Каролина Снежная
Скоро будем

Глава 1

– Эта жара меня доконает, – сказала Лу, отодвигая шторку.

– Ну, она почти закончилась, – пробормотал Рид.

– Да? Так это ненадолго!

Рид отдёрнул шторку на своём окне и молча уставился в него. Вид открывался унылый до невозможности, но даже это лучше, чем очередная ссора с Лу. В последние недели у неё явно начали сдавать нервы. И если первое время она ещё пыталась себя контролировать, то теперь просто раздражалась по любому поводу.

Он мог её понять. Ему было не легче. Но конфликт – лишний стресс. Бессмысленная трата сил, которых и так почти не осталось. Плюс у ссор если и был, то только один – они занимали время. Какое-никакое, а развлечение. А уж тем более здесь и сейчас… Но Рид предпочитал помалкивать и не ввязываться в разборки с Лу. Дороже выйдет.

– Как же меня выматывает эта жара! – уронив голову в руки, простонала Лу.

Она делала вторую попытку. Рид понимал. Поэтому не отводил взгляд от окна.

– Здесь вообще бывает не жарко? Осень, зима, что-нибудь? Это же просто какой-то ад на земле! – вскинув руки, возмутилась Лу.

– Ну, сейчас не жарко… – он пожалел об этом ещё до того, как успел договорить, и прикусил язык, но было поздно. Дурак, Рид, какой же ты дурак!

– Ах не жарко! Серьёзно? Сейчас не жарко! Какой ты наблюдательный, Рид, только вот весь день до этого была такая жара, что на крыше нашей машины можно было воду кипятить! – говоря про крышу, она многозначительно ткнула в неё пальцем. – Уверена, крыша до сих пор не остыла. И здесь до сих пор душно, как в жопе, хоть жара, как ты верно заметил, и спала! – она откинулась на своём сиденье и выдохнула, закрыв глаза. Рид даже понадеялся, что буря миновала. Но это была слабая надежда. Слишком хорошо он знал свою спутницу.

Однако на целую минуту воцарилась тишина. Лу так и сидела с закрытыми глазами, напряжённая, как струна. А потом серьёзно посмотрела на Рида:

– Ладно, Рид. Прости. Меня просто всё бесит, дело не в тебе.

– Я знаю, – спокойно ответил Рид, чувствуя благодарность за то, что в этот раз она взяла себя в руки.

– Что ты знаешь?

– Ну, что дело не во мне…

– Ах, ну конечно, ты всегда ни при чём!

«Вот сука!» – подумал Рид, едва сдерживая желание сказать это вслух. Как, как ей это удаётся! Сука!

Он молчал. Насупившись, Рид уставился в своё окно и дал себе слово во что бы то ни стало избежать ссоры с Лу.

– Ну вот опять, в твоём стиле! Чуть что, ты сразу молчишь и отворачиваешься! Ты игнорируешь проблемы, Рид! Как можно что-то решить, игнорируя это?

Рид не сдавался. Краснел, но молчал.

– Я понимаю, Рид, тебя всё устраивает, ведь иначе ты бы не продал наш остудитель! Тебе-то что? Ты, видимо, любишь раскалённые машины, раз продал НАШ остудитель, да?!

Это был запрещённый приём. Рид чуть не подскочил. Он медленно повернул голову в сторону Лу и устремил на неё испепеляющий взгляд. Но молчал. Из последних сил.

– Так что, конечно, ты ни при чём, Рид! Ты всего лишь продал НАШ остудитель, но в этой нестерпимой жаре ты совершенно не виноват, да, Рид?!

– Но нам нужны были деньги! И тогда мы были в холодном регионе, ты же постоянно там мёрзла, забыла? – возмутился Рид с видом человека, который знает, что обречён, но всё ещё верит в чудеса.

– Так, значит, это моя вина? Как удобно! Остудитель продал ты, а виновата – я. Здорово, великолепно!

– Нет, нет, ты не виновата, Лу, прошу, давай не будем, – взмолился Рид.

– Конечно, не будем, Рид. Мы же уже выяснили, что это я во всём виновата, так зачем продолжать, да? – ехидно сказала Лу, пристально глядя на него.

Рид вцепился обеими руками в руль и молчал, буравя взглядом багажник впереди стоящей машины.

– Ну и ладно, Рид, как скажешь, белый и пушистый святоша!

Лу выпрыгнула из машины, хлопнула дверью и машинально запустила руку в нагрудный карман рубашки. Вытащив почти пустую пачку сигарет и зажигалку, она какое-то время ещё стояла, глядя вдаль, на красный закат. Потом закурила и выдохнула с облегчением. Первая сигарета за целый день. Прохладный вечерний ветерок в волосах. От нестерпимой жары, пожирающей всё вокруг днём, действительно почти ничего не осталось. Снова можно было дышать. И курить.

Она залезла на заднее сиденье и достала свою походную сумку. В переднем кармане, который служил ей кошельком, было негусто. Взяв пару мятых купюр, она закрыла дверь и устремилась к закату. Сто пятьдесят четыре шага до оврага, за которым располагалась маленькая деревушка.

– Лу! Лу, подожди! Купи мне виски! – кричал Рид ей вслед.

– Пошёл на хер, – тихо пробурчала Лу.

Она шла торопливо, чтобы как можно быстрее оставить позади эту безнадёжную пробку. Миновав гигантский баннер с надписью «Сектор 1021», поёжилась, думая, стоит ли вернуться за ветровкой. Вечерами этот район окутывала приятная прохлада, но после дневной жары к ней надо было привыкнуть.

– К чёрту, – подумала Лу и пошла дальше. Меньше всего ей хотелось снова лицезреть эту бесконечную вереницу стоящих машин.

Овраг уже окутали сумерки. Она шла по пыльной тропинке на свет и звук деревушки, надеясь найти там хоть какое-то утешение. Двери бара «Красный Корабль» были всегда открыты для таких, как она. Обожжённых дневным зноем, утомлённых до смерти вечным ожиданием дорожных обитателей. Больше всего ей хотелось принять душ, выпить и выспаться как следует на нормальной кровати. От постоянного сна в машине жутко болели ноги и поясница, а шея, казалось, целиком состояла из мышечных зажимов, и она постоянно делала вращательные движения головой, уже даже не замечая.

Денег хватало только на две опции из трёх.

И начать надо было с душа. Однозначно.

– Дэн, есть свободные душевые кабины?

Бармен улыбнулся Лу, бессильно облокотившейся на стойку.

– Твоя удача, только что освободилась восьмая.

– Будь моя удача, у вас бы имелась хотя бы одна ванна с джакузи, – сказала Лу, кладя на стойку смятую купюру.

– О, кто-то не в настроении! Ну, ничего, после душа мне будет чем поднять твой мятежный дух, Лу! – ответил Дэн, забирая деньги одной рукой и протягивая ключ на шнурке другой.

– Неужели в кои-то веки продашь мне нормальный ликёр, а не это ваше мерзкое пойло!

– И как только Рид тебя терпит! – добродушно рассмеялся Дэн.

– Молча.

Она направилась к восьмой душевой кабине, вцепившись в ключ на шнурке, как в спасательный круг.

Дорожным жителям даже такая убогая, грязная и вонючая душевая, как в «Красном Корабле», казалась раем. И Лу, несмотря на ударивший в нос запах плесени и гнили, вздохнула с облегчением, закрывая за собой дверь восьмой кабины на ключ.

Денег у них с Ридом было немного, иногда удавалось подработать или что-то продать и пополнить запас наличных, но удавалось редко. И чаще всего невыгодно. Практически все, кто их окружал, едва сводили концы с концами. А местная элита, то есть владельцы больших и комфортабельных домов на колёсах, которые, быть может, и имели достаточно денег, чтобы заплатить достойную сумму за тот же остудитель или портативный очиститель воды, как правило, в них не нуждались. Имели свои, лучше и новее.

Поэтому в душ они с Ридом ходили два раза в неделю. Не больше. Некоторые жители пробки ходили реже. Кто-то, возможно, не ходил вовсе. Но это для Лу было из области невозможного. Она готова была экономить на чём угодно, но только не на душе, сигаретах и книгах.

В те редкие удачные дни, когда Рид умудрялся что-нибудь продать, они «гуляли на широкую ногу» – то есть благостно напивались и отсыпались в «комнате с комфортабельной кроватью для дорожных гостей». Действительно комфортабельную кровать Лу не видела лет эдак пять уже, но за это время она, к счастью, научилась довольствоваться тем, что есть. Об остальном можно было помечтать на досуге. И у неё было достаточно времени, чтобы мечтать. Очень много времени.

Поэтому мечтать Лу почти перестала. Приберегая это для особых случаев. Если бы только они хоть иногда, да случались в этой дыре под названием «Сектор 1021».

Раздевшись и плотно закрыв двери душевой кабинки, Лу включила воду. Прохладную, потому что другой не было. На маленькой пластмассовой подставке лежал обмылок. Он служил и гелем для душа, и шампунем. Одно посещение душевой составляло десять минут. За эти десять минут нужно было успеть раздеться, помыться с ног до головы, вытереться старым дырявым полотенцем, высушить голову феном, который, кажется, был старше, чем сама миссис Эммерс, грузная и ворчливая вдова, владеющая «Красным Кораблём», одеться и вернуться к барной стойке, чтобы сдать ключ и полотенце. Но Лу всегда немного задерживалась. Минут на пять. Дэн не ругался. Может быть, именно на неё, потому что не хотел перебранки (Лу давно уже не лезла за словом в карман), может быть, вообще ни на кого из дорожных, потому что понимал, что поход в душ для них – это святое таинство. Возможность хоть немного взбодриться, почувствовать себя человеком, а не запчастью собственного автомобиля, и, конечно, развлечение. В отсутствие развлечений как таковых. И всё, что не было связано с торчанием в «Секторе 1021», его обитателям хотелось растянуть, посмаковать, прочувствовать. Во-первых, чтобы отвлечься от бесконечного ожидания. Во-вторых, спешить дорожным было некуда. Вся их жизнь давно превратилась в стояние на месте. Незавидная участь. Хотя и не самая худшая из возможных.

Лу смывала с себя дорожную пыль, запах машинного масла и пота, тоску и обречённость. В эти несколько минут груз реальности, казалось, действительно падал с её загорелых плеч, и Лу выпрямляла спину, вытягивала шею и дышала свободно, полной грудью.

Пока капли воды стекали по её голому телу, а руки пахли мылом, взгляд её был совершенно отстранённым, она смотрела словно бы сквозь пространство, ни на чём не фокусируясь. Машинально возвращала обмылок на место, выключала воду, открывала дверцу душевой и, не глядя, выхватывала из окружающего мира дырявое банное полотенце. Всё ещё пребывая в трансе, она вытиралась, сушила голову и одевалась. И только поворачивая дверную ручку кабинки номер восемь, она снова падала в реальный мир. В шумный, пропахший дешёвым пивом и жареным арахисом мир придорожного бара «Красный Корабль» и в навсегда сошедший с ума, самим собой обезображенный мир снаружи.

Ещё не до конца пришедшая в себя, она ковыляла к барной стойке, изучая липкие пятна на полу.

– Лу! С лёгким паром!

Она узнала его, ещё не успев поднять голову. Конечно, это был Крейг. Он сидел за барной стойкой, развернувшись к ней, и хлопал ладонью по соседнему табурету. Крейг улыбался во весь рот. Впрочем, как всегда. И это, чёрт возьми, была самая заразительная улыбка на свете.

– Крейг! – Лу радостно обняла его, после чего, оставив правую руку на его сутулом плече, ненадолго задержалась, рассматривая своего давнего друга.

– Как же я по тебе соскучилась, бродяга, – от улыбки у неё уже сводило скулы, но она ничего не могла с собой поделать.

– И почему ты мне так не радуешься, Лу?! – рассмеялся Дэн.

И не удостоился даже коротенького презрительного взгляда. Не солоно хлебавши Дэн взял с барной стойки ключ от восьмой душевой кабины и повесил его на один из гвоздей, вбитых в панель за его спиной.

Оборачиваясь, он поймал взгляд Крейга, который добродушно подмигнул ему.

«Ох уж этот Крейг, – подумал Дэн, – вечная душа компании».

– Да, давненько мы не виделись. Новостей у тебя, наверное, полно.

– Конечно, Крейг, жизнь так полна событиями, что уже трещит по швам. Прям даже не знаю, как всё успеть.

– Я бы предложил начать с выпивки, Лу. За встречу.

И Крейг показал Дэну два тощих пальца, кивая в сторону джина.

– Ну нет, дружок, я, конечно, тебе очень рада, но сегодня ограничусь пивом.

– Не говори глупостей. Я плачу.

– И речи быть не может. Плачу я. Джин и тёмное пиво, Дэн.

– Лу, не обижай старину Крейга, у меня не так уж много радостей в этом захолустье. Будь другом, не упрямься.

– Договорились, пьём джин и платим пополам.

– Нет, и не спорь со мной, мала ещё, – гаркнул Крейг и шутливо стукнул кулаком по барной стойке.

Дэн, уже не раз наблюдавший этот спектакль, налил два стакана джина, разбавив один из них тоником (Лу всегда говорила, что пить хороший джин с тоником – кощунство, но пить его джин без тоника – самоубийство), и поставил перед воркующей парочкой.

Это были его любимые люди. Ну ещё Рид. По крайней мере, в те недолгие десять-двадцать минут, которые требовались ему, чтобы накидаться в хлам. Потом Рид уже не был Ридом. Он превращался в молчаливое созерцание, неподвижно сидящее в углу. Рид пил редко. Потому что пить ради самого процесса не умел. Ему нужен был результат – отключка, забытьё. И, чтобы раз в десять-пятнадцать дней позволить себе такой результат, он экономил всё остальное время. Лу, напротив, могла всю ночь сидеть над одним стаканом. Ей достаточно было немного захмелеть. По-настоящему пьяной он её никогда не видел. И ему было любопытно, что это было бы за зрелище? Но больше всё-таки страшно. Кто знает, во что она превратится после убойной дозы? Возможно, в остервенелого монстра, который за две минуты разнесёт всё вокруг. Дэн бы не удивился.

Но Лу он любил. Сам, правда, толком не понимал, за что именно. Она была резкая и ядовитая, эта Лу. Но в её готовности всегда ответить на вызов, принять удар было что-то очень живое, энергичное. А энергичных людей вокруг Дэна почти не осталось. И мрачная, саркастичная и колючая Лу в этом смысле работала одна за всех. После её визитов Дэну хотя бы было, что вспомнить. Даже в те вечера, когда она посылала Дэна подальше с его задушевными беседами и просто молчала над стаканом, она молчала громче и красноречивее, чем горланили все пьянчуги вокруг неё, вместе взятые. И Дэн относился к ней с уважением. На которое Лу было плевать. Отчего он уважал её ещё больше. Эту странную, отрешённую, но всегда готовую наброситься на тебя кобру.

Крейга же он любил по самой очевидной причине: Крейг всегда был добр с Дэном. Да и вообще… со всеми.

У дорожных жителей не было принято оставлять чаевые. Деньги здесь были на счету, даже крошечные монеты с самым маленьким номиналом из возможных. Ими не разбрасывались. И весь обслуживающий персонал придорожных заведений это понимал. Им, «оседлым», платили зарплату. Какую-никакую, но платили. А дорожные, все поголовно, были безработными. Таким не платят, понятное дело. Никто из них не знал, когда пополнится его карман. Поэтому каждый, даже самый конченый забулдыга, очень внимательно следил за тем, как быстро этот карман пустеет.

Крейг тоже не оставлял чаевых. Но что-то он оставлял всегда.

Впервые этот высокий, немолодой, долговязый человек появился здесь года два назад. Он зашёл, огляделся, подошёл к барной стойке, почтенно кивнул Дэну, снимая кепку, и сел на табурет в углу. Человек не суетился, не пытался навязать беседу, он просто молчаливо оглядывал «Красный Корабль» со спокойной полуулыбкой на лице.

Когда Дэн спросил, что налить долговязому улыбающемуся человеку, тот кивнул на бутылку с джином.

– Только без тоника, пожалуйста.

– Двойную порцию?

– Двойную.

Когда через минуту Дэн поставил перед ним стакан, старик радостно кивнул, поблагодарил Дэна и одним глотком осушил половину. Затем, облизывая губы, он продолжил озираться. И улыбка его стала шире. Оставшийся в стакане джин он пил не торопясь. Вообще, такой у Крейга был стиль – сделать большой и жадный первый глоток, а потом – растягивать удовольствие.

В ту первую встречу они почти не разговаривали. Как потом понял Дэн, Крейг был дружелюбен со всеми, но близко подпускал немногих. Он мог всю ночь внимательно слушать пьяные бредни какого-нибудь забулдыги, искренне смеясь или сочувственно кивая в нужных местах. И так хорошо, так душевно у него получалось слушать, что даже местные матёрые пьяницы периодически умудрялись знатно перебрать во время таких бесед. Словно они доверяли этому худому человеку с седыми волосами настолько, что в какой-то момент забывали о предосторожности, которая, казалось, приросла к ним намертво, потому что гарантировала выживание. И Крейг, то ли чувствуя свою ответственность, то ли просто по доброте душевной, неоднократно утаскивал на себе какого-нибудь старого забулдыгу, чтобы удостовериться, что тот точно добрался до своей колымаги, а не откинулся где-нибудь по пути.

Но сам Крейг о себе почти никогда не рассказывал. Активным участником беседы, а не просто большими и благодарными ушами, он становился только с Лу, Кэролайн, старым пропойцей Бобом и, собственно, с Дэном.

Отчего Дэн был бесконечно счастлив. Он был младше Крейга лет на тридцать. И любил его, как отца. К тому же своего родного отца Дэн никогда не видел.

Однако это всё было потом. А в их первую встречу не было ни душевных разговоров, ни ощущения родства. Только обмен любезностями. Народу в баре в ту ночь было не так чтобы много. И большую часть времени Дэн крутил на пальце нитку, которая торчала из его рубашки в том месте, где положено было быть пуговице. Но пуговица куда-то запропастилась, и Дэн, несмотря на тщательные поиски по всему периметру своей рабочей зоны и даже немного за ней, так и не обнаружил предательницу. Это расстраивало, потому что запасных пуговиц у него больше не было, просить у местных ему не хотелось, а ближайший магазин, где можно было прикупить себе пуговиц, находился в городе, то есть в трёх часах ходьбы от его деревни.

Дэн старался не думать об этом недоразумении, но невольно постоянно возвращался мыслями (и пальцами) к этой торчащей нитке. Чтоб её!

Он был так увлечён пропажей, что не заметил, как долговязый улыбающийся человек ушёл. Возле его пустого стакана лежали монеты и… пуговица.

Маленькая чёрная пуговица, которую человек незаметно оторвал от своей рубашки.

Дэн не знал, как отблагодарить этого человека. Но он очень ждал его возвращения. И когда через шесть дней человек вернулся, Дэн попытался высказать свою благодарность в словах, но был тут же прерван.

– Сынок, я понятия не имею, о какой пуговице речь, – подмигнул ему улыбающийся человек, – Уверен, это просто счастливое совпадение.

– Но, сэр…

– Пожалуйста, зови меня Крейг. Не нальёшь ли ты мне снова своего прекрасного джина?

И Дэн налил. До самых краёв. А потом, когда человек ушёл в уборную, подлил в полупустой стакан ещё немного. И подливал всегда.

С тех пор у него появился друг. Который всегда оставлял что-нибудь возле своего пустого стакана: красивый гладкий камешек, шнурки для обуви, коробок спичек. А однажды он оставил целое сокровище: маленький сборник рассказов модного лет двадцать назад писателя. Книги в этих местах были такой редкостью, что у Дэна и сомнений не возникло – старик забыл свою книгу! Он убрал её в карман и берёг до возвращения Крейга, прочтя её от корки до корки несколько раз. И когда Крейг пришёл, то снова сделал вид, что никакого отношения к счастливой находке Дэна не имеет.

– Но я читал её, сынок. Много раз. А ты?

И до самого рассвета они взахлёб обсуждали этот сборник, да и многие другие. Пока миссис Эммерс не приказала забулдыгам выметаться, да поскорее. Внося свою необъятную задницу в зал, она рявкнула:

– Мы закрываемся. Идите к чёрту! О, привет Крейг, старина.

***

Рид медленно вышел из машины и побрёл к обочине, чтобы насладиться сумерками. Он предусмотрительно накинул свою потрёпанную чёрную куртку из искусственной кожи. Единственную, которую рука не поднялась продать. В этих местах не замерзнёшь даже зимой, если у тебя есть джинсовка или свитер. Так говорили местные. Но в итоге Рид продал джинсовку. А потом и свитер. Куртка хранила тепло слишком дорогих его сердцу воспоминаний. Таких далёких, что казалось, они и не имели места в его жизни, а случились в каком-то фильме, который он давным-давно увидел. И назывался этот фильм «Нормальная жизнь», и на земле больше не осталось ни одного кинотеатра, который бы его показывал.

Рид расправил плечи, сделал глубокий вдох и зажмурился. Прохладный воздух наполнил его лёгкие, и туман в голове начал рассеиваться. Постепенно.

Медленным шагом он двинулся вперёд. На свою ежевечернюю прогулку перед сном. Чтобы проветрить голову и размяться. От бесконечного сидения в машине его тело болело постоянно. Поэтому, как только безжалостное солнце проваливалось за горизонт и воздух немного остывал, Рид тут же спешил воспользоваться возможностью погонять кровь, размять мышцы и подышать.

Он редко думал о чём-то. А воспоминания старался гнать прочь. Они доставляли боль. Особенно хорошие. Рид пинал камушки носком дырявого сапога. Слушал ветер и шум, отрывисто доносящийся из деревни, брошенной в овраге. А потом, отойдя подальше от вереницы плотно прижавшихся друг к другу машин, ложился на землю и рассматривал небо. Звёзды, Луну, облака. Медленно плывущие по небу облака… если бы только можно было оседлать одно из них – и двигаться быстрее. Пересекать пространство. Быть устремлённым куда-то. А не торчать в одном и том же месте, сдвигаясь всего на десяток метров в неделю.

Рид повернулся на бок, подложив правую ладонь под правую, щетинистую щёку. И заснул. Заснул моментально.

Маленькое облачко, медленно плывущее по небу над ним, закрыло старушку-Луну и остановилось, словно бы хотело получше рассмотреть этот странный земной народец, живущий в жестяных банках.

Риду в ту ночь ничего не снилось.

***

Лу очнулась на крохотном плешивом диванчике, который стоял в подсобке за барной стойкой «Красного Корабля». Она машинально посмотрела на своё правое запястье, но часов там не оказалось. Лу, кряхтя, села и уронила голову в руки. Теперь она вспомнила. Часы купил какой-то местный забулдыга дней пять назад. Купил по дешёвке, конечно. Но это была лучшая сделка из предложенных. На стуле, который здесь служил и прикроватной тумбочкой, и письменным столом, стоял стакан с водой. Она осушила его полностью и тупо уставилась в стену. Видимо, вчера она перебрала, как это обычно бывало в компании Крейга.

Дэн иногда позволял ей оставаться на ночь в этой маленькой каморке, в которой жил сам. Вообще, он позволял ей многое, этот Дэн. Хотя она никогда не просила. Возможно, как раз поэтому.

Диван был убогий и неудобный. Но всё лучше, чем автомобильное сиденье в их с Ридом колымаге.

Она открыла скрипучую дверь подсобки и вышла. На табурете за барной стойкой сидел Дэн и что-то там калякал в учётную книгу. Старушка Эммерс относилась крайне серьёзно к каждому грошу, и Дэн каждое утро добросовестно сводил приход-расход за ночь.

– Доброе утро, – сказал он, глядя на сонную и растрёпанную Лу поверх своей толстой тетради.

– Доброе утро, Дэн, спасибо, – в одно слово пробурчала Лу и, огибая барную стойку, направилась к выходу.

Уже у самой двери она остановилась и запустила руку в карман. Там лежала купюра. Она обернулась и спросила:

– Я не расплатилась с тобой?

– Всё в порядке, Лу, мы в расчёте.

– Дэн, я не расплатилась.

– Крейг проставился вчера. Мы в расчёте.

Она молча вышла. На улице было прохладно. Светало. Лу побрела обратно в «Сектор 1021». Ей больше некуда было идти.

Поднимаясь из оврага, она пыталась что-то насвистеть, но свистеть у неё никогда не получалось. Тогда она начала напевать, щёлкая пальцами. То ли потому, что вокруг было совсем тихо, то ли вовсе не поэтому. Лу чувствовала недостаток чего-то. Чувствовала постоянно. Это ощущение то усиливалось, то ослабевало, но не пропадало. И она не знала, чем заполнить эту пустоту. Но очень хотела.

На земле спал Рид, уткнувшись носом в ладонь. Он хмурился во сне. Возможно, она тоже.

Лу постояла над ним немного, рассматривая его лицо, волосы, руки. В Риде всегда было что-то детское. Это подкупало. А когда он улыбался – в момент превращался в тринадцатилетнего мальчишку. Словно все мимические морщины на его лице разглаживались, виски переставали отдавать сединой, а голос становился звонким.

Она пошла дальше.

В «Секторе 1021» было ещё тихо. Большая часть обитателей спали на своих неудобных для сна автомобильных сиденьях, в своих неудобных для жизни машинах. Лу нарезала круги и зигзаги метрах в двадцати от пробки. Через пару минут она достала последнюю сигарету из пачки и закурила.

Это была первая сигарета за сегодня. И единственная до самого вечера.

Лу взяла себе за правило не курить после восхода. Солнце заливало видимый им клочок земли так усердно и беспощадно, что после сигареты становилось тошно. А точнее, уже во время. Но курить всё равно хотелось.

В этом пустынном краю, где они с Ридом обитали последние шестнадцать месяцев, делать было нечего. Вдоль дороги с одной стороны была лишь выжженная земля до самого оврага, с другой – непроходимый лес. Поговаривали, что раньше и здесь пытались устроить какое-то развлечение для дорожных обитателей, но в «Секторе 1021» с деньгами было туго. Точнее – денег не было. А если у кого и были – их тратили очень аккуратно, потому что восполнить потраченное здесь было уже практически невозможно. И столь неплатёжеспособная публика быстро перестала интересовать предприимчивых местных. В ближайшем городе было больше шансов заработать. А в «Секторе 1021» – только выжженная земля.

Большинство автоочередей, в которых им довелось стоять, напоминали одну сплошную ярмарку вдоль дороги. Перечень возможных развлечений ограничивался лишь фантазией придорожных предпринимателей. Конечно, наибольшую прибыль приносили бары, рюмочные, кафе и рестораны. Но такие заведения обычно имели монополию на своём отрезке очереди и передавались из поколения в поколение. В эпоху автоочередей сложно было представить наследство получше. Все владельцы таких заведений имели свой негласный устав, и в основе их сплочённости лежало желание не допустить других предпринимателей сферы общепита в свой райский уголок. С трудом и рисками открыть какую-нибудь новую забегаловку или продуктовый магазин можно было только на третьей линии и дальше. Поэтому новичкам придорожного рынка действительно приходилось напрягать воображение.

Кто-то ставил на арендованном участке музыкальную карусель для детей. Кто-то открывал тату-салон. Ну а если кому-то удавалось организовать бордель, он обязательно располагался за каруселями, барами, ресторанами и тату-салонами. На четвёртой линии, подальше от глаз жителей пробки.

Жители пробки, за редким исключением, не называли себя соседями. Никогда. Это слово было чем-то вроде табу. Несмотря на то, что они проводили бок о бок много месяцев, а иногда и лет, и знали друг о друге практически всё, подразумевалось, что эта близость – вынужденная и временная. Рано или поздно данный участок очереди закончится. Развилка неминуема. И желанна, как ничто на свете. И поэтому, какими бы крепкими ни были дружеские узы обитателей соседних машин сегодня, главным для каждого из них оставался тот самый новый поворот, приближающий к заветной цели через год, два, десять, а может, и тридцать лет. Жители автоочередей прощались друг с другом легко. Не без грусти, быть может, но легко.

Правда, очередь, в которой Лу и Рид жили последние шестнадцать месяцев, в этом смысле отличалась от большинства автоочередей земли. Она не подразумевала никаких больше развилок и поворотов.

Это был финальный участок дороги. И тысячи машин, стоящих на нём, десятки тысяч людей, населяющих эти машины, были устремлены в одном направлении.

В направлении Чудесного Места.

***

Кэролайн ещё даже не видела этот день, но уже его презирала. За его предсказуемость, за его тупость, за беспомощность и безнадёжность. Лёжа с закрытыми глазами, она пыталась вспомнить, куда нелёгкая занесла её на этот раз. Вспомнила.

И вслепую начала шарить рукой под сиденьем. Бутылка портвейна обнаружилась, но была до омерзения лёгкой. Однако это было лучшим вариантом для начала дня. Гораздо лучше, чем рожа Тони или убогие, безжизненные пейзажи «Сектора 1021». Поэтому Кэролайн открыла глаза навстречу этой бутылке, на самом донышке которой ещё оставалось немного портвейна. И осушила её полностью.

Она швырнула бутылку обратно под сиденье и начала медленно выбираться из машины, попутно сбрасывая с себя ноги и руки старого вонючего алкаша Энтони Робертса, который хорошо платил за секс, потому что совершенно не умел трахаться. Уже открыв дверцу, она обернулась и начала шарить рукой в карманах его джинсов, валяющихся на полу машины. Там обнаружилась пачка с тремя сигаретами с вишнёвым вкусом.

– Старый мудак, купи себе яйца! – злобно прошипела Кэролайн и вывалилась из машины, не закрывая за собой дверцу. Ей это показалось актом милосердия, потому что смердел Тони так сильно, что запросто мог отравиться собственной вонью и умереть. Она рассмеялась, представив себе эту картину, но почти сразу закашлялась.

Солнце уже светило своим покатым боком на горизонте. Кэролайн, сплёвывая и покашливая, поплелась к машине. К машине, на которую она, по выражению местных, насосала. Знали бы они, эти чёртовы моралисты, что ещё она делала, чтобы получить тачку на шестьдесят рядов ближе к Чудесному Месту. Но грёбаные пуритане ничего экстремальнее отсоса не пробовали.

Она забралась в свою тачку и достала из бардачка термос. Поставила его в портативный нагреватель и залила туда воду. Через пять минут в кипящую воду она засыпала кофе. Сколько из этих пуритан могли позволить себе ежеутренний горячий кофе? Только избранные. И она, Кэролайн, входила в их число.

Кэролайн никогда не считала себя умной. Но и дурой она не была. Дуры всегда оставались на обочине мироздания. Раньше или позже. Неважно. Дуры всегда сходили с дистанции, как только теряли молодость и вместе с ней красоту. Дуры не стеснялись своей тупости. Нищие не стеснялись своей бедности. Но порочные женщины почему-то должны были стесняться своей порочности. Ну уж нет.

У Кэролайн хватало мозгов не списывать общественное неприятие её образа жизни исключительно на зависть. Хотя зависть, безусловно, имела место. Ей удалось в считаные минуты продвинуться в этой до смерти тоскливой очереди на шестьдесят рядов сразу, тем самым сэкономив себе несколько месяцев жизни. Кто из них, высокоморальных отщепенцев, не захотел бы оказаться на её месте? Хотел каждый.

Но всё же дело было не только в зависти. Таких, как Кэролайн, в глубинке, где она выросла, называли «порчеными». И она улавливала эту мещанскую логику. Там, в Богом забытой глубинке, юную Кэролайн пугала сама мысль о том, что своё тело можно продавать. Что секс возможен без взаимного влечения. Что её гибкое, упругое, молодое тело будет лапать какой-то старый хрыч или толстый прыщавый сосед Донни. Однажды он сказал ей, что у неё красивые сиськи. И ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда. И помыться.

Кэролайн давно не было стыдно за то, как именно она добывает средства к существованию. Но само слово «стыд» она помнила.

И понимала, почему многие добропорядочные господа и дамы делали вид, что вдруг обнаружили что-то очень интересное на земле или в небе, когда она проходила мимо. Господа, впрочем, вели себя гораздо более приветливо, если не навязчивее, когда их дам не было рядом.

Она сделала глоток кофе и размякла в комфортабельном сиденье. Скоро начнётся жара и следовало заблаговременно включить остудитель. Остудитель, который у «порченой» Кэролайн, конечно же, был.

В принципе, в её машине с тонированными окнами было практически всё. Включая мягкую обивку сидений с подогревом, портативный телевизор и видеомагнитофон, мини-печь и мини-холодильник, под завязку забитый пивом.

Но не дура Кэролайн никогда не демонстрировала свои роскошества. Напротив, она всячески старалась произвести впечатление конченой пропойцы, которая всё заработанное спускает на ветер. На то она и была не дура.

Кэролайн всегда ходила в одном и том же простецком прикиде, и если уж выбиралась на променад по обочине, то обязательно с бутылкой водки. Почти все местные считали её просто опустившейся забулдыгой. Не было такого дня, чтобы Кэролайн не курсировала по периметру сектора с растрёпанными волосами, то и дело посасывая огненную воду.

И только она одна знала, что в бутылке простая вода. Фильтрованная, конечно, потому что фильтр у Кэролайн тоже был. И далеко не самый убогий.

А иногда, чтобы всё было наверняка, Кэролайн пыталась стрелять мелочь в «Красном Корабле». Она делала жалкий и грустный вид, и, наклоняясь близко-близко к какому-нибудь забулдыге, шептала, что ей очень неудобно, но она очень хочет выпить, а денег у неё совсем нет.

Это сценка денег не приносила. Но и цель была не в них. Цель всех этих актёрских этюдов заключалась в том, чтобы создать себе репутацию нищенки-алкоголички. Которую, конечно, легко обворовать, да только взять с неё нечего. Разве что какое-то экзотическое заболевание.

Впрочем, и здесь пуритане пролетали. Кэролайн всегда, всегда обеспечивала рабочий процесс контрацептивами. Она терпела всё, что выбирала терпеть, чтобы позволить себе лучшую жизнь. И собиралась пожинать плоды своего труда в добром здравии.

Она включила остудитель и взяла с соседнего сиденья книгу. Начинался очередной мучительно долгий, монотонный день, и Кэролайн была не против забыться на время, представляя себя то метким стрелком, то чернокожей женщиной в инвалидном кресле.

***

Рид проснулся от сверлящих его крепко сомкнутые веки солнечных лучей. Он тут же отвернулся и ещё долго жмурился, привыкая к окружившему его яркому свету. Прижав ладонь к воспалённым глазам, он медленно поднялся с земли, на которой спал, и двинулся в сторону машины, в которой жил.

У машины уже суетилась Лу, проверяя, надёжно ли приклеены к окнам картонки и белые (точнее, когда-то белые) тряпки, служившие им своеобразным щитом от солнца. Обойдя машину вокруг, она запрыгнула на своё переднее сиденье и закрыла дверцу, не заметив приближающуюся к ней фигуру.

Фигура обогнула капот и села на водительское кресло.

– Доброе утро, крошка Лу, – улыбнулся Рид.

Она посмотрела на него, как ему показалось, с вызовом. Но почти сразу сменила гнев на милость.

– Привет-привет, бродяга.

И Лу протянула руку к его горячему лбу, скользнула своими длинными, тонкими пальцами в его спутанные волосы и достала из них маленькую сухую веточку.

Несколько секунд они оба рассматривали эту находку. А потом рассмеялись.

Солнце вновь наваливалось на бесплодные земли «Сектора 1021», не щадя его обитателей. Лу держала в руке бутылку воды, и пила из неё маленькими глотками каждые две-три минуты. Она прочла все книги из их с Ридом скромной библиотеки. Раз по десять каждую. Она знала каждое дерево, каждый овраг и ручей в окрестностях деревушки. Пересмотрела, кажется, все возможные сюрреалистичные сны, порождённые полуденной жарой и духотой.

Они с Ридом сыграли тысячи карточных партий во все известные им игры. Он научил её играть в покер, она его – в преферанс. Он научил её перекатывать монетку между пальцев. Она его – считать до ста на трёх языках. И материться на пяти. Они рассказали друг другу сотни историй, смешных и грустных, правдивых и не очень. Загадали друг другу все возможные загадки и великое множество раз утопили друг друга в морских боях. Чего они только не делали.

Чего они только не делали, чтобы не сойти с ума.

– Рид, – просипела Лу, после чего прочистила горло.

Он повернулся к ней.

– Рид. Я не знаю, выдержу ли.

Он долго молчал, рассматривая её сухие губы и выпирающие ключицы.

– А есть другой вариант?

– Этого я тоже не знаю.

– Тогда будем просто придерживаться плана. Раз других вариантов нет.

– Я схожу с ума, Рид. Я больше не могу. Мне кажется, я на грани нервного срыва.

Он показал рукой в заклеенное картоном лобовое стекло.

– Мы уже на финишной прямой, Лу. Весь этот путь, который был проделан, все эти годы вот-вот окупятся. Постарайся опереться на это. Бросать всё сейчас – просто бессмысленно. Мы почти приехали. Туда, куда и хотели приехать.

Он положил руку ей на плечо и нежно посмотрел в её большие, серые глаза.

– Ты не слабачок, Лу. Мы справимся. Переживали времена и похуже, разве нет?

Она сделала пару глотков из бутылки.

– А что, если там нет ничего? Ничего, что стоило бы преследовать все эти годы? Я просто не могу избавиться от этой мысли. Не безумцы ли мы? Мы всё поставили на карту ради ЧМ, но даже не знаем ведь, куда едем. Разве это не идиотизм?

Рид упёрся руками в руль и молча рассматривал свои ладони какое-то время.

– У нас нет гарантий. Ни у кого нет гарантий. Так что мы просто выбрали лучший пункт назначения из доступных. Разве это идиотизм?

Лу немного откинула своё кресло назад и вытянула ноги.

– Рид, тебе не бывает страшно? Что всё это неправда. И нет никакого Чудесного Места. Что там, за воротами и забором, такая же бесконечная жизнь в ожидании и жизнь на обочине. А может, и похуже. Что всё это обман. А мы повелись.

– Страшно. Иногда. Я стараюсь не думать об этом. Если есть хотя бы один шанс всё поменять к лучшему, я хочу его использовать.

– Если бы хоть кто-то знал наверняка, что там…

– Те, кто уже там – знают. И мы скоро узнаем.

– Мы покупаем кота в мешке.

– Ну…

– Ну да. Ведь никто оттуда не возвращался. Даже спросить некого, что да как…

– Давай посмотрим на это оптимистично: возможно, никто оттуда не возвращался, потому что нет смысла возвращаться. Там – гораздо лучше.

– Или же оттуда просто нельзя уйти. Как из мафии. Сидит там какой-нибудь тиран и заставляет всех прибывших исполнять его капризы. А неугодных жестоко убивает.

– Маловероятно, Лу. Раз уж это место получило сертификат о Подлинном Существовании.

– Как будто сертификаты не продаются, Рид.

Лу растирала ладонью задубевшую шею, уставившись в потолок.

Какое-то время они молчали. Рид почти начал дремать. В эту жару его всегда морило, и он многократно ронял голову на грудь и, вздрагивая от этого неожиданного падения, снова резко поднимал её, неизменно упираясь затылком в кресло.

– Если бы только знать, что там, за этими воротами… – Лу медленно, словно в трансе, потянулась к бардачку, открыла его и достала пачку сигарет, затем зависла на пару мгновений и, видимо, вспомнив, что зареклась курить в жару, так же медленно вернула пачку обратно, закрыла бардачок и откинулась на сиденье.

– А что бы ты хотела, чтобы там было? – после долгой паузы спросил Рид.

– Не знаю даже, – она задумалась.

Казалось, что Солнце вот-вот прожжёт в картоне дыры, а потом спалит и стекла, и доберётся до них в конце концов. Рид посмотрел на Лу, она кивнула, и он достал из-под своего сиденья увлажнитель воздуха. Непрерывно он мог работать часов пять, но конкретно этот экземпляр дышал на ладан, поэтому начинал барахлить уже часа через три с половиной.

Рид поставил его на приборную панель, развернул краник, из которого шёл пар, лицом в салон, залил в отверстие воду и включил его. Прокашлявшись белыми облачками, увлажнитель начал размеренно выпускать струи пара, словно Синяя Гусеница из Страны Чудес.

Это мало что изменило на самом деле. Но на лицах Лу и Рида появились блаженные улыбки, а тела их чуточку расслабились. Всё это случилось почти незаметно для них самих.

– Хотя знаешь, Рид? Что бы там ни было, в этом Чудесном Месте, я очень надеюсь, что там есть нормальные спальни с нормальными кроватями, душевые, ванные, джакузи, большие библиотеки и тенистые аллеи. И нормальный алкоголь! И музыка на любой вкус, и фильмы! И мороженое. Много!

– А какое в первую очередь?

– Ягодное! А нет, чёрт, с шоколадной крошкой… Или всё-таки… Не знаю, можно сразу два?

– Два можно.

– Тогда два. А тебе какого больше хочется?

– Холодного.

Она легонько ткнула его в бок, и они тихо захихикали, как два заговорщика.

Жара нарастала. И если бы кто-то сейчас вышел из своей машины – он бы наверняка тут же стал горкой пепла.

***

Дэн лежал в своей каморке без окон, стараясь уснуть. Ночка выдалась тяжёлой, и невозможно было предположить, какой будет следующая, поэтому нужно было набраться сил. Но сон не шёл.

Дэн сначала ворочался, а потом сдался бессоннице, закинул руки за голову, вытянул ноги на подлокотник дивана и уставился в потолок.

Он попробовал представить, каково сейчас дорожным жителям. Они торчат на самом солнцепёке, запертые в своих салонах. Какой бы крошечной ни была его каморка, по сравнению с типичным салоном авто это, конечно, хоромы. Он мог встать и выпрямиться во весь рост. И даже поднять руки вверх. Дорожные жители же были прикованы к своим креслам, сиденья которых уже давно приняли форму их задниц. Дэну, чтобы оказаться в темноте, было достаточно выключить свет. Несчастные, запертые в очереди «Сектора 1021», выключить солнце не могли.

Он не злорадствовал. Дэну это чувство вообще было не свойственно. Он был из тех, кто мухи не обидит. И не захочет обижать. В прямом смысле. Миссис Эммерс часто приказывала ему убить назойливую муху, летающую по бару. И он всегда до победного ловил её в стакан, который зажимал салфеткой, и относил на улицу. На улице он разжимал руки, провожал взглядом её чёрную жужжащую задницу, мыл стакан и сообщал миссис Эммерс, что враг повержен. Она называла его идиотом и махала рукой то на восток, то на запад. Иногда на север. Однажды Дэн спросил, почему она никогда не машет рукой на юг.

– Идиот, – пробурчала миссис Эммерс, махнув рукой на север.

Её особые отношения с югом так и остались для него загадкой. Возможно, старуха просто была суеверна.

У Дэна недостаток злорадства с лихвой компенсировался переизбытком любопытства. Поэтому он часто пытался представить, каково быть, например, дорожным жителем.

Когда приняли «Билль об оседлости», Дэн был ещё подростком, и его судьбу за него выбрала мать.

Она говорила, что машины у неё всё равно нет. А дети есть. И их трое.

Дэн вырос в небольшом доме к востоку от деревушки, в котором теперь жили семьи его сестёр. Сбережений у матери не было, вынужденная воспитывать детей в одиночку, она едва сводила концы с концами, всегда работая на нескольких работах. Через полтора года после принятия Билля её сердце не выдержало и остановилось. Так сказала Анна, его старшая сестра. Ещё она сказала, что теперь мамочка наконец-то отдохнёт. А потом ушла на крыльцо плакать.

Дэн ещё несколько лет жил с сёстрами. Потом с сёстрами и их мужьями. Потом с сёстрами, их мужьями и их детьми. Он помогал по дому, смотрел за племянниками, да и вообще всегда был рад принести пользу. Они жили бедно. Но не так, чтобы очень. А потом он ушёл.

В день своего совершеннолетия семнадцатилетний Дэн вышел из родного дома и через сорок минут уже стоял у двери миссис Эммерс. Он надеялся найти в деревушке работу с проживанием.

На двери «Красного Корабля» висела табличка:

«Требуется бармен. Работа с проживанием».

Дэн постучал. Через какое-то время постучал снова. И ещё раз. Постояв в нерешительности, Дэн взялся за ручку, и оказалось, что дверь не заперта. Он вошёл.

Внутри неприятно пахло (похожим запахом иногда пах муж его сестры Меган). Было грязно и неуютно. Ему не понравилось это место, и он уж было думал уходить, как вдруг откуда-то из глубины зала выплыла необъятных размеров женщина.

– Что надо? – гаркнула она таким резким тоном, что Дэн едва не подпрыгнул.

– Я ищу работу с проживанием.

– Оседлый?

– Да, мэм.

– Миссис Эммерс! – взвизгнула большая женщина, и по её груди и животу, на котором эта грудь лежала, прошла волна возмущения.

– Да, миссис Эммерс, – исправился Дэн, невольно сделав шаг назад.

– Покажи удостоверение.

Дэн достал своё удостоверение об оседлости и осторожно протянул хозяйке. Она пристально рассмотрела его, жамкая губами, а затем вернула Дэну.

– Так-то лучше. А то эти дорожные пройдохи вечно пытаются меня обдурить и наняться. Мол, они потеряли удостоверение. Потерял – ищи! Мне проблемы не нужны.

Дэн вежливо молчал.

– Учти, мальчик, я ненавижу лжецов и ворюг. Если я узнаю, что ты мухлюешь у меня за спиной – ты как пробка вылетишь отсюда. А если ты хоть раз что-то у меня украдёшь, хоть монетки, хоть луковицы, ты вылетишь отсюда с веником в заднице, даже не сомневайся!

Женщина произнесла всё это с очень грозным видом, и Дэну с трудом удалось подавить приступ смеха, когда он представил себя, вылетающего из этого бара с веником в заднице.

– Я не вор, мэ… Миссис Эммерс.

– Тебе же лучше. Целее будешь. Есть опыт подобной работы?

– Нет, миссис Эммерс.

Она окинула его с ног до головы внимательным взглядом.

– Есть опыт какой-нибудь работы?

– Нет, миссис Эммерс.

– Да хватит называть моё имя! Один раз сказал – и будет! – взорвалась хозяйка.

– Хорошо, мис… мэ… хорошо.

Она молча смотрела на него какое-то время.

– Мальчик, ты идиот?

– Не знаю, миссис Эмме… кхм.

– Ну по крайней мере ты не врун. Что ж, для проживания у меня предоставлена каморка за барной стойкой. Маленькая, без окон. Работы много. Нужно держать весь бар в порядке, обслуживать клиентов с вечера и до утра, вести учётные книги. Мы работаем каждую ночь. Я плачу 30 средних монет каждые две недели. И ни монеткой больше…

Дэн слушал её вполуха, краем глаза осматривая это неуютное помещение. Ему не очень хотелось здесь оставаться. Он знал, что в нескольких часах ходьбы был небольшой город. Возможно, там были и другие варианты работы с проживанием. Хотя Анна всегда говорила, что найти работу теперь почти невозможно…

– …в целом, с этой работой справится даже обезьяна. Единственный ощутимый минус – ты будешь вынужден знать всё о местных, оседлых и особенно дорожных. Они тебе оба уха изнасилуют, уж будь уверен. И каждую ночь будут насиловать…

Дэн резко перевёл взгляд на неё. В своей жизни он не видел ни одного дорожного. Возле их родной маленькой деревни не было дорог. И мысль о том, что он не только увидит этих самых дорожных жителей, но и узнает о них всё, заставила его моментально поменять отношение к этой непонятной работе, этому неуютному месту и этой пугающей женщине.

– …остальное узнаешь в процессе. Только не доставай меня дурацкими вопросами, ладно? Я терпеть этого не могу. Готов начать сегодня?

– Готов, миссис Эммерс – радостно прокричал Дэн.

– Хорошо, тогда налей мне виски.

– Да, конечно, – так же радостно ответил Дэн и уже сделал резкое движение куда-то вбок, как вдруг остановился и глубоко задумался.

– Миссис Эммерс, а что такое виски?

Закатив глаза, старуха прорычала несколько слов, значения которых он тогда ещё не знал.

Дэн повернулся немного на бок и перевёл взгляд с потолка на стену каморки.

Он не завидовал дорожным жителям, которые сейчас мучились от жары в своих раскалённых жестянках. В его каморке было гораздо удобнее. Но ему было очень любопытно, что за мир распростёрся вокруг. Как он выглядит, как звучит, как пахнет? Дэн хотел узнать все подробности этого мира, забраться в самые дальние его уголки. Познакомиться с людьми с другого края планеты и послушать их истории. Увидеть вулканы, водопады, моря и слонов. Особенно слонов. Потрогать рукой настоящий снег. Увидеть, как реки в дальних краях покрываются льдом зимой, и как лёд начинает с грохотом вздыматься и раскалываться на сотни, а потом и тысячи льдин весной.

Он мечтал увидеть экзотическую птичку колибри в сезон размножения, когда яркие самцы днём поют до семидесяти процентов времени. В этот период можно увидеть и услышать целый хор таких птичек. Разве не диво?

Он мечтал попробовать сладкую газировку со вкусом вишни, о которой ему пару лет назад рассказала дочь одного из соседей, которая видела настоящего дорожного. Он приехал с юга. И показывал девочке фотографии пальм и настоящего океана. А ещё он пожаловался, что в её краях нет его любимой вишнёвой газировки. А Дэн даже не знал, что такая бывает.

Он хотел лазать по горам, опускаться на морское дно с аквалангом и разглядывать диковинных рыб, прокатиться на крутых горках-аттракционах и хотя бы раз полетать на самолёте.

Как манили его все эти образы! Как они захватывали любопытного парнишку, который со своим удостоверением об оседлости никогда не сможет выйти за границы своего маленького, захолустного региона.

Глава 2

Кэролайн проснулась от собственного храпа и какое-то время озиралась. За её солнцеотражающими затемнёнными окнами, как обычно, не происходило ничего. Выжженная земля томилась под бескрайним небом, каким-то неестественно низким в этих краях. Она сделала несколько жадных глотков воды из бутылки и посмотрела на время. Было почти семь часов вечера.

– Отлично, можно и поесть, – сказала Кэролайн своему отражению в зеркале, поправляя волосы. Надела очки, достала из бардачка несколько средних монет и вышла из машины.

Было уже не так солнечно. Жара начинала спадать. Но Кэролайн всегда ходила в очках. Снимала она их только в своей машине или в машине клиента. Она не любила, когда ей смотрели в глаза.

Выбор кафе в «Секторе 1021» ограничивался всего одним. То есть выбора не было. Да и «кафе» эту столовку можно было назвать только из уважения к её владельцу, старику Паттерсу.

Старик Паттерс похоронил жену несколько лет назад и остался один на один с их единственным детищем – «Кафе у Паттерсов». После смерти Риты он завёл собаку. И пытался вытягивать все дела сам.

Получалось у него достойно, учитывая, что старик был действительно старик. Заведение всегда открывалось ровно в 9:00. По утрам гостям предлагали два вида каши, кофе и выпечку. Раз в месяц можно было побаловать себя свежим фруктом, но их разбирали практически мгновенно, несмотря на ломовые цены. Фрукты в таких отдалённых, всеми забытых регионах были на вес золота. Иногда их действительно использовали в качестве средних монет. Кэролайн тоже периодически предлагали два персика в час, но она такой дурью не занималась. Деньги – это деньги. А фруктов она наестся вдоволь в Чудесном Месте.

Потому что приедет туда с деньгами, а не с персиковыми косточками.

На обед был суп дня, хлеб и гарнир на выбор.

На ужин можно было поесть оставшиеся с обеда гарниры, полакомиться крошечной порцией размороженных овощей (чаще всего цветной капустой) и выпить вина с какой-нибудь закуской. Крекеры, копчёный сыр, чипсы или шоколадное драже.

Пару раз в неделю на ужин предлагались тофу и кукуруза. Ну это если на вас хватит, конечно.

Паттерс стоял то у плиты, то у кассы целый день. Иногда к нему присоединялся мальчишка-поварёнок из деревни. Лет двенадцати. С рыжими волосами и веснушками на курносом носу. Мальчишка был мил, но неуклюж. Постоянно что-то путал, ронял, забывал. Но старик Паттерс ничего, кроме доброты, не демонстрировал по отношению к этому рыжему пареньку. Может быть, видел в нём внука, которого у Паттерса никогда не было. Кэролайн казалось, что именно так.

Она толкнула рукой дверь кафе и с удовольствием отметила, что зал занят от силы на две трети. За кассой был сам старик, и, едва увидев её, он замахал рукой и озарился доброй старческой улыбкой.

Она помахала ему в ответ, лавируя между столиками.

– Что у нас сегодня, мистер Паттерс? – подмигнула хозяину Кэролайн, приподняв на мгновение очки.

– О, сегодня у нас есть фасоль, рис, чесночные гренки, шоколадное драже, белое сухое вино, тушёные кабачки и финики! – старик так гордился тем, что у него есть финики, что чуть не подпрыгнул на радостях.

– Финики! Джефф, да это же прекрасно. Что ж, тогда мне фасоль, тушёные кабачки, два финика, две чесночные гренки и… какое там, говоришь, сегодня вино? – прищурилась Кэролайн, делая вид, что не расслышала.

– Белое сухое, Кэролайн, – гордо ответил Паттерс.

– И бокал белого сухого вина, пожалуйста, – мягко улыбнулась она.

Пока старик ставил тарелки на поднос, Кэролайн снова окинула взглядом зал, чтобы выбрать, где сесть. Она искала самое отдалённое и уединённое место. Но там уже кто-то сидел, чёрт дери! Причём, этот джентльмен даже не ел ничего, просто читал газету. Какая наглость – занимать место в кафе, чтобы просто сидеть и читать!

– Ваш ужин, миледи! – прозвучало за её спиной.

Она обернулась, ответила улыбкой на улыбку мистера Паттерса, поблагодарила и, взяв поднос, решительно двинулась в сторону отдалённого и уединённого столика, который какой-то козёл, судя по всему, перепутал с читальней.

Пока она шла по залу, несколько мужских голосов тихонько поприветствовали её, но она даже толком не заметила. Вся она целиком была устремлена к этому возмутительному человеку, которого следовало поставить на место.

Его лица она не видела – он держал газету высоко, развернув её во всю ширину. Что лицо его уродливо, Кэролайн даже не сомневалась.

Она с грохотом обрушила свой поднос на столик и ногой громко, со скрежетом выдвинула свободный стул. Оба действия были проделаны почти одновременно. И выглядело это чертовски сексуально, как отметил про себя забулдыга Генри, сидящий на другом конце зала и с упоением наблюдающий за этой огненной женщиной с той самой секунды, как она вошла.

– Воительница, – прошептал Генри своей чесночной гренке и смачно закусил эту мысль.

Кэролайн водрузила себя на стул и принялась громко разбирать содержимое подноса, снимая с него тарелки и приборы и перекладывая их на стол, чтобы занять как можно больше места.

Она не собиралась напрямую конфликтовать с этим мужчиной. По крайней мере пока. Ей просто хотелось напомнить ему, как это неприятно – когда твоё присутствие не учитывают. Раскрасневшаяся воительница была так увлечена своим маленьким нервным спектаклем, что даже не сразу заметила, что мужчина опустил газету и смотрит поверх неё на свою неожиданную соседку. Она сдула прядь со лба и резко обернулась к грубияну.

Грубиян смотрел на неё с самой прекрасной улыбкой на свете…

– Крейг?! – неуверенно пролепетала Кэролайн.

– Кэролайн, – он почтенно кивнул, приподнимая козырёк своей кепки.

Она замешкалась на мгновение, а потом разразилась хохотом.

– Давненько я тебя такой голодной не видел, Кэй. Мне даже страшно стало, – добродушно подмигнул ей Крейг.

– Ой, да ну тебя с твоими приколами. Расселся тут с газетой на моём любимом месте.

– Да, я уже поужинал. Могу уйти, – и он начал сворачивать газету, хитро глядя на неё.

– Ну уж нет, Крейг, теперь сиди.

– Только если ты пообещаешь не огреть меня этим подносом на радостях.

– Ничего не обещаю.

– Что ж, останусь с тобой на свой страх и риск.

– Давай, рисковый парень. Что там интересного в местной газете?

– Корова Даннингса родила вчера. Могу зачитать тебе его страничное интервью.

– Избавь, прошу.

– Ну и ладно, живи в неведении.

Они жили всего в двух рядах друг от друга. Крейгу до Чудесного Места оставалась пара недель. Кэролайн – на пять-десять дней больше. Финишная прямая. Вот как называли их участок пробки. Они оба, глядя в лобовое стекло, отчётливо видели над рядами крыш большие Жёлтые ворота въезда в ЧМ. Оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть.

– Сегодня гудок не давали, – произнесла Кэролайн, дожевав финик.

– Видимо, завтра пропустят три ряда, – пожал плечами Крейг.

Она сделала большой глоток вина и посмотрела в окно.

– Знаешь, что меня тревожит? Ты видел, сколько машин в одном только «Секторе 1021»?

– Сотни, тысячи? Не знаю, Кэй. Много.

– Очень много, Крейг. А ЧМ наверняка не резиновое.

Какое-то время они молчали.

– Думаешь, пустят не всех?

– А ты как думаешь?

– Ох, Кэролайн… Я стараюсь об этом не думать. В любом случае, мы с тобой уже совсем близко. Попадём, старушка.

– А что будет с остальными?

Он снял кепку и запустил пятерню в седеющие волосы.

– А что будет с нами, Кэй?

– Когда мы приедем?

– Да.

– Не знаю. Никто не знает.

– Вот именно. Никто не знает.

– Ну, у тебя-то хоть какие-то приятные ожидания есть, – она подмигнула ему.

Он улыбнулся и начал мять кепку в руках.

– Да. Я бы отстоял сюда все автоочереди на свете, даже если бы это место называлось Ужасным.

Кэролайн взяла его за руку и сжала её в своей.

– Так что там с коровой? Родила, говоришь?

И она принялась за остывшую фасоль, слушая вольный пересказ Крейга о корове Даннингса, у которого, и это Кэролайн знала наверняка, член был такой маленький, что грустно было даже смотреть на него. Но это, конечно, было профессиональной тайной. И Кэролайн была профессионалкой. Быть может, задница её уже не была такой уж упругой, да и грудь тоже, но держать язык за зубами она умела.

***

Небо было затянуто дымкой облаков, о которой так мечтали местные и которую не видели, потому что спали в неудобных позах в своих выстроившихся в стройные ряды автомобилях. Ночь почти подошла к концу, нехотя уступая пост новому жаркому дню.

Светлело. Где-то уже распевались птицы. Петух Даннингса ещё не подал голоса с фермы, находящейся на самом краю деревушки. Но каждую секунду было ощущение, что вот прямо сейчас его нестройное «кукареку» ворвётся в это ещё тихое сонное утро – и снова заработает странный, тягучий, изматывающий механизм жизни «Сектора 1021».

И резкий, громкий, нестройный звук действительно раздался. Но это был не петух Даннингса, а опередивший его гудок. Гудок, находящийся у самых Жёлтых ворот, этих вожделенных Жёлтых ворот, и он возвещал самое ценное, самое желанное для запертых в своих жестянках людей – он возвещал Движение.

Механизм заработал.

Сотни, тысячи людей, ещё мгновение назад спавших, проснулись. И, прежде чем они успели разозлиться на столь ранний и резкий подъём, они обрадовались. Обрадовались возможности крутануть ключ в замке зажигания, положить руки на руль, а ногу – на педаль. И нажать.

И сделать крошечное, едва ощутимое, такое короткое – но всё-таки движение вперёд.

Лу выскочила из машины одной из первых и живо принялась сдирать картонки с лобового стекла и окон. Она управилась меньше, чем за минуту, сунула картонки на заднее сиденье и вернулась на своё место, оставив дверь открытой (их машина стояла в ряду у обочины, и было бы грешно не воспользоваться возможностью хоть немного проветрить салон).

Движение всегда происходило рано утром, не в жару. Жара была нужна для того, чтобы стоически её пережить. Таков уж был местный климат. С ним приходилось считаться.

– Гляди, Рид, облака, – сказала Лу, показывая на тонкую, уже исчезающую пористую плёнку на небе в прорези открытой дверцы.

– И точно, – сказал Рид, пригнувшийся к её сиденью.

Чтобы разглядеть тот участок неба, на который показывала Лу, ему пришлось практически положить голову на её ноги, и она легонько потрепала его волосы.

– Вчера гудок не давали. Должны пропустить сразу три ряда.

– Очень на это надеюсь. Сигареткой угостишь?

Она вынула из бардачка пачку и достала из неё две сигареты. Рид взял одну и вышел из машины, не закрывая дверцу со своей стороны. Достал спичечный коробок из кармана рубашки, опёрся правым предплечьем на крышу машины и закурил. Лу, развернувшись на своём сиденье, опустила ноги на землю и, упёршись локтями в бёдра, щёлкнула зажигалкой.

Двери открывались и закрывались по всему периметру «Сектора 1021». Люди выходили из машин, словно сговорившись, и устремляли взгляды в направлении Жёлтых ворот. Ожидая специального сигнала. Особенного знака, после которого в порядке очереди, ряд за рядом, они продвинутся вперёд. На несколько заветных метров.

Ворота приоткрылись. Тысячи глаз внимательно наблюдали, как из проёма выходили люди в форме. Они разделились на две колонны по пять человек и выстроились вдоль обочины, по обе стороны дороги. Заняв свои места вдоль пяти финишных рядов машин, они подняли жезлы. И раздался второй гудок.

Жёлтые ворота медленно открывались на всю ширину, оголяя лежащий за ними участок совершенно пустой дороги, который упирался в ещё одни ворота, зелёные и закрытые. Никто из жителей автоочереди «Сектора 1021» не видел и не знал, что находится за теми зелёными воротами. Но с каждым гудком, мучительно медленно, всё же приближался к этому тайному знанию.

Пара людей в форме, стоявших по бокам первого ряда машин, опустила жезлы до параллели с землёй. Это значило, что счастливые обитатели этих колымаг могли совершить заветный поворот ключа в замке и приготовиться к рывку всей своей жизни. Сегодня был их день. Их черёд. И тысячи людей, устремлённые всем своим естеством в ворота, с завистью и возбуждением представляли себя на их месте.

Прошло какое-то время. Минута. Полторы.

И раздался третий гудок.

Руки с жезлами опустились. Три машины двинулись вперёд. Пять секунд свободной езды. Десять. Пятнадцать. Стоп. Первый ряд остановился на пустой дороге за Жёлтыми воротами, подчиняясь стоящему на ней мужчине, который преградил им дальнейший путь. Они были уже Там. Навсегда покинув безжизненные земли «Сектора 1021».

С водительского сиденья крайней слева машины выскочил человек, сорвал со своей лысой головы кепку и подкинул её в воздух. Он колотил себя руками в грудь и прыгал, этот немолодой и тучный мужчина. А затем резко упал на колени. И спиной к автоочереди, пристально наблюдавшей за ним, затрясся в рыданиях.

И снова пара форменных, стоящих ближе всего к воротам, подняла руки с жезлами до параллели с землёй. И опустила их через несколько мгновений. Ещё три машины, наполненные людьми, которые ждали этого момента долгие месяцы, двинулись вперёд. Проехав пару десятков метров и оказавшись по ту сторону открытых ворот, жестянки замерли.

Столько бессонных ночей, сведённых судорогой конечностей, столько солнечных ударов, ссор и упрёков, надежд и отчаяния, столько голода, жажды, лишений – всё ради этого финального рывка в манящую неизвестность.

Люди в форме размеренно прошествовали обратно. В зев Жёлтых ворот, которые медленно закрылись за их спинами.

Ряд за рядом, машины начали продвигаться вперёд. Чётко, слаженно, в давно отрепетированной манере.

Рид вернулся в машину и взялся рукой за ключ зажигания. Он знал, что ещё рано, но не смог отказать себе в удовольствии и крутанул. Колымага, прокашлявшись, зарычала.

Постепенно к ней стали присоединяться соседние машины. Тысячи ключей проворачивались в замках зажигания, и вот уже рычащие звуки машин, готовых к рывку, слились в единый хор, окончательно разогнав утренние сумерки.

Дымка облаков на небе рассеялась, будто и не бывало, и Лу, ещё какое-то время глядя на её очертания, которые рисовала память, ткнула сигарету в кусок асфальта между своих кед, прокрутила пару раз, и, швырнув в банку для окурков, развернулась на сиденье лицом к лобовому стеклу и закрыла дверцу.

Стадо рычащих машин волнами накатывало на освободившиеся места. Лу и Рид ждали. Не сводя глаз с этих крыш и бамперов, двигающихся рывками, ряд за рядом, они ждали, когда очередь дойдёт до них. Пара минут. Не больше.

И потом – пара секунд заветного движения. А затем – снова торможение. Выключение всех живых систем машины. И долгое, мучительное ожидание. В другом ряду «Сектора 1021». Ближе к цели. Ближе к Жёлтым воротам, за которыми сегодня скрылось полдюжины счастливчиков, дождавшихся своего счастливого билета в один конец.

Три машины перед ними нырнули в пустующее пространство, чтобы заполнить его. Перед Лу и Ридом зиял голый участок дороги. Несколько метров, свободных от машин. Свободных для езды.

– Ну, Лу, пристегнись и держись, – скомандовал Рид.

И, не сговариваясь с соседями по ряду, одновременно с их машинами они дёрнули свою вперёд. Полёт закончился раньше, чем началось удовольствие узнавания свободного полёта.

Машины остановились, снова упёршись в капоты других машин.

Лу и Рид ещё какое-то время смотрели вперёд. Не глуша мотор.

– С тринадцатым рядом нас, Лу.

– С тринадцатым, Рид.

И она крутанула ключ обратно. Потому что почувствовала, как не хочется ему этого делать.

***

Дэн смотрел на очередное перестроение автоочереди, стоя на краю оврага, на самых подступах к «Сектору 1021». Его завораживало это действо. Каждый раз. Каждый сотый раз. Подумать только, все эти люди покинут сухие земли его окраинного региона. Просто вот так вот возьмут и уедут.

Нет, конечно, Дэн знал, что некоторые не доживут. Они умрут в автоочереди и их тела передадут форменным, которые сделают специальную запись о смерти и сожгут тело где-нибудь в лесу.

Место на кладбище дорожным жителям не полагалось. Его можно было купить, но этого никогда не делали, потому что цена была заоблачной. Да и смысла это не имело. Людей хоронят, чтобы ухаживать за их могилами, класть на них цветы и подолгу стоять возле. Он знал это наверняка. Его мать была похоронена на деревенском кладбище. И цветы на её могиле лежали всегда.

Для оседлых похороны, погребения, маленький клочок земли, под которой лежит любимый тобою человек, имели большую ценность. Потому что оседлые были намертво привязаны к своей земле. Их уголок мира был для них всем миром. И они пускали корни в эту свою землю. Прорастали в неё.

У дорожных родной земли не было. Какой смысл хоронить близкого человека в месте, в котором не сможешь остаться, в которое не сможешь вернуться?

Для дорожных жизнь давно уже свелась к постоянному переезду из пробки в пробку. Единственное место, в котором они, по слухам, могли осесть – Чудесное Место.

Но Дэн не знал, стоит ли верить этим слухам. Мама всегда говорила ему, что слухи – врут.

Он почесал затылок.

Машины перед ним исполняли какой-то странный металлический балет рывков и торможений. И люди, населявшие эти машины, собрались здесь с одной единственной целью – попасть за Жёлтые ворота и там найти свою землю, свой дом.

И Дэн завидовал им. Но завидовал именно потому, что у них была сама возможность движения. Право на рывок.

А у него была только каморка без окон. И, быть может, ещё десяток подобных каморок, раскиданных по его тесному, бедному региону, где найти работу с проживанием было чуть ли не главным из доступных достижений.

Первые лучи беспощадного Солнца начали ползти по направлению к шоссе. Дэн смотрел, как люди, уже продвинувшиеся на два ряда вперёд, стали выходить из машин и заклеивать стекла. Их ожидал очередной мучительно жаркий день.

Его ожидал мрак каморки и сон после очередной смены. Перед другой очередной сменой.

Глава 3

Крейг растянул вдоль лобового стекла специальную шторку, которая крепилась к двум деревянным палочкам внутри машины. В поездах его детства шторки на окнах выглядели именно так. И, столкнувшись с проблемой изнуряющего Солнца в «Секторе 1021», он решил попробовать воссоздать эту конструкцию внутри своей машины. И воссоздал. Теперь каждое окно в его жестянке имело свою собственную шторку. Ему нравилось.

Он вышел из машины и какое-то время стоял у обочины, глядя на семь рядов, отделявших его от въезда в Жёлтые ворота. Теперь уже семь. Осталось совсем немного. Две недели – максимум.

Крейг вернулся в машину и переложил большую бутылку воды с заднего сиденья на переднее.

Всего семь рядов перед ним. Всего семь.

Он упёрся руками в руль и постарался дышать медленнее и глубже. Чем ближе Крейг подбирался к ЧМ, тем сложнее ему было сохранять спокойствие. Он знал, что Дороти и дети где-то там, за воротами. И мысль о том, что совсем скоро он сможет заключить их в объятия, казалась невероятной. Сводила с ума.

(Мысли о том, что их там может не оказаться, он себе просто не позволял).

Пять лет назад Крейгу предложили выгодную командировку. Перед ним уже маячила пенсия, а тут вдруг полгода работы на выезде, которые оплачивались, как два года работы в родном городе.

Единственным минусом было расстояние. Командировка подразумевала шесть месяцев жизни на другом конце страны. Вдали от семьи.

За двадцать лет семейной жизни они с Дороти не расставались дольше, чем на неделю. И не планировали. Так что поначалу Крейг отмахнулся от предложения. Однако они с Дороти нет-нет, да и возвращались к этой теме в своих взрослых разговорах, которые велись, только если детей не было рядом. Чаще всего – в кровати, перед сном.

– Это хорошие деньги. Это очень хорошие деньги, – в очередной раз выдал Крейг, глядя в темноту комнаты.

– Ох, Крейг! – Дороти повернулась на спину и закинула руку за голову.

– Я просто всё думаю… Девочки почти взрослые. А у меня скоро пенсия. Может, это правильное решение? Мы могли бы оплатить обучение Майи…

– Вот уж Патти обрадуется! – тихонько засмеялась Дороти.

– Ну… Патти никто обделять не будет, – улыбнулся Крейг.

– Так ей и скажешь.

В образовавшейся паузе отчётливо тикали часы, которые обычно никто не замечал, потому что привычное не отвлекает.

– Ты хочешь взяться за эту работу, да?

Дороти знала ответ. Знала с самого начала. Ей не хотелось расставаться с мужем надолго. В глубине души она надеялась, что он передумает. Но надежда эта была очень слабой. Дороти Гейл знала своего Крейга. Она знала, что он захочет уцепиться за эту возможность.

Ей повезло выйти замуж за мужчину, который не боялся работы и на многое был готов ради своей семьи.

Ей не повезло любить его так сильно, что приходилось часто вести воспитательные беседы с самой собой. С собственным эгоизмом, как она это воспринимала. Дороти всегда хотелось быть рядом, заботиться о муже, беречь и экономить его силы. Ну пусть лучше он заработает меньше, но и напряжётся меньше. Её Крейг меры не знал. И она старалась, очень старалась лишний раз не лезть к нему со своими советами и просьбами побольше отдыхать, поменьше таскать тяжести, почаще делать что-то для себя, любимого.

Дороти очень, очень старалась.

– Я понимаю, что это правильное решение. Нам нужны эти деньги, Дороти.

И Дороти, сдержав грустный вздох, повернулась обратно на бок.

– Хорошо, Крейг.

В её голосе не было печали или упрёка. Это было сказано с любовью и уважением. А ещё с пониманием того, что будущее – неизбежно.

И сердце Крейга сжалось.

Он понимал, что всё уже сказано. И решение принято. Трудное решение. Единственное правильное.

Крейг молча обнял жену и уткнулся носом в её волосы. Они пахли лавандой. Его любимый запах.

Она накрыла своей рукой его руку.

Неотвратимо тикали часы.

Через четыре дня Крейг уехал. Дороти, Майя и Патти стояли на подъездной дорожке и смотрели вслед его машине. Когда она исчезла за горизонтом, Дороти вернулась в дом и долго сидела на диване в гостиной. Она знала, что это будут очень долгие полгода.

Но даже представить себе не могла, как сильно они затянутся.

Крейг добрался до места за три с половиной дня, довольно быстро обосновался в снятой для него квартирке и приступил к работе. Уже через неделю он смог отправить Дороти первый чек с приятной цифрой.

Они созванивались каждый день и, несмотря на существенную разницу во времени и довольно ощутимый междугородний тариф телефонной компании, подолгу разговаривали. За двадцать лет ежедневные беседы обо всём на свете вошли в привычку, стали чем-то, без чего день не мог считаться прожитым по-настоящему. Что нового они могли сказать друг другу? Люди, которые знали друг о друге всё.

Ничего. И это было абсолютно неважно. Единственное, что было важно – родной голос, каждый обертон которого ты знаешь наизусть, звучащий вопреки всем радостям и горестям, всем неожиданным поворотам судьбы и не оправдавшимся ожиданиям. Голос, звучание которого подтверждало саму реальность. И оправдывало её.

Они подолгу говорили друг с другом, прижимая трубки к горячим ушам и пересохшим губам. Держась за эти трубки крепко-крепко, как за спасательный круг в непредсказуемом океане жизни. Жизни, которая стремительно менялась. Так стремительно, так абсурдно и пугающе, что они оба, не сговариваясь, перестали слушать радио и смотреть новости. Перестали обсуждать всё то безумие, что происходило во внешнем мире. Бессильные его изменить. Неспособные его принять.

Они говорили друг с другом. Или молчали. Друг с другом. Чтобы не начать говорить с самими собой.

Чтобы не сойти с ума.

Ощущение грядущего большого сдвига в мироздании уже довлело над всем материком. Нависало необъятной свинцовой тучей. Люди продолжали цепляться за ту жизнь, которую они знали. Очереди в супермаркетах и магазинах бытовой техники становились всё длиннее. И в этих очередях звучало всё больше шёпота и нервных смешков. Дети по-прежнему играли во дворах, заливая их задорным смехом. Но лица взрослых, наблюдающих за играющими детьми, становились всё мрачнее и задумчивее.

Глядя на Патти и Майю, спорящих о том, какую передачу смотреть после ужина, Дороти не могла унять нарастающего беспокойства. Она не имела ни малейшего представления о том, какой мир достанется её дочерям. Надежды на лучшее покидали даже оптимистов. И Дороти отчетливо видела это в кивках соседей.

Она брала телефонную трубку в руки и выходила на веранду. Где-то там, на другом конце страны, Крейг чувствовал то же самое. И ей очень хотелось найти особенные слова, чтобы ободрить его. Но таких слов в запасе у неё не было.

Весь континент был погружён в тревожное предчувствие плохого.

– Они говорят, что ресурсы истощены. И на всех уже не хватает.

Сказал Крейг, сидя в неудобном кресле на балконе съёмной квартиры, сжимая ещё холодную банку пива в руке.

– Да, я слышала… – Дороти бесцельно ходила туда и обратно по подъездной дорожке у дома, жадно вслушиваюсь в каждый вдох и выдох мужа.

– Будут приняты меры, – Крейг смотрел в тёмную ночь, подступившую вплотную к закрытым балконным окнам.

– Какие? – едва произнесла Дороти.

– Не знаю.

– Крейг… Ты снова куришь, да?

Он улыбнулся. Она почувствовала это и улыбнулась в ответ.

– Дороти, как, как тебе это удаётся? – в его голосе снова слышались лёгкость и игривость.

– Ты куришь такие тяжёлые сигареты, Крейг Гейл, что я даже здесь чувствую их мерзкий запах.

Они тихонько рассмеялись. Два заговорщика.

– На этот раз я соблазняюсь только на лёгкие. С двойной фильтрацией. И очень редко, Дороти.

– Надеюсь, что редко, Крейг.

– Подожди, ты что же, не будешь ругаться?

– Буду. Но только когда ты вернёшься.

Лёгкость и игривость снова растворились в свинцовом воздухе отчаяния. Дороти теребила шейный платок. Крейг машинально потянулся в карман за пачкой сигарет. Но убрал руку.

Курить при жене было для него немыслимо.

На обоих концах страны ночное небо было безоблачным. А в самом сердце страны, в большом кабинете с удобными креслами уже готовился «Билль об оседлости». Шестеро мужчин в дорогих костюмах передавали друг другу сшитые страницы документа и по очереди ставили свои подписи в нужных местах.

Через неделю в стране было объявлено чрезвычайное положение. Все городские въезды и выезды были перекрыты. Крейг мчался на своей машине, надеясь вернуться домой, к Дороти и детям, и упёрся в полицейский кордон. Всю ночь он пытался уговорить форменных пустить его к семье. Предлагал деньги, умолял, угрожал, вежливо просил и снова умолял.

Утром, вернувшись в снятую фирмой квартиру, он сразу услышал телефонный звонок. Крейг знал, что этот звонок не смолкал несколько часов кряду. И Дороти не спала всю ночь, пытаясь дозвониться. Прорваться сквозь этот туман безумия.

Он снял трубку, вытирая слёзы дрожащей рукой.

– Крейг! Господи, Крейг! Ты слышал, слышал? – шептала Дороти в трубку. Видимо, дети ещё спали.

– Да… Я пытался выехать из города. Меня не выпустили. Никого не выпускают.

Повисла пауза, до краёв полная отчаяния и ужаса.

– Крейг… что мы будем делать теперь?

Он не знал. В бессилии упав в кресло, Крейг тупо разглядывал узор на обоях.

– Я что-нибудь придумаю, Дороти… Я обязательно что-нибудь придумаю.

Никто не понял в ту ночь, что значил «Билль об оседлости». Всеобщее непонимание продлилось ещё несколько дней. Люди озирались, словно ожидая катастрофы за углом собственного дома.

А потом их поставили перед выбором. И стало очевидно, что избежать катастрофы не удастся никому.

В течение месяца после принятия Билля каждому гражданину следовало решить, в какую категорию он будет вписан – «оседлые» или «дорожные».

Оседлым разрешалось иметь недвижимость, но запрещалось владеть каким-либо средством передвижения и покидать свой регион.

Дорожные имели право свободного передвижения по стране, но не могли владеть недвижимостью. Им также запрещалось иметь постоянную работу (более двадцати пяти рабочих дней) в одном и том же регионе и находиться в одном и том же населённом пункте дольше календарного месяца (за исключением случаев, связанных с затруднённым движением на дорогах). «Территорией исключительных прав» являлся огромный северный регион, который почти не был заселён, и небольшое место на самом юге, которое довольно быстро окрестили «Чудесным Местом».

Всем дорожным, приехавшим в «Северный сектор», полагалось право приобрести за небольшую плату маленький участок земли и, «при добросовестном отношении к важной миссии развития Северного сектора для труда и жизни», через десять лет получить его в собственность. При этом сохранив право свободного передвижения. Развитие «Северного сектора» подразумевало под собой освоение огромного дикого пространства, которое до сих пор не было приспособлено для человеческой жизни.

«Чудесное Место» было чем-то средним между мечтой и легендой. По причинам, которые так и не были официально названы, этот клочок земли остался свободным от всех нововведений Билля. Попасть в него, естественно, теперь могли только дорожные. Но куда именно они попадут – никто не знал.

Паника, охватившая страну, сверху была хорошо видна людям в дорогих костюмах, которые отныне передвигались в основном на вертолётах. Поэтому в день выхода Билля всех форменных собрали в региональных офисах и доходчиво ввели в курс дела, которое заключалось в том, что зарплата их отныне будет в два раза выше, а права им и их близким родственникам будут предоставлены особые. В отличие от всех остальных граждан по необходимости форменные могут, будучи оседлыми, получать в аренду транспортное средство и право на переезд в другой регион.

Так в один день общество треснуло по швам.

И жизнь, такая привычная и понятная, изменилась до неузнаваемости.

Крейг сидел в бесконечной очереди, которая собралась в одной из контор форменных. По всей стране, во всех конторах собирались эти очереди несчастных, растерянных людей.

Крейг мял в руках кепку и репетировал речь. Самым важным было всё донести спокойно. Чтобы сотруднику конторы сразу стало понятно, что произошло рядовое недоразумение. Всего-то. И ему выпишут какую-нибудь бумажку «по особым обстоятельствам», с которой он сможет покинуть город и вернуться в свой регион к семье.

Он повторял и повторял заученный текст себе под нос. Стараясь проговаривать слова без нажима или надрыва.

В трёх с половиной днях езды от него Дороти смотрела в кухонное окно, зависнув над раковиной с посудой. Всё было плохо. И она не могла избавиться от ощущения, что будет только хуже.

– Маааааам! Маааааам! – кричала Майя с веранды в открытую дверь. Она только что слышала странный шум, похожий на выстрел, в доме их соседа. Как выяснится через несколько минут, это действительно был выстрел. Самоубийство. В те недели волна самоубийств прокатилась по всей стране.

– Маааааам! – к испуганному голосу Майи присоединился высокий голосок Патти.

Дороти смотрела в окно, сжимая кухонное полотенце в руках. Она уже перестала понимать, что реально, а что нет.

– Гейл. Крейг Гейл. Крейг… Гейл! – бормотала в свой микрофончик секретарша, сидящая где-то в недрах ресепшена.

Он дрогнул, подпрыгнул и на негнущихся ногах пошёл на этот скучающий голос. Перегнувшись через стойку, он протянул секретарше своё удостоверение.

– Вам сюда, – девушка не глядя махнула рукой в сторону ближайшей к ним двери.

Он вошёл в кабинет и увидел перед собой лысоватого мужчину с толстыми пальцами. Мужчина посмотрел на него поверх очков и кивнул на свободный стул. Крейг сел, прочистил горло и начал:

– Сэр, произошло недоразумение, я оказался здесь по работе, а живу в Речном регионе. Там осталась моя семья. И я не могу к ним вернуться, потому что меня не выпускают.

Там, в коридоре, ему казалось, что чем короче и яснее – тем лучше. Его проблема была проста, лаконична. Умещалась в несколько предложений. Таким же было и её решение, уверял себя Крейг. Но в этом кабинете он вдруг почувствовал, что тишина, которая последовала за его коротким и ясным объяснением ситуации, не сулит ничего хорошего. Он судорожно начал подбирать слова, просто чтобы заполнить эту тишину, но ничего путного не приходило в голову.

Лысоватый человек в очках молча смотрел на него ещё какое-то время, а потом открыл ящик стола и достал из него пепельницу.

– Курите? – спросил он, ставя тяжёлую стекляшку между собой и Крейгом.

– Иногда, сэр… – Крейг замешкался.

– Курите, – бесцветно произнёс человек. И утвердительно кивнул в ответ на растерянный взгляд Крейга.

Достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, Крейг прикурил, хотя курить ему не хотелось.

– Видите ли, мистер… – мужчина пробежался взглядом по лежащим на столе бумагам, – Гейл. Сегодня вы у меня уже восьмой, если не ошибаюсь, с подобной проблемой. И я вынужден сообщить, что ничем не могу вам помочь.

Крейг почувствовал, как внутри него всё перевернулось. Он вдруг понял, что не может дышать. Не может унять трясущуюся руку, не может закрыть рот. Не может ничего. Мужчина внимательно смотрел на него. Крейга трясло. И он напрочь забыл, как складывать слова в предложения.

– Понимаете, мистер Гейл… В «Билле об оседлости» ничего не сказано относительно таких случаев. Поэтому я бессилен.

Крейг собрал всю волю и прохрипел:

– Что… что же мне делать?

– Не могу знать, сэр. По закону, чтобы передвигаться по стране, вы должны получить удостоверение дорожного, отказавшись от недвижимой собственности и всех сопутствующих прав.

– Но как я тогда смогу жить с семьёй? У нас есть дом, у нас… – Крейг не верил в происходящее.

– Чтобы жить дома, нужно получить удостоверение оседлого и отказаться от средств передвижения и всех сопутствующих прав.

В это было невозможно поверить. Крейг мечтал поскорее проснуться из этого кошмара. Но он точно знал, что не спит. Рассматривая тлеющую в руке сигарету, он молча сидел. Не зная, что делать дальше.

– Если вы определились с выбором, мистер Гейл, мы можем заполнить документы прямо сейчас.

– Нет, – едва слышно сказал Крейг.

– Что ж, у вас есть ещё три с половиной недели, чтобы сделать свой свободный и добровольный выбор. Могу ли я ещё чем-нибудь вам помочь?

– А ведь я могу дойти домой пешком, верно? Вернуться домой без машины и уже дома получить удостоверение оседлого? – в голосе Крейга слышалась надежда. Его взгляд ожил и вновь остановился на лице хозяина кабинета, отчего тому стало немного грустно. Он не хотел никого расстраивать. Но такая у него была работа.

– Чтобы покинуть регион, вам нужно получить удостоверение дорожного.

– Хорошо, но если я вернусь домой пешком, лесами, минуя кордоны? Ведь никому не будет от этого вреда?

– Миновать кордоны вряд ли получится, – сказал человек с толстыми пальцами, поправляя очки. – К тому же есть документы, подтверждающие ваше нахождение здесь после принятия «Билля об оседлости». За нарушение установленных правил вас привлекут к уголовной ответственности.

– Да вы что, с ума все посходили, что ли?! – не выдержав, прорычал Крейг.

– Я не принимаю решения. Мне жаль, – бесцветно сказал человек, не дрогнув ни одним мускулом. Сегодня он видел много людей. Этот мужчина был самым уравновешенным из всех.

Крейг, не мигая, смотрел в лицо лысоватого человека. Планета будто бы сошла с оси и покатилась к чертям, как мячик. А человек сидел перед ним такой спокойный и обыденный. Словно не произошло ничего, что стоило бы особого внимания.

Молчание затянулось. Человек в очках смотрел на Крейга. Крейг не сводил глаз с человека в очках. В этих глазах, где-то в самой глубине, мелькало безумие. Человеку стало не по себе. Он встал, подошёл к кулеру и налил в алюминиевый стаканчик холодной воды на две трети. Затем добавил немного горячей. Он всегда делал именно так. И только так.

Подойдя к Крейгу, он протянул ему стакан воды. Крейг сначала отмахнулся, потом начал тереть воспалённые глаза. Человек ждал, стоя со стаканом в вытянутой руке. Крейг протянул дрожащую руку и, взяв стакан, не глядя осушил его одним жадным глотком.

– Мне действительно очень жаль, что я не смог помочь вам, мистер… Гейл, – отрапортовал лысоватый человек и вернулся за свой стол.

Не вполне понимая, где он и что он, Крейг встал и поплёлся из кабинета. Затем из переполненного испуганными людьми отдела. А после – прочь из здания. Пока не оказался в машине. Один на один со своим отчаянием.

Глава 4

Лысоватого человека с толстыми пальцами звали Бенедикт Крауч. И он состоял на государственной службе всю свою взрослую жизнь. Ему никогда не приходило в голову критиковать решения, приходящие «сверху», он принимал их как данность. За двенадцать лет работы он ни разу не усомнился в правильности того или иного закона. Законы были всего лишь системой. Системой, которая помогала обществу функционировать эффективно. В этой системе всегда была логика. И, если отбросить сантименты, не было серьёзных изъянов.

Бенедикт Крауч относился к своей работе как к долгу. Она не раздражала его и не вдохновляла. Но он всегда старался делать её хорошо, поэтому, возвращаясь в свою одинокую квартиру после рабочего дня, испытывал моральное удовлетворение. Бенедикт чувствовал себя пусть и не самым важным, но всё же полезным винтиком системы. Винтиком, главная задача которого – обеспечивать коммуникацию между людьми, законы принимающими, и людьми, по этим законам живущими. Вторые часто были недовольны первыми. И Бенедикт терпеливо и скрупулёзно разъяснял им их права и обязанности. Недовольство людей казалось ему излишним. Ведь сверху видно лучше. И чем выше пост, который человек занимает, – тем лучшее представление он имеет о происходящем. Поэтому, объясняя разгневанным, испуганным, подавленным и каким угодно ещё гражданам, почему всё именно так, а не иначе, Бенедикт чувствовал себя в своей тарелке. Он действительно верил в то, что данное мироустройство – логично и верно.

Но сегодня сомнения клевали его затылок, пока он шёл свои одиннадцать вечерних минут от кабинета до автобусной остановки.

Что-то было не так. Что-то явно было не так. И это странное, непривычное чувство не покинуло его и в дороге.

Поднявшись на лифте на шестой этаж многоквартирного дома, Бенедикт достал ключ из кармана своего портфеля и открыл дверь в тёмную, пустую и тихую квартиру.

– Кыс-кыс-кыс, Милора? – прошептал он, присаживаясь на тумбочку в прихожей, чтобы снять ботинки.

Большая пушистая кошка, извиваясь, выплыла из темноты и растянулась у его ног, зевая. Он почёсывал её за ушком, пока она довольно урчала. И широкая детская улыбка, которую он не замечал, преображала его неприметное лицо.

Пока Милора уплетала кошачий корм под мерное гудение микроволновки, в которой разогревалась фасоль с тофу (стандартный ужин Бенедикта), он сидел и думал. Все мысли его так или иначе сводились к новому закону об оседлости. Он чувствовал что-то неладное. И пытался понять, что же тревожило его. Люди, сидящие «сверху», не могли не учесть всё. Он был абсолютно уверен в этом. И тем не менее, картина не складывалась в логичную систему. Наверное, он что-то упустил. Микроволновка запищала, возвещая об окончании работы. Он выключил её и полез в портфель.

Следующий час, который промчался незаметно, он провёл в бумагах. Все документы, выписки и пояснения, выданные ему в связи с принятием нового закона, были разложены на столе. Листы белой бумаги, заполненные стройными рядами чёрных букв, покоились перед ним. Он читал, перечитывал и перечитывал снова. Посмотрев на часы, удивился тому, как быстро пролетело время. Вспомнил о фасоли, которая уже, конечно, остыла, и, решив, что нужно всё-таки поесть, снова зарылся в бумаги.

Бенедикт очнулся почти в полночь от урчания собственного живота. Весь вечер, несколько часов кряду, он просидел в законных актах, относящихся к «Биллю об оседлости», которые были выданы его министерству.

И не нашёл ответа на свой вопрос. Значит, этот вопрос остался открытым.

Неужели?

Он потёр переносицу указательным и большим. Голова разболелась от многочасового напряжения. И вдруг в этой больной голове появился размытый образ мужчины, который приходил к нему сегодня, под конец рабочего дня. Крис? Крук? Крейг… Крейг – да, Крейг Гейл.

«Недоразумение», вот как выразился мужчина с добрым лицом. Недоразумение. Система не допускает ошибок. И в ней нет места недоразумениям. Это Бенедикт знал наверняка.

В чём же тогда дело?

Вдруг его осенило. Возможно, несколько страниц были утеряны. Теоретически такое могло быть. И, расстегнув три верхние пуговицы рубашки, которую он так и не снял, Бенедикт снова принялся за ревизию кипы официальных бумаг. На этот раз пристально следя за порядковым номером каждой страницы.

Он проверил четыре раза. Все страницы были на месте.

– Быть того не может! – выдохнул поражённый Бенедикт.

Ему вдруг стало очень душно, и он, снимая на ходу рубашку, подошёл к окну, открыл его и высунул голову наружу. Голова казалась тяжёлой, будто была залита чугуном. Прохладный ночной ветерок обдувал его залысины. Звёзды бесстрастно смотрели на город, до краёв наполненный отчаянием.

Бенедикт знал, что делать. Но никогда не думал, что ему придётся воспользоваться этим знанием.

На часах было почти два. Он поставил фасоль с тофу обратно в холодильник, почистил зубы, умылся и лёг в кровать. Уснуть в ту ночь ему не удалось. Милора свернулась калачиком на его животе и тихонько посапывала. А он так и лежал с закрытыми глазами, слушая ветер и дорогу за окном.

Утром, придя в свой кабинет, он первым делом налил себе стаканчик чуть тёплой воды и, сев за стол, тут же начал набирать важный номер на кнопочном рабочем телефоне. Прижав трубку к уху, Бенедикт ждал. Три гудка. Пять гудков. Восемь гудков…

– Приёмная председателя министерства, слушаю вас.

– Доброе утро. Меня зовут Бенедикт Крауч, я старший служащий двенадцатого отдела министерства.

Он слышал, как женщина вбивает его данные в компьютер. После недолгой паузы она спросила:

– Ваше кодовое слово, мистер Крауч?

– Дева.

– Чем я могу вам помочь?

– Я бы хотел записаться на личный приём к председателю министерства. Как можно скорее.

– По какому вопросу?

– По вопросу принятого закона под номером 112543.

– Не могли бы вы конкретизировать, мистер Крауч, чего именно касается ваш запрос?

– Я считаю должным обсудить это лично с председателем, конфиденциально.

– Что ж, мистер Крауч… Ближайшая возможная дата… в конце следующего месяца, 27 числа. Вас устроит?

– К сожалению, нет. Исключительно важно назначить приём как можно скорее.

– Чем обоснована такая срочность, мистер Крауч?

– Это строго конфиденциально и, увы, абсолютно безотлагательно.

Она молчала. Он понимал, что перенапряг её с самого утра. Возможно, она только что заварила себе кофе и собиралась спокойно полистать журнал, сидя в удобном кресле приёмной. Рабочий день официально начался всего шесть минут назад, и Бенедикт прекрасно знал, чем в это время занимается большинство его коллег – досужие разговоры за чашкой кофе. Хоть бы даже и с самим собой.

– Я очень извиняюсь, что доставляю вам столько неудобств в это утро. Уверен, у вас достаточно важных дел. Я никогда бы не побеспокоил секретаря председателя министерства без вящей на то необходимости.

– Ох, мистер Крауч…

Он чувствовал, что она сомневается.

– Вы же знаете, что старшим сотрудникам положен один приём у председателя в год?

– Да. Я ни разу не пользовался этой возможностью.

Она помолчала ещё какое-то время, пару раз щёлкнув мышкой. Бенедикт предполагал, что она проверит достоверность его заявления. Возможно, тот факт, что он ни разу за двенадцать лет не записывался на личный приём к председателю, сыграет в его пользу.

– Мистер Крауч, я посмотрю, что можно сделать, и свяжусь с вами в ближайшее время.

– Спасибо.

Они положили трубки. Бенедикт сидел и смотрел на часы, висящие на противоположной стене.

Что ж, теперь остаётся только ждать.

***

Крейг не помнил, как он добрался до съёмной квартиры. Он выпадал из реальности, потому что отторгал её всем своим естеством. Перед ним стоял телефон. Он смотрел на него в отупении, не зная, что ей сказать. Сам позвонить он не мог, просто не хватало духу. Но он знал, что она вот-вот позвонит. И что? Что он скажет?

Крейг вышел на балкон и закурил. Кажется, у него оставался всего один вариант. Один-единственный. Конечно, дело было рисковое, но и выбора не было. Глядя на тлеющую сигарету, Крейг постепенно успокаивался, смиряясь с мыслью, что всё решено за него и остаётся только делать то, что в его силах. Иногда обстоятельства вынуждают живое существо поступать так, а не иначе. И ничего ты тут не поделаешь.

Ясность ума медленно возвращалась к нему. Нужно было продумать всё. И продумать как следует. Он медленно всадил окурок в пепельницу и посмотрел на город, оцепленный фонарями.

Что ж. Значит, так тому и быть.

За его спиной раздался звонок. Звонок, полный тревоги и ужаса.

– Дороти?

– Крейг? Крейг, это что-то невообразимое. Я ходила в управление, мне сказали, что пока мы не получим удостоверение того или другого типа, они ничем не могут нам помочь. Я пыталась объяснить, но…

– Дороти, Дороти, дорогая… Прости, что перебиваю. Я знаю, мне сказали то же самое, – он был спокоен, как скала. Она удивилась, почувствовав это. И даже немного испугалась.

– И… что же тогда, Крейг?

– Я всё продумал. Это не телефонный разговор. Увидимся дома.

– Крейг? Крейг, что ты задумал?

– Всё будет хорошо, моя дорогая, моя любимая Дороти. Я же обещал вернуться. Поцелуй от меня девочек. Какое-то время я не смогу выходить на связь. Но скоро я вас увижу. Прошу, никому не говори. Ничего. Это просто какое-то недоразумение, Дороти. Всего лишь недоразумение.

– Крейг… – её голос был пропитан бессилием, – Крейг, я так… так соскучилась по тебе.

Она говорила почти спокойно. Но по её лицу текли слёзы. И он знал это.

– Я знаю. Я тоже. Дороти?

– Да? – она вытирала скулы свободной рукой.

– Я люблю вас. Больше всего на свете.

– Я тебя люблю. Умоляю, будь осторожен.

Положив трубку, он вернулся на балкон, сел на стул и снова закурил. Ему предстояло настоящее приключение. Крейг улыбнулся самому себе. Вот что-что, а подобные приключения на старости лет точно в его планы не входили.

Он чувствовал, как ветер ерошит его седеющие волосы. Ему нужно было хорошенько подготовиться к своему нежданному путешествию. Но сначала – как следует выспаться. Крейг был достаточно умён, чтобы не бросаться в бой без необходимого количества сил в запасе. Он докурил, поел, принял контрастный душ и лёг спать. Уснул Крейг практически мгновенно. И утром, когда он проснулся, в его голове уже был чёткий, подробный план действий. Почистив зубы, он тут же принялся записывать его.

И исписав блокнот на две трети, Крейг плотно позавтракал и начал собирать рюкзак, следуя списку, расположившемуся на второй странице блокнота.

Все его личные вещи, которые в список не вошли, отправлялись в большой мусорный мешок. Мера предосторожности. Нужно было снизить все возможные риски до минимума.

Когда вещи были собраны, он какое-то время постоял в нерешительности. Звонить в контору, наверное, не имело смысла. С тех пор, как вышел Билль, он ни разу не явился на работу и ни разу ему по этому поводу не позвонили. Видимо, им тоже было не до работы. И не до него.

– Вот и хорошо, – подумал Крейг.

Хотя ничего хорошего, конечно, не было.

Закинув за плечо рюкзак и взяв в руку набитый чёрный мешок, он погасил свет в прихожей и вышел из съёмной квартиры.

***

За двенадцать минут до обеденного перерыва в кабинете Бенедикта Крауча, стоящего, сцепив руки за спиной, напротив окна, раздался телефонный звонок. Одним быстрым движением он оказался у рабочего стола с трубкой в руке. В трубке прозвучал уже знакомый голос:

– Мистер Крауч, председатель может принять вас через пять минут. Буквально на несколько слов.

– Отлично, огромное вам спасибо!

Он уже собрался класть трубку, но услышал шёпот:

– Мистер Крауч?

– Да?

– Надеюсь, это действительно что-то очень, очень важное.

– Ручаюсь.

Положив трубку, он быстро направился прочь из кабинета. Приёмная председателя находилась в другом здании, попасть в которое можно было только пройдя проверку в пропускном пункте. А у него было пять минут на всё про всё. И Бенедикт знал, что даже минутное опоздание может стоить ему всего дела. А возможно, и работы.

Идя вдоль высокого забора в направлении проходной, он молился о том, чтобы секретарша не забыла выписать ему пропуск.

– Ваша явка? – бесцветно спросил человек в форме, с автоматом наперевес.

– Бенедикт Крауч, приёмная председателя.

Охранник повернул голову, ожидая знака от другого человека в форме, который сидел в стеклянной будке. Через несколько секунд, которые показались вспотевшему Бенедикту вечностью, человек в будке утвердительно кивнул.

– Пройдите металлодетектор, – сказал мужчина с автоматом, освобождая Бенедикту проход.

Когда Бенедикт успешно миновал обозначенное препятствие и обернулся, он увидел уже двух людей с автоматами. Тот, что незаметно присоединился, стоило Бенедикту отвернуться, был помоложе и повыше.

– Следуйте за мной, – сказал он куда-то за плечо Бенедикту и пошёл в направлении здания, не оглядываясь.

Здание внушало трепет и страх. Огромный серый монолит, оцепленный плотными рядами охраны. Бенедикт бывал здесь только на торжественных мероприятиях для сотрудников, и он отметил, что обычно охраны было меньше раза в два. Видимо, такое количество вооружённых людей на территории было связано с волнениями из-за принятого Билля. Но Бенедикт старался не отвлекаться на эти мысли.

Длинные, извилистые коридоры давящего лабиринта, которым на поверку оказывалось здание управления, нужно было использовать, чтобы собраться с мыслями. Насколько это вообще было возможно. Всё же речь шла о личном визите к председателю. И нужно было подобрать правильные слова. Простые и ясные. Чтобы не отвлекать такого важного человека надолго. И уж тем более понапрасну.

Идя вдоль стен, увешанных большими и помпезными портретами хмурых людей в строгих костюмах, Бенедикт Крауч повторял речь, придумывать которую он начал ещё ночью под мерное сопение Милоры.

У него был только один шанс.

***

Закинув свои пожитки в багажник, Крейг сел за руль, вцепился в него руками и какое-то время просто смотрел перед собой.

Что отличает безумца от героя? Только результат. Потому что победителей не судят. А проигравших никогда не щадят.

Крейг не был уверен в адекватности своего решения. Он понимал, что затея с большой долей вероятности может провалиться. И даже если не провалится, его ресурсов может не хватить на то, чтобы довести дело до конца.

Но он хотел вернуться домой. Вернуться домой героем. К своей жене и детям. Он не собирался приносить их и себя в жертву какой-то глупой ошибке в системе. В конце концов, если он их больше никогда не увидит, то какая разница, почему? Потому, что смирился с обстоятельствами, или потому, что обезумел от отчаяния и рискнул по-крупному? Результат будет один и тот же. А значит – неважно.

Он не мог смириться. Не мог и не хотел жить в мире, где они с Дороти и девочками будут разлучены. Где каждое объятие будет регулироваться кем-то сверху. Кем-то, кто даже не знает людей, чьи жизни пытается регулировать.

Крейг Гейл крутанул ключ в замке зажигания. У него не было сомнений, что решение – верное.

И он очень надеялся, что у него получится.

Автомобиль неторопливо полз по дороге. Крейг то и дело вертел головой: вокруг творился какой-то хаос, перемешанный с абсолютным бездействием. Он даже не представлял, что так бывает. Гремучая смесь: тлетворная безнадёга и отчаянное мельтешение. С момента принятия Билля прошло совсем немного времени, а округа уже напоминала запущенное, покинутое место, в котором то и дело мелькали люди с безумными глазами. Только это было не безумие. Это было отчаяние.

Отчаяние, которое проникло и в его сердце.

Участки, ещё не так давно бывшие объектом внимания и гордости своих владельцев, стояли будто заброшенные. На одном валялись детские игрушки, на другом – грабли. Но не только участки выдавали бедственное положение хозяев. На каждом крыльце можно было увидеть следы безысходности: неубранные пустые стаканы на столике, испорченные фрукты в вазе, пепел на ступеньках.

Крейгу казалось, будто он попал в совершенно другой город. И в каком-то смысле так оно и было. Для поколения, встретившего «Билль об оседлости» лицом к лицу и вынужденного принимать решение о своём будущем и будущем своих детей согласно этому безжалостному документу, вся жизнь разделилась на «до» и «после» Билля.

***

Бенедикт опасливо поглядывал на грузного человека, сидящего в дорогом кресле изумрудного цвета.

Личная секретарша председателя (та самая, из телефона) привела Бенедикта в кабинет, представила и быстро и бесшумно покинула помещение, закрыв за собой дверь.

Теперь он остался один на один с важным человеком, который внимательно рассматривал какую-то документацию на своём столе, не глядя на посетителя.

По стенам кабинета были развешаны портреты людей, лица которых вселяли трепет. Или ужас. Бенедикт знал, что бывает и такое. Его бабушка Грейс всегда плевалась, когда по телевизору показывали людей с верхушки. Бенедикту хотелось узнать, почему она так делает, но бабушка была уже очень стара и почти не говорила. Только кряхтела и кашляла. Когда Бенедикту было четыре с половиной года, она умерла.

И через двадцать лет, когда он получал свой диплом государственного служащего, до краёв забитый отличными оценками, его мать, вытирая слёзы радости и целуя его то в одну щёку, то в другую, в какой-то момент бросила куда-то в сторону: «Хорошо, что бабушка этого не видит…»

– Да.

Важный человек в кресле пристально смотрел на Бенедикта.

– Сэр… – Бенедикт замялся, пытаясь нащупать хоть горстку самообладания.

– Присядьте, пожалуйста, мистер… Крауч?

– Да, верно.

Бенедикт сел. Ему вдруг ужасно захотелось курить. Впервые в жизни. Он увидел пепельницу на небольшом столике, стоявшем в углу, рядом с окном.

– С чем вы явились, мистер Крауч?

Председатель смотрел на Бенедикта, и его пристальный взгляд не выражал абсолютно ничего.

– Сэр, я… сэр… думаю… эм, я имею основания полагать, господин председатель, что в «Билле об оседлости» пропущены несколько абзацев или страниц, – выпалил заранее заготовленную и сотни раз отрепетированную фразу Бенедикт.

Густые чёрные брови председателя взметнулись. Он медленно встал, надевая очки, и прошествовал в угол комнаты, взял пепельницу со столика и вернулся в своё кресло. Развалившись в кресле полубоком к Бенедикту, он с удовольствием закурил и, выпустив ноздрями серое облако дыма, вновь устремил свой взгляд на лысоватого человека.

– В самом деле, мистер Крауч? Очень интересно. И какие же у вас для этого основания?

Бенедикт почувствовал, что его левая рука дрожит. Он сделал глубокий вдох и положил на неё правую руку. Закурить ему, к сожалению, не предложили.

– Видите ли, господин председатель, вчера ко мне на приём пришло много граждан, взволнованных относительно принятого закона под номером 112543, и я был рад помочь их пониманию нюансов принятых нововведений. Однако несколько граждан, пришедших с одинаковой проблемой, не нашли ответа на свой вопрос, так как в официальном документе и его разъяснении, предоставленном сотрудникам, нет никакой информации по данному вопросу. Это и дало мне основания полагать, что в вышедшем документе пропущены какие-то пункты.

– И какую же тему должны освещать эти пункты, мистер Крауч?

– Тему воссоединения семьи, господин председатель.

Ненадолго воцарилась тишина. Бенедикт старался не ёрзать на стуле, пока председатель сосредоточено о чём-то думал. Воткнув тлеющий бычок в пепельницу и прокрутив туда-обратно, он снова поднял глаза на Бенедикта.

– Не очень понимаю, мистер Крауч, конкретизируйте.

– Видите ли, сэр, вчера у меня было несколько граждан, которые находятся в нашем регионе по работе, а семьи их и домашнее хозяйство находятся в других регионах. Все они сказали, что накануне им не позволили выехать, чтобы вернуться к семьям и принять решение относительно Билля непосредственно по месту жительства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.