Облаков, как положено – спустя сезон после дня совершеннолетия.

– Сейчас месяц Красного Солнца… – Ильсо задумался и словно что-то высчитал. А потом резко спросил: – Когда тебя должны были продать?

– Меня бы не продали, господин Ильсо, – выдохнула Этель, опустила взгляд и обняла колени. – Никто бы не купил. Поэтому я и оказалась в темнице.

Когон подался вперед, из его горла вырвался неконтролируемый рык, но эльф резко выставил руку поперек его груди и безмолвно сдержал порыв орка. Тот только процедил:

– Пока ты решала вопросы с замужеством, твой сородич убивал мое племя!

– Уймись, орк! – Ильсо встряхнул его за плечи и усадил рядом с гномом. В глазах Когона заплясала ярость.

Но Ильсо больше ничего не спросил. Кажется, он понял больше, чем кто-либо. И даже больше, чем она сама.

Глава 5

На следующий день они вошли в настоящий лес. Здесь густо росли пальмы, кипарисы и каштаны, вдоль узкой тропинки тянулся дикий виноград, переплетались зеленые, покрытые мягким лишаем стволы деревьев, и то и дело сверху спускались лианы. Было влажно и душно.

Вьюнка осталась позади, но, как минимум, до полудня в лесу по-прежнему слышалось тихое журчание – мелкий приток, как сказал Ильсо.

Это успокаивало Когона – значит, не пропадут. Значит, где-то совсем рядом ушло от цепких рук человека племя его сородичей. То, что это произошло на два дня пути ближе к Эшгету, не имело значения: все русло реки было для них спасением. Так заверил Ильсо, но Когон и сам понимал, что эльф прав.

Он увел орков, когда Когон подставился. Поверил Императору и попал в плен – прямиком к позорному столбу. И если бы не ловкость и смекалистость Ильсо, быть его голове одной из тысячи брошенных в кучу у эшафота. И потому сейчас Ильсо был ведущим – знал, куда пройти и как, без привлечения лишнего внимания. Когону, по большому счету, было все равно: лишь бы вернуться домой, удостовериться, что со старейшиной все в порядке, и идти искать Истинных – чтобы те вернули убитых.

Перед глазами само возникало улыбающееся и спокойное лицо Зурхи, будто она принимала все, как должно – и разруху в племени, и смерти сородичей, и потерянность Когона, впервые опустившего руки и не нашедшего ответа что делать. И красные маки у нее на животе, и лепестки, срывающиеся капельками с сердцевины и спадающие к подолу. И неестественную бледность ее кожи, и вмиг стекленеющий взгляд. Ее забрал Император. Как и весь привычный ему мир.

– Т-ш-ш! – это прозвучало как-то злобно, и Когон остановился. Ильсо зыркнул на него и кивнул под ноги: он наступил на ветку. Когон перевел непонимающий взгляд.

– Слишком шумно ступаешь! – пояснил эльф. Орк закатил глаза: у разведчиков явно была какая-то другая картина мира, они будто вовсе не смотрели, куда идти, главное, чтобы шли тихо. – Тут могут быть сатиры.

– Ну и что? – шепотом спросил Когон и так же картинно повторил жест с закатыванием глаз. – Топоры мне на что?

Он кивнул на пояс с оружием, Ильсо едва сдержал рык:

– Нам нельзя наследить! И попасться. Сатиры – отменные шпионы, один только святой Инувис знает, кому они служат!

– Никто не знает, иными словами, – буркнул Когон на упоминание эльфийского бога и обернулся: позади едва плелась Этель с поддерживающим ее под руку гномом.

Оргвин кивнул и, очевидно услышав их разговор с Ильсо, потянулся за молотом, но Когон его остановил:

– Не торопись, гном. Ильсо слишком мнительный. – И, сделав над собой усилие, перевел взгляд на девчонку. Она тяжело дышала и с головы до пят обливалась потом. На бледном лице выделялись огромные лазурные глаза, волосы она повязала платком. Казалось, вот-вот, и она рухнет прямо на месте, но, заметив, что Когон ее изучает, едва слышно, задыхаясь, пролепетала:

– Кажется… – она глубоко вдохнула, – по мне кто-то ползет…

Она оступилась и непременно упала бы на землю, но гном ее удержал. Отчего ее глаза стали еще шире, а кожа – белее прежнего. Ильсо резко развернулся и в два шага оказался рядом с ней:

– Что это и где? – процедил он сквозь зубы, но девчонка заверещала:

– Не знаю! А-а-ай!

Ее визг разлетелся по округе, отражаясь эхом среди густо растущих деревьев, и теперь Когон уверенно кивнул гному: сейчас его молот будет нелишним. Но прежде чем гном успел сделать хоть одно движение, платок на голове девчонки засветился: будто костер тлел на темном фоне ночи или солнце клонилось к горизонту – свечение явно походило на… пламя!

– Туманные духи гор… – пролепетал Оргвин, глядя, как порыв сжигает ткань, и наружу вырываются волосы девчонки, целиком охваченные огнем.

Когон зарычал от досады: уже услышал, что к ним приближалась стая лесных сатиров, а, развернувшись, встретился лицом к лицу с клинком одного из козлоногих.

– Наш лес! – заверещал он и яростно накинулся на орка. Из кустов повылазило еще с дюжину таких же. Когон церемониться не стал: его топор рубанул четко под изогнутым рогом. С противным блеянием сатир рухнул ничком. Его сородичи бросились в атаку.

Когон только и успел поймать укоризненный взгляд Ильсо, но тут же переключил внимание на стадо мелких козлоногих “людишек”, как любили называть сатиров в их племени, и вскинул руки, будто приглашая в свои смертельно крепкие объятия.

Отбивая неровный ритм копытами, будто расстроенное стадо, сатиры в прыжке преодолели поваленные бревна и всей гурьбой накинулись на орка.

Когон будто этого и ждал. Поманил низкорослых сатиров усмешкой, перехватил топоры и сходу обезвредил двух самых ближних. Где-то скраю, выдохнув, к драке присоединился Оргвин. Ильсо по-прежнему чего-то ждал. Или… разбирался с волосами девчонки?

Поймав азарт битвы и вкус скорой и несомненно легкой победы, Когон и думать забыл о проблеме, которая выявилась у них же в отряде. Пока его собственную спину не обожгло что-то резкое и… беспощадное. Бывшее когда-то волосами Этель.

Сатиров в одночасье и след простыл. Трое воинов застыли в немом оцепенении, глядя на человеческую девчонку, которая сама вперилась в них испуганными глазами и не знала, что делать.

– Может, воды? – неуверенно предложил Оргвин, но Ильсо только покачал головой. Будто знал, что три маленькие фляжки против целого пожара на голове ничего не решат.

– Это “что-то” все еще по тебе ползет? – поинтересовался эльф, и Этель кивнула. Пламя на ее голове тоже колыхнулось. Оно удивительно плотно сидело у самых корней, но не причиняло вреда коже. Магичка – решил Когон. И, не сдержавшись, фыркнул.

Но Ильсо подошел ближе. Глядя четко в глаза Этель, поднял край ее шелковой сорочки и коснулся ладонью ее живота. Когон с Оргвином переглянулись. Никто из них не понимал, что происходит, но Этель не отпрянула. Наоборот, прикосновение Ильсо будто успокоило огненный поток в ее волосах, и они стали чуть тусклее.

– А теперь? – спросил Ильсо, будто был целителем странных человеческих девчонок с горящими волосами. Но Этель с облегчением выдохнула:

– Почти… ушло.

– Тогда погаси это. Ты знаешь, как.

– Нет! – воскликнула девчонка, и эльф схватил ее за руку. Он, видимо, сильнее надавил на живот, потому что Этель вскрикнула. Оргвин дернулся, а Ильсо заговорил совсем другим тоном:

– Строишь из себя невинность, но я не верю в такие совпадения. Кто-то подсунул нам тебя, и кто-то заглушил в тебе магию. Люди и змеелюды не могут это знать, так что… – Он сделал паузу, схватил девчонку за подбородок и развернул ее лицо на себя. А затем задал самый главный вопрос: – Кто этот эльф?

В его голосе прозвучал холод, и, видимо, именно он и потушил пламенные волосы Этель. Она посмотрела на разведчика с испугом, а потом из ее глаз, перегоняя одна другую, покатились слезы.

Когон обернулся, проверяя, нет снова поблизости сатиров. Но, убедившись, что они по-прежнему одни, опустился на корточки и стал ощупывать трупы – вдруг нашлось бы чего полезного? А сам искоса поглядывал за странной сценой. Впрочем, Оргвин даже не думал скрывать внимательного взгляда и просто следил за происходящим.

– Он сказал, что увезет меня, – шмыгнула носом Этель и перешла почти на шепот. – Сказал, что выкупит меня у Ди Форсуна, и мы будем жить в Оллурвиле, но господин узнал и запер меня… И сказал молчать, чтобы никто из знати не знал о случившемся, иначе путь – только рабство, о выгодном замужестве можно не мечтать…

Она снова всхлипнула, Оргвин заключил:

– Ох, бедная девочка. Отпусти ее, Ильсо, пусть в себя придет…

– Я не услышал имя, – так же безразлично ответил эльф, и Этель прошептала:

– Лайонель… с аметистовыми глазами. Он ждет меня в Оллурвиле, я знаю, но не заслуживаю быть с ним. Я теперь вообще… ничего не заслуживаю.

Она выдохнула, и Ильсо наконец ее отпустил. Этель опустилась на колени и сжалась комочком, Оргвин поспешил ее успокоить. Оторвавшись от разглядывания убитых, Когон бросил:

– Дура! Теперь тебя и Долина Нищих не спасет.

На что Ильсо только покачал головой:

– Даже более того, Когон. Ей теперь туда лучше не заходить.

***

После заминки с сатирами и слез девчонки им пришлось существенно ускорить темп. Хотя Ильсо удостоверял, что при нынешнем положении вещей вынужденный бой с козлоногими – лучший вариант. Хуже, если будет затишье. Потому что, во-первых, сатиры их пропустят, дадут уйти, но потом обязательно отомстят за случившееся. Исподтишка, когда никто не будет ждать засады. А во-вторых, потому что они донесут Императору. Или королю эльфов. Или гномов. Или…

При мысли об Истинных Когон вздрогнул. Выходило, что если повезет, они могут поймать сатира и просто хорошенько его расспросить: если бы он не знал сам, то указал бы на того, кто знает. Пришлось бы указать, глядя на его топоры.

Но так не случилось. Они сами распугали возможных союзников и сделали их врагами. Из-за того, что Этель завизжала, как резанная, конечно же – совсем не из-за того, что Когон не нашел ничего лучше, чем выплеснуть ярость в бою. “Зато размялся,” – думал он и старался увести мысли от прошедшего инцидента.

В отличие от Ильсо, который стал молчаливым и на любые попытки Когона завести разговор уходил от темы. Этель и Оргвин плелись следом.

Когда они в очередной раз снялись с вынужденной остановки, Когон глянул на нее мельком и стыдливо отвел взгляд: искренне не понимал, чего тут грустить, если никому ничем не обязан. Ох уж эти люди! Для орков брак – обязательство. Но, тем не менее, боялся теперь даже глянуть в сторону Этель: что-то случилось с ней, о чем она не подозревала, но, видимо, очень хорошо знал Ильсо. И все дело было в таинственном эльфе с аметистовыми глазами, который однажды лишил глупенькую девчонку невинности.

При этих мыслях Когон только ускорял шаг и смотрел себе под ноги: слишком отчетливо рисовались образы со дня разгрома их племени: сколько юных девушек-орков пострадало тогда от лап ненасытного человека?

Только почему-то ему все-таки думалось, что одна человеческая девчонка не должна искупать все прегрешения Императора. У нее самой, судя по всему, жизнь несладкой оказалась. Но этот факт заботил его куда меньше, чем молчание друга.

– Ильсо? – ближе к вечеру, когда сгустились сумерки и они искали место для ночлега, Когон все же решился нарушить затянувшееся между ними молчание.

– Позже, Когон, – отрезал эльф и, обойдя очередные заросли монстеры, ткнул перед собой: – Привал устроим здесь, места лучше не попалось, но тянуть уже некуда. Лес огромный, такой же непредсказуемый, как и его обитатели, и нам нужно быть начеку. С рассветом двинемся в путь. Чем быстрее достигнем Долины Нищих, тем лучше. Для всех.

Он выделил последнее слово и красноречиво посмотрел на Этель. Она поджала дрожащую губу и начала всхлипывать. Оргвин похлопал ее по плечу и кивнул Когону – мол, занимайтесь – и остался с девчонкой. Когон бросил поноски и, встретившись взглядами с Ильсо, направился в чащу леса за щепками для костра.

– Может, скажешь уже, о чем молчишь? Вижу же, что сам не свой после этого… случая! – буркнул Когон, когда они с Ильсо зашли в заросли.

– Сатиры считывают каждое наше слово, Когон, – процедил Ильсо и принялся рубить ветки для костра. – В уши какому королю попадут наши разговоры, знаешь?

Когон выдохнул и уселся прямо на траву:

– Да и плевать! С девчонкой-то что делать? Это же ходячая катастрофа!

Ильсо не ответил. Продолжил сбор и только когда набрал внушительную охапку сучьев, опустился рядом с ним на корточки и, вымеряя каждое слово, сказал:

– Об этом нам не стоит говорить в первую очередь. Мы идем в Долину Нищих. Точка.

– Ты сам утверждал, что ей нельзя там появляться, – понизил голос Когон. – Не проще ли нам ее оставить по пути?

– У сатиров? – хмыкнул эльф. – У девиц в борделе побольше чести будет, чем у них. А мы знаем слишком много, чтобы теперь отпускать Этель на волю. Нам самим выгоднее и спокойнее, чтобы она шла с нами.

Когон не поверил, что слышит это от друга, и в сердцах воскликнул:

– Чтобы она еще одну палатку спалила? Чтобы навела на нас новую толпу врагов? О какой скрытности речь, если она будет визжать от каждого шороха?!

– В наших интересах научить ее, – уклончиво ответил Ильсо. А на недовольное фырканье Когона еще понизил голос и добавил: – Просто поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Когон поднялся, намотал пару кругов возле зарослей монстеры и выдохнул:

– Я верю тебе, Ильсо. Вынужден верить, честно скажу. Но вот что мне ответь, главное: наша цель не изменилась? Мы идем к Истинным?

– Мы… постараемся их найти, да. Но тебе нужно быть осторожным. Предельно. Ты прочувствовал на своей шкуре, на что способен один лишь взгляд Видящей. С закрытыми глазами.

Когон фыркнул: он слишком хорошо помнил. Видящая одним движением пресекла его порыв приблизиться. Вскинула голову, и он отлетел на острые камни. Спину до сих пор ломило от воспоминаний. Но он не сдался: поднялся, стиснув зубы, и сквозь боль не прекратил попытки взять свое. Но она повторила свой жест.

В глазах потемнело, и он больше не смог подняться. Опомнился только в личном шатре Императора после того, как город уже был взят. Но не переставал думать о той встрече. Видящая его знала! Называла по имени, давила на то, что он хочет, и на то, что он ошибается, что ему лучше уйти и не участвовать в осаде Эшгета. И, выходит, не возвращаться в племя? А может быть, вовсе – не жить?

Воспоминания больными уколами пробежались по коже. Когон прогнал навязчивые образы, по-прежнему являвшиеся во сне, звучно выдохнул и кивнул:

– Поговорим, когда выйдем из леса. Скажешь, что думаешь о девчонке и вообще… обо всем.

Ильсо не возражал. Кивнул ответно и поднял свою охапку веток. Когон взгромоздил на плечи несколько бревен. Пока они говорили, совсем уже стемнело, и приходилось идти по запаху гномьего пота, на звуки тихого разговора.

Уловив ровные голоса, Когон выдохнул: не ревет – уже хорошо. И, судя по всему, не пылает. Хотя сейчас, в темноте, огонька бы не помешало.

Они развели костер как обычно, пожарили пойманную эльфом дичь и молча поужинали. Никто не решился даже просто отвести взгляда от еды. И, тем более, не решился ничего сказать. Но Ильсо должен был. И начал с предупреждения:

– Чтобы ни для кого не стало сюрпризом, поясняю: нас окружили. Сатиры только и ждут, что мы обнажим оружие. Мы их видим, но мы не станем. Пока не выйдем из леса.

– Лес немал, – протянул Оргвин и огляделся вокруг, словно хотел убедиться в правдивости слов эльфа. – Сатиров много. Они злопамятны и будут мстить за своих.

– Смотря какой у них приказ, – ухмыльнулся Ильсо. – И пока их господам мы полезнее живыми.

– Все переменчиво, – заметил гном, – но я следую за вами. Что скажете, то и будет.

– Пока она с нами, нас не тронут. – Ильсо повернулся к Этель и глянул пристально. Она подняла глаза и застыла, словно ожидая обвинений, но этого не последовало. Вместо этого эльф сказал странное, что Когону пришлось переспросить, но Ильсо остался непреклонен:

– Я готов пожертвовать одним днем, чтобы понять, кто наш враг, – он произнес предельно тихо. – Уверен, что мы узнаем это уже завтра.

– И что дальше? – рыкнул Когон. – Что ты будешь с этим делать? Короли просиживают троны, это мы тут, в странном лесу, истекаем потом, так что какая разница, что ты узнаешь? Это ничего не изменит. К тому же враг сейчас у всех один. В столице.

– Твое оружие на поясе, Когон, – легко парировал Ильсо, – а мое – в мыслях и словах врагов. Завтра все станет ясно.

– Каким это образом, интересно? Так они и принесли тебе ответ на блюдечке!

– Мне – нет. Своему господину.

– Не глупи, эльф! Мы впустую потеряем время! Просто пойдем уже к окраине леса, пока нас пропускают.

– Пока мы дойдем до окраины леса, они успеют подготовиться. Будут ждать во всеоружии, – хохотнул гном и почесал бороду. – Что ж, умно, но все равно не понимаю, как ты хочешь узнать их планы.

– Просто побудь тут со мной, гном, – Ильсо натянул довольную улыбку. – Пока Когон с Этель прогуляются до речки.

От осознания, что останется один на один с чудачкой, Когон подскочил на месте. Оргвин вдоволь рассмеялся, а в волосах Этель заиграли искорки. Ильсо предлагал склонить сатиров к диалогу, а затем – на свою сторону. Для этого нужно было только отправить наживку в безопасное место – к реке. На всякий случай, под надзором орка.

После отборных ругательств Когона план эльфа был принят единодушно.

***

Задача Этель была простая – дойти до реки в сопровождении орка. При этом, по инструкции Ильсо, ей допускалось спотыкаться, падать, плакать и даже кричать, а ее волосам – вспыхивать. За поведение последних она ручаться не могла. Ей вообще предстояло многое о себе переосмыслить.

Об упреках Когона она не думала: не его дело, что однажды она полюбила и поплатилась за это. Больше ее всколыхнули слова эльфа о том, что кто-то ее им подсунул: будто она специально оказалась в темнице! Кому это надо? Кто вообще ее знал?

Она плелась за Когоном в сторону реки и внутри дрожала от холода: мысли пробивали насквозь, что по позвоночнику бежали крупные мурашки, а волосы шевелились на затылке.

Она теперь вообще боялась о них думать. Казалось, что они совсем ее не слушаются, что это какая-то другая – приобретенная – ее часть, которая словно взбунтовалась против новой реальности и условий, в каких оказалась Этель.

Каждое дуновение ветра (которого здесь, в южном лесу, почти не возникало) заставляло ее вздрагивать, а прикосновение солнечных лучей сковывало нутро от осознания, что вот-вот, и начнется. Но они отдалялись от лагеря, а неведомая сила все не приходила.

Пахло влажной утренней росой, свежестью деревьев и сладкими плодами. Но не успеет наступить полдень, как влага начнет парить, оседать на коже, кружить голову, и она опять едва сможет дышать. Ноги утопали в вязкой почве, и приходилось ступать осторожно, чтобы не запнуться о торчащие корни или ненароком не угодить в болото. Хоть они и обошли опасные топи, в лесу их могло поджидать что угодно.

Этель боялась уронить взгляд: помнила слишком ясно разбросанные тела сатиров на безобидной лужайке. Там по-прежнему переливались песнями дивные лесные птицы, а благородная земля впитала кровь. Здесь могло быть то же. Сатиры, никогда не нападавшие первыми, снова могли разъяриться и накинуться с дракой в отместку за павших, и именно на этот случай, как поняла Этель, с ней и отправили Когона. Это было разумно, но, глядя на спину орка, уверенно вышагивающего перед ней, Этель только и ждала, что он обернется и накинется с обвинением. Причины могли быть любыми: и что она не может контролировать свой “дар”, и что медленно плетется, и просто то, что она человек.

Когон ее недолюбливал, Этель чувствовала. Они шли уже точно больше часа, но чем глубже заходили в лес, тем яростнее звучало в тиши его дыхание. А может, это оттого, что они до сих пор не обнаружили реку. Как бы там ни было, Этель плелась позади и не вмешивалась в натянутое безмолвие.

– Смрадное дыхание Бронга! Мы сбились! – прорычал орк. – Слишком много запахов переплетается здесь, наглые людишки облазали каждый кусок земли! – Он прожег ее суровым взглядом. – Все вымерло из-за вас…

Этель прошла мимо. Она начала привыкать к нападкам орка и пропустила его замечание мимо ушей. Тем более, что сейчас нужно было лишь набрать воды и двигаться дальше. По крайней мере, так сказал сделать Ильсо.

Но орк был прав: они попали в мертвые земли. Живой лес вдруг превратился в сборище обугленных деревьев, земля под ногами была выжжена и порой покрыта слоем пепла. Звуки и вовсе пропали: все звери покинули эти места. Но Этель уловила главное.

– Когон, – позвала она тихо, – кажется, я слышу журчание. Мы почти пришли.

Орку хватило мгновения, чтобы сорваться с места. Но стоило Этель обрадоваться, как он резко остановился.

– Пропади пропадом вся ваша Империя, – проскрипел он сквозь зубы и с размаху отправил топор в дерево. От мощного удара ствол покосился и со зловещим хрустом повалился на бок. Раздался плеск. Значит, все-таки вода близко…

Но Этель не тронулась с места. Неприятная дрожь прошла по телу, и она замерла. От кончиков пальцев до самого сердца ее словно сковал холод.

Безвольными плетьми с деревьев свисали трупы. Побледневшие лица, разъеденная кожа, торчащие кости: то были люди и орки, иногда встречались худощавые эльфийские тела. Теперь они будто охраняли живительный источник.

– Человек человеку орк! – Когон сплюнул и направился к реке, Этель поспешно отвела взгляд и последовала за ним.

Но что-то сдержало. Словно стена, невидимая, но прочная, не пустила ее вперед. Этель сделала шаг, и грудь сдавило новым приступом холода. Когон уже добрался до берега.

С холма, поросшего папоротниками, падали водяные потоки, волны бурлили, и река разгонялась сильнее. Будто это не Вьюнка вовсе и не ее приток: казалось, что даже после разрушительного ливня течение было спокойнее.

Кончики пальцев зажгло, и, опустив взгляд, Этель заметила причудливые огоньки. Сердце подскочило, а во рту образовалась горечь. Захотелось проверить волосы, но ладони будто сковало жаром.

– Мы сможем перебраться, здесь мелко! – Когон крикнул с берега и занес ногу для решающего шага. Словно попавшая в путы, Этель не шевельнулась. Горло сдавило, и она вскинула раскаленные руки. Что-то по-прежнему не давало ей пройти.

– Стой! – она смогла лишь прохрипеть, но огоньки с ее пальцев сорвались и заслонили орка едва заметным щитом. Ударной волной его отнесло назад, невидимая стена перед Этель разбилась. Она бросилась к воде, пока орк потирал ушибленную шею.

– Что это было? Это ты сделала? – Он в два шага оказался рядом. Его глаза снова прожигали ее насквозь.

– Я н-не… специально… это что-то неподвластное нам! Что-то злое!

– Твои искорки только что отбросили меня, как пушинку! – надавил Когон, и Этель воскликнула:

– Кто-то не хочет, чтобы мы прошли! – Почему-то ей представилось это совершенно отчетливо. Странные пульсации внутри это подтверждали новой волной жара. – Это будто место смерти, и нам не нужно здесь находиться.

– Мы наберем воды и уберемся отсюда. По пути в Долину Нищих нет рек! – проворчал орк и достал флягу, но Этель, забыв, что ладони налиты жаром, перехватила его ладонь:

– Не надо. Смотри…

Когон вырвал руку, но взгляд опустил. Ее обжигающего прикосновения он будто и не заметил. В беспокойной воде плыли лица. Почти живые, распахнутыми глазами они смотрели в небо, но мертвецки бледная кожа говорила об обратном.

– Беглецы… – Когон вдруг пошел вслед за уплывающими образами. Его догоняли новые. – Империя найдет тебя, не сомневайся…

Этель нахмурилась, но на всякий случай направилась за ним. Между телами она заметила ядовитые потоки – розовые и зеленые – на первый взгляд чарующие, но ужасающие по своей сути. Словно навязчивая мысль, в один миг к ней пришло понимание: вода отравлена.

– Когон? – позвала она осторожно, но орк ускорил шаг. Течение разогналось тоже.

– Не мешай мне, человек! – Он не обернулся. – Они живы! Это мои сородичи, и я должен спасти их.

– Это ловушка! – Этель побежала, но орк быстро отдалялся, несмотря на то, что почти не отводил взгляда от воды. – Ладно…

Она выдохнула. Опустила плечи и вновь ощутила легкое покалывание в подушечках пальцев. Но на этот раз оно расплескивало тепло: незнакомая сила предупреждала ее, но забирала Когона. И раз уж она подчиняется магической воле, пусть служит!

– Не поддавайся, Когон, – Этель прошептала и подняла ладони. Почему-то сейчас захотелось принять в себе эту странность, людское клеймо навеки – магию. То, что закрыл в ней Лайонель, и то, что она по крупицам начала взращивать, спасая орка, который ее на дух не переносил.

Едва заметные искры заплясали над кожей, но вибрации изнутри пытались проникнуть наружу.

– Вернись назад, Когон…

Потоки энергии по ее зову легко сорвались с ладоней, и воздушный щит вырос перед орком. Когон сделал шаг, второй, остановился. Этель ждала.

Он глянул через плечо, затем в реку, затем повернул голову. На щите возник образ: зеленоватая кожа, клыки и острые скулы, глаза, очерченные острым угольком, но такие… нежные.

– Ты совсем близко, Когон. Не останавливайся, – теплый шепот заполнил окрестность, и если бы Этель не наблюдала со стороны, наверное, и она бы послушалась. По крайней мере, Когон не думая разбил ее преграду и поддался голосу.

– Нет-нет-нет, ты сможешь, борись! – Этель пустилась вслед за ним, попутно ловя силы для нового щита. Эта ворожба сама притягивалась к ней, ей даже не приходилось ничего делать или уметь: пожалуй, только принять то, что пряталось внутри нее долгие годы. А это место – место силы – буквально вырывало из нее магические потоки. И главное, она сама хотела этого и позволяла случаться неизвестному, но правильному.

– Это мир мертвых, Когон…

Невидимые нити магии проникали в его разум, но тот шел, словно очарованный.

– Ты не вернешься назад!

Этель воскликнула, будто на последней попытке вразумить орка, и ускорилась, но и Когон пошел быстрее; Этель перешла на бег, из реки вынырнули варги.

Вода выстрелила вверх мощным потоком, и где-то под грудью кольнуло. Мерцающий щит теперь накрыл ее. Орочьи псы приближались. Ядовитая слюна с их зубов сыпалась под крупные лапы, земля начинала дымиться.

– Уважай выбор орка, человек, – она услышала рычащий голос, стая наступала. – Ты на его земле.

– Это не его выбор! – Этель сжала кулаки. Нельзя уйти, нельзя оставить его, но что, если псы накинутся?

И они накинулись. Но не на нее – на Когона. Погнали вдоль берега, и он ускорил бег. Он уходил от погони, не подозревая, что впереди лишь беспамятство.

Впереди шумно падала вода – грань мира мертвых. Этель теперь отчетливо понимала, что он не должен ступить на нее, но псы нагоняли.

Бессмысленно бежать, бессмысленно вразумлять очарованного орка, но он нужен ей. Несмотря на придирки и вечное ворчание, он согласился на план Ильсо, согласился присмотреть за ней, пока они ведут переговоры. И пусть все должно было оказаться наоборот: он выступал гарантом ее безопасности, но теперь она сама обязана его спасти.

Этель закрыла глаза. Она увидела себя над пропастью, и псы развернулись с жалобным скулением. Когон не смотрел на них. И он шагнул.

Его дыхание стерлось, растворилось в бескрайних пучинах неосознанного, силы утекли вместе с потоками воды, а крепкое тело размылось бурными потоками. Тьма захватила его. В водопаде прожитых жизней по-прежнему мелькали мертвые лица, и сегодня они встречали живого.

В висках Этель пульсировала боль. Столько отчаяния несло это место, что над пропастью падших душ границы тела стерлись. Теплое покалывание в пальцах переросло в смежный поток. Тонкие нити, прочные, как сталь, вырвались из ее ладоней, перекрывая воду. Струи сломались, взмыли вверх и жадно впитали тепло угасающей жизни.

Этель сама стала этой нитью. Соединилась со своим видением телом и сквозь боль и дрожь в коленях протянула руку Когону.

Он смотрел прямо ей в глаза, видел что-то и даже слегка улыбался, но покачал головой. И упал.

Этель вдохнула. Тело уже вовсе ее не слушалось, и зов женщины с острыми скулами теперь подчинял и ее. Но две воздушные ленты, как два мягких покрывала, вырвались из ее ладоней и, словно долгожданного дитя, укутали сурового воина. В дрожащих руках Этель была целая жизнь, целый мир орка, который ненавидел ее, но в этот миг она видела все его прошлое.

Неведомый дар подчинился, потоки воздуха обволокли изнеможенное тело Когона и окрепли. Бурлящий водный поток разбился о них, как о камни, и взмыл вверх фонтаном. Но капли не вернулись в прежнее русло – они растворились под палящим солнцем. Река обмелела, мертвые лица растаяли. Когон вдохнул и ожил.

Этель дернула на себя каменные поводья, и он вышагнул на берег. Только что она подчинила мир мертвых своей воле. Но, глядя в тяжелые глаза орка, думала только о том, как бы снова не загорелись волосы.

Глава 6

Они упали оба. Слаженно, четко, как по команде, рухнули на землю без сил.

Когон успел только увидеть бледное лицо девчонки, а затем на его глаза будто легла темная повязка, и все пропало: звуки, запахи, ощущения реальности, физические силы. Остались только воспоминания, бурной рекой по-прежнему разливающиеся в дремлющем сознании.

Там было все как прежде: их племя, Чуткий лес, скрипучий, но до того знакомый голос старейшины Укмара, теплые глаза Зурхи, как угольки, и маки… вновь и вновь расцветающие у нее на животе. Она любила цветы.

Эти образы летели по кругу и всегда обрывались на алых цветах. Когон порывался вмешаться, вонзить топор в человеческого солдата прежде, чем успеет его меч отнять жизнь жены, но каждый раз опаздывал. Он не мог изменить прошлое. И не мог разгадать последние слова старейшины.

– Ты вернешься, Когон, – сказал Укмар ему в спину, когда все воины орков уже встали под знамена Ригарда, а он не мог уйти. Стоял и ждал, когда старейшина лично ему скажет. Старейшина, заменивший ему и отца, и мать. Стая летучих мышей тогда сорвалась из-под сводов Пещеры Памяти – священного места орков – и заглушила слова вождя писком. Но Когон услышал:

– Ты приведешь сюда человека, и тогда мы будем готовы. Умей отступить вовремя, умей просчитать ход врага, и тогда ты победишь.

Эти слова дали Когону надежду, что повиновение Человеку – лишь тактическое отступление орков перед решающим боем. Но чем дальше он отходил от племени, тем больше сомневался: Ригард собрал армию из орков, ящеролюдов, эльфов, людей и даже сатиров, ему удалось удержать дисциплину и сохранить боевой дух перед главным боем. Его армия взяла столицу, змеелюды сложили полномочия, а орки, выходит, по-прежнему отступали? Или уже проиграли полностью, не сумев поднять даже белый флаг?

Когон хотел верить, что старейшина знал больше и сейчас готовил силы для восстания, но вера эта с каждым днем угасала: слишком многое произошло после его ухода из племени. И, в частности, то, что его собственные сородичи дали присягу человеку, разорившему их дом.

Их лица мелькали у него перед глазами – отдельно от тела, расплываясь рябью в темноте, и в прошлых бытовых сценах, когда они еще были одним племенем и могли называться если не друзьями, то соседями. И особняком от всех – Гнехт, друг детства, ставший теперь правой рукой нового Императора.

Он выходил из самой темной глубины сознания, с двумя топорами, скалился и насмехался: он на стороне победителя, Когон проиграл. А у него был шанс не раз встать рядом с другом, облачиться в имперские латы, получать жалованье и жить в собственных покоях в одной из вилл славного Эшгета. Именно это повторял ему Гнехт из видения, напоминал юношеские споры, шутливые драки и жизнь в Чутком лесу – их связывало многое, и только один шаг Когона навстречу другу мог изменить его судьбу.

И на контрасте – разбитое кочевое племя на побережье Вьюнки. Разбитое самими орками, командирами армии Ригарда во главе с Гнехтом. И яростный рык Когона, бросившегося на старого друга с топорами – он явно не думал, что делал, но знал: что угодно лучше, чем предательство. Даже смерть.

Стоя у позорного столба на центральной площади охваченного огнем Эшгета, Когон терял сознание от беспощадно палящего солнца и глотал скрипящий на зубах песок – прежде чем приковать, его волокли по земле. Но он смирился и с этим. Пока на другую ночь к нему не явился Ильсо, и на два дня они укрылись в подполье, чтобы подлечить раны и поставить его на ноги.

От воспоминаний голова раскалывалась, что Когон не мог оценить, насколько давно это происходило: месяц или два назад, или же совсем недавно. И раз эльфа не было рядом, не приснилось ли ему такое необычайное освобождение?

Но, различив, наконец, тихий тоненький голосок, понял – не приснилось. И даже больше: это они вместе с Ильсо освободили Этель.

Она смотрела на него огромными лазурными глазами и тихонько водила по его предплечью холодной ладонью – что совсем не сочеталось с палящим солнцем, стоящим в зените. Кожа девчонки побелела, на щеке появилась ссадина, а во взгляде читался испуг.

– А ну! Руки прочь! – прорычал орк и, вырвав руки, тут же вскочил.

Но не успел сделать и шага, как перед глазами снова потемнело, в голове забили гонги, дыхание сперло, ноги подкосились, и Когон рухнул обратно на землю. В ушах стоял нестерпимый гул.

– Когон! – пискнула девчонка, и сквозь расплывшуюся реальность он различил ее обеспокоенное лицо. – Не торопись, лучше избегать резких движений.

Растерев раскалывающийся затылок, Когон буркнул:

– Воды дай. – И уже хотел последовать ее совету и разлечься на берегу, как Этель промямлила:

– Воды… нет. Совсем.

Она развела руками и кивнула в сторону русла, бывшего когда-то рекой Вьюнкой. Теперь же Когон увидел там только пустырь и ни намека на влагу.

– Это… что? – только и вырвалось с хрипом. Солнце в один миг будто стало еще жарче, и по спине сбежала струйка пота. С лица же пот тек почти непрерывно, что Когон его уже не замечал.

– Похоже на… ров? – неуверенно ответила девушка и пожала плечами. Разбираться в происходящем хотелось меньше всего, но… как они пойдут дальше? Как это вообще стыкуется с планами Ильсо? И вообще, как на это отреагируют сатиры – хозяева леса?

– Ров, не ров – плевать! – прогромыхал Когон и с усилием, теперь совсем неспешно поднялся. Во лбу запульсировало, но он дал себе пару мгновений, чтобы привыкнуть и сдержать головокружение. – Город здесь строить собралась?! Воду где брать будем?

Это походило на размышления самим с собой, потому что Этель только потупила взгляд и поспешила отойти с обзора. И тогда Когон все увидел сам.

Бывшее русло теперь и правда походило на траншею – ни капли влаги он не заметил на дне, а солнце все палило с еще пущей силой. По ощущениям, сейчас и впрямь стояло самое пекло: они выходили из лагеря утром, но сколько он пробыл без сознания? И, самое главное, от чего?

Когон снова увидел образы из сна, затем глянул на холм, откуда раньше стекала вода, затем – себе под ноги: тут было натоптано, и, судя по миниатюрной стопе, следы принадлежали девчонке.

– Что ты опять натворила?! – рыкнул Когон, оборачиваясь на Этель и параллельно бросая взгляды на берег. – Ты слышала журчание, я помню твои слова! Так какой треклятой вши тут происходит?!

– Просто вы… ты… Когон, ты мог утопиться.

Она пискнула и тут же сжалась, закрывая голову маленькими ладошками, будто ждала удара. И Когон бы ударил: ярость ярче солнца раскалилась у него в груди, что, казалось, из ноздрей сейчас пойдет пар. А потом он застыл. Резко, как по команде: вспомнил лицо Зурхи. Умиротворенное, неестественно бледное, но до того притягательное, какое он не видел при ее жизни, что непременно бы прыгнул хоть в пучину, чтобы ее достать. Чтобы вернуть любое прошлое.

– Тебе-то что? Меня жена звала! Я видел ее лицо, она была… живая!

Он говорил, а сам не верил себе, будто хотел оправдаться. Но зачем? Ведь он правда… хотел нырнуть.

– Реку заколдовали, – только выдохнула Этель, но в этот раз посмотрела смело. – Я случайно это поняла. Почувствовала.

– И потому иссушила всю воду?!

– Я не думала о средстве, – призналась Этель и уселась на землю. Растерла ушибленную щеку: когда-то умудрилась споткнуться? – Просто хотела вытащить тебя. Оказалось, могу.

– Теперь сатиры нас точно не выпустят! – буркнул Когон, с усилием поднялся, прошел мимо нее и принялся наматывать круги по поляне. Но в конце концов, обернулся и бросил ей в спину: – Со щекой что?

– Не знаю. Я… потеряла сознание, когда ты вышел из воронки. Наверное, ударилась. Тут камни у берега.

Когон только фыркнул: разбираться с ссадинами совсем не хотелось. Нужно было решать вопрос с водой, причем быстро. На дождь надеяться не приходилось, река иссякла, деревья будто стонали от засухи: их листья скукожились, кора иссушилась, ветви стали ломкими. А за ними, на более менее живой поляне, виднелись трупы повешенных.

Тревожное чувство засело в груди у Когона, будто кто-то за ними наблюдал, ожидая, когда же они промахнутся. И если то, что рассказала девчонка, было правдой, сейчас лучше всего им было уйти отсюда. Если кроме сатиров у них появился еще один враг, то с глазу на глаз лучше с ним не сталкиваться. Как минимум, стоит посоветоваться с Ильсо: он как всегда знает больше. Вот только об отравленной реке, судя по всему, не было известно даже ему.

– Уходим, – бросил Когон девчонке. Она сидела на земле скрестив ноги и, выставив голову навстречу солнцу, улыбалась. Шальная.

– Как будто у моря, – услышал Когон и нахмурился. Девчонка не поменяла положения. – Такое же солнце, такой же берег, такая же свобода. – Она вздохнула, Когон скрестил руки на груди и принялся выстукивать носком сапога неровный ритм. Губы плотно сжались.

– Моряки как раз возвращались в это время с уловом, – мечтательно продолжила она, и на этот раз Когон встрял в ее мечтания:

– Такими темпами и от моря ничего не останется, коли вздумаешь опять кого-нибудь спасать.

– Мне кого-нибудь не надо, – призналась Этель и поднялась. Отряхнула коленки. – Главное, чтобы вы меня до Долины Нищих довели, а там я сама. Устроюсь!

– Не умри от жажды, девочка, – колко заметил Когон. – А потом будешь решать, как притвориться невинной перед выгодной партией.

Вместо ответа Этель только задрала подбородок и, поправив прическу, направилась в заросли.

***

Пока они возвращались, магия больше не показывала себя. Как с ней обращаться, что произошло на берегу бывшей реки и, тем более, насколько высохла Вьюнка, Этель не имела представления. И потому старалась об этом не думать. Куда более насущным стал вопрос с водой. Особенно когда буквально полчаса спустя ее одолела жажда.

Когон тоже вымотался, Этель видела. Он тяжело дышал, время от времени постукивая тыльной стороной топора по деревьям, будто проверял наличие влаги внутри стволов.

Этель слышала, что в джунглях существовали растения, которые хранили сок, но какие и как выглядят, предстояло еще узнать. Поэтому когда Когон замедлялся у одного, она становилась у другого и повторяла те же действия, не представляя, в сущности, что должна услышать. Но раз Когон ничего не говорил и не делал никаких выводов, решила, что и ее попытки не увенчались успехом.

Пару раз Когон командовал ей замереть и слушал беспокойный лес – даже Этель считывала неровный шепот растений, – но кроме этого никаких звуков не возникало, и они продолжали путь.

А потом вдруг Когон остановился. Просто замер на полушаге, осмотрелся, принюхался и бросил:

– Назад. Живо за мою спину! – и вытащил топоры.

Дважды повторять не пришлось. Этель, увлеченная рассматриванием деревьев (чем отвлекала себя от мыслей о воде) и ушедшая на порядок вперед, тут же повиновалась и укрылась за мощной фигурой орка.

Его дыхание стало едва слышимым, шаги – осторожными, и сам он постоянно смотрел по сторонам и оглядывался, будто искал кого-то. Но когда лес стал редеть, и лучи солнца осветили просторную пустую опушку, Этель поняла, кого.

– Здесь стояла наша палатка, – прошептала она орку и от осознания, что именно произнесла, закрыла губы ладонью. Будто это было что-то запретное. Но вместе с тем это было и правдой: на поляне виднелись следы сапог, с краю, наспех засыпанное песком, располагалось костровище. Даже Когон подтвердил это кротким кивком:

– Без паники, девочка, – ответил он глухо. – Ильсо мог уличить засаду и сняться с привала, но… нутром чую, что мы тут не одни.

Он снова принюхался и бесшумно шагнул. Этель постаралась сделать то же. Получилось неважно – хрустнула ветка, и Этель приготовилась слушать очередную тираду в свой адрес, но Когон ничего не сказал. Плохо дело – значит, правда, есть опасность, что даже для вспыльчивого Когона нет времени на разборки.

Так, они продолжили идти и вскоре обогнули поляну, бывшую когда-то их лагерем. Снова начался лес, но ходу они так и не прибавили. Этель теперь тоже крутила головой по сторонам, но ничего не замечала. Услышала только, как громко стал дышать Когон, и всерьез запереживала: если даже он, бывалый воин – крепкий орк – испытывает волнение, что их может ждать?

Испугаться она не успела. Кто-то сзади накрыл ей рот ладонью и, схватив за пояс, резко дернул на себя.

Когон среагировал мгновенно: развернулся и, занеся над головой оружие, направил прямо ей в глаза. Его лицо исказилось злобой, оранжевые глаза налились красным, а из груди вырвался гортанный рык. Рука захватчика ослабла, а у себя на лбу Этель ощутила густую горячую жидкость. К ее ногам упало тело солдата с раной на шее. Тело человека.

Этель перевела взгляд себе под ноги, затем на орка, затем снова под ноги, потом осмотрелась вокруг – из-за деревьев показался целый отряд воинов в имперских доспехах. И были среди них не только люди.

Она не успела разглядеть – все перед глазами поплыло, и ее стошнило прямо на труп. Она согнулась вдвое, осела на колени и, переставляя под собой дрожащие руки, попятилась назад. Над ней стоял огромный орк с налитыми кровью глазами и массивным, покрытым морщинами от ненависти ко всему людскому лбом и неистовым оскалом. Нижние клыки вышли из челюсти, брови сдвинулись у переносицы, рельефные мускулы на руках запульсировали от усилия, с каким Когон сжимал топоры: с одним метким ударом он будто впал в неистовство и глядел ровно на Этель.

Его огромная тень полностью покрыла ее, и ей показалось, что солнце уже село, но Когон, издав утробный рык, метнулся назад и встретил топорами следующую жертву в имперских блестящих доспехах.

Земля будто ушла из-под ног Этель, руки по-прежнему дрожали. Когон, как скала, крушил каждого, кто налетал на него с атакой, его кожа была крепче брони, тело будто не получало ударов, его движения, несмотря на высокий рост и ширину плеч, отличались легкостью, а среди длинных волос, зеленых в тон кожи, выбивались светлые пряди, как у нее.

Как у нее…

Этель вспомнила про свои волосы, и виски зажгло. Дыхание участилось, ладони впились в землю, сердце неистово застучало: магический дар все решал за нее. Или… нет?

Она усомнилась, когда, едва дыша и уперевшись ладонями в колени, Когон усмешкой созвал неуверенно отступающих врагов. На его лице вылез злобный оскал, и он размазал чужую кровь у себя на скуле. А затем, чередуя хрип с гортанным, холодящим жилы хохотом, выпрямился и, указав куда-то между деревьев, провозгласил:

– Ну, конечно! Как я не догадался сразу? Это что, месть?

Он снова оперся ладонями о колени и, прокашлявшись, сплюнул кровью. К нему навстречу, отдавая знак людям уйти, вышел такой же крепкий и могучий орк. Только одет он был в белоснежный имперский доспех с золотой геральдикой, вышагивал величественно и на своего сородича глядел свысока. Когон даже сделал реверанс:

– Ваша светлость продажная шкура! Чем удостоен такой чести?

– Прекращай кривляния, Когон, насмотрелись уже, – поморщился орк. На его лысых висках отразилось солнце. Высокий черный хвост на макушке слегка колыхнулся. – Глупо было убегать – не юнец уже. Да и Император, если соизволит, отовсюду тебя достанет. И он, как ты понимаешь, соизволил.

Орк говорил надменно, но на дистанции. Люди в округе застыли будто в ожидании команды, Этель пыталась сосчитать импульс у себя в ладонях. Кожа возле ушей горела.

– Один бой, Гнехт, как в старые-добрые, – оскалился Когон и перехватил топоры. – Победишь – приглашай своего Императора, так и быть; проиграешь – не обессудь, мне еще наше племя спасти надо.

– Это далеко не игры, Когон! – воскликнул Гнехт, но остался недвижимым. – Пора принять новую данность: Император Ригард владеет нашими судьбами – всеми до единой, а наше племя… давно уже не наше. Ты разочаруешься, когда вернешься, поверь мне, и я предлагаю в последний раз принять благосклонность Императора.

– Это что же? Смерть у позорного столба?

Гнехт ухмыльнулся и кивнул кому-то из солдат. Из зарослей показались трое сатиров и вынесли огромный двуручный топор. Так вот кому они доносили! Самом Императору!

Когон, видимо, тоже это понял и, не давая опомниться ни скользким козлоногим, ни сородичу, сделал выпад не глядя. И налетел на блок стального двуручника. Сатиры разбежались, черноволосый орк ухмыльнулся:

– Мы теряем время, дружище, но если ты хочешь…

Он замахнулся, Когон прокатился по земле и попытался задеть его снизу. Но имперская сталь сапог даже не поцарапалась. На солнце блеснули золотые вензеля, что-то горячее кольнуло в висок, и Этель поняла – пора.

Поняла, что сейчас вспыхнет, испугается, привлечет внимание, и Когон, воспользовавшись суматохой, повергнет врага, а остальные сбегут. Но что делать дальше, и как тушить волосы, Этель даже не подумала.

Она только коснулась висков и заметила, что начинают тлеть волосы, как оба топора Когона вспыхнули ответным пламенем и, занесенные уже над шеей противника, опалили край его доспеха. Следом показалась черная тлеющая борода.

Гнехт вскрикнул и от неожиданности выпустил топор. Когон, пятясь от внезапного пламени, покосился на Этель. В его глазах читался неподдельный испуг, от чего внутри Этель затеплилось что-то вроде гордости.

Но вместо благодарности на лице Когона отразился новый приступ ярости, направленный в этот раз уже точно в ее сторону. Он разбежался и перелетел Этель в прыжке, как неугодное препятствие. Над головой вспыхнули топоры, лицо обдало жаром. Ладони, раскалившись то ли от захватившего ее ужаса, то ли от потери контроля над ситуацией, сжались в кулаки. За спиной Когон продолжал бороться с одним из солдат, и Этель попятилась.

Далеко она не ушла: чья-то ладонь снова накрыла ей губы, возле поясницы возникло что-то острое, и потом нахальный голос прогромыхал прямо над ее ухом:

– Я нашел твой маленький секрет, Когон, бросай оружие. Твое счастье, что наш новый Император прекрасно изъясняется не только на языке стали. И, поверь мне, тебе стоит его выслушать.

Двое орков выросли по обе руки от Когона, и, бросив презренный взгляд на сородичей, он опустил топоры.

Сердце Этель застучало где-то в горле, ладони задрожали, воздух из легких пропал: они в ловушке! И живот снова скрутило тисками от жажды.

Будто вторя ее мыслям, огонь на лезвиях топоров пропал. Когон расправил плечи и с гордостью позволил себя схватить. Но смотрел теперь только на нее, будто пытался считать мотивы.

Однако Этель сама их не знала. Пламя потухло, пульсации в висках пропали: огненная сила покинула ее в самый неподходящий момент. Именно сейчас им с Когоном нужно было биться и побеждать, но она, как всегда, все испортила. И знала, что орк своим немигающим взглядом хотел высказать ей то же.

И лишь когда острие чужого оружия пихнуло ее в спину, а Когона схватили и толкнули навстречу ей, вдруг Этель поняла, что в молчании ее дара была иная причина: впервые с момента их встречи во взгляде Когона читалось смирение.

И ее сила, как раба, ему подчинялась.

***

Пока их вели под конвоем, Когон на нее даже не смотрел. Фыркал время от времени и обменивался колкостями со старым знакомым. Его крепкие руки, даже связанные, продолжали дрожать от усилий, но гримаса ярости спала: не с кем уже было драться. Да и положение оставляло желать лучшего.

Сама Этель скорее наблюдала за происходившим с любопытством, нежели боялась: разглядывала солдат, конвоиров из числа людей, орков и ящеролюдов. И не было сейчас среди них никаких отличий: они все подчинялись Императору и выполняли долг.

Волосы и их внезапное воспламенение Этель больше не заботили: жар спал, пыл боя прошел, причины пугаться или сопротивляться плену не было. Более того, видя, что и Когон, и Этель буквально валятся с ног от обезвоживания, их напоили из металлических имперских фляжек.

В глубине души Этель надеялась, что они пройдут еще немного, и их спасут Ильсо с Оргвином – не могли же они пропасть бесследно! Да и у эльфа с самого начала имелся какой-то план. Только, кажется, он пошел ослу под хвост, так как им с Когоном не только не удалось набрать воды, так еще и речка полностью высохла. Но все-таки, вглядываясь в густые южные заросли по обе руки от имперской делегации, Этель надеялась увидеть среди плотных листьев хитрые глаза эльфа или добродушную улыбку гнома.

Тщетно: вплоть до самого выхода из леса им никто не встретился. Иногда Этель замечала сатиров, но те либо смиренно пропускали шествие императорской стражи, либо провожали поклонами и благими напутствиями. Они отдалялись от места их бывшего лагеря и с каждым шагом Этель становилось тревожнее: куда их ведут? Для чего? Где Ильсо и Оргвин? Понурый взгляд Когона под ноги говорил, что его терзают те же думы.

Однажды их взгляды все же встретились (или орк просто не выдержал ее испытующего взгляда и повернул голову), но в нем Этель не нашла утешения: Когон точно так же не имел представления, куда их ведут.

Они узнали только к вечеру, когда вышли на самую окраину леса, к маленькому костру и простенькой, наспех поставленной палатке. На земле были расстелены два сенника, на которых, скрючившись, сидели две фигуры: Оргвин и Ильсо. Услышав шум со стороны леса, они оба выпрямились и даже вскочили, но тут же рядом с ними оказались четыре стражника и пригрозили оружием.

Ильсо перехватил взгляд Когона, Оргвин смиренно перевел взгляд с Этель на эльфа и на провожатых. Солдаты не сбавили хода. Гнехт, напротив, вышел вперед и указал своим, где оставить пленников. Сам скрылся в ближайших зарослях.

Но вернулся достаточно скоро – ни Когон, ни Ильсо не успели переброситься и фразой. Хотя, судя по тому, что и она сама, и орк с ног до головы были обляпаны кровью, вопросов у товарищей хватало.

– Перед вами его императорское величество Ригард Объединитель, – провозгласил Гнехт, и все воины сопровождения упали на одно колено. Этель, как и ее спутники, заозирались по сторонам.

– Поднимайтесь, господа, – услышала Этель мягкий властный голос, прежде чем заметила говорящего. Солдаты позади нее и вокруг небольшого лагеря повиновались. Ильсо напротив нее хмурился и изо всех сил старался не повернуть головы в сторону бывшего господина. Когон, напротив, задрал голову и в порыве подался вперед, что один из стражников преградил ему путь лезвием меча. Оргвин хитро щурился, Этель наблюдала. И, в конце концов, увидела того, перед кем все склонились.

Казалось, даже птицы замолчали – только ветер кружил песок поверх далеких барханов. Впереди, за лесом, расстилалась пустыня: теперь Этель отчетливо различила пески. Но даже в сумерках – и особенно в оранжевом свете костра, оттеняемом силуэтами стражи – ее притягивала необъятная даль. И прежде чем она унеслась мыслями в далекие просторы, ее взор приковался к почтенному гостю.

Император был высоким и крепко сложенным человеком. Молодым, как представилось Этель. Белый металлический нагрудник сверкал золотыми вензелями, ярко выраженные мускулы были обтянуты кольчужными вставками, соединяющими золотые наплечники и пластинчатые наручи. Даже несмотря на то, что его лицо скрывал шлем, ей почему-то казалось, что он очень красив – таким притягательным и приятным оказался его голос.

– И вновь приветствую тебя, Когон, – проговорил он мягко, – и тебя, Ильсо. – Император даже несколько склонил голову в знак уважения воинам, стража осталась неподвижной. Гнехт скрестил руки на груди, широко расставил ноги и с высокомерным видом посмотрел на своих бывших сослуживцев. Император напевно продолжал: – А также ваших спутников – полагаю, таких же беженцев из Эшгета. Не поведаете причину ухода?

Когон фыркнул и отвел взгляд, Ильсо и вовсе покосился на свои клинки у палатки. Его рывок сдерживали лишь мечи стражников, окруживших их небольшой лагерь. Впрочем, Оргвин улыбался и смотрел прямо в глаза Императору.

– Дух приключений, милорд. – Он даже склонил колено. Ильсо с Когоном переглянулись, но не шевельнулись. Этель наблюдала. – Слыхал, что мир нынче изменился, а годы все идут. Стыдно помирать невеждой.

– Невежливо покидать свой народ, гном, – ответил Ригард сухо. – Поднимись с колен.

Оргвин повиновался, но ответил сразу:

– Невежливо изгонять сородича из-за его страсти, милорд.

Император усмехнулся, и Этель увидела, как потеплели его глаза. Вот только холодный блеск стали сделал безмолвный его ответ почти невидимым. Он сказал:

– Коли так, то, полагаю, вам будет в радость выполнить заодно и мое поручение. – Гнехт подал свиток и вложил в его ладонь. – Наверняка вам известно, какая уготована участь беглым узникам и дезертирам. Здесь все подробно расписано. Однако, – он разорвал свиток надвое. Ветер смешал обрывки с песком и скрыл под покровом бархана, – уверен, что вы даже не взглянете на содержание этой бумаги.

Этель замерла. Ее не казнят? Не уличат в измене? Не вернут в темницу и не оставят там до конца дней? Вероятно, у нового Императора с мягким голосом припасены пытки похуже.

– По приказу Империи вы отправляетесь на край пустыни, в Хрустальную Цитадель. За ее стенами, по преданиям, скрыт Последний Оазис и неиссякаемый источник влаги. Ваша задача – проложить путь нашей армии и дождаться подхода основных сил в Последнем Оазисе. Эта цитадель не исследована со времен войны рубиновых чаш. Говорят, она неплохо сохранилась, и, значит, мы ее покорим.

– Почему мы? – прорычал Когон.

– Мы однажды уже неплохо сработались, не так ли? – человек сказал твердо. – Чем не повод возобновить прежние деловые отношения?

– И что же? – подхватил Ильсо. – Ты осыплешь нас золотом? Слепишь бюсты с нашими лицами?

– Я оставлю вам жизнь, дорогой Ильсо. Полагаю, это достойная плата. – Император поднял одну руку, и стража сложила мечи. Этель мысленно выдохнула: ее не вернут в темницу. Она лишь поможет новой Империи стать сильнее.

– Если нас раньше не заплюют ядом песчаные гадюки, – хохотнул Оргвин. – Но я согласен.

Когон медлил. Этель видела, как дрожат от усилий его пальцы, сжатые в кулаки. Эльф пихнул его в бок.

– У нас нет выбора, Ильсо, – Когон выдохнул. – Мы снова на службе Империи.

– Клятву брать не буду. – Император кивнул и подошел к Этель. По коже пробежал холодок. Его величественный стан не допускал спора. – Ну а ты, девочка? Каков твой ответ?

Слова застряли где-то в груди. Два серых глаза напротив застыли в ожидании. Перед ней… сам Император? А может быть, и вовсе вся покоренная им Империя.

– Я…

– Она с нами, – рявкнул Когон, но его порыв приблизиться оборвал меч стражника. Орк бросил на нее суровый взгляд и вернулся на место.

– Да. – Она опустила голову и закрыла глаза. Если и должно было что-то изменить ее жизнь, то путешествие по неизведанной пустыне в компании трех странных спутников весьма и весьма ее устраивало.

– Хорошо, – легко согласился Ригард и, взмахнув плащом, вышел за пределы лагеря. – Бумаги никакие не даю: как вы понимаете, это неофициально. Официально вы трое преданы гильотине. – Он повернулся к воинам. А, обращаясь к Этель, добавил: – Не волнуйся, они тебя не тронут. За вами пойдут мои люди, на расстоянии.

– Гнехт?! – взревел Когон и все-таки оттолкнул стражника. Другие по периметру лагеря тут же обнажили мечи. – Если это будет он, пусть сейчас нас рассудит поединок!

– Вернись на место, Когон, – спокойно ответил Ригард на выпад орка. Гнехт даже не повел ни одним мускулом. – У Гнехта есть дела поважнее, чем возиться с беглыми преступниками: он теперь моя правая рука. Не жалеешь? А мог бы быть ты…

– Пусть я буду числиться дезертиром, чем предателем! – выпалил Когон и уселся на подстилку у костра, будто показывая, что не намерен больше ни с кем разговаривать. Ильсо ухмыльнулся, явно одобряя жест друга, но и Ригард ответил с улыбкой:

– Я рад, Когон, что ты не меняешься. Тем скорее я получу твою верность.

– Этого никогда не будет, – процедил орк сквозь зубы и протянул руки к огню. Этель почувствовала, как зашевелились волосы.

– Ты уже у меня на службе. Третий раз. Видишь, как я благороден: даю тебе третий шанс на искупление. Будь благороден и ты – найди Источник для людей из Фолэнвера и будь свободен. Навсегда.

– Просите найти источник, а нас отправляете без воды, – вмешался Оргвин и проговорил заговорщицки, не убирая улыбку. – Река-то, превеликий господин, в другой стороне осталась.

Ригард поднял правую руку, возле него оказались помощники и поставили чан с водой. Глаза Этель округлились, и покалывание в висках тут же пропало: она уже предвкушала будущее блаженство. И Император подтвердил ее чаяния:

– Хоть купайтесь. Но найдите мне Последний Оазис. Даю вам четыре децены: в конце Сезона Солнца мы встретимся в Хрустальной Цитадели. А если вздумаете свернуть, моя разведка знает, что делать.

Ильсо тихо хмыкнул – мол, кто еще кого переиграет, – но тягаться с мощью самой Империи даже на словах не решился. Опустил взгляд и присоединился к Когону греть руки, хотя солнце еще не зашло, и от леса парило теплом. Но тени сгущались, и Этель невольно улыбнулась: их ждал уютный вечер с водой, что еще нужно? Они, все четверо, нашлись, никто не был ранен, а смыть кровь с лица в конце трудного дня – самое желанное блаженство.

– Разведке нечего опасаться, превеликий господин, – снова улыбнулся Оргвин. – Если мы не дойдем, значит, нас сожжет солнце или сожрут песчаные гадюки: даже руки марать не придется.

– Не сомневаюсь, что у вас получится, – ответил Ригард натянутой улыбкой и, не говоря больше ни слова, развернулся и скрылся в лесу. Вся императорская делегация последовала за ним.

Этель проследила, когда скроется последний солдат и с облегчением перевела взгляд на спутников: она впервые осознанно и от всего сердца была рада их видеть.

Глава 7

До самой зари вокруг лагеря бродили тени. Оборачиваясь на каждый шорох, Когон даже не решился улечься спать: мало того, что в округе сновали враги, так еще и внутри отряда следить за спокойствием приходилось.

Несмотря на то, что присмотреть за девчонкой вызвался гном и даже смастерил ей простенький ковш, чтобы она смогла облиться живительной водой из чана, он то и дело поглядывал в сторону зарослей, откуда доносился плеск и тихое пение. Оргвин бродил в округе и смотрел себе под ноги. Но молот все же на всякий случай прихватил. У тревожного огня остались Когон и Ильсо.

– Ну и в чем был план? – шевеля тлеющие угли, негромко спросил орк. К ногам полетели искры.

– Провалился, – признался Ильсо со вздохом. – Козлы сдали нас с потрохами. Теперь мы знаем, кому они доносят.

– А могли бы и не выпустить вообще-то, – проворчал Когон и поднял взгляд. – Задавили бы числом при желании.

– Думаешь, Ригард распространил на нас ориентировки?

– Думаю, что надо советоваться прежде чем что-то утверждать.

Когон зло зыркнул на друга, но тот только ухмыльнулся:

– Ой ли, Когон! Кто это у нас сидит в кровище с ног до головы?

– Думаешь, был выбор? – вспылил орк. – Вы сами же повесили на меня девчонку! И как я должен был справляться? За ней же глаз да глаз!

– И поэтому вы вернулись без воды, – закатил глаза Ильсо. – Ты не уследил? Или она напиться не хотела?

– Похоже, что не хотела, – сплюнул орк. – Пока я шел до берега, русло высохло!

– В каком это смысле? – нахмурился эльф.

– Угу, в прямом! И не пялься на меня так! Говорю, что видел!

Когон бросил палку в костер и поднялся. Ильсо вырос рядом:

– Нет уж, расскажи, Когон, – пропел он, – это весьма занимательно.

– Ничего занимательного! Она просто все портит, и думать тут не о чем! Ходячее горе.

Над бровью вдруг заиграла вена, и в голову, будто стрелой, что-то ударило. Но признаваться в том, что видел, стало как-то совестно: да и какая вообще разница? Прошлое – это только его бремя.

– Но в ней магия, понимаешь? Нам это полезно! Тем более, когда нет выбора, и придется волочиться через всю пустыню.

– Это самоубийство! – Когон бросил на друга быстрый взгляд, но сразу развернулся к темным барханам: по ним бродили тени – люди Императора. На небе вышла серая луна, горячий песок отдавал тепло парящему вблизи леса воздуху. – Никто не пересекал пустыню, Ильсо. Нам не найти Хрустальную Цитадель. А что за ней, так и вовсе – одному святому Бронгу известно. – Он коснулся кулона племени на своей груди. Потянул резко, что шнурок впился в шею, но резко отпустил: если Гнехт предал, он тем более обязан помнить. И процедил: – Но всякие боги кинули нас, когда позволили выйти Ригарду из Фолэнвера, так что… гиблое это дело. Надо избавляться от слежки и уходить.

На последней фразе он понизил голос и посмотрел на друга пристально, будто хотел, чтобы тот считал скрытый смысл в его взгляде. Но Ильсо отреагировал бурно:

– Вот это самоубийство, Когон! – воскликнул он, но, будто спохватившись, что их могут слышать совсем не те, кто должен, понизил голос до полушепота: – Если мы выйдем на слежку, которая непременно за нами будет, и сам Император это подтвердил, не факт, что мы с ней справимся. Даже втроем.

Он посмотрел так же выразительно, и на сдержанный рык Когона для убедительности покачал головой. Пару мгновений они безмолвно пытались переубедить друг друга взглядами, но орк как обычно выдохнул первым и забубнил под нос бессвязные ругательства. Ильсо продолжил:

– А если справимся, то не факт, что рядом не скрывается другая.

– Так выясни это! Это же твой профиль!

– Я один, Когон, а их может быть бесчисленное множество: цепочка, ведущая прямиком в Эшгет. И мне бы не хотелось попадаться. А так… у нас будет шанс уйти.

– Где? В Хрустальной Цитадели? Уверен, что Ригард сдержит обещание?!

– Да хоть и там, – кивнул эльф. – Если повезет, то сможем скрыться раньше. Не знаю – смотря что там в пустыне. Но возможности будут. Неявные. В конце концов, песчаные гадюки опасны не только для нас, но и для человеческой разведки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.