Alex Coder
Сага о Ратиборе Тень и Сталь. От Переяславля до Готланда

Глава 1: Угли и Сталь

Рассвет над Переяславлем ещё только боролся с ночной мглой, проливая на крыши домов и маковку церкви жидкое, молочно-серое молоко. Город спал, укутанный тишиной, и лишь на окраине посада, в приземистой постройке из почерневшего дерева, уже билось огненное сердце. Кузница Прохора проснулась первой.

В её полумраке, где тени плясали на стенах, густо пахло горячим металлом, угольной пылью и едким потом. У самого горна, освещённый его яростным, неровным дыханием, стоял Ратибор. Ему едва минуло девятнадцать зим, но в его высокой, широкоплечей фигуре уже угадывалась сила взрослого мужа. Он не просто работал кожаными мехами, он вдыхал жизнь в пылающие угли. С каждым нажимом бугры мышц на его спине и руках перекатывались под мокрой льняной рубахой. Сухой жар обжигал лицо, заставлял щуриться, но Ратибор не отводил взгляда от заготовки, что лежала в самом пекле. Кусок железа, тусклый и безжизненный, на его глазах медленно преображался, наливаясь сначала багрянцем, а затем слепящим, почти живым белым светом.

Работа была его убежищем. Здесь, в этом рёве огня и скрежете, не было места призракам прошлого. Здесь не звучали в ушах рассказы о матери-воительнице, с яростью амазонки рубившейся в строю, или об отце, дружиннике, что стоял насмерть, как скала, о которую разбивались вражеские волны. Здесь были только простые, понятные вещи: вес молота, послушание металла, собственная усталость.

«Давай!» – рыкнул Прохор. Голос мастера, седобородого и кряжистого, как старый дуб, вырвал Ратибора из забытья. Прохор, не чувствуя жара, могучими клещами извлёк раскалённый металл из горна. Миг – и сияющий кусок железа лёг на наковальню, будто принесённый в жертву.

Молот Ратибора, тяжёлый, знакомый, послушный, обрушился вниз.

Первый удар. Оглушительный, чистый звон, который разнёсся по всей округе, возвещая о начале дня. Сноп золотисто-белых искр, похожих на рой огненных пчёл, взмывал к закопченным балкам и гас. Второй удар. Третий. Они вошли в ритм, в древний танец кузнеца и молотобойца. Прохор, маленький и точный молоток в его руке, задавал форму, отсекая лишнее, а Ратибор вгонял в заготовку силу, уплотняя металл, делая его крепким и стойким. Они ковали лемех для плуга – простую, но самую важную для мирной жизни вещь. От его остроты и прочности зависело, будет ли пахарь сыт следующей зимой.

В этой работе Ратибор находил не просто забвение, а порядок. Каждый удар имел смысл, каждое движение вело к цели. Здесь он был не сиротой, не тенью великих предков, а частью чего-то целого, нужного.

Наконец Прохор поднял руку. Ратибор опустил молот, тяжело дыша. Мастер подхватил готовый лемех клещами и опустил его в бочку с водой. Комнату наполнил громкий шипящий вздох, и густой столб белого пара поднялся к потолку, смешиваясь с дымом. Дело было сделано.

Прохор по-отечески тяжело хлопнул его по плечу. Рука у него была твёрдая и мозолистая, как кора.

«Хорошо бьёшь, парень. Крепко. Отец бы гордился».

Слова, призванные быть похвалой, ударили Ратибора под дых. Он лишь молча кивнул, отводя взгляд. Гордость отца. Что он знал о ней? Он помнил отца лишь урывками, смутным образом сильного, молчаливого мужчины. Всё остальное – лишь чужие рассказы, легенды, которые со временем становились всё более тяжелыми. Гордость отца была далёким и холодным призраком, до которого ему никогда не дотянуться.

Он посмотрел на свои руки, перепачканные сажей, на готовый, остывающий в воде лемех. Вот он, результат его труда. Крепкий, настоящий, увесистый. Но он принадлежал не ему, он уйдёт на чужое поле. А ему, Ратибору, нужно было что-то иное. Что-то своё. Нечто такое же настоящее, заработанное собственной кровью и отвагой, что-то, что можно было бы сжать в кулаке и сказать: «Это – я». А не «это – то, что осталось от них».

Глава 2: Плац и Кровь

Когда солнце перевалило за полдень, и его лучи стали обжигать, словно искры из горна, Ратибор смыл с себя черную кузнечную гарь ледяной колодезной водой. Усталость в мышцах сменилась приятной тяжестью. Переодевшись в чистую рубаху, он направился к сердцу Переяславля – княжескому детинцу, обнесенному высоким дубовым частоколом.

Здесь, за воротами, воздух был совсем другим. Если в кузне пахло огнем и трудом, то на утоптанной до твердости камня земле плаца висел густой, въедливый запах пота, разгоряченной кожи, смазанного железа и тот едва уловимый, металлический дух свежей и запекшейся крови. Это было место, где мужчин учили убивать. Десятник Воибор, суровый дружинник с лицом, похожим на старую карту из-за паутины шрамов, гонял молодых гридней до седьмого пота. Он не делал Ратибору никаких поблажек, скорее, наоборот. Хоть тот и не был в княжеской дружине и приходил сюда по доброй воле, Воибор видел в нем нечто большее, чем просто сына кузнеца. Он видел в его глазах отсветы родительского огня – слепую ярость матери-воительницы, Рады, и несгибаемую, молчаливую стойкость отца, Светозара. И за это требовал с него вдвойне.

«Снова пришёл, сирота?» – бросил ему через плечо Олег, белобрысый и наглый гридень, чей отец занимал видное место при князе. На его лице играла презрительная ухмылка. – «Думаешь, меч тяжелее молота? Здесь махать надо не только с силой, но и с умом. Чего у тебя, поди, нет».

Слова Олега были как камни, брошенные в стоячую воду, но лицо Ратибора осталось непроницаемым. Он привык. Он знал, что для многих здесь он всегда будет в первую очередь "сиротой" – объектом для жалости или насмешек. Не ответив, он молча подошёл к стойке с оружием и взял в руки тяжёлый учебный меч из бука и круглый щит, обтянутый толстой кожей.

Его стиль боя разительно отличался от манеры остальных дружинников. Они, молодые и полные неуемной силы, полагались на прямой напор, на сокрушительные удары, способные проломить щит и кость. Их учили быть частью стены щитов, волнорезом, о который разобьется вражеский натиск. Ратибора же ещё в раннем детстве отец учил иному. Не стоять, а двигаться. Не принимать удар, а уходить от него.

«Сталь глупа, Ратибор», – говорил ему отец, – «она летит туда, куда ее направили. Будь умнее стали. Не стой там, куда она летит».

В учебном поединке с Олегом это стало очевидно. Олег атаковал яростно, вкладывая в каждый удар всю свою силу. Его меч со свистом рассекал воздух. Ратибор не пытался его остановить, не подставлял щит под прямые удары, что истощили бы его силы за пару минут. Он двигался плавно, почти танцуя. Шаг в сторону – и меч Олега с глухим стуком бьет в пустоту. Короткое, отводящее движение щитом – и удар врага соскальзывает в сторону. Ратибор изматывал его, заставляя терять равновесие, злиться, совершать ошибки. Он был тенью, призраком, которого невозможно достать.

Олег, чье лицо побагровело от натуги и злости, наконец не выдержал. Собрав все силы, он ринулся вперёд, занеся меч для решающего, рубящего удара сверху. Этого Ратибор и ждал. В тот самый миг, когда Олег полностью вложился в движение, Ратибор резко поднырнул под его занесенную руку, разворачиваясь, и жестко ткнул тупым концом своего меча ему под рёбра, в незащищенное место.

Гридень шумно выдохнул воздух, охнул и согнулся пополам, хватаясь за бок. Бой был окончен.

«У него нет ярости берсерка, что была у его матери», – тихо сказал Воибор, наблюдавший за боем из тени. Он говорил не Ратибору, а стоявшему рядом молодому воину. – «Но есть хитрость серого волка. Рада билась как медведица, защищающая потомство – страшно и прямо. Светозар стоял как скала, которую не сдвинуть. А этот парень… он как речной поток. Напором его не взять, он просто обойдет препятствие. Но если ты оступишься – он закружит, собьет с ног и утащит на самое дно».

После тренировки, когда солнце начало клониться к закату, Ратибор сидел на бревне, растирая наливающийся синяком ушиб на предплечье. Вокруг него смеялись другие воины, рассказывали друг другу байки, отцы хлопали по плечам своих сыновей, указывая на их ошибки. А он был один. Всегда один. Его учили лишь смутные тени прошлого да суровые уроки живых, которые в каждом его движении искали сходство с мертвыми. И тот голод, что грыз его изнутри, голод доказать, что он – это он, Ратибор, а не просто сумма двух легенд, становился только острее и злее.

Глава 3: Руны и Боги

Когда вечерние сумерки окутывали Переяславль мягкой синей шалью, и в окнах домов начали зажигаться первые робкие лучины, Ратибор смывал с себя пыль ратного поля и покидал шумный посад. Его путь лежал вверх, на невысокий холм, что возвышался над городом, туда, где в стороне от прочих жилищ стоял дом волхва Велемудра. Само жилище, срубленное из тёмного, почти чёрного морёного дуба, казалось не постройкой, а частью самой земли. Воздух здесь был иным – густой, пропитанный сложным ароматом сушеных трав, пчелиного воска и чего-то ещё, древнего, почти неуловимого, как запах пыли на страницах старой книги или озона после далёкой грозы.

Сам Велемудр, старик с длинной, до пояса, седой бородой и лицом, похожим на кору старого дерева, встречал его на пороге молчаливым кивком. Его глаза, выцветшие от времени, казалось, видели не только мир Яви – мир живых, но и заглядывали в его изнанку, в туманную и непредсказуемую Навь.

Внутри, в полумраке, освещенном лишь огнём в очаге, Велемудр провёл Ратибора к большому плоскому столу с бортиками, посыпанному чистым речным песком. Сегодняшний урок не касался богов, которым молились все. Он был о тех силах, что ходят рядом с человеком, невидимые и могущественные.

«Твоя сила в руках крепка, а в ногах – быстрота», – начал волхв без предисловий, его голос был глух, как удары в ритуальный бубен. – «Но это сила для мира Яви. Для битвы с плотью. Есть битва иная, и в ней твои мышцы бесполезны».

Сухим пальцем он начертил на песке сложную, угловатую руну, похожую на летящую стрелу. «Сегодня мы будем говорить о духах, что ходят с воинами. Не о мелких бесах, не о домовых и банниках, а о тех, что питаются сильными чувствами. Духи войны… они как стервятники. Они любят запах свежей крови, звон стали и крики умирающих. Они следуют за отважными, впиваясь в их ауру, даруя им часть своей ярости. Но они же и питаются страхом трусов, делая их безумными, заставляя бежать с поля боя». Велемудр замолчал, давая Ратибору осмыслить сказанное.

«Когда дружина идёт в поход, незримая стая этих духов несётся впереди неё. Они пьянеют от предвкушения битвы, шепчут воинам во снах о славе и добыче. Но это наши духи, духи леса и поля. Есть и другие».

Палец волхва стёр старую руну и нарисовал новую, похожую на степной вихрь. «Духи Степи. Они чужие. Они ездят верхом на сухом ветре, они – дети выжженной земли и безжалостного солнца. Они ненавидят всех, кто пришёл на их землю с мечом. И они не сражаются в открытую. Они коварны. Могут наслать морок, и ты будешь видеть цветущий оазис там, где на самом деле трясина. Могут завести твой отряд в безводную балку и иссушить последние капли воды во флягах. Их шёпот сводит с ума, их прикосновение несет лихорадку».

Ратибор слушал, и по его спине пробежал холодок, которого он никогда не чувствовал на плацу. Это была совершенно иная война, где самое крепкое копье и самый острый меч были бесполезны. Это была битва разума, духа, знаний.

«Как с ними бороться?» – голос Ратибора прозвучал неожиданно тихо.

Велемудр усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки.

«Бороться?» – повторил он. – «С ветром не борются, отрок. И с рекой не сражаются. От ветра укрываются за скалой или ставят парус, чтобы он служил тебе. Реку переходят по броду или строят мост. Так же и с духами. С ними не воюют. С ними договариваются. Духа нужно либо задобрить правильным подношением, либо отпугнуть правильным словом, верным знаком. Важно знать, что они любят, а чего боятся. Степной чёрт боится тенистого духа леса, потому что в лесу он теряет свою силу. Леший никогда не сунется в глубокую воду, ибо там правит водяной, а вода гасит его лесную мощь. Всё в этом мире, Ратибор, от великого Сварога до малого ручья, связано незримыми нитями. И знание этих связей – это и есть великая сила».

Волхв снова посмотрел на юношу, и его взгляд стал тяжелым, пронзительным.

«Но это и великая опасность». Он наклонился ближе, и Ратибор почувствовал запах полыни от его дыхания. «Запомни, дитя: чем больше ты знаешь о них, чем лучше ты понимаешь их природу, тем отчётливее и яснее они видят тебя. Для большинства людей они – лишь туман и тень. Но для того, кто знает их имена и привычки, ты становишься маяком во тьме. И они придут на твой свет. Кто с любопытством, а кто и с голодом».

Глава 4: Травы и Навь

Если путь к Велемудру был подъемом к небу, к знанию о высоком и великом, то дорога к ведунье Заряне была погружением в саму землю. Её дом притаился на самой окраине Переяславля, там, где последние огороды сдавались под натиском дикого леса. Изба Заряны, казалось, и сама была частью этого леса: сруб, заросший седым мхом, крыша, почти скрытая под нависающими ветвями старой ивы, стены, увитые диким плющом. Под навесом крыши висели бесчисленные пучки трав, источавшие густой, дурманящий аромат. Это было пограничье – место, где мир людей встречался с миром духов.

Ратибор вошёл без стука, зная, что его ждут. Заряна сидела за грубым деревянным столом, и весь её вид говорил о единении с природой. Она была женщиной без возраста: в её волосах, заплетённых в тугую косу, уже виднелась седина, но кожа на лице была гладкой, а глаза – пронзительно-зелёные, как летняя листва, – смотрели молодо и остро. Её руки, вечно перепачканные землей или соком растений, медленно и уверенно двигались, перетирая в каменной ступке какие-то сухие листья.

«Пришёл, воин?» – спросила она, не поднимая головы, и в её голосе слышалась мягкая усмешка. – «Твой волхв учит тебя смотреть в небо, на громы Перуна и пути Сварога. Это хорошо. Но великие боги далеко, а те, кто живёт рядом, – вот они, под ногами. Я же учу тебя смотреть сюда».

Она взяла щепотку растёртого порошка и поднесла к его носу. Запах был горький, терпкий, от него першило в горле.

«Полынь», – пояснила она. – «Горька для языка, но ещё горше для мелких навьих духов. Тех, что цепляются к хворым и слабым, пьют их силы, несут ночные кошмары и липкий страх. Окури её дымом дом – и они уйдут. По крайней мере, на время».

Её уроки были не о божественном, а о земном, о бытовом. О том невидимом мире, что окружал каждого человека, но которого большинство предпочитало не замечать. Она достала из корзины узловатый корень.

«А это валериана. Для тех, кто внутри дома. Домовой – он ведь как старый дед. Любит порядок, тепло и уважение. Если он шалит, прячет вещи, гремит по ночам – дай ему в блюдечке молока с отваром этого корня. Он успокоится, подобреет. Но запомни, Ратибор, – она подняла на него свой пронзительный взгляд, – травы – лишь помощь. Если ты сам обидел Хозяина – пролил молоко и не вытер, намусорил и не убрал, привел в дом дурного человека, а главное – не извинился перед ним, не оставил на ночь угощения на печи… тогда он будет злиться по-настояшему. Будет путать твою пряжу, скидывать посуду, а то и вовсе сядет ночью на грудь и начнет душить. И никакая трава не поможет, пока не заслужишь прощения. Искреннего, от сердца».

Заряна учила его языку мира, скрытому от обычных глаз. Что ветка красной рябины, воткнутая над воротами, не просто примета, а преграда для зла, острый шип, о который оно уколется и уйдёт. Что нельзя ругаться, стоя у реки, потому что река всё слышит, а русалки, её дочери, могут запомнить обидчика и в другой раз запутать ему сети или заманить в омут.

Её рассказы были не абстрактными поучениями, а жуткими, живыми историями, которые звучали как суровые предостережения. Она рассказывала о жадном мельнике с соседней речки, который перегородил её плотиной и ни с кем не делился мукой. Водяной долго терпел, а потом однажды ночью разнёс и плотину, и мельницу, а самого мельника утащил к себе на дно кормить сомов. Рассказывала о молодой девушке, что пошла в поле в самый полдень, когда солнце стоит в зените. Её нашли вечером у межи, мёртвую, с застывшей улыбкой на лице – защекотали до смерти полудницы, духи полуденного жара, не любящие, когда вторгаются в их владения в их час.

«Мир духов живёт по своим правилам, Ратибор», – подытожила она, протягивая ему туго набитый льняной мешочек. От него исходил сложный запах трав. – «У них свои законы, свои обиды, своя благодарность. Они не злые и не добрые, как и мы с тобой. Они – как огонь. Могут согреть озябшего путника, а могут и сжечь дотла целый дом. Всё зависит от того, знаешь ли ты, как с ним обращаться».

Ратибор взял мешочек. Её уроки, полные бытовой мудрости и первобытного, почти животного страха, проникали в него глубже, чем наставления Воибора. Он начинал понимать, что невидимый мир, скрытый за пеленой повседневности, гораздо сложнее, изощрённее и куда опаснее любого честного поединка на плацу, где врага видно и его намерения ясны. Здесь же враг мог быть в пролитой воде, в недобром слове или в забытом обещании.

Глава 5: Тень за Стеной

День истаял, уступив место прохладной осенней ночи. Он был точной копией сотен предыдущих дней в жизни Ратибора, размеренный и предсказуемый, как удары молота по наковальне. Утро прошло в густом жаре кузницы, где его мускулы наливались силой. День – в пыли, поте и звоне учебных мечей на княжеском плацу. Вечер он разделил между двумя мирами: миром высоких рун и великих богов в доме Велемудра, и миром шепчущих трав и бытовых духов у Заряны.

Теперь, поздно ночью, Ратибор стоял на дозорной вышке городской стены, глядя вдаль. Позади него затихал, погружаясь в сон, Переяславль. Жёлтые огоньки лучин в окнах постепенно гасли, смолкал лай собак, и город казался крошечным, уязвимым островком света и жизни посреди безбрежного океана тьмы. Впереди, за ленивым изгибом реки Трубеж, начиналось оно – Дикое Поле. Бескрайняя, молчаливая степь, что под покровом ночи казалась чёрной и бесконечной, как само небытие. Воздух был чист и наполнен звуками ночи: монотонным, убаюкивающим стрекотом сверчков и доносящимся издалека одиноким, тоскливым воем волков.

Ратибор опустил руки на прохладное, шершавое дерево бруствера. Он чувствовал себя, как натянутая тетива лука. Его тело было полно молодой, неуёмной силы. Его руки могли часами без устали махать тяжеленным молотом или сжимать рукоять меча. Его разум, словно сундук, был наполнен сокровищами знаний, которые он получил от своих наставников. Он знал, какую руну начертить для удачи в пути, и каким заговором отвести дурной глаз. Он знал, как угодить капризному домовому, оставив ему краюху хлеба с мёдом, и каким настоем из трав отвадить упыря от порога. Он учился читать знаки по полету птиц и распознавать следы не только зверей, но и тех, кто ходит незримо.

Но вся эта сила, вся эта мудрость была заперта здесь, за спасительными стенами города. Она была лишь теорией, хорошим клинком, который ни разу не пробовал вражеской крови. Он был сыном воинов, легендарных и отважных, но сам не видел ни одной настоящей битвы, где смерть – не слово, а ледяное дыхание на затылке. Он знал десятки имён духов, но никогда не говорил с ними по-настоящему, там, в их владениях, где они – хозяева, а он – лишь гость.

Острая, почти физическая тоска сжала его сердце. Это было не просто желание. Это был голод. Неутолимая жажда настоящего испытания, подлинной проверки. Чего стоят все эти знания и умения, если они так и останутся не применёнными? Не лучше ли он того гридня Олега, если его хитрость годна лишь для учебных поединков?

Его взгляд неотрывно скользил по тёмной линии на горизонте, там, где прибрежный лес переходил в голую степь. И в этот момент, на самом краю зрения, он уловил движение.

Это был не зверь. Не человек. Нечто иное. Тонкая, рваная тень, неестественно длинная, метнулась между стволами деревьев с невозможной скоростью и тут же исчезла, будто всосалась в темноту. Ратибор замер, всё его тело напряглось. Он всматривался, пока глаза не заслезились, но видел лишь привычный ночной пейзаж. Показалось? Морок?

Нет.

По его спине, от затылка до поясницы, пробежал ледяной холод, не имевший никакого отношения к ночной прохладе. Это было оно. Та самая тень из другого мира, о которой предупреждали его учителя. Невидимая для большинства, но различимая для того, кто готов был видеть. Оно было там. Близко. Оно знало, что за стенами есть жизнь. И, возможно, оно чувствовало его взгляд.

Ратибор медленно сжал кулаки так, что костяшки побелели. Страх смешался с каким-то диким, яростным восторгом. Ожидание закончилось. Вот он, настоящий мир, тот, что скрывается за уютной завесой быта. И он больше не хотел прятаться от него за этими стенами. Он хотел сойти со стены, пересечь реку и встретиться с этой тьмой лицом к лицу. Неважно, что из этого выйдет. Любой исход был лучше, чем вечное ожидание в безопасности.

Глава 6: Северный Ветер в Южных Воротах

Тишину обыденного дня разорвал пронзительный крик. Не крик тревоги, а возбуждённый, полный изумления возглас. Он прилетел со стороны реки, где рыбаки тащили свои сети. Через мгновение по улочкам посада, поднимая пыль босыми ногами, понёсся мальчишка-подпасок, захлёбываясь новостью: «Варяги! Караван идёт! Большой!»

Слово «варяги» пронеслось по Переяславлю, как искра по сухой траве. Город загудел. Торговцы выбегали из своих лавок, отряхивая руки, женщины высовывались из окон, кузнецы и гончары откладывали работу. Переяславль, стоящий на вечном рубеже со Степью, привык к гостям, но половцы или торки были ожидаемой угрозой, а купцы из южных греческих городов – предсказуемой выгодой. Варяги же были чем-то иным. Они были северным ветром, ворвавшимся в южную жару. Они несли с собой запах соли, неведомых дальних морей и холодного, как лед, железа.

Ратибор, отложив тяжёлый молот, вышел из сумрака кузницы на яркий свет вместе с Прохором. Мастер хмуро скрестил руки на груди, оценивая грядущие хлопоты и возможный заработок, но глаза Ратибора горели иным огнём. Весь посад высыпал на улицу, ведущую к южным воротам. Шум стоял невероятный: пронзительный скрип несмазанных осей тяжело груженых телег, мощное фырканье и храп крупных, мохноногих лошадей, которых вели под уздцы, и поверх всего этого – гортанный, отрывистый, совершенно чужой говор, похожий на клёкот хищных птиц.

Наконец, в проёме ворот показался головной дозор, и толпа ахнула. Варяги были не похожи на местных русичей. Высокие, словно вырезанные из дерева и кости, светловолосые, рыжие, пегие, с длинными, заправленными за уши усами и странными прическами с выбритыми затылками. Их глаза – пронзительно-голубые или холодные, как зимнее небо – осматривали город и его жителей цепко, без тени страха, но с холодной, въедливой оценкой. Взгляд не гостя, а хищника, попавшего в незнакомый лес.

Под просмолёнными тканями на повозках угадывались мягкие тюки пушнины, окованные сундуки, из которых пахло воском и амброй, и даже виднелись белые, изогнутые моржовые клыки. Взамен они увезут отсюда хлеб, мёд, воск, и, если торг с князем будет удачным, живой товар, захваченный в стычках со степняками.

Но Ратибора манили не товары. Его взгляд был прикован к самим варягам, к их оружию. Широкие обоюдоострые мечи в простых, но на диво прочных ножнах из дерева и кожи. Длинные копья с листовидными наконечниками. И огромные, бородатые секиры, что висели у сёдел или покоились на плечах своих хозяев, словно продолжение их рук. Их броня – проклёпанные кожаные доспехи, потёртые кольчужные рубахи, простые шлемы – всё было покрыто толстым слоем дорожной грязи и несло на себе бесчисленные отметины: царапины на стали, вмятины на умбонах щитов, грубо зашитые прорехи на коже. Это было оружие не для парада, а для дела.

В самом их облике, в спокойной уверенности их движений, в том, как они держали спину, сквозила дикая, неприкрытая, первобытная сила. Это была сила людей, для которых крепостные стены – лишь временное пристанище, а не защита. Людей, для которых весь мир – это дорога, а дом – место, где они застали закат.

В груди у Ратибора что-то болезненно шевельнулось. Это была не зависть. Это было острое, почти физически ощутимое любопытство, похожее на голод. Он смотрел на их обветренные, иссечённые морщинами у глаз лица и с ошеломляющей ясностью понимал: эти люди видели то, о чём он даже не мог помыслить. Их глаза помнили блеск ледников, их кожа – солёные брызги штормовых морей, их уши – песни и проклятия на десятках языков. Каждый шрам на их руке был строчкой в их личной саге.

И в этот миг мир Ратибора, уютный и понятный, ограниченный стенами Переяславля и рассказами стариков, треснул и начал рассыпаться. Он понял, что всё это время жил в маленькой, освещённой комнате, не подозревая, что за её дверью простирается бесконечная ночь, полная звёзд и чудовищ.

Глава 7: Работа для Чужаков

Караван варягов, подобно большому усталому зверю, расположился на главной торговой площади, и привычная, размеренная жизнь Переяславля на несколько дней словно сошла с ума. Воздух наполнился новыми запахами: просмолённой кожи, ворвани, которой они смазывали сапоги, и незнакомых пряностей. Днём на площади шёл бойкий торг. Их вожак, суровый, высокий варяг по имени Ульф, чья седая борода была аккуратно заплетена в две косы и скреплена серебряными кольцами, вёл долгие и непростые беседы с княжескими тиунами, обсуждая цены на меха и воск. А по вечерам единственная в городе корчма трещала по швам. Оттуда до глубокой ночи доносился их громкий, раскатистый смех, звуки ударов кружек о стол и песни на их странном, лающем языке – песни то протяжные и тоскливые, как вой ветра во фьордах, то яростные и воинственные.

Но долгая дорога от холодных морей до южных степей не проходит бесследно. У одной из их массивных повозок с треском лопнул железный обод. У другой – разболталась и заскрипела ось, грозя развалиться на ближайшем ухабе. Несколько боевых секир затупились в недавних стычках, а у одного из воинов, не выдержав удара, треснул центральный умбон на щите, оставив в его защите опасную брешь.

Княжеский человек, выслушав их нужды, без колебаний указал им на кузницу Прохора, сказав, что крепче и честнее мастера в Переяславле не найти.

Так в тихий и упорядоченный мир горна и наковальни вошли чужаки. Они принесли с собой поломанные вещи и дух дальних странствий. Ратибор молча, с предельным сосредоточением, работал мехами, вгоняя жар в угли, пока Прохор, щурясь, осматривал повреждения и на пальцах, перемежая русские и понятные любому мастеру слова, договаривался с Ульфом об оплате.

Один из варягов, рыжебородый весельчак с хитрыми и смеющимися глазами, по имени Эйнар, не принимал участия в торге. С явным любопытством он облокотился на дверной косяк и наблюдал за Ратибором. Под его взглядом юноша чувствовал себя немного неловко, но продолжал работать ровно и мощно.

«Крепкий парень», – сказал вдруг Эйнар Прохору на ломаном, но вполне понятном русском, кивая на Ратибора. – «С таким в набег ходить – одно удовольствие. Стену из щитов не продавит, будьте уверены».

Прохор в ответ лишь неопределённо крякнул, не желая хвалить парня при чужих, но Ратибор, хоть и не подал виду, почувствовал, как внутри, где-то в груди, разливается неожиданное тепло. Это была похвала не от старика-наставника, а от настоящего воина.

Когда пришла пора править обод, Ратибор работал в паре с мастером. Это был их привычный танец. Прохор извлёк из огня раскалённый добела металл, и Ратибор подхватил его огромными клещами. Он держал, поворачивал, прижимал обод к наковальне, пока маленький, точный молот в руках Прохора отбивал, выпрямлял, придавал металлу идеальную форму. Их работа была слаженной, точной, без единого лишнего движения или слова, будто они были продолжением друг друга. Эйнар смотрел, не отрываясь, его весёлые глаза стали серьёзными и внимательными. Он видел не просто грубую силу, а мастерство, чувство металла.

После того, как обод был выправлен, раскалён снова и с оглушительным шипением насажен на деревянное колесо в кадке с водой, работа была закончена. Пока Прохор принимал от Ульфа плату – несколько серебряных монет, – Эйнар подошёл прямо к Ратибору. Он пах потом, дорогой и почему-то морем.

«Хорошая работа», – сказал он серьёзно, глядя Ратибору в глаза. – «Я видел многих молотобойцев. Большинство просто машут молотом, как дубиной. А ты его чувствуешь. Будто он – твоя рука».

С этими словами варяг снял со своего запястья простой, но добротный медный браслет, не украшенный узорами, потемневший от времени и носки, и протянул его Ратибору.

«Держи. Это за добрый труд».

Ратибор, колеблясь лишь мгновение, принял дар. Браслет был тяжелым и тёплым от чужой руки. Он понимал, что это нечто большее, чем плата сверх уговора. Это было признание. Признание от человека, который, казалось, видел полмира, признание не силы, а умения. И это было ценнее любого серебра.

Глава 8: Сказания о Ледяных Духах

Пока другие варяги торговали на площади, пили в корчме или чинили снаряжение, Эйнар нашёл себе иное развлечение. Его словно магнитом тянуло в кузницу. Казалось, он находил какое-то странное утешение в привычном для себя жаре горна и ритмичном звоне металла, что напоминал ему стук молотков на верфях далёкой родины. Он без спроса присаживался на широкое сосновое бревно у стены, доставал из-за пояса объемистую кожаную флягу с терпкой варяжской медовухой и, ничуть не смущаясь молчания Прохора, начинал рассказывать.

Ратибор в это время работал, приводя в порядок оружие гостей. Он сидел верхом на скамье с ножным приводом, приводя в движение тяжелый точильный круг. Вода из рога медленно капала на камень, а он с предельным вниманием прижимал к его влажной, шершавой поверхности лезвие варяжской секиры. Сталь была отменного качества, твердая и вязкая, и при заточке на ней проступал едва заметный волнистый узор – знак мастерской работы. Скрежет металла о камень был единственным ответом на речи Эйнара, но Ратибор слушал, впитывая каждое слово.

«Знаешь, парень, чем отличается ваш дух от нашего?» – начал Эйнар, сделав долгий глоток и вытерев губы тыльной стороной ладони. – «Вот ваша ведунья… ну, та, что у леса живёт. Она мне говорила: леший в лесу, водяной в реке. У каждого своя вотчина, свой дом. Он хозяин своего места. Логично. Понятно».

Он снова отхлебнул. «А наши главные духи… у них нет дома. Они приходят из ниоткуда. С моря. Вот представь себе: ночь, штиль, и вдруг на море опускается туман. Густой, белый, как свежее молоко. Драккар твой идёт почти вслепую, скрипит оснастка, и слышно только, как вода плещется о борта. Тишина такая, что в ушах звенит. И вдруг из этой белой пелены, прямо по курсу, показывается другой корабль».

Эйнар понизил голос, и его весёлые глаза стали серьёзными. «Корабль-призрак. Паруса у него – рваные клочья, а на палубе… мертвецы. Раздувшиеся, синие, с глазами как у варёной рыбы. Из бород у них свисают тина и водоросли. Это драугры. Утопленники, которые не нашли покоя. И они ненавидят живых всей своей мёртвой душой. Если кормчий не успеет повернуть, если вы не належёте на вёсла изо всех сил, они пойдут на абордаж. И тогда… лучше уж самому броситься в воду».

Ратибор на мгновение остановил вращение точила. Скрежет затих. Истории Велемудра и Заряны были страшными, но они были о духах земли, леса, дома. О тех, чьи повадки можно было изучить, чьи владения – обойти стороной. Рассказы Эйнара дышали бесконечным холодом и бездонной пустотой открытого моря. Это были духи хаоса, духи безграничной стихии.

«А ещё есть Кракен», – продолжил варяг, и в его глазах блеснул дикий, суеверный огонёк. – «Старики говорят, он спит на самом дне, в такой глубине, куда не проникает свет. Большую часть времени он спит, и слава богам. Но иногда… иногда он просыпается от голода. И тогда он поднимается. Он огромен, как целый остров, парень! Из воды показывается его спина, поросшая ракушками, а потом… щупальца. Толщиной с вековой дуб. Они обвивают твой корабль, и тот трещит, как ореховая скорлупа. Он утащит на дно весь драккар, вместе со всей командой, и даже крикнуть никто не успеет. Против Кракена нет ни меча, ни топора, ни молитвы Одину. Только слепая удача и попутный ветер».

Эйнар говорил без умолку. Он рассказывал о светлых альвах, прекрасных, как первый рассвет, живущих в своих холмах, чья музыка настолько волшебна, что, услышав её, можно сойти с ума от тоски или уйти за ними навсегда. О коварных нёккенах, водяных духах, что обитают в лесных омутах и заманивают неосторожных путников, принимая облик прекрасной обнаженной девы, что расчесывает золотым гребнем волосы, или белой статной лошади, предлагающей себя оседлать.

Мир Ратибора, уютный и грозный, ограниченный стенами Переяславля и рассказами о степных демонах, внезапно треснул и раздвинул свои границы до ледяных морей Норвегии и туманных фьордов Швеции. Он вдруг понял, что у каждого народа, у каждой земли есть свои собственные страхи, свои собственные духи. И духи этого северного мира были иными – более древними, безразличными, масштабными. Им не было дела до пролитого молока или забытого угощения. Они были силой самой природы, безжалостной и прекрасной в своей дикости. И это знание одновременно пугало и завораживало его.

Глава 9: Карта Мира

На третий день пребывания варягов в городе в кузницу пожаловал сам Ульф. Его появление заставило даже Прохора выпрямиться и отложить работу. Вожак каравана двигался с неторопливой уверенностью человека, привыкшего повелевать. Он пришёл забрать отремонтированный щит своего воина. Ратибор вынес его из сумрака кузни на свет. Щит преобразился. В его центре, там, где раньше зияла трещина, теперь красовался новый, крепкий железный умбон, отполированный до тусклого блеска. Заклепки сидели ровно и прочно.

Ульф взял щит в свою огромную, как лопата, руку. Он не просто осмотрел его – он его прочувствовал. Проверил вес, провёл мозолистым пальцем по кромке умбона, постучал костяшками по дереву, слушая звук. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, на миг смягчилось. Он удовлетворённо кивнул и, не торгуясь, отсыпал Прохору несколько рубленых серебряных дирхемов – честную плату за добрую работу.

Пока Прохор заворачивал в тряпицу заточенные секиры, Ульф, чтобы не стоять без дела, подошёл к широкому верстаку, на котором обычно лежали заготовки и инструменты, и развернул на нём видавший виды свёрток. Это был большой кусок мягко выделанной оленьей шкуры, пожелтевшей от времени и испещрённой линиями, нарисованными углём и какой-то стойкой коричневой краской.

Это была карта.

Ратибор, стоявший поодаль, замер, как завороженный. Он никогда не видел ничего подобного. Карта была грубой по исполнению, но поразительно подробной. Его взгляд сразу выхватил знакомый, мощный изгиб синей линии – Днепр. Он нашёл на ней маленький, едва заметный кружок с корявой рунической подписью, которую он с трудом, но прочёл: «Переяславль». От этого у него в груди что-то дрогнуло. Его родной город, весь его мир – был лишь крошечной точкой на куске оленьей шкуры.

Выше по течению реки стоял кружок побольше: «Кёнугард» – Киев. А дальше… Дальше великая река, словно древесный ствол, текла на север, принимая в себя притоки-ветви, на которых были отмечены другие города, чьи названия Ратибор слышал лишь в песнях и сказаниях: Любеч, Смоленск, Полоцк. Потом река обрывалась, и начинался волок, отмеченный пунктиром, а за ним – другие реки, что вели к огромному, безграничному синему пространству с надписью «Варяжское море». На другом, дальнем краю этого моря были нарисованы изломанные, похожие на когти хищного зверя берега – фьорды. И рядом стояла одна руническая надпись: «Heima» – Дом.

«Видишь?» – вдруг спросил Ульф, заметив пристальный взгляд юноши. Его голос был низким, рокочущим. Он ткнул в карту своим толстым, похожим на обрубок, пальцем. Палец закрыл собой не только Переяславль, но и добрую половину окрестных земель. – «Мы сейчас здесь».

Его палец медленно пополз вниз по карте, вдоль течения Днепра. «Отсюда мы пойдём на юг, мимо островов, к порогам. Там придётся тащить корабли и товары по берегу, отбиваясь от печенегов». Линия пересекла опасные значки, похожие на молнии. «А потом – к грекам, в их великий город. В Миклагард». Палец остановился на самом краю шкуры, там, где был схематично, но с явным благоговением нарисован огромный город с высокими стенами и круглыми куполами церквей.

Ратибор смотрел на этот пожелтевший кусок кожи, и у него перехватило дыхание. Это была не просто схема рек и городов. Это была сама жизнь. Каждая линия была дорогой, каждый кружок – пристанищем. Вся его жизнь, все его знания, страхи и надежды умещались на крошечном пятачке этой карты. А вокруг, за его пределами, простирался мир. Огромный, неизведанный, дышащий опасностями и обещаниями, полный городов, которых он никогда не видел, морей, о которых он только слышал, и дорог, ведущих к самому краю земли.

В этот миг он почувствовал себя не просто жителем Переяславля, стоящего на границе Степи. Он почувствовал себя обитателем крошечного, одинокого острова посреди безбрежного, манящего океана. И этот океан звал его.

Глава 10: Пыль Дорог

На утро пятого дня Переяславль проснулся от знакомого шума, но на этот раз он был полон суеты сборов. Северный ветер, погостив, собирался лететь дальше. Караван готовился к уходу. Повозки, скрипя, снова выстроились в длинную вереницу, но теперь под просмоленными тканями лежали мешки с зерном, бочонки с медом и желтые круги воска. Кони, отдохнувшие и сытые, нетерпеливо били копытами. Сами варяги, шумные, хмельные после прощальной ночи в корчме и довольные крайне удачной торговлей, перебрасывались гортанными шутками, проверяли подпруги и седлали своих крепких лошадей.

Ратибор стоял, прислонившись к косяку родной кузницы, и молча провожал их взглядом. За эти несколько дней мир вокруг него необратимо изменился. Прохор, стоявший рядом, что-то ворчал себе под нос о шумных гостях и сломанных вещах, но Ратибор его почти не слышал. Он смотрел на этих людей, для которых уход был таким же естественным, как для него самого – приход в кузницу поутру.

Эйнар Рыжебородый, уже сидя в седле, заметил его и, широко улыбнувшись, направил своего коня к нему, отделившись от основного потока.

«Эй, кузнец!» – крикнул он весело, и его голос перекрыл общий шум. – «Мы дальше, на юг, к жадным грекам. А ты тут остаёшься, лемеха ковать?» В его голосе не было издевки, лишь добродушная констатация факта.

Ратибор молча пожал плечами.

Эйнар усмехнулся. «Слушай мой совет. Если когда-нибудь эта работа тебе надоест, и ты надумаешь своими глазами посмотреть на Кракена – иди на север, вверх по реке. Дойдешь до моря, а там любой рыбак укажет путь на Готланд. Спросишь там Эйнара Рыжебородого. Скажешь, что ты тот самый парень, который не просто машет молотом, а чувствует его. Может, тебя не так быстро утопят!»

Он подмигнул и, прежде чем Ратибор успел что-либо ответить, сунул руку в седельную сумку и бросил ему что-то небольшое и темное. Ратибор поймал предмет на лету. Это был маленький, продолговатый точильный камень из гладкого серого сланца, идеальный для правки меча в походе.

«Чтобы клинок был острым!» – крикнул Эйнар на прощание, хлестнул коня по крупу и, взметнув пыль, помчался догонять своих.

Караван медленно, одно звено за другим, вытягивался из южных ворот. Шум повозок, голоса людей и ржание лошадей постепенно стихали, таяли вдали, оставляя за собой лишь густое облако дорожной пыли, которое долго не оседало в неподвижном утреннем воздухе. Скоро и оно рассеялось, и на улице снова воцарилась привычная, но какая-то оглушающая после всего этого гама тишина.

Ратибор стоял один посреди улицы, сжимая в руке гладкий, прохладный камень. Подарок от человека, который уже был далеко. Город вокруг него вдруг показался ему невыносимо тесным, словно стены сдвинулись и давили на плечи. Эти самые стены, что раньше давали чувство покоя и безопасности, теперь казались решеткой добровольной тюрьмы. Плац, где он с гордостью оттачивал удары, – всего лишь маленьким, пыльным двориком.

Он посмотрел на юг, в ту сторону, куда только что ушёл караван, – в сторону порогов, Миклагарда и тёплых морей.

Затем он обернулся и посмотрел на север – туда, откуда они пришли. Туда, где были Смоленск, Полоцк, Варяжское море и дом Эйнара, остров Готланд.

В этот миг он с ошеломляющей ясностью осознал, что мир лежит перед ним, словно та самая карта на оленьей шкуре. Весь он пронизан дорогами, путями и реками, что зовут в дорогу. И на каждой дороге, в каждой реке, в каждом лесу его ждали свои испытания, жили свои духи, таились свои опасности и свои чудеса. Та смутная тоска, та жажда испытаний, что томила его все эти годы, наконец обрела четкое имя. Она называлась «путь».

И Ратибор понял с пугающей, но пьянящей ясностью: он больше не сможет спокойно и размеренно жить в Переяславле. Он перерос его. Рано или поздно, может быть завтра, а может через год, он сделает свой шаг за эти ворота. И было уже не так важно, в какую сторону он пойдёт – на север или на юг. Главное – сделать этот первый шаг.

Глава 11: Глас Бирюча

Неделя утекла, как вода сквозь пальцы, с тех пор как караван варягов скрылся в южной пыли. Жизнь в Переяславле, всколыхнувшаяся на несколько дней, снова вошла в свою привычную, размеренную колею. Коровы так же лениво брели на пастбища, торговцы так же зазывали покупателей, и дым из печных труб так же ровно поднимался в осеннее небо.

Для всех, кроме Ратибора. Он всё так же, повинуясь привычке, работал в кузнице и тренировался на плацу, но что-то внутри него сломалось. Сама суть этих занятий изменилась. Раньше звук молота о наковальню был для него музыкой силы и созидания; теперь он казался глухим и бессмысленным, как стук в стену темницы. Прежде границы тренировочного поля были ареной для оттачивания мастерства; теперь они ощущались удушающе тесными, как загон для скота.

Его мысли больше не жили в Переяславле. Они блуждали далеко за его стенами. Закрывая глаза, он видел не пляшущие угли в горне, а извилистую линию Днепра на старой оленьей шкуре. Он мысленно прокладывал путь на север, к ледяным морям и туманным фьордам, где драугры выходят из тумана, а затем на юг, к речным порогам и далёкому, сказочному Миклагарду. Мир за стенами, прежде бывший лишь абстрактным понятием, теперь манил и звал его с непреодолимой силой. Пыль плаца казалась пресной, а жар кузницы – удушливым.

И вот однажды, в тихий полдень, когда город дремал под ласковым осенним солнцем, эту летаргию разорвал резкий, пронзительный звук. Словно ледяной клинок, он вонзился в мирную тишину. Это был княжеский бирюч, глашатай.

Город встрепенулся. Лай собак, кудахтанье кур, недовольное мычание скота. Люди стали выходить из домов, отрываясь от своих дел, протирая глаза и с любопытством переглядываясь. Ратибор, чьё сердце подпрыгнуло от этого звука не просто от неожиданности, а от какой-то смутной, отчаянной надежды, вытер руки грязной ветошью и тоже направился на главную площадь.

Бирюч, высокий, сухопарый мужчина, чья важность была подчёркнута добротной княжеской ливреей, уже стоял на ступенях веча. Он не спешил, с умышленной медлительностью дожидаясь, пока вокруг соберётся приличная толпа. Он обвёл собравшихся – ремесленников, торговцев, женщин с детьми, свободных крестьян – своим привычным, слегка надменным взглядом, а затем с резким треском развернул пергаментный свиток.

«Слушайте слово князя Мстислава!» – прогремел его зычный, хорошо поставленный голос, перекрывая гул толпы. – «Зима близко, а с нею и голодные степняки выходят на тропу грабежа! Дабы укрепить южную границу и защитить земли наши, князь набирает охочих людей для службы на заставе Змеиный брод!»

Толпа мгновенно зашумела, по рядам прокатился тревожный ропот и перешёптывания. Змеиный брод. Одно это название, произнесённое вслух, заставило многих поежиться. Старики забормотали, женщины начали испуганно креститься. Место было гиблое, проклятое. Настоящая пасть, что каждую зиму требовала своей кровавой дани.

Бирюч выждал, пока эффект от его слов достигнет цели, и продолжил, возвысив голос:

«Требуются добрые молодцы, не боящиеся ни острой стали, ни злого духа! Срок службы – три суровых месяца, до самых вешних вод!»

Если для большинства эти слова были предупреждением, то для Ратибора они прозвучали как личный вызов. Ни стали, ни злого духа. Эти слова словно соединили две половины его жизни – физическую силу, закалённую в кузне и на плацу, и тайные знания, полученные от Велемудра и Заряны. Это был не просто призыв на службу. Это был знак. Это был тот самый путь, который сам шёл ему в руки. В то время как толпа вокруг него отпрянула в страхе, Ратибор сделал невидимый шаг вперёд. Его тоска обрела имя – Змеиный брод.

Глава 12: Цена Крови и Золота

Тревожный гул не утихал, а лишь нарастал. Вокруг Ратибора люди перешёптывались, и слова «Змеиный брод» передавались из уст в уста, как дурное предзнаменование. Рядом с ним оказался старый лавочник Онисим, торговавший воском и мёдом. Он нервно теребил свою жиденькую бороду и, наклонившись к Ратибору, зашептал так, словно боялся, что духи Степи могут его услышать.

«Проклятое место, – бормотал он, и от него пахло луком. – Стоит та застава на самой границе с Дикой Степью, у змеиной речки. Там земля иная. Не наша. Каждую зиму её то половцы жгут, то кикиморы степные гарнизон изводят. Насылают болезни, сводят с ума, по ночам стонут так, что у самых храбрых гридней сердце в пятки уходит. Прошлой зимой сын Мирошки, Гордей, пошёл туда… вернулся только его щит, пробитый в трёх местах. Оттуда редко кто целым возвращается, парень. Весной, когда лёд сойдёт, хорошо если половина вернётся».

Его слова были не единственными. По толпе ползли и другие слухи, один страшнее другого. О воинах, что сходили с ума от шёпота в степном ветре. О часовых, исчезавших без следа прямо с постов. О степных духах, что принимали облик павших товарищей и звали за собой в туман.

«Тогда зачем князю людей на верную смерть посылать?» – выкрикнул кто-то из толпы, коренастый гончар с руками, перепачканными глиной. Это был вопрос, который висел на языке у всех.

Бирюч, услышав это, не смутился. На его лице промелькнула холодная усмешка человека, который уже тысячу раз слышал подобные вопросы.

«За службу и отвагу князь Мстислав платит щедро!» – его голос снова, как молот, ударил по площади, перекрывая любой гомон. Он сделал драматическую паузу, обводя взглядом лица, полные сомнений и страха. – «Каждому, кто отстоит на заставе три зимних месяца и вернётся живым, будет выплачено по десять гривен серебром!»

Толпа ахнула. На этот раз это был не ропот страха, а коллективный, сдавленный вздох изумления. Десять гривен. Это было не просто много. Это было целое состояние. Сумма, способная изменить жизнь. За такие деньги можно было купить хороший дом с хозяйством и коровой. Выкупить из долговой ямы всю семью. Открыть свою мастерскую и больше никогда не гнуть спину на чужого дядю.

За такие деньги многие были готовы рискнуть. В глазах людей зажёгся лихорадочный огонь. Но он быстро погас. Мужчины смотрели на своих жён, что крепче прижимали к себе детей, и на их лицах отражалась вся тяжесть выбора. Что толку в серебре, если твои дети останутся сиротами?

И толпа начала медленно таять. Большинство, повздыхав, покачав головами и поохав, стали расходиться по своим делам. Жизнь, пусть и небогатая, была дороже любого, даже самого большого, серебряного клада. Семья, дом, привычное ремесло – всё это держало их крепче любых цепей. Остались лишь немногие. Несколько хмурых мужиков с отчаянием в глазах, загнанных в угол долгами и нуждой. Для них этот риск был последним шансом вырваться из петли. Да горстка безусых юнцов, чья кровь кипела от жажды славы и приключений, и чьи глаза горели безумным азартом.

А Ратибор стоял как вкопанный, не шевелясь. Деньги его интересовали мало. Жизнь в кузне, помощь Велемудру и Заряне давали ему кров, еду и всё необходимое. Он не стремился к богатству. Но слова бирюча – «не боящиеся ни стали, ни злого духа» – ударили ему прямо в сердце, как удар молнии.

Это был тот самый вызов. Та самая проверка, которой жаждала его душа. Всё, чему он учился – бесполезная теория, запертая в стенах города. Все его тренировки на плацу, вся его сила, закалённая в кузне. Все его знания о рунах и травах, полученные в тишине домов наставников. Вот где всё это могло обрести истинный, кровавый, настоящий смысл.

Это был его шанс. Шанс выйти из давящей тени своих легендарных родителей. Шанс доказать не им, давно лежащим в сырой земле, не Прохору, не Воибору, не всему городу, а самому себе, и только себе, что он чего-то стоит. Что он не просто «сирота», не просто «сын Рады и Светозара», а Ратибор. Человек, способный встретить лицом к лицу и сталь, и потусторонний ужас. И выстоять. Или умереть, пытаясь.

Глава 13: Разговор в Кузнице

Вечер опустился на Переяславль, укутав его в прохладные тени. Ратибор не пошёл ни к Велемудру, ни к Заряне. Его ноги сами привели его туда, где он провёл большую часть своей жизни – в кузницу. Огонь в горне уже погас, и в помещении было сумрачно и тихо. Лишь потрескивала остывающая кладка, да пахло железом и углём. В этом полумраке, на грубой скамье, сидел Прохор. Он не отдыхал – мастер никогда не сидел без дела. В его мозолистых руках была рукоять старого молота, и он медленно, вдумчиво обматывал её свежей кожаной лентой.

Ратибор вошёл и встал рядом, вдыхая знакомый с детства запах. Он не знал, как начать разговор. Слова застревали в горле, казались глупыми и неуместными. Но они и не понадобились.

«Я слышал, бирюч сегодня кричал на площади», – произнёс Прохор, не поднимая головы, его голос в тишине прозвучал гулко и весомо. – «На Змеиный брод людей зовут. Охотников».

«Да», – коротко ответил Ратибор, и это единственное слово прозвучало как приговор.

Прохор продолжал свою работу, туго затягивая кожу. «Место дурное. Хуже не придумаешь. Каждый год оттуда привозят дурные вести. И редко когда – тела».

Наступила тишина. Ратибор собрался с духом.

«Я хочу пойти».

Движения Прохора замерли. Он медленно отложил молот и так же медленно поднял голову. Он посмотрел на парня, который вырос на его глазах, и его взгляд был тяжелым, пронзительным, словно удар кузнечного молота. В этом взгляде читалась не злость, а глубокая, почти отеческая тревога.

«Зачем тебе это?» – спросил он, и в его голосе не было и тени гнева. – «Серебра захотелось? Думаешь, я тебя в беде оставлю? Мы не чужие друг другу, проживёшь и без княжеского серебра, не пропадёшь».

«Дело не в серебре, мастер. Вы же знаете».

«А в чём тогда? В славе?» – Прохор нахмурился, и морщины на его лбу стали глубже. – «Славы ищешь? Так послушай старика. Твой отец, Светозар, сполна заплатил за свою славу. Заплатил своей кровью там, в степи. И мать твоя, Рада, не отстала. Она свою чашу тоже до дна испила. Мало тебе их славы? Хочешь добавить свою к той, что уже лежит на их могилах?» – в голосе мастера зазвучала неприкрытая горечь. Он любил его родителей и скорбел о них до сих пор, как о родных.

Это были веские, правильные слова, которые должны были бы остановить любого. Но Ратибора они лишь подстегнули.

«Я устал», – тихо, но твёрдо сказал он, глядя Прохору прямо в глаза. – «Устал бить по наковальне. Устал бить деревянным мечом по деревянному щиту. Я хочу знать, чего стоит моя рука, когда в ней будет настоящий меч, а передо мной – настоящий враг, который хочет меня убить. Я хочу знать, помогут ли мне слова Велемудра и травы Заряны, когда из темноты на меня посмотрит не сказочный, а настоящий злой дух, тот, что забирает жизни. Я хочу… я должен знать, есть ли во мне хоть что-то от них. Хоть капля их крови. Или я просто сирота, которому повезло с добрыми учителями, и вся моя сила – лишь чужая наука, а не моя собственная суть».

Прохор долго, очень долго молчал, его взгляд был устремлён в тёмное, безжизненное жерло остывшего горна. Он видел, как этот парень вырос, видел его упрямство, его скрытую боль, его голод. И он понимал, что любые слова сейчас будут бесполезны. Он слушал не слова, а то, что стояло за ними.

Наконец он тяжело вздохнул, и этот вздох был полон смирения.

«Кровь не вода. От себя не убежишь, парень. И от судьбы своей тоже. Раз решил, значит, так тому и быть. Никто тебя не удержит». Он поднял с верстака кусок хорошей стали, взвесил его в руке. «Но я тебе вот что скажу. Пустым я тебя туда не отпущу. Меч твой будет острый, как бритва, и лёгкий, как перо. А щит – крепкий, как камень у порога. Я сам его сделаю. Чтобы там, на том проклятом Броду, мне за свою работу стыдно не было».

Глава 14: Советы на Дорогу

Следующие несколько дней до отправки отряда Ратибор провёл в прощаниях, которые походили не на проводы в недолгий поход, а на последние наставления перед дорогой, с которой можно и не вернуться. Он записался в список добровольцев у княжеского приказчика, и пути назад уже не было.

Первым он пришёл к Велемудру. Волхв, казалось, ничуть не удивился его решению. Он встретил Ратибора на пороге своего дома с таким видом, будто они договаривались об этой встрече много лун назад. В его глазах не было ни укора, ни одобрения – лишь глубокое, всепонимающее спокойствие.

«Ты идёшь в Степь», – сказал он, пропуская Ратибора внутрь. – «И это правильно. Птенцу, что оперился, нет места в гнезде».

Внутри дома Велемудр взял в руки небольшую, гладкую плашку из древесины тиса и острый нож. Пока он говорил, его пальцы привычно и уверенно вырезали на тёмном дереве руну.

«Степь – это чужая земля, Ратибор. Чужая земля, чужие правила, чужие духи. Они древнее наших лесов и старше наших рек. Они не любят чужаков. Поэтому запомни: не хули их богов, даже если увидишь их безликих каменных баб, стоящих посреди пустоты. Не бросай мусор в их родники и не оскверняй их священные курганы. Ты там гость, и веди себя, как гость, если хочешь, чтобы тебя не вышвырнули вон».

Нож продолжал скользить по дереву, снимая тонкую стружку.

«И помни, самый опасный враг в степи – это не воин с кривой саблей. Его ты увидишь и встретишь мечом. Самый опасный враг – это морок. Злой степной дух, что может заставить тебя видеть то, чего нет: вражеский отряд там, где пусто; друга в том, кто пришел тебя убить; спасительный колодец там, где ядовитая топь. В степи доверяй не глазам, они обманут. Доверяй своему чутью. И этому знаку».

Он закончил работу и протянул Ратибору плашку. На ней была вырезана сложная вязь из нескольких рун, в центре которой угадывалась Альгиз – руна защиты.

«Он не спасёт тебя от стрелы или меча, это не волшебство. Но он поможет сохранить ясный разум, когда морок попытается затуманить твой взгляд. Он будет якорем для твоей души в чужом мире».

От волхва, чей дар был для разума, Ратибор направился к ведунье. Путь к Заряне был путём к земле, к плоти. Она, как и Велемудр, встретила его без лишних слов. Выслушав его молча, с едва заметным кивком, она повернулась к своим бесчисленным полкам и начала собирать для него дорожный скарб.

«Там всё иное», – говорила она, и её проворные, сухие пальцы летали от одного глиняного горшочка к другому, как мотыльки. – «Травы там злые, колючие, многие – ядовитые. То, что здесь у нас лечит, там может запросто убить. Ты должен забыть всё, чему я тебя учила о наших растениях, и быть очень осторожным».

Она отсыпала в маленький кожаный мешочек горсть серой, невзрачной травы.

«Вот, возьми. Это дым-трава, мы зовём её полынью. Если будете ночевать в степи, брось щепотку в костёр. Её горький дым отгоняет степную нечисть, мелких духов, что насылают болезни и дурные сны».

Затем она отрезала кусочек от высохшего узловатого корня.

«Это – корень одолень-травы. Не ешь его, не заваривай. Просто зашей в подкладку рубахи, ближе к сердцу. Он не даст тебе силы, но поможет отвести хворь и лихорадку, что гуляют по тем землям».

Заряна замолчала, завязывая последний, самый маленький мешочек. Она посмотрела Ратибору прямо в глаза, и в её взгляде он увидел глубокую, почти материнскую тревогу.

«Змеиный брод – место нехорошее. Там грань между нашим миром и Навью очень тонка, почти стёрлась от пролитой крови. Ты можешь увидеть… и услышать то, чего видеть и слышать не должен. То, что сводит с ума сильных мужчин».

Она протянула ему маленький мешочек, от которого исходил слабый, успокаивающий аромат мяты и чабреца.

«Если станет страшно так, что кровь застынет в жилах, а сердце откажется биться, если покажется, что ты один во всей вселенной и боги от тебя отвернулись – сожми этот мешочек в кулаке что есть силы и думай о доме. Запах родных трав. Он вернёт тебя. Он напомнит тебе, кто ты и откуда».

Она протянула ему несколько мешочков, каждый с особым назначением. Один – для тела, другой – для духа. Её дар был не для битвы и не для славы. Он был для того, чтобы выжить.

Глава 15: Шаг за Порог

Наступил назначенный день. Утро выдалось ясным, но холодным, с тем особенным осенним холодком, что щиплет за щеки и обещает скорую зиму. У южных ворот Переяславля, там, где городская грязь сменялась пылью степной дороги, царило сдержанное оживление. Ратибор стоял чуть поодаль от остальных, чувствуя на себе любопытные, а порой и сочувствующие взгляды немногих провожающих.

Он был полностью готов. За спиной – туго набитый заплечный мешок с сухарями, вяленым мясом и теми заветными мешочками с травами, что дала ему Заряна. На боку, на новом широком поясе, висела фляга с водой и его меч. Это был не учебный клинок. Настоящий, боевой, выкованный лично Прохором. Мастер не солгал: меч был идеально сбалансирован, с острым, как бритва, лезвием и простой, но на диво удобной рукоятью. Он лежал в таких же простых, но крепких деревянных ножнах, обтянутых кожей. Новый круглый щит из толстых липовых досок, окованный железом, с блестящим, массивным умбоном в центре, он пока нёс в руке. На груди, под льняной рубахой, холодил кожу резной тисовый знак от Велемудра. Он был экипирован. Он был готов.

Рядом с ним неловко переминались с ноги на ногу другие добровольцы. Всего их набралось двенадцать душ – странная, разношёрстная компания, объединённая лишь отчаянной решимостью. Был тут хмурый, неразговорчивый Борислав, бывалый воин лет сорока, которого, как шептались, нужда заставила снова взяться за меч, чтобы выкупить семью из долговой ямы. Был безусый юнец Мирослав, сын богатого купца, сбежавший из дома ради славы, чьи глаза горели восторженным, ещё не битым жизнью огнём. Стояло несколько угрюмых крестьян, чьи лица были темны, как земля, которую они пахали. Нужда заставила их сменить привычный плуг на незнакомое и тяжёлое копьё. Все они смотрели друг на друга с неприкрытым недоверием, оценивая, кто из них окажется надёжным товарищем в бою, а кто – обузой. Но в каждом взгляде теплилась искорка общей надежды – вернуться живыми и с серебром.

Ратибор в последний раз оглянулся на Переяславль. Вот она, вся его жизнь, уместившаяся в одном взгляде. Тёмный силуэт кузницы на фоне утреннего неба. Зелёный холм, где жил Велемудр. Изба Заряны на самой кромке леса, укрытая ветвями старой ивы. Он вдыхал знакомые запахи – дыма из печных труб, печёного хлеба, конского навоза. И он ощущал страх. Не панику, а холодный, осознанный страх, липкий, как осенняя грязь под ногами. Страх перед неизвестностью, перед болью, перед смертью.

Но поверх этого страха, перекрывая его, в душе поднималось другое, пьянящее чувство – предвкушение. Острое, звенящее, как натянутая тетива. Словно он всю жизнь карабкался на высокий утёс и вот наконец-то добрался до его края, чтобы совершить решающий прыжок в бездну. И он хотел этого прыжка больше всего на свете.

Из ворот детинца вышел их провожатый, кряжистый, седоусый дружинник по имени Ждан, которому было поручено довести их до заставы. Он обвёл отряд скучающим, привычным взглядом, пересчитал их по головам, словно скот, и, убедившись, что все в сборе, коротко махнул рукой.

«Нечего сопли на кулак мотать. Кому надо, уже попрощались», – пробасил он. – «Идём, пока солнце высоко».

Отряд неуверенно тронулся с места, сбиваясь в небольшую кучку. Ратибор глубоко вдохнул родной воздух в последний раз и сделал первый шаг. Его сапог опустился за черту ворот, на пыльную дорогу. Затем второй.

И с каждым этим шагом, удалявшим его от дома, от знакомой и понятной жизни, он чувствовал, как с его плеч спадает невидимая тяжесть. Тяжесть предсказуемости, рутины, чужих ожиданий. А мир впереди – враждебный, полный опасностей, населённый степными демонами и людьми с кривыми саблями – обещал ему то, чего он так отчаянно жаждал. Шанс перестать быть чьим-то сыном, чьим-то учеником, чьей-то тенью. Шанс, наконец, стать самим собой.

Глава 16: Последний Вечер у Велемудра

Вечер накануне ухода был пронизан хрустальной осенней тишиной. Ратибор, оставив позади суету последних приготовлений, снова, уже в который раз, поднимался по знакомой тропе на холм, к дому волхва. Воздух был чист, прозрачен и холоден, а звёзды в почерневшем небе разгорелись так ярко, что казались острыми ледяными осколками, готовыми посыпаться на землю.

В этот раз всё было иначе. Велемудр встретил его на пороге, но не повёл к столу с песком для изучения рун. Он молча указал Ратибору на скамью у очага. В центре комнаты горел ровный, спокойный огонь, и его пляшущие отсветы были единственным освещением, заставляя тени по углам сгущаться и жить своей жизнью. Волхв сел напротив и долго, ничего не говоря, смотрел на пламя, словно читал в нём письмена будущего.

«Ты всё же идёшь по стопам своего отца», – наконец произнёс Велемудр, и его тихий голос, казалось, исходил не от него, а от самого огня. – «Он был таким же. Добрый воин, верный друг, но сердце его было беспокойным. Его звала Степь. Манила своей свободой, своим простором. И она же его в итоге и забрала».

Ратибор промолчал. Любое слово сейчас показалось бы ему неуместным. Он просто слушал.

«Там, за рекой, ты встретишь не только людей с их кривыми саблями. Ты встретишь их богов и их духов. Помни, они не похожи на наших. Они древние, как сама земля, по которой они ходят, и суровые, как их ветра. Они не терпят чужаков, что приходят на их землю с железом и огнём. Ты должен показать им уважение, но ни в коем случае не страх». Велемудр перевёл свой пронзительный взгляд с огня на Ратибора. «Страх – это их пища. Чем сильнее ты боишься, тем они становятся могущественнее. Они питаются им, как волки питаются плотью. Они чуют его за версту».

Волхв медленно поднялся. Его тень, вытянувшись, метнулась по стене. Он подошёл к тёмной дубовой полке, где в строгом порядке хранились его ритуальные предметы – чаши, ножи, связки трав и камни. Не колеблясь, он взял в руки небольшой, тускло поблескивающий в свете очага предмет. Это был серебряный амулет в виде секиры Перуна, с символом грозового колеса в центре.

«Я просил за тебя у Громовержца. Он – бог воинов и князей, он смотрит за своими, за теми, в ком есть отвага», – волхв подошёл к Ратибору и, взяв его руку, вложил амулет в ладонь. Металл был холодным и на удивление тяжелым. Ратибор почувствовал, как этот холод проникает в самую его кровь.

«Знай, этот знак не сделает тебя неуязвимым, – продолжил Велемудр. – От глупой стрелы или коварного удара в спину он не спасёт. Магии в нём нет. Но если твой час ещё не пробил, если твоя нить жизни не дошла до конца, его сила ударит во врага, а не в тебя. Это благословение, а не заклятие. Носи его и помни: даже в самой тёмной степи, когда покажется, что ты один, – это не так. Вышние Боги смотрят на тебя. Не посрами их».

Ратибор медленно сжал кулак. Амулет впился в ладонь. Он чувствовал не мистическую силу, не поток магической энергии. Он чувствовал огромную, всепоглощающую тяжесть ответственности. Благословение Перуна было не волшебным щитом, который можно подставить под удар. Это был долг. Долг быть храбрым. Долг стоять прямо перед лицом страха. Долг не отступать, даже когда отступить хочется больше всего на свете. И этот долг был тяжелее любого меча или щита, которые ему предстояло нести.

Глава 17: Дар Заряны

От Велемудра Ратибор спускался с холма, сжимая в кармане холодную тяжесть Перуновой секиры. Но его путь лежал не домой. Интуитивно он повернул к окраине, к лесу. Если дом волхва был оплотом порядка, высоких знаний и мужской, строгой энергии, то жилище Заряны было самой сутью дикой, неукротимой природы. Здесь, на границе миров, воздух менялся. Если у Велемудра пахло озоном после грозы и чистым пчелиным воском, то у ведуньи всё было пропитано густыми, влажными ароматами земли, прелых листьев, мха и дурманящим, сладковатым запахом сон-травы.

Она ждала его. Она не сидела в доме, а просто сидела на низкой ступеньке своего крыльца, подперев щеку рукой и глядя на луну. Яркий лунный свет заливал поляну перед её домом, и в этом серебристом сиянии Заряна казалась не женщиной из плоти и крови, а лесным духом. Морщинки в уголках её глаз, обычно почти незаметные, сейчас выглядели как тонкие, таинственные руны, начертанные самой жизнью.

Она не повернула головы, когда он подошёл, словно знала о каждом его шаге.

«Волхв дал тебе благословение небес. Это защита от великого и далёкого», – произнесла она, и её голос был тих и глубок, как шелест листвы в безветренную ночь. – «Я же дам тебе ключ к земле. К тому, что рядом, под ногами».

Ратибор ожидал, что она протянет ему ещё один из своих мешочков с травами или корешками. Но она этого не сделала. Вместо этого она медленно раскрыла свою ладонь. На ней, в самом центре, лежал небольшой, идеально гладкий речной камень. Он был тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, но весь пронизан тонкими светлыми прожилками, которые, казалось, мерцали в лунном свете. Камень был прохладным на вид, но Ратибору чудилось, что он живой, что внутри него медленно и ровно бьётся крошечное сердце. На его гладкой поверхности была искусно вырезана одна-единственная, простая и вечная фигура – спираль, уходящая вглубь.

«Это не просто камень, найденный в реке», – прошептала Заряна, и её шёпот смешался с шелестом ночного ветерка. – «В нём – частица меня. Частица моего зрения. Частица моей крови. Он согрет моим дыханием». Она наклонила голову, и Ратибор увидел, как одна маленькая капелька крови упала с её пальца и мгновенно впиталась в камень, не оставив следа.

«Пока он с тобой, ты будешь видеть. Не так, как видят все. Не глазами. Ты будешь видеть суть. Увидишь то, что скрыто от обычных людей за пеленой привычного».

«Видеть… что?» – спросил Ратибор шёпотом, не в силах оторвать взгляд от загадочного камня. Он словно притягивал к себе, гипнотизировал.

«Истинную природу вещей», – ответила Заряна. – «Ты увидишь, как на самом деле выглядит домовой, что ворчит за печкой. Разглядишь холодные лица русалок в речном омуте. Поймёшь, почему птицы замолкают, когда мимо проходит леший. Ты увидишь их такими, какие они есть». Её лицо в лунном свете стало серьёзным и почти суровым. «Это очень опасный дар, Ратибор. Мир, который он тебе откроет, не всегда будет приятен. Увидев его однажды, ты уже никогда не сможешь его развидеть. Он может свести с ума слабого духом. Но там, куда ты идёшь… на Змеином Броду… там тебе понадобится видеть не для любопытства. Тебе понадобится видеть, чтобы выжить».

Она взяла заранее приготовленный грубый кожаный шнурок и ловко продела его сквозь небольшое отверстие, просверленное в камне.

«Надень. И не снимай. Никогда».

Чувствуя священный трепет, Ратибор наклонил голову. Заряна надела оберег ему на шею. Гладкий, прохладный камень лёг на его грудь, под рубаху. И в то же мгновение он ощутил странное, резкое покалывание, которое быстро распространилось по всему телу. Словно в его горячую кровь влили ледяной, чистый родниковый ручей, меняя что-то в самой его сути. Он вздрогнул, поднял голову, и мир вокруг уже казался немного… другим. Более резким, более живым, полным скрытого движения.

Глава 18: Прозревший

Ратибор с трудом нашёл в себе силы, чтобы пробормотать слова благодарности. Он всё ещё ощущал на груди холодную тяжесть камня и странное, бегущее по жилам покалывание. Ведунья лишь молча кивнула ему, и он, чувствуя себя неуклюжим и большим, повернулся, чтобы уйти.

Он сделал шаг, второй, и мир вокруг него… изменился.

Это не было похоже на удар молнии или внезапное озарение. Это было тонкое, почти неуловимое смещение самой ткани реальности. Словно с его глаз сняли невидимую пелену, о существовании которой он никогда не подозревал. Воздух вокруг перестал быть пустым. Он вдруг стал плотнее, гуще, наполнился мириадами крошечных, едва различимых светящихся пылинок, которые медленно кружились в лунном свете, сплетаясь в невидимые узоры. Тени, раньше бывшие лишь отсутствием света, обрели объём и глубину. Они зашевелились, задышали, стали похожи на тёмную воду, в глубине которой скрывается что-то живое.

Инстинктивно Ратибор обернулся и поднял глаза на дом Заряны, который только что покинул. И вздрогнул так, что на зубах клацнуло. На покатой крыше, уютно прижавшись к тёплой печной трубе, сидело маленькое, сморщенное существо. Ростом оно было не больше годовалого ребёнка и походило на высохшего старичка, одетого в какие-то зелёные лохмотья. Его длинная, до самых колен, борода была сплетена не из волос, а из настоящего седого мха. Во рту существо держало крошечную, не больше напёрстка, глиняную трубку и с явным удовольствием выдыхало тонкие колечки серебристого дыма, которые тут же бесследно таяли в ночном воздухе. Существо заметило его взгляд. Оно замерло, выронило трубку, удивлённо приподняло мохнатую бровь и, издав тихий, похожий на скрип, звук, поспешно и довольно неуклюже спряталось за трубу.

Ратибор застыл на месте, потом, мотнув головой, быстро пошёл по улице к своему дому. Его сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Он пытался не смотреть по сторонам, но не мог. Мир, который он знал всю свою жизнь, разваливался на части, являя свою истинную, сокрытую суть.

Он смотрел на окна домов. Раньше они были для него просто тёмными или светлыми прямоугольниками. Теперь же каждое окно было сценой маленького, невидимого для других театра. В окне сапожника он увидел, как крошечный, лохматый, похожий на спутанный клубок шерсти домовой с очень серьёзным и деловитым видом метёт пол веточкой, а потом с укоризной качает головой, глядя на пролитое хозяевами на пол молоко. В ярко освещённом окне корчмы, поверх людского шума, он разглядел, как на подоконнике пара мелких, юрких духов, похожих на живые пучки пыли с блестящими глазками-угольками, азартно гонялась друг за другом, то и дело толкая пивную кружку, стоявшую на краю. Никто из выпивающих людей, конечно, этого не замечал.

Вся потаённая жизнь города, невидимая и неслышимая для других, вдруг развернулась перед ним во всей своей странной, пугающей и завораживающей полноте. Он шёл по улицам своего родного Переяславля, но чувствовал себя чужаком, попавшим в сказочную, неведомую страну. Он осознал, что город был не просто оплотом людей, окруженным враждебной природой. Он был живым организмом, где люди и духи сосуществовали, жили бок о бок, соблюдая свои неписаные, древние правила. И он, Ратибор, по какой-то неведомой прихоти судьбы, только что стал единственным, кто мог видеть обе стороны этой невероятной жизни. Он был не просто в городе людей. Он был в городе людей и духов. И это знание одновременно дарило безграничную силу и пугало до дрожи в коленях.

Глава 19: Тени за Стеной

Дверь в его собственный, пустой дом не принесла облегчения. Наоборот, привычное и знакомое убежище стало чужим. Ратибор не мог найти себе места. Он ходил из угла в угол, ощущая себя незащищённым, выставленным на всеобщее обозрение. Привычная слепота, оказывается, была не неведением, а надёжным щитом, который только что отняли у него. Теперь он был гол перед миром, который оказался совсем не таким, каким он его знал.

Не в силах больше находиться в замкнутом пространстве, где в каждом тёмном углу ему чудилось движение, он поднялся по приставной лестнице на городскую стену. В этот поздний час здесь никого не было. Он подошёл к широкой бойнице, выходящей на север, в сторону леса, и заглянул в неё. Холодный ночной ветер ударил ему в лицо.

Сколько раз он стоял здесь, вглядываясь в эту самую темноту? Раньше он видел там лишь деревья – спутанные, чёрные силуэты на фоне чернильно-синего ночного неба. Лишь изредка он мог различить движение зверя или услышать уханье совы.

Теперь он видел совсем, совсем другое.

Лес был жив. Но это была не жизнь зверей и птиц. Среди стволов, в глубоких тенях, постоянно мелькали какие-то фигуры. Они не бежали, не крались. Они словно перетекали из тени одного дерева в тень другого, меняя форму, вытягиваясь и сжимаясь. Длинные, тощие, с неестественно вытянутыми конечностями и маленькими, тускло светящимися точками глаз. Они не издавали ни звука, но само их присутствие делало воздух тяжелым и давящим.

Его зрение, обострившееся, привыкающее к новой реальности, выхватило из темноты более чёткую фигуру. У самой кромки леса, там, где деревья расступались, открывая вид на поле, стоял леший. Ратибор понял это сразу. Высокий, костлявый, будто собранный из сухих сучьев и старой коры, он тяжело опирался на суковатый посох, который казался продолжением его руки. Леший медленно повернул голову в сторону города, и Ратибор увидел его глаза. Два зелёных, фосфорических огонька, горящих холодным, нечеловеческим светом. Они смотрели не на стены, не на город в целом, а прямо на него, в бойницу. Леший знал, что его видят.

А чуть поодаль, на нижней, раскидистой ветке старой сосны, сидела, прихорашиваясь перед осколком луны, как перед зеркалом, кикимора. Маленькая, сгорбленная старушонка с длинным, крючковатым носом, вся покрытая морщинами. Её редкие волосы были похожи на пучки сухого мха. Она заметила его взгляд почти одновременно с лешим. Она перестала расчесывать свои волосы костяным гребнем, повернулась и оскалилась в широкой, беззубой и оттого ещё более жуткой ухмылке. А затем медленно, с насмешкой, погрозила ему своим тонким, костлявым пальцем. Жест был абсолютно человеческим и от этого – вдвойне пугающим.

Ратибора охватило нечто большее, чем просто страх. Это был благоговейный ужас, первобытный, идущий из самых глубин души. Всё, о чём ему долгими вечерами рассказывали Велемудр и Заряна, было не сказками, не поверьями, которыми пугают детей. Это была чистая, неприкрытая, страшная правда, которая вот сейчас смотрела на него из темноты своими зелёными глазами и грозила костлявым пальцем. Мир оказался гораздо более населённым, сложным и опасным, чем он мог себе вообразить в самых смелых фантазиях.

И тот дар, что лежал холодным камнем у него на груди, дар Заряны, предстал перед ним во всей своей двойственности. Это было и величайшее оружие, дающее знание, и страшное проклятие, отнимающее покой. Он видел врага, о котором другие и не подозревали. Но в то же мгновение и враг теперь видел, что он его видит. Он перестал быть незаметной частью слепой толпы. Он стал единственным зрячим среди слепых. И эта зрячесть делала его заметной и, возможно, очень соблазнительной целью.

Глава 20: Неотвратимость Пути

В ту последнюю ночь в родном доме Ратибор почти не сомкнул глаз. Сон бежал от него, как испуганный зверь. Он лежал на своей жесткой лежанке, закинув руки за голову, и невидящим взглядом смотрел в закопченный потолок. Вернее, он думал, что взгляд его невидящий, но новое зрение жило своей жизнью. В глубоких тенях между потолочными балками он отчётливо видел, как копошатся какие-то мелкие, размером с ладонь, существа. Они были похожи на пауков, но вместо хитиновых морд у них были крошечные, сморщенные человеческие лица со слишком большим количеством блестящих глаз. Они плели свои невидимые сети из пыли и страхов, и Ратибор с ужасом подумал, сколько ночей он спал под ними, не подозревая об их существовании.

Он понимал с абсолютной, окончательной ясностью, что пути назад нет. Он мог бы сорвать с шеи камень, швырнуть его в огонь или забросить в самый дальний колодец. Но изменило бы это что-то? Возможно, зрение бы пропало. Но знание… знание бы осталось. Он уже видел. Он уже знал, что скрывается в тенях. Снова ослепнуть, вернуться в уютный и, как теперь стало ясно, лживый мир неведения, было бы трусостью. Это было бы предательством по отношению к самому себе.

Его решение пойти на Змеиный брод, ещё вчера казавшееся простым юношеским желанием доказать свою состоятельность, самоутвердиться, за одну эту ночь превратилось в осознанную, жизненно важную необходимость. Он больше не шёл за славой или чтобы помериться силой с отцовской тенью. Он шёл не просто в пограничный острог на краю степи. Он шёл в тот самый мир, который только что открылся ему во всей своей пугающей красе. И он должен был не просто научиться в нём выживать. Он должен был научиться в нём жить. Понять его законы, найти в нём своё место. Иначе этот мир разорвёт его на части.

Когда первые предрассветные лучи окрасили небо, Ратибор поднялся. Он двигался медленно, но решительно. Умылся ледяной водой, надел походную одежду, проверил снаряжение. В последний раз он окинул взглядом свой пустой дом, но уже не чувствовал тоски. Этот дом принадлежал его прошлому, мальчику, который боялся теней, потому что не знал, что в них живёт.

Утром, когда он вышел к южным воротам, чтобы присоединиться к отряду, он уже был совершенно другим человеком. Вчерашний юноша умер этой ночью на своей лежанке. Теперь на его месте стоял мужчина, чьи глаза видели слишком много. Он смотрел на своих спутников, и его новое зрение раскрывало ему их суть. Он видел, как за спиной их провожатого-дружинника Ждана витает едва заметный, серый, похожий на облачко дух застарелой усталости, который словно высасывал из воина силы. Он видел, как на плече у восторженного юнца Мирослава сидит крошечный, почти прозрачный, похожий на стрекозу дух тщеславия и что-то возбуждённо шепчет ему на ухо, заставляя парня то и дело поправлять меч и горделиво выпячивать грудь.

Мир обрёл новые краски, новую глубину и новый, куда более сложный смысл. Это пугало, но и давало странное чувство превосходства, чувство знания, которого не было ни у кого другого.

Ратибор крепче сжал в руке гладкий кожаный ремень своего нового щита. Он чувствовал на груди холодный вес камня Заряны, под ним – теплое прикосновение секиры Перуна. Один дар давал ему зрение, другой – обязывал к храбрости. С этим он и должен был идти в свой новый мир.

Провожатый Ждан отдал короткий приказ, и отряд двинулся. Ратибор сделал первый шаг по дороге, с которой уже нельзя было свернуть. Шаг в мир, полный опасностей – видимых и, что гораздо страшнее, невидимых.

Глава 21: Молчаливый отряд

Как только тяжёлые ворота Переяславля со скрипом закрылись за их спинами, отсекая родной город, отряд из двенадцати добровольцев и одного провожатого погрузился в плотное, гнетущее молчание. Они шли гуськом по пыльной дороге, уходившей на юг, и единственными звуками были скрип ремней, шарканье множества ног и покашливание Ждана, их сурового проводника. Каждый из них был погружён в свои собственные мысли, проигрывая в голове сцены прощания, взвешивая свой выбор, пытаясь заглянуть в туманное, пугающее будущее. На плечах у них лежала не только поклажа с припасами, но и невидимый, но куда более тяжкий груз принятого решения.

Ратибор шёл, сосредоточенно пытаясь привыкнуть к непривычному весу снаряжения. Щит, перекинутый за спину, давил на плечи, а новый меч, стукаясь о бедро при каждом шаге, казался чужеродным продолжением тела. Но главная тяжесть, которую он нёс, была не из дерева и стали. Это было его новое зрение, дар Заряны, который в ту же секунду, как они вышли за ворота, превратился из ночного кошмара в ослепляющую дневную реальность.

Он старался смотреть прямо перед собой, на спину идущего впереди Борислава, но его взгляд невольно цеплялся за детали, которые были недоступны остальным. Мир вокруг него жил своей, скрытой, кипучей жизнью. Он видел то, чего не видели другие. На обочине дороги, в высокой траве, он замечал, как сидят, притаившись, маленькие, серые, похожие на колючие клубки репейника духи-путанки. Они с интересом наблюдали за проходящими, а потом, выждав момент, срывались с места и цеплялись к ногам его спутников, вызывая у тех внезапную усталость, заставляя спотыкаться на ровном месте. Один из крестьян вдруг тяжело вздохнул и пожаловался, что сапоги натёрли, хотя ещё утром были впору. Ратибор знал истинную причину.

Но страшнее всего было видеть своих спутников. Он видел не просто людей. Вокруг каждого из них вилось и переливалось цветное марево – аура, отражавшая их суть. Вокруг хмурого Борислава колыхалось плотное, тёмно-багровое облако, полное горечи и решимости, как у волка, попавшего в капкан и готового отгрызть себе лапу. Восторженный юнец Мирослав, наоборот, сиял ярко-жёлтым, почти золотистым светом кипучего, глупого тщеславия, смешанного с чистым, как родниковая вода, восторгом. Вокруг большинства крестьян вился тусклый, серо-зелёный туман нужды и затаённого страха.

И всё это многоцветие эмоций и духов было обращено на него. Ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы не вздрагивать, когда очередной дух проносился мимо, чтобы не щуриться, глядя на ауры своих спутников. В первые часы пути он чувствовал себя на грани безумия. Хотелось закричать, рассказать всем, что он видит, но он понимал – его тут же примут за сумасшедшего. В лучшем случае – отправят назад в город, в худшем – просто привяжут и оставят в степи, как обузу.

Его дар, полученный в тишине и таинстве, здесь, на дороге, под открытым небом, стал его проклятием и его одиночеством. Он шёл в одном строю с этими людьми, но был от них бесконечно далёк. Они видели перед собой лишь пыльную дорогу. Он же шёл сквозь невидимый мир, кишащий существами, о которых они и не подозревали, окружённый голыми, неприкрытыми эмоциями своих спутников. И это путешествие обещало быть гораздо более тяжёлым, чем он мог себе представить.

Глава 22: Первые знакомства

К полудню Ждан, наконец, сжалился над отрядом, который заметно вымотался с непривычки, и объявил привал у небольшого, журчащего в овраге ручья. Сняв с плеч тяжелую поклажу, люди с облегчением опускались на траву, пили ледяную воду и развязывали мешочки с едой. Тяжелое утреннее молчание начало понемногу рассеиваться. Сама обстановка – солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, плеск воды, возможность вытянуть гудящие ноги – располагала к отдыху и разговорам.

Первым не выдержал юнец Мирослав. Его кипучая, неугомонная натура не могла долго выносить гнетущую тишину. Стряхнув с себя напускную серьезность, он решил, что пришло время познакомиться поближе и, что важнее, показать себя. Он подсел к группе крестьян и с гордостью вытащил из ножен свой меч. Клинок был новым, богато украшенным – с медной инкрустацией на рукояти и травлёным узором. Явно дорогой, купленный на отцовские деньги, а не заработанный в боях.

«Смотрите, какая сталь! Сам купец Гнездило из Киева ковал!» – с мальчишеским восторгом хвастался он. – «Таким и печенежскую саблю, и голову заодно с плеч срубить можно!»

Крестьяне уважительно кивали, цокая языками, а Мирослав, воодушевлённый вниманием, начал рассказывать, как ловко он обвёл вокруг пальца свою богатую родню. Он со смехом описывал, как сказал отцу, что едет к дяде в соседний город за товаром, а сам подговорил слугу, чтобы тот вынес ему из дома доспехи и оружие. «Они думают, я до сих пор в дядькиной усадьбе кисну, а я тут, в настоящем мужском походе!» – гордо заключил он, ожидая восхищения.

Хмурый Борислав, сидевший поодаль и точивший бруском свою секиру, лишь презрительно сплюнул на землю и отмахнулся от его болтовни, как от назойливой мухи. Укоризненный взгляд ветерана смутил Мирослава. Поняв, что на бывалого воина его рассказы не производят впечатления, он огляделся в поисках другого, более благодарного слушателя, и его взгляд остановился на Ратиборе. Он подсел к нему, вытирая со лба пот. «А ты чего молчишь? Тоже, небось, от кого-то сбежал?»

Ратибор, однако, был поглощен другим. Его внимание привлекла единственная девушка в отряде, Весняна. Она держалась особняком ото всех. Невысокая, крепко сбитая, с коротко остриженными, как у мальчика, русыми волосами, чтобы не мешали в лесу. За спиной у неё лежал длинный тисовый лук и колчан со стрелами, чьё оперение говорило об опытной руке. Она не ела и не отдыхала. Она присела на корточки у самой воды и внимательно, по-деловому, осматривала влажный песок, изучая оставленные на нём следы зверей и птиц. Её движения были экономными и точными, как у хищницы, знающей цену каждому лишнему жесту.

Ратибор, благодаря своему дару, видел её не так, как остальные. Вокруг неё не было яркой ауры эмоций. Вместо этого её окутывало бледное, едва заметное серебристо-серое сияние, похожее на лунный свет в тумане. Оно было ровным, спокойным и говорило о предельной сосредоточенности, о полном контроле над собой. А в самой сердцевине этого сияния угадывалась какая-то холодная, хищная грация, как у рыси, вышедшей на охоту. Ратибор понял, что эта девушка, возможно, опаснее и выносливее многих мужчин в их отряде.

«Эй! Я с тобой говорю!» – повторил Мирослав, легонько толкнув его в плечо.

Ратибор вздрогнул, вырванный из своих наблюдений. Он посмотрел на сияющего самодовольством юнца и отрицательно качнул головой. «Нет, – тихо ответил он. – Я не сбегал». И больше ничего не добавил, оставляя Мирослава в недоумении и лёгком разочаровании. Разговорить этого молчаливого парня оказалось сложнее, чем он думал.

Глава 23: Рассказ Борислава

Спустились сумерки, и отряд разбил свой первый полноценный лагерь. Ждан, их провожатый, привыкший к походам, быстро съел свою порцию каши и, не говоря ни слова, отошёл поодаль, завернулся в плащ и почти сразу заснул. Его не интересовали ни страхи, ни надежды этих наёмников; его дело было лишь довести их до места назначения.

Остальные же сгрудились вокруг потрескивающего костра, который отбрасывал длинные, пляшущие тени. После утомительного дня и кружки горячего травяного отвара, что заварил один из крестьян, языки развязались. Неловкое молчание сменилось разговорами. Мужчины, пытаясь скоротать долгую ночь и хоть как-то узнать тех, с кем, возможно, придётся стоять плечом к плечу в смертном бою, начали понемногу делиться своими историями. Говорили о деревнях, откуда они родом, о жёнах и детях, о неурожае, который и погнал их на этот отчаянный заработок.

В какой-то момент один из них, пожилой крестьянин по имени Лютобор, набравшись смелости, повернулся к хмурому ветерану.

«Скажи, Борислав… ты-то чего здесь?» – спросил он, и все разговоры разом стихли. Вопрос витал в воздухе с самого начала пути. – «Ты не похож на нас. Ты воин бывалый, каждый шрам на тебе – своя история. Что заставило тебя, человека, знающего цену битвы, снова идти на верную смерть за княжеское серебро?»

Борислав, который до этого сидел, подперев подбородок кулаком, и неотрывно смотрел в огонь, даже не шелохнулся. Казалось, он не услышал вопроса. Мирослав уже открыл было рот, чтобы вставить какую-то шутку, но Ратибор едва заметно качнул головой, и тот осекся. Все ждали. В тишине слышался лишь треск сучьев в костре и далекий вой волка.

Ветеран долго молчал. Его лицо, освещенное неровным пламенем, было похоже на каменную маску. Ратибор видел, как тёмно-багровая аура вокруг него сгустилась, стала плотнее, почти осязаемой. Наконец, Борислав тяжело вздохнул и, не глядя ни на кого, заговорил. Его голос был хриплым и глухим, как будто он не пользовался им уже очень давно.

«Пять зим назад я сложил меч. Хватит, думаю. Слишком много крови видел, слишком много друзей схоронил. Купил дом под Переяславлем, женился на хорошей женщине, родилось двое ребятишек, дочка и сын…» Он замолчал, сглотнув ком в горле. «Думал, вот оно, счастье. Мирное, простое. Решил заняться торговлей. Продал всё, что было, влез в долги, закупил в Киеве большой воз с солью. Хотел везти её дальше, на юг, и продать кочевникам. Думал, озолочусь».

Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было и грамма веселья. «На переправе налетели тати. Не просто ограбили, а всё отняли. И воз, и лошадей, и то малое, что при мне было. Вернулся я домой ни с чем, только с новыми долгами. Купец, у которого я деньги брал, – Харитон-ростовщик, может, знаете такого, – он долго ждать не стал. Пришёл с княжескими людьми и…» – Борислав замолчал, его кулаки сжались так, что побелели костяшки.

«…и забрал. Всё. Дом. И жену мою, Любаву, с детьми. В залог. Пока долг не верну. Работают на него теперь, как рабы, в его доме». Он наконец поднял глаза на слушателей, и в его взгляде была такая бездна боли и ярости, что всем стало не по себе.

«Эти десять гривен серебра… – медленно, чеканя каждое слово, закончил он. – Для вас это, может, цена богатства. А для меня – это цена свободы моей семьи. Цена, за которую я готов лечь костьми на том проклятом Броду, но которую я должен принести домой».

После его рассказа в лагере воцарилась долгая, тяжёлая, уважительная тишина. Глупые шутки Мирослава, жалобы на неурожай, юношеские мечты о славе – всё это вдруг показалось мелким, ничтожным на фоне простой и страшной истории этого человека. Каждый из них теперь понимал, что рядом с ними сидит не просто хмурый ветеран, а человек, у которого отняли всё и который пришёл сюда, чтобы вырвать своё обратно из пасти самой смерти. И в этот вечер Борислав, сам того не желая, стал негласным лидером их маленького отряда.

Глава 24: Спор у огня

Тяжёлое молчание, воцарившееся после рассказа Борислава, давило на всех, но сильнее всего оно ударило по Мирославу. История ветерана, полная настоящей боли и отчаяния, обесценила его собственные мотивы, превратив их в глазах окружающих в мальчишескую прихоть. Его весёлая бравада, его гордость своим «побегом» – всё это теперь казалось жалким и неуместным. Ратибор видел, как яркая, золотистая аура тщеславия вокруг юноши поблекла, стала рваной, а сквозь неё проступил обиженный, колючий багрянец.

Не в силах вынести это молчаливое осуждение, Мирослав решил защищаться. Ему отчаянно нужно было оправдаться, доказать, что его решение было не менее важным и весомым.

«Каждый идёт за своим», – горячо, с вызовом в голосе, произнёс он, нарушая тишину. «У тебя, Борислав, беда с семьёй. У других – с голодом. Но разве моя ноша легче?»

Он вскочил на ноги и принялся расхаживать у костра, жестикулируя, словно на вечевом собрании. «Вы думаете, я от хорошей жизни сбежал? Да, у моего отца полно серебра. Дом – полная чаша. Но разве это жизнь, когда каждый твой шаг расписан до самой смерти? Когда тебя с пелёнок готовят не к тому, чего желает твоя душа, а к тому, что выгодно отцу?»

Его голос дрожал от искреннего негодования. «Он хотел женить меня на дочери своего соседа, такого же старого, толстого борова, как и он сам! На девке, у которой ума меньше, чем у курицы, зато в приданом – две деревни! Меня хотели продать, как племенного быка! Вы это понимаете? Жить с нелюбимой, приумножать отцовское богатство, сидеть в тереме и жиреть – вот моя судьба! Это не жизнь, это клетка! Да, золотая, но всё равно клетка!»

Он остановился и обвёл всех горящим взглядом. «Я не хочу, чтобы моя жизнь прошла впустую! Я хочу славы! Хочу, чтобы моё имя, Мирослав, сын Всеволода, было в песнях гусляров! Чтобы мальчишки во дворах играли "в Мирослава", как играют сейчас "в Добрыню" или "в Святогора"! Чтобы моя жизнь была не строчкой в торговой книге, а главой в великой саге! И за это… за это я готов платить кровью!» – патетично закончил он.

Воцарилась неловкая тишина. Крестьяне не знали, что и думать, – с одной стороны, его речи были им чужды, но с другой, в них чувствовалась неподдельная страсть.

Но Борислав не стал молчать. Он поднял голову и открыто, беззлобно, но с горькой усмешкой посмотрел на юношу.

«Славы он захотел», – медленно процедил ветеран, и каждое его слово было тяжелым, как камень. – «Песен… Знаешь, парень, о чём поют в песнях? О блеске мечей, о победных кличах и о верных друзьях. Но они никогда не поют о том, как твой друг умирает у тебя на руках, захлёбываясь кровью. Они не поют о вони распоротых животов, о том, как страшно ночевать на поле после битвы, слушая стоны тех, кого уже не спасти. И уж точно они не поют о том, каково это – возвращаться домой и говорить вдове, что её мужа больше нет».

Он подался вперёд, и его взгляд впился в Мирослава. «Твоя слава – это детская забава, игрушечный меч. Ты играешь в войну, сынок. А мы здесь, чтобы выжить. Когда первая стрела пропоёт у твоего уха, ты забудешь про все песни на свете. И единственное, о чём ты будешь молить богов, – это дожить до следующего рассвета».

«Это не забава!» – вспыхнул Мирослав.

«Именно забава!» – отрезал Борислав. – «Ты сбежал к приключениям. А мы все сбежали от беды. Чувствуешь разницу?»

Между ними возникла первая открытая перепалка. С одной стороны – суровая, выстраданная реальность, знающая истинную цену жизни и смерти. С другой – юношеские, чистые, но наивные грёзы о подвигах и бессмертии. Это был спор двух миров, двух поколений, и в эту ночь у костра никто не мог сказать, кто из них был прав.

Глава 25: Путь Охотницы

Словесная перепалка между Бориславом и Мирославом накалялась. Юноша, красный от гнева и обиды, уже готов был выкрикнуть очередное гневное возражение, а ветеран, подавшись вперёд, сверлил его тяжелым, презрительным взглядом. Казалось, ещё немного – и спор перерастёт в настоящую ссору.

В этот самый момент в их напряжённый диалог вмешался третий, неожиданный голос.

«Хватит вам лаяться, как псам над костью».

Голос был женский, но в нём не было ни капли мягкости. Спокойный, ровный и холодный, как лезвие ножа, он мгновенно заставил обоих спорщиков замолчать. Все головы, как по команде, повернулись к Весняне. Девушка-охотница, которая до этого сидела в стороне, молча поправляя оперение на стреле, поднялась и подошла ближе к огню. Его отсветы плясали на её сосредоточенном лице, не тронутом ни косметикой, ни женскими заботами.

Она обвела взглядом всех присутствующих. «Вы оба кричите о своём. Один – о семье, другой – о славе. А слушаете только себя».

Весняна остановила свой взгляд на Бориславе. «Твоя цель достойна уважения, воин. Ты бьёшься за родных. Это понятно».

Затем она повернулась к Мирославу, и в её глазах не было ни осуждения, ни насмешки – лишь холодная оценка. «И твоё желание, юноша, мне тоже понятно. Когда тебя держат за щенка на привязи, хочется доказать всем, что ты – волк. Это тоже сила, что движет человеком».

Она сделала паузу, давая своим словам впитаться. «А теперь послушайте, зачем здесь я».

Девушка выпрямилась, и в её осанке появилась гордость. «В моей деревне, что в лесах под Черниговом, я лучшая охотница. Я вижу след там, где другие видят лишь опавшие листья. Я могу часами лежать в засаде без движения. Мой выстрел из лука точнее, чем у любого мужчины в нашей артели. Но знаете, на какую охоту меня пускают? – она криво усмехнулась. – Ставить силки на зайцев и рябчиков. Ловить белок. Потому что я – женщина. А большая охота, на кабана или, не дай бог, на медведя, – это "не женское дело"».

Она обвела взглядом мужчин у костра, которые слушали её, затаив дыхание.

«Мне не нужны десять гривен серебра. Пропитание я себе и так добуду, лес меня кормит. Мне не нужна слава в песнях гусляров. Это всё пустое. Я хочу другого. Я хочу совершить такой подвиг, после которого никто – ни один старый пердун в нашей деревне, ни один ухмыляющийся мужик – не посмеет усомниться в моём праве. Я хочу вернуться домой, бросить на стол старосты… не знаю… голову степного вождя или клык какого-нибудь чудища, что водится на том Броду, и сказать: "Теперь я сама буду решать, на кого мне охотиться. И я буду водить свою собственную артель. И в ней будут те, кого я выберу"».

Она замолчала, и в её голосе прозвучала сталь. «Выжить три месяца на Змеином Броду, там, откуда не возвращаются даже бывалые дружинники… это мой способ доказать всему миру, и в первую очередь себе, что я чего-то стою. Это мой путь. Не во имя семьи, не во имя славы, а во имя себя самой. Во имя права быть тем, кто я есть».

Её речь, лишенная патетики Мирослава и трагизма Борислава, была по-своему самой сильной. Прагматичная, амбициозная и абсолютно понятная цель. В её словах не было места жалости или юношеским мечтаниям – только холодная, как лёд, решимость.

Борислав, слушая её, медленно кивнул, и в его взгляде появилось неприкрытое уважение. Он узнавал в ней ту же несгибаемую волю, что жила и в нём.

Мирослав же смотрел на неё с восхищением. Он, привыкший к кисейным барышням из богатых домов, впервые в жизни видел женщину, чья цель была такой же великой и дерзкой, как и его собственная, но куда более осязаемой.

Спор был окончен. Этой ночью у костра отряд обрёл не только лидера в лице Борислава, но и свою несгибаемую душу в лице Весняны. А Ратибор, наблюдая за серебристым сиянием, окружавшим девушку, понял, что её воля тверже стали её наконечников.

Глава 26: Призраки обочины

Отряд продолжал свой неспешный путь на юг, и земля вокруг становилась всё более дикой и неуютной. Они миновали последние островки возделанных полей и вошли в зону запустения. Дорога вела их через заброшенные хутора – печальные свидетельства того, что когда-то жизнь здесь кипела. Теперь же от них остались лишь почерневшие остовы срубов с пустыми глазницами окон, заросшие бурьяном огороды да одичавшие яблони. Люди покинули эти места, спасаясь то ли от набегов кочевников, то ли от очередной моровой язвы, что прокатилась по этим краям несколько лет назад.

Для большинства спутников Ратибора это были просто печальные, но безжизненные развалины. Для него же, с его проклятым и благословенным зрением, эти места были полны трагической, призрачной жизни. Он видел то, чего не видели другие. Он видел, как у порога сгоревшего дома стоит бледная, полупрозрачная фигура женщины и безучастно смотрит на дорогу, обречённая вечно ждать мужа, не вернувшегося с поля. Видел, как на месте бывшего двора двое призрачных детей беззвучно играют в догонялки, снова и снова повторяя последние мгновения своего беззаботного бытия перед тем, как пришла беда. Эти фантомы, застывшие во времени, не были опасны, но от их тихого, отчаянного присутствия у Ратибора леденела кровь.

К полудню, когда солнце начало припекать, отряд подошёл к очередному такому заброшенному хутору. Здесь, в центре бывшего двора, сохранился старый, обложенный камнем колодец с почерневшим от времени срубом.

«Привал!» – скомандовал Ждан, с облегчением стягивая с плеч поклажу. – «Наберём воды, перекусим. Следующий источник будет только к вечеру».

Мужчины, обрадованные возможностью отдохнуть и пополнить фляги, направились к колодцу. Но Ратибор замер на месте. Его зрение кричало об опасности. Он видел не просто старый колодец. Над ним, цепляясь за влажные камни, вилось и копошилось отвратительное, пульсирующее серое облако. Оно было похоже на гнилостный туман, и внутри него угадывались мириады крошечных, похожих на пиявок, существ. Это был застарелый, концентрированный дух болезни – морок, оставшийся здесь со времён эпидемии. Он ждал, дремал, готовый вцепиться в любого, кто выпьет заражённой им воды.

«Стойте!» – крикнул Ратибор громче, чем намеревался. Все обернулись к нему с удивлением.

«Не надо брать здесь воду», – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.

«Это ещё почему?» – недовольно проворчал Ждан, уже доставший ведро. – «Вода как вода. Прохладная, чистая на вид».

«Она плохая», – твёрдо повторил Ратибор. Он не мог объяснить, откуда знает. Сказать правду – значило признать себя колдуном или безумцем. – «Место это нехорошее. Чувствую я».

«Чувствует он!» – фыркнул Мирослав. – «Ты, может, и впрямь ведун? Да мы от жажды помрём, пока твоё "чутьё" будет нам ручьи искать!»

Несколько крестьян, измученных дорогой, тоже согласно заворчали. Они хотели пить, и колодец был прямо перед ними.

В этот напряжённый момент слово взял Борислав. Он подошёл к Ратибору и внимательно, испытующе посмотрел ему в глаза. Он видел не колдовство. Он видел абсолютную, непоколебимую уверенность на лице юноши, который ещё вчера был молчаливым и застенчивым. Ветеран, доверявший своему чутью на людей больше, чем собственным глазам, принял решение.

«Он прав», – ровным голосом произнёс Борислав, обращаясь ко всем. – «Парень дело говорит. Место и впрямь поганое. Мой дед учил: если сердце не лежит к воде, лучше три часа потерпеть, чем потом три дня животом маяться. Пройдём ещё немного. Я видел на той стороне оврага заросли ивы. А где ива, там и чистая вода близко».

Авторитет Борислава был непререкаем. Ждан, помедлив, нехотя согласился. Отряд, ворча и переругиваясь, двинулся дальше. Через полчаса, как и говорил ветеран, они действительно нашли небольшой, скрытый в кустах родник с чистой и холодной водой.

Так Ратибор, не раскрывая своей тайны, впервые спас отряд. Никто, кроме него, не знал, от какой страшной беды он их уберёг. Но Борислав, набирая воду, бросил на Ратибора долгий, задумчивый взгляд. Он не понимал, как этот парень узнал об опасности. Но он начал догадываться, что в этом молчаливом сыне кузнеца скрыто нечто большее, чем просто сила и упрямство.

Глава 27: Очередь Ратибора

Следующий вечер застал отряд уже на подступах к настоящей, открытой степи. Они разбили лагерь в последнем небольшом перелеске, и костёр, разведённый в низине, казался единственным островком тепла и света в наступающей темноте. После вчерашнего происшествия у колодца и молчаливого одобрения Борислава отношение к Ратибору изменилось. В взглядах спутников теперь читалось не просто любопытство, а настороженное уважение. Он перестал быть просто ещё одним добровольцем.

Когда ужин был съеден и по кругу пошла кружка с травяным отваром, Борислав, который до этого задумчиво чистил нож, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Ратибора.

«Ну что, Чудотворец», – начал он без предисловий, и в его голосе не было насмешки, скорее – серьезное любопытство. – «Истории многих мы уже слышали. Юнец наш о славе мечтает, Весняна – о признании, я – о свободе для своих. Даже Лютобор вон поведал, как его нужда прижала. Один ты молчишь, как воды в рот набрал. Пришла твоя очередь, Молчун. Рассказывай, что тебя, парня, который, видать, с духами на короткой ноге, погнало в эту дыру».

Все разговоры тут же стихли. Десяток пар глаз уставились на Ратибора, который сидел, чуть ссутулившись, у огня. Ему стало не по себе от такого пристального внимания. Он никогда не любил говорить о себе, а уж тем более – о родителях, чьи образы были для него священными и в то же время мучительными. Ему было гораздо проще махать молотом или мечом, чем ворошить слова.

Он медленно поднял голову, его лицо, освещенное пляшущими языками пламени, было серьёзным. Он понимал, что отмолчаться не получится. Доверие, которое только начало зарождаться, нужно было заслужить, а для этого – открыться. Хотя бы немного.

«Моя история простая», – начал он тихо, но так, чтобы слышали все. Его голос, не привыкший к длинным речам, был немного хриплым. – «У меня нет долгов. И я не ищу славы в песнях». Он сделал паузу, подбирая слова.

«Моя мать была воительницей. Радой. Отец, Светозар, – дружинником в княжеском полку. Оба они остались лежать в этой степи, в одном из походов. Я их почти не помню».

В лагере послышались удивлённые вздохи. Мирослав смотрел на него с новым интересом, поняв, что за молчанием скрывается не простая, а героическая кровь.

«Я вырос в кузнице. Меня вырастил мастер Прохор», – продолжил Ратибор. – «Молот я держать умею. И меч тоже. Десятник Воибор позволял мне тренироваться с дружиной. Но…» – он замолчал, глядя в огонь. Ему было трудно выразить то, что грызло его изнутри.

«Все в городе смотрят на меня и видят не меня, а их. Сына героев. Одни жалеют, другие ждут, что я стану таким же. А я не знаю, кто я. Во мне их кровь, или я просто парень, которому повезло с хорошими учителями? Все мои умения – это то, чему меня научили. А я хочу знать, есть ли во мне хоть что-то своё».

Он наконец оторвал взгляд от огня и обвёл своих спутников честным, прямым взглядом.

«Я пришёл сюда, чтобы это проверить. Узнать, выдержу ли я настоящий бой. Не поддастся ли моя рука, не затуманится ли мой разум. Узнать, течёт ли во мне их кровь, или я просто хороший молотобоец. Вот и вся история».

Он замолчал, сказав всё, что мог и хотел сказать. Его рассказ, лишенный пафоса и жалоб, был по-мужски скуп и предельно ясен. В нём не было ни трагизма Борислава, ни юношеского максимализма Мирослава. Это была простая и понятная каждому воину цель – познать себя в бою.

Борислав долго смотрел на него, потом медленно кивнул и коротко сказал:

«Цель достойная. Посмотрим, каков ты в деле, сын героев».

И хотя сказано было немного, Ратибор почувствовал, как невидимая стена между ним и остальными рухнула. Он перестал быть для них загадкой, чужаком с необъяснимым чутьём. Теперь они видели в нём не колдуна, а товарища, чьи мотивы им близки и понятны. В этот вечер он стал полноправной частью их маленького, разношёрстного братства.

Глава 28: Маленький Подвиг

К исходу следующего дня путь отряду преградила неожиданная помеха. Дорога, огибая небольшой холм, ныряла в низину, которая оказалась обманчивой, топкой болотиной, заросшей чахлым камышом. Над ней висели тучи мошкары, а в воздухе стоял тяжёлый запах гнили и тины. Первую телегу лошади с трудом, по самое брюхо уходя в вязкую грязь, протащили. А вот вторая, нагруженная мукой и солью, застряла намертво. Её правое колесо глубоко ушло в жирную, чёрную жижу.

«Навались!» – скомандовал Ждан.

Мужчины, чертыхаясь, упёрлись плечами в борт телеги. Лошади рванули, напрягая все мускулы. Ратибор, Борислав, крестьяне – все толкали, что есть сил. Их ноги скользили в грязи, лица покраснели от натуги. Но повозка не двигалась с места ни на вершок, наоборот, казалось, она лишь глубже увязает, будто кто-то держал её снизу.

«Проклятье!» – выругался Ждан, видя тщетность их усилий. Солнце уже клонилось к закату, и оставаться в этом гиблой низине на ночь было нельзя. – «Всё, хватит! Обрезайте упряжь. Скидывайте половину мешков, бросаем их здесь. Лошадей и часть припасов нужно спасти».

Это было разумное, но тяжёлое решение. Бросить здесь муку означало урезать и без того скудные пайки на заставе. Мужчины с неохотой начали готовиться, а Мирослав, уязвлённый бессилием, в ярости пнул колесо, едва не увязнув сам.

Но Ратибор не толкал. Он стоял чуть в стороне и напряжённо вглядывался в мутную, пузырящуюся воду у колеса. Его новое зрение показывало истинную причину их неудачи. Он видел то, чего не видели другие. Там, под водой, за спицы колеса крепко уцепилось маленькое, злобное существо. Оно было похоже на сморщенного старика, целиком слепленного из ила и тины, с длинными, тонкими руками и горящими болотным огнём глазками. Это был болотник, дух-хозяин этой топи. И ему явно не нравилось, что чужаки тревожат его владения. Он не был сильным, но его упрямства и цепкости хватало, чтобы удерживать тяжёлую повозку.

В голове у Ратибора всплыли уроки Заряны. "С духом не борются силой. С ним договариваются". Он знал, что нужно делать.

Незаметно отделившись от остальных, которые спорили, какие именно мешки бросать, он обошёл телегу с другой стороны. Запустив руку в свой заплечный мешок, он достал припасённую на ужин краюху ржаного хлеба – самое ценное, что у него было, кроме оружия. Он подошёл к самой кромке воды, присел на корточки так, чтобы его не было видно за телегой, и, показывая хлеб воде, тихо-тихо, одними губами, прошептал:

«Хозяин топи, дух болотный, не серчай на нас, людей неразумных. Мы не со зла твой покой потревожили, дорога нас привела. Прими сей скромный дар, угостись хлебушком. И отпусти нашу повозку с миром. Мы уйдём и больше не вернёмся».

С этими словами он бросил хлеб в воду. Краюха шлёпнулась в мутную жижу и, намокнув, пошла ко дну. Ратибор увидел, как подводное существо с любопытством отпустило колесо и потянулось к неожиданному угощению.

«А ну-ка, давай ещё разок, все вместе!» – крикнул Ратибор, возвращаясь к товарищам.

«Да что толку…» – начал было Ждан, но подчинился.

«НАВАЛИЛИСЬ!»

И в этот раз произошло чудо. Словно невидимое препятствие исчезло. Лошади рванули, мужчины упёрлись, и повозка, с громким чавканьем вырвав колесо из грязевого плена, легко покатилась вперёд.

«Вот так удача!» – выдохнул Мирослав, не веря своим глазам. Крестьяне одобрительно загомонили, хлопая друг друга по плечам. Ждан лишь удовлетворённо хмыкнул, радуясь, что припасы спасены. Все списали произошедшее на слепую удачу или на то, что в последний раз они постарались как следует.

Все, кроме одного. Борислав, который стоял рядом с Ратибором, видел, как тот отходил к воде и что-то бросал в неё. И теперь, выбравшись на сухое место, он подошёл к юноше и бросил на него долгий, задумчивый и полный невысказанных вопросов взгляд. Он снова ничего не спросил, но его молчание было красноречивее любых слов. Ветеран окончательно убедился, что этот странный, молчаливый парень – ключ к их выживанию в этих землях, где сила духа ценится не меньше, чем сила меча.

Глава 29: Лес остался позади

Прошла ещё пара дней монотонного, изматывающего пути. Отряд двигался на юг, и сама земля под их ногами начала меняться, словно они переходили из одного мира в другой. Перемены были постепенными, но неотвратимыми. Могучие сосны и дубы, что раньше стояли плотной стеной, уступили место редким, чахлым березнякам и корявым, скрюченным от ветра осинам. Привычная лесная тень исчезла, и солнце теперь нещадно палило весь день, заставляя щуриться и утирать пот.

Под ногами мягкая лесная почва, покрытая мхом и опавшей хвоей, сменилась сухой, растрескавшейся землей, на которой всё чаще попадались острые камни. Воздух тоже стал другим. Ушла влажная, густая прель леса, пахнущая грибами и сыростью. Вместо неё появился сухой, горячий воздух, наполненный запахом пыли и горькой полыни. А главное – появился ветер. Не лесной сквозняк, что шумит в верхушках деревьев, а настоящий степной ветер – постоянный, сильный, беспрепятственно гуляющий по открытым пространствам. Он свистел в ушах, трепал одежду и гнал по земле перекати-поле.

Ратибор чувствовал эти перемены не только физически. Его духовное зрение тоже улавливало изменения. Привычные, понятные лесные духи – лешие, боровики, ауки – исчезли. Их место заняли другие сущности – мелкие, быстрые, как ящерицы, духи сухой земли и раскалённых камней. Они были не столько злыми, сколько колючими и недружелюбными.

И вот однажды утром, после ночёвки в последнем, редком перелеске, отряд, как обычно, тронулся в путь. Они вышли из-за полосы низкорослых, кривых деревьев на открытое пространство и… замерли. Все, как один. Даже лошади остановились, будто почуяв что-то.

Перед ними, до самого горизонта, куда хватало глаз, расстилалось бесконечное, колышущееся море серебристого ковыля. Под порывами ветра по нему пробегали волны, точь-в-точь как по настоящему морю. Не было видно ни деревца, ни холмика – лишь бескрайний простор и огромное, давящее своей пустотой небо.

Лес остался позади. Они пересекли невидимую границу. Они вошли в Дикое Поле.

Молчание, повисшее над отрядом, было красноречивее любых слов. Чувство защищённости, которое давал лес, пусть даже и полный своих опасностей, мгновенно испарилось. Там можно было спрятаться, укрыться от врага, от непогоды. Там были понятные ориентиры. Здесь же они были как на ладони. Маленькая горстка людей и две телеги, затерянные посреди безграничной, чужой равнины. Ощущение собственной незначительности, уязвимости под этим огромным, пустым, равнодушным небом было почти физическим.

«Ну вот…» – тихо, почти шёпотом, произнёс Мирослав, и в его голосе больше не было юношеской бравады. Только благоговейный трепет.

Борислав лишь молча затянул потуже пояс с секирой. Его лицо стало ещё более суровым. Он знал, что в лесу враг крадётся. А в степи – враг летит на крыльях ветра, и его видно задолго до того, как он окажется рядом. И скрыться от него негде.

Все они, от бывалого Ждана до последнего крестьянина, в этот миг почувствовали, что их путешествие по-настоящему только начинается. Всё, что было до этого, – лишь предисловие.

Глава 30: Дыхание Степи

Первый день в Диком Поле был не похож ни на один из предыдущих. Отряд медленно двигался по едва заметной тропе, проложенной в море ковыля. Это был совершенно другой мир, живший по своим, чуждым законам. Солнце, не сдерживаемое кронами деревьев, теперь было не другом, дарующим свет, а безжалостным врагом. Оно пекло нещадно, заставляя пот градом катиться по лицу и впитываться в льняные рубахи. Исчезли тени, в которых можно было укрыться хотя бы на несколько минут. Теперь единственной тенью была лишь твоя собственная, короткая и бесполезная, лежащая у ног.

Ветер здесь тоже был другим. Он не шумел успокаивающе в листве. Он постоянно свистел, гудел и шептал прямо в уши, выдувая из головы все мысли, кроме одной – о бесконечности этого пути. Этот непрекращающийся звук, монотонный и тревожный, действовал на нервы, заставляя людей чаще оглядываться по сторонам, хотя видеть было нечего, кроме колышущегося ковыля.

Но если для его спутников это были лишь физические неудобства, то для Ратибора первый день в Степи превратился в настоящее испытание на грани безумия. Его новое зрение, привыкшее к относительно упорядоченным лесным духам, здесь захлёбывалось от обилия новой, чужой и непонятной информации.

Духи Степи были не такими, как духи Леса. Здесь не было степенных хозяев-леших или ворчливых домовых. Степь была царством хаоса и движения. Ратибор видел, как сквозь волны ковыля проносятся стаи быстрых, бесформенных, полупрозрачных духов ветра. Они были похожи на невидимых гончих, вечно преследующих неведомую добычу. От их стремительного полёта ковыль припадал к земле, а у людей на мгновение захватывало дух.

Время от времени они проходили мимо древних курганов – невысоких холмов, одиноко стоявших посреди равнины. И каждый раз Ратибора охватывал иррациональный ужас. Он видел, как над этими могилами висят плотные, серые, неподвижные облака. Это были духи пустоты, вековой тоски и забвения. Они не двигались, не нападали, но их гнетущее, пассивное присутствие было хуже любой агрессии. Оно высасывало из души волю к жизни, нашёптывая о тщетности любого пути. Ратибору приходилось прилагать все силы, чтобы не поддаться этому унынию и не остановиться.

Иногда ему казалось, что вся Степь целиком – это одно огромное, дремлющее, но недоброе существо. Ковыль был его шерстью, ветер – его дыханием, а курганы – древними, незаживающими ранами на его теле. И это существо терпело их присутствие, но не было им радо. Оно ждало, когда они ошибутся.

К вечеру, когда отряд остановился на привал у крошечного, почти пересохшего ручейка, все были измотаны не столько физически, сколько морально. Однообразие пейзажа и постоянный ветер вымотали душу. Ждан, их провожатый, долго смотрел на кроваво-красный закат, какого не бывает в лесу, а потом с силой сплюнул на сухую землю.

«Ну вот, соколики, и пришли», – мрачно произнёс он, и его слова прозвучали как эпитафия. Он обвёл взглядом измученные лица добровольцев. – «Это и есть Дикое Поле. Добро пожаловать в задницу мира».

Он сделал паузу, давая каждому прочувствовать момент.

«Запомните одно. Отсюда и до самой заставы – никаких шуток, никакого расслабления. Глаза – по сторонам, уши – навостро. Дальше будет только хуже».

И в эту ночь у костра никто не рассказывал историй и не спорил. Все молчали, вслушиваясь в бесконечное, тоскливое дыхание Степи и понимая, что самое лёгкое в их походе уже закончилось.

Глава 31: Пограничье

Отряд покинул сплошной лесной массив, но настоящая, открытая степь, о которой с содроганием говорили старики, ещё не началась. Они вошли в полосу Пограничья – спорную, ничейную землю, где степь ещё не одержала окончательную победу над лесом. Это была земля контрастов, обманчивая и враждебная. На многие вёрсты простирались участки сухой, пожелтевшей травы, которые внезапно сменялись редкими, корявыми рощицами, состоящими из скрюченных, низкорослых дубков и диких яблонь. Дорога то и дело ныряла в глубокие, заросшие густым колючим кустарником овраги, на дне которых царил вечный полумрак.

Ждан, их провожатый, заметно изменился. Его обычная неторопливость сменилась напряжённой настороженностью. Он постоянно торопил отряд, не давая надолго останавливаться.

«Шевелись, шевелись! Нечего тут ворон считать!» – ворчал он. – «Это самые паршивые места. В лесу – леший хозяин, в степи – ветер гуляет, всё на виду. А здесь – ни то, ни сё. В этих оврагах и разбойная ватага может схорониться, и кочевничий разъезд засаду устроить».

Но дело было не только в людях. Ратибор чувствовал это напряжение не только умом, но и всем своим новым, обострившимся восприятием. Воздух здесь был… "грязным". Не пыльным, а духовно нечистым. Он был наполнен невидимыми для других, мелкими, злобными сущностями, которые, казалось, не принадлежали ни лесу, ни степи, а метались между двумя мирами в вечной неуспокоенности.

Его зрение улавливало их как крошечные, колючие сгустки тьмы, похожие на комки обугленной шерсти или мелких, злобных ёжиков. Они вились в воздухе, носились стайками, цепляясь к поклаже и одежде людей. Ратибор физически ощущал их прикосновения, как уколы крапивы. Он видел, как один из таких духов вцепился в поводья лошади, и та, ни с того ни с сего, испуганно шарахнулась в сторону.

Эти духи питались негативными эмоциями. Они вились вокруг людей, нашептывая им в уши гадости, вызывая беспричинное раздражение, усталость и злобу. И это работало. В отряде, который только-только начал сплачиваться, начались мелкие, но неприятные ссоры. Двое крестьян чуть не подрались из-за того, что один якобы толкнул другого. Мирослав начал громко жаловаться на стёртые ноги и скверную еду. Даже всегда спокойный Борислав хмурился больше обычного и бросал на всех тяжёлые взгляды.

Ратибор шёл, пытаясь отстраниться от этого невидимого мира, но это было всё равно, что идти под дождём и пытаться не намокнуть. Колючие сущности цеплялись и к нему, вызывая зуд и желание огрызнуться на чьё-нибудь ворчание. Он стискивал зубы и сжимал в руке оберег от Велемудра, чувствуя, как его ровное тепло помогает сохранить ясность ума и отогнать налипшую мерзость.

Он понимал, что Ждан был прав. Эта земля была по-настоящему опасной. Она атаковала не только тело, но и душу, пытаясь разобщить их маленький отряд, сделать их слабыми и уязвимыми, прежде чем нанести настоящий удар. И этот удар, как чувствовал Ратибор, был уже не за горами.

Глава 32: Блуждающие огни

Первая ночь в Пограничье опустилась на землю быстро и безжалостно. Солнце словно провалилось за горизонт, оставив после себя лишь короткую багряную полосу, которая быстро погасла. Лагерь разбили в спешке, на вершине невысокого холма, с которого хорошо просматривались окрестности. Ждан был непривычно суров и собран.

«Костёр разводить большой! – скомандовал он, указывая на собранный валежник. – И чтобы горел до самого утра. Никто по нужде в кусты далеко не отходит. Все сидят у огня, на свету. Ночь здесь не наша».

Его слова не были пустыми. Как только сгустилась полная, безлунная темнота, мир вокруг лагеря изменился. Из оврагов и низин потянуло сырым, промозглым холодом. А потом началось. Вдали, там, где угадывалась болотистая, заросшая камышом низина, вспыхнул первый огонёк. Бледно-голубой, он покачивался в воздухе, словно кто-то нёс в руке фонарь. Затем рядом с ним вспыхнул второй, потом третий, и вот уже целый хоровод призрачных огней, зелёных, голубых и белесых, медленно закружился в ночной мгле.

Они были завораживающе красивы. Они мерцали, переливались, то приближаясь, то удаляясь, будто заигрывая, маня к себе, обещая что-то неведомое и прекрасное.

«Что это?» – шёпотом спросил Мирослав, не в силах оторвать от них взгляда.

«Блуждающие огни. Болотная нечисть, – мрачно ответил Ждан. – Не смотрите на них. Отвернитесь. Это морок. Заманят в трясину – и поминай как звали».

Большинство так и сделало, с суеверным страхом уставившись в спасительное пламя костра. Но один из крестьян, молодой парень по имени Игнат, не смог оторвать взгляда. Его глаза стали стеклянными, лицо – безвольным и отрешённым. Он медленно, как лунатик, поднялся на ноги.

«Игнат, ты куда?» – окликнул его сосед.

Но Игнат не отвечал. Он, словно ведомый невидимой нитью, пошёл прямо в темноту, в сторону манящих его огней.

«Сидеть, я сказал!» – рявкнул Ждан, вскакивая, но было уже поздно – парень был слишком далеко.

Ратибор же видел истинную, жуткую картину. Для него это были не просто огоньки. Он отчётливо различал, что каждый огонёк – это светящаяся макушка головы мерзкого болотного духа. Их тела, состоящие из тины и гнили, были скрыты в ночной мгле, но их глаза горели холодным, голодным светом. И он видел главное: от заворожённого Игната к самому яркому из духов тянулась тонкая, почти невидимая, дымчатая нить морока, которая медленно, но верно тащила парня в их смертельные объятия.

Нужно было действовать. Быстро. «Надо его вернуть!» – крикнул он.

«Как? Подбежишь к нему, и тебя самого затянет!» – сплюнул Ждан.

«Надо его… разбудить! Сильно!» – крикнул Борислав, поняв, что происходит. Он посмотрел на Мирослава, который был ближе всех к уходящему. – «Парень, беги! Хлестни его по лицу что есть мочи!»

Мирослав на мгновение замер в нерешительности, но приказной тон ветерана и отчаянное выражение лица Ратибора заставили его действовать. Он сорвался с места, в несколько прыжков нагнал Игната и, размахнувшись, с силой ударил его открытой ладонью по щеке.

Звук пощёчины гулко разнёсся в ночной тишине.

Игнат вскрикнул, вздрогнул всем телом, будто очнувшись ото сна. Дымчатая нить морока, которую видел Ратибор, лопнула и истаяла. Парень дико огляделся, увидел в нескольких шагах от себя танцующие огни, а за ними – чёрную пасть трясины. Осознав, куда он шёл, он издал крик животного ужаса и, спотыкаясь, бросился назад, к спасительному костру.

Мирослав притащил его обратно. Игнат трясся, как в лихорадке, и не мог вымолвить ни слова, лишь указывал дрожащим пальцем в темноту. Он только что заглянул в глаза смерти, и это зрелище навсегда отпечаталось в его памяти. Остальные сидели молча, потрясённые. Эта ночь в Пограничье наглядно показала им, что здешние духи не просто пугают. Они убивают.

Глава 33: Дар для Хозяина

После тревожной ночи с блуждающими огнями отряд проснулся разбитым и молчаливым. Пережитый ужас витал в воздухе. Впереди, перекрывая им дорогу, темнела мрачная, густая дубовая роща. Это был не тот редкий и чахлый лесок, что они проходили раньше. Это был остров настоящего, древнего леса, каким-то чудом уцелевший посреди Пограничья. Дубы стояли плотной стеной, их могучие, сплетённые ветви почти полностью скрывали небо, погружая землю под ними в вечный полумрак. Даже на расстоянии от рощи веяло холодом, запахом прелой листвы и ощущением чего-то первобытного и могучего.

Ждан, обычно невозмутимый, заметно нервничал. Он остановил отряд у самой кромки леса, долго всматриваясь в его тёмную глубину.

«Дальше – только через Дубравы», – мрачно произнёс он, поправляя меч. – «Идти в обход – лишние полдня пути, а затемно мы отсюда не выберемся. Так что слушайте меня внимательно. Внутри – не шуметь. Веток зря не ломать. Не ругаться. Идти след в след за мной и не отставать».

«Что там, Ждан? Разбойники?» – спросил Борислав.

«Хуже», – ответил провожатый. – «Здесь живёт Хозяин. Старый, как эти дубы. Не любит он гостей. Очень не любит. В прошлый раз, когда я вёл здесь отряд, двое отстали. Мы их так и не нашли. Только шапки их висели на высоченных ветках, куда и белка не залезет».

Все замолчали. История Ждана не была похожа на сказку. Это было царство сильного, старого и, очевидно, недружелюбного лешего. Пока остальные с тревогой смотрели на вход в тёмный лес, в голове у Ратибора ясно всплыли слова Велемудра: «С духом не борются силой, а договариваются. Духа нужно либо задобрить, либо отпугнуть. Но сильного – только задобрить. Прояви уважение, и, может быть, он ответит тем же».

Он понял, что должен попытаться.

Незаметно отделившись от группы, которая сгрудилась вокруг Ждана, Ратибор отошёл в сторону. Он снял с плеч свой заплечный мешок и, порывшись в нём, достал два предмета: завёрнутую в чистую тряпицу целую краюху ржаного хлеба, которую он берёг, и небольшую глиняную фляжку с хорошей медовухой, купленной в Переяславле перед самым уходом. Это были его лучшие припасы.

Не привлекая внимания, он подошёл к самому краю рощи. Его зрение уже улавливало тяжёлую, давящую ауру, исходящую из лесной чащи. Он нашёл самый старый и могучий дуб, что стоял на входе, словно страж. Его кора была покрыта глубокими морщинами, а корни, толстые, как руки великана, выпирали из земли. Это, несомненно, был трон Хозяина.

Ратибор подошёл к дубу, поклонился низко, как поклонился бы уважаемому старцу. Он положил на один из могучих корней, как на стол, краюху хлеба. Затем откупорил фляжку и вылил немного душистой, сладкой медовухи прямо на землю у подножия дуба.

«Великий Хозяин Дубравы, дух лесной, не прогневайся на нас, людей неразумных», – прошептал он тихо, но отчётливо, вкладывая в слова всё своё уважение. – «Мы путники, не по злому умыслу пришли в твои владения. Дорога нас ведёт, и нет нам иного пути. Прими этот скромный дар, хлеб-соль да мёд хмельной, в знак нашего почтения. Позволь нам пройти через твой лес с миром, не таясь и не плутая. А мы обещаем не чинить вреда ни зверю твоему, ни птице, ни самому малому росточку».

Сказав это, он поклонился ещё раз, в последний раз взглянул на оставленное подношение и вернулся к отряду, который уже готовился войти в лес. Никто, кроме Борислава, который следил за ним краем глаза, кажется, не заметил его действий. Мирослав был слишком занят своим страхом, а остальные – наставлениями Ждана. Ратибор не знал, услышал ли его леший, но он сделал всё, что мог. Теперь оставалось лишь надеяться, что Хозяин леса окажется не только сильным, но и милостивым.

Глава 34: Мирный проход

«Ну, с богами», – пробормотал Ждан и первым шагнул под тёмный свод древней дубравы. Отряд, сбившись в тесную кучку, последовал за ним.

Как только последние лучи солнца остались за спиной, мир вокруг изменился. Воздух стал влажным и холодным, а свет едва пробивался сквозь густую листву, создавая на земле причудливую мозаику из тёмных пятен и тусклых отблесков. Мирослав, осмелевший от присутствия товарищей, заметил, как Ратибор перед входом что-то клал под дуб.

«Ты что, Ратибор, и впрямь в эти бабьи сказки веришь?» – с нервным смешком прошептал он. – «Думаешь, какой-то леший твой хлеб есть будет? Скорее белка утащит».

Ратибор ничего не ответил, лишь бросил на него короткий предостерегающий взгляд.

Но вскоре смех Мирослава стих, как и все остальные звуки. Лес давил своей оглушающей тишиной. Исчезли пение птиц, стрекот насекомых. Единственное, что было слышно – это преувеличенно громкий хруст сухих веток под их собственными ногами, тяжёлое дыхание друг друга и странный, протяжный скрип старых дубов, словно они жаловались на непрошеных гостей.

А потом началось странное. Едва заметная тропа, по которой их вёл Ждан, вдруг стала расплывчатой, а затем и вовсе исчезла, растворившись среди одинаковых, поросших мхом стволов. Голоса спутников, говоривших шёпотом, начали звучать глухо, как из-под воды. Ратибор оглянулся и с удивлением обнаружил, что Борислав, который шёл прямо за ним, теперь, казалось, находится в десятке шагов позади, его фигура была смутной и расплывчатой, будто он смотрел на него сквозь густой туман.

«Не отставать!» – крикнул Ждан, но его голос прозвучал слабо и далеко.

Отряд начал охватывать тихая паника. Люди сбились ещё плотнее, с тревогой оглядываясь по сторонам. Лес вокруг казался бесконечным и абсолютно одинаковым. В какую сторону ни посмотри – одни и те же могучие дубы, переплетённые корни и вязкий полумрак. Они заблудились.

Ждан остановился, растерянно вертя головой. Он, бывалый проводник, впервые потерял дорогу в этом лесу. Лицо Мирослава стало бледным, как полотно, он судорожно сжимал рукоять меча. Крестьяне начали испуганно бормотать молитвы.

Один лишь Ратибор сохранял спокойствие. Благодаря своему зрению, он видел то, чего не видели другие. Он видел, как Хозяин леса, невидимый и огромный, словно тень, скользит между деревьями, наблюдая за ними. Он чувствовал его присутствие – могучее, древнее, но лишённое той злобы, которую они ощущали у болотных огней. Леший не хотел их убивать. Он играл с ними. Он пугал их, проверял на прочность, наслаждаясь их страхом и растерянностью, как ребёнок, что гоняет палкой муравьёв. Это была демонстрация силы, но дар был принят, и договорённость – соблюдена.

А главное – благодаря камню Заряны на груди, Ратибор видел путь. Для него тропа не исчезла. Она светилась едва заметным, серебристым светом, как тонкая паутинка в лунном луче. Он видел её истинное направление, которое морок лешего скрывал от остальных.

«Ждан, сюда», – тихо, но уверенно сказал Ратибор. – «Я знаю дорогу. Идём за мной».

Провожатый с сомнением посмотрел на него. Какой-то безусый юнец, впервые в этих краях, хочет вести его, опытного следопыта? Но, взглянув в спокойные и уверенные глаза Ратибора и вспомнив историю с колодцем, он махнул рукой.

«Веди. Хуже уже не будет».

И Ратибор пошёл вперёд, не сводя глаз с едва видимой серебристой нити. Он вёл отряд через буреломы, огибал овраги, не обращая внимания на пугающие шорохи и тени, мелькавшие на периферии зрения. И спустя, как показалось, целую вечность, впереди забрезжил свет.

Спустя несколько минут они вышли из дубравы на открытое место, на ту же дорогу, которая и должна была их ждать. Ждан растерянно огляделся. Они вышли именно там, где он и планировал. Он недоверчиво посмотрел на Ратибора, потом на мрачную стену леса, покачал головой и ничего не сказал.

А Мирослав, бледный и вспотевший, теперь смотрел на Ратибора не просто с уважением. В его взгляде был суеверный страх. Он больше не смеялся над «бабьими сказками». Он только что на собственном опыте убедился, что в этом мире есть силы, против которых бесполезен даже самый лучший киевский меч.

Глава 35: Запах крови

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво-оранжевые тона, когда измученный отряд вышел на большую, открытую поляну, окружённую редкими деревьями. В центре её было что-то неестественное, что-то, что нарушало покой этого места. Все почувствовали это сразу.

Посреди поляны виднелся потухший и разорённый костёр. Вокруг были разбросаны обрывки ткани, черепки разбитой посуды, сломанная ось от телеги. Трава была вытоптана и измята, и на ней повсюду темнели большие, бурые пятна, которые не могли быть ничем иным, кроме как запекшейся кровью. В воздухе всё ещё витал слабый, но тошнотворно-сладковатый запах. Запах бойни.

Ждан немедленно остановил отряд. Он присел на корточки, внимательно осматривая землю, трогая пальцами следы от колёс, изучая отпечатки ног. Остальные молча стояли позади, с тревогой оглядываясь.

«Здесь шли купцы. Небольшой обоз, две-три телеги», – наконец произнёс он, поднимаясь. Его лицо было мрачным. – «Неделю назад, может, чуть меньше. Напали на них ночью, прямо у костра».

«Разбойники?» – спросил Борислав, и его рука сама легла на рукоять секиры.

Ждан медленно покачал головой. «Нет. Не разбойники. Разбойники бы забрали товар, угнали лошадей. А тут всё брошено. Даже несколько целых мешков валяется. И нет следов борьбы, много следов. Есть следы паники. Беспорядочные. И…» – он указал на землю, – «нет следов от лошадей. Ни конских, ни тех, на ком нападали. Разбойники так не работают». Он выпрямился и обвёл поляну тяжёлым взглядом.

«Упыри», – коротко и жёстко бросил он. – «Работа не людская. Они не грабят. Они жрут».

Слово «упыри» заставило всех похолодеть. Это были не лешие, с которыми можно договориться, не болотные духи, которых можно обмануть. Это была слепая, голодная, неумолимая нечисть.

«Немедленно уходим отсюда!» – скомандовал Ждан. – «Разбивать лагерь на месте бойни – худшее, что можно придумать. Найдём место почище, за пару вёрст отсюда».

Но было уже поздно. Пока они осматривали поляну, солнце успело коснуться горизонта. Длинные тени стремительно поглощали землю. И вместе с наступающими сумерками Ратибор почувствовал, как из земли, из самой почвы, пропитанной кровью и ужасом погибших, начинает сочиться ощутимый, могильный холод.

Его зрение, ставшее для него одновременно и компасом, и проклятием, показывало ему жуткую картину. Он видел, как из тёмных пятен на траве, из рыхлой земли у разорённого костра начинают медленно подниматься едва заметные, серые, полупрозрачные фигуры. Они были бесформенными, как клубы тумана, но внутри них угадывались искажённые от вечного голода лица. Они пока не имели плотной формы, но они уже просыпались. Их тянуло к остаточному теплу живых, к биению их сердец.

«Они уже здесь», – тихо сказал Ратибор, и его голос прозвучал так, что даже Ждан обернулся.

«Что?»

«Они поднимаются. Из земли», – ответил Ратибор, не в силах оторвать взгляда от пробуждающегося кошмара.

И в этот момент первый из духов обрёл более плотную форму, превратившись в тощую, сгорбленную фигуру, которая издала тихий, но полный нечеловеческой тоски вой. И ему, словно эхо, ответили другие.

«К оружию!» – взревел Борислав, понимая, что бежать уже некуда. – «К телегам! Делай стену щитов!»

Паника и усталость сменились ледяной решимостью. Бегство означало смерть в спину. Единственный их шанс был здесь, на этой проклятой поляне. Встретить пробуждающийся голод огнём и сталью.

Глава 36: Первый Бой

Не было времени на раздумья. По команде Борислава отряд действовал слаженно, как единый механизм, движимый инстинктом самосохранения. Телеги быстро поставили в круг, создав импровизированное укрепление. В центре этого круга с лихорадочной поспешностью разожгли костёр – единственный источник света и надежды в наступающей тьме. Люди сгрудились внутри, ощетинившись копьями и мечами.

Атака началась внезапно, без боевых кличей и воинского порядка. Из сгустившегося мрака на освещённый пятачок поляны со всех сторон хлынули тёмные, сгорбленные фигуры. Это были не воины. Они не бежали, а двигались быстрыми, дёргаными рывками, припадая к земле, словно хищные звери. Их целью было не проломить строй, не сразить мечом. Их целью было добраться до живой, тёплой плоти, вцепиться в неё зубами и когтями.

Начался хаотичный, страшный бой в неверном, пляшущем свете костра. Тени метались, смешивая друзей и врагов. Воздух наполнился утробным, голодным рычанием упырей, лязгом стали и короткими, яростными криками людей.

Для Ратибора это была первая настоящая схватка с нечистью. И она не имела ничего общего с тренировочными поединками на плацу. Перед ним были не люди, которых он мог бы уважать как противников. Его новое зрение показывало ему их истинную, омерзительную суть – это были ожившие трупы, движимые лишь слепым, неутолимым голодом. Он видел их мертвую, серую кожу, пустые, лишённые всякой мысли глаза, гнилые зубы в искажённых ртах. Отвращение и праведный гнев вытеснили страх. Он ощутил прилив холодной, сосредоточенной ярости.

Его тело двигалось само, вспоминая все уроки – и отца, и Воибора. Но теперь эти движения были смертоносны. Он не махал мечом бездумно. Короткий, точный укол в грудь твари, что прыгнула на него из темноты. Резкий, отводящий удар щитом, чтобы сбить с ног другую, и рубящий удар по шее, пока та не успела подняться. Его движения были выверены, экономны и предельно эффективны. Он бился не за славу, а за жизнь, свою и тех, кто стоял рядом.

Борислав встал к нему спиной, и они образовали несокрушимую связку. Ветеран был воплощением чистой мощи. Его тяжелая секира свистела в воздухе, снося головы и сокрушая кости. Он не тратил силы на красивые финты, каждый его удар был окончательным. Он рычал от натуги и ярости, и этот рык был страшнее воя упырей. Он прикрывал спину Ратибора, позволяя тому сосредоточиться на противниках перед собой.

Мирослав, который в первые секунды боя замер от ужаса, видя, как одна из тварей вцепилась в щит крестьянина рядом с ним, быстро пришёл в себя. Страх сменился отчаянной злобой. Он закричал что-то нечленораздельное и бросился в самую гущу, яростно маша своим дорогим мечом. Его удары были неуклюжими, полными юношеского максимализма, но в них была сила и отвага. Он заставил отступить двух упырей, не давая им прорвать их тонкую линию обороны.

Но истинной убийцей в этом бою была Весняна. Она заняла позицию на одной из телег, откуда ей был виден весь периметр. В хаосе боя, в мечущемся свете костра, она сохраняла поразительное, почти нечеловеческое хладнокровие. Она не стреляла очередями. Она делала паузу, выцеливая, и её тетива пела коротко и смертоносно. Каждая её стрела находила свою цель. Вот упырь уже почти запрыгнул на спину одному из крестьян – стрела вонзается ему в затылок. Вот другой прорывается между щитами – стрела бьёт ему точно в глаз. Она была их ангелом-хранителем, уничтожая самые опасные угрозы ещё на подходе.

Они бились как единое целое, забыв о своих разногласиях, страхах и мечтах. В эту ночь у костра на проклятой поляне был только один закон – убей, или будешь съеден. И они убивали.

Глава 37: Огонь и сталь

Бой кипел. Ярость первого натиска сменилась отчаянной, изматывающей обороной. Упыри, казалось, не имели числа. На место каждого павшего из темноты немедленно выскакивали двое новых. Они не знали страха, не чувствовали боли. Их неумолимый поток давил на маленький островок света, стремясь его погасить. Люди уже тяжело дышали, их руки гудели от напряжения, а удары становились всё медленнее.

Первая брешь в обороне появилась на фланге, где стояли крестьяне. Один из них, Лютобор, отвлёкся на мгновение, чтобы отбить атаку спереди, и в этот момент ловкая, похожая на паука тварь поднырнула под его щит и вцепилась зубами ему в ногу, чуть выше сапога. Мужчина взвыл от боли и ужаса, заваливаясь на спину. Его сосед попытался помочь, но тут же был атакован ещё двумя упырями. Строй дрогнул.

Ратибор увидел это краем глаза. Он понимал, что если они сейчас прорвутся внутрь круга, то всё будет кончено. Они сомнут их, перебьют поодиночке. Чистой силой их было не одолеть, их было слишком много.

И в этот миг, в отчаянном поиске решения, в его мозгу вспыхнул совет Заряны. «Вот, возьми. Это дым-трава… Её горький дым отгоняет степную нечисть…»

«Борислав, прикрой!» – крикнул он, и, не дожидаясь ответа, рванулся из строя к своему заплечному мешку, брошенному у костра. Борислав взревел и сделал шаг в сторону, принимая на себя натиск и закрывая Ратибора своим телом и щитом.

Ратибор лихорадочно рылся в мешке. Пальцы нащупали маленький, туго набитый льняной свёрток. Не раздумывая ни секунды, он размахнулся и швырнул его прямо в сердце ревущего костра.

Произошло нечто странное. Огонь, проглотив мешочек, на мгновение просел, а затем вспыхнул с новой силой, взметнувшись вверх столбом неестественно-зелёного пламени. И тут же во все стороны повалил густой, едкий, невероятно горький дым. Он забивал лёгкие, от него слезились глаза, но для людей это было лишь неудобством.

Для упырей же он был мучением.

Все твари, что находились рядом с костром, разом взвыли. Это был не боевой клич, а полный боли и страдания вой. Они зашатались, зажимая свои гниющие морды лапами, их пустые глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Атака захлебнулась. Дым был для них ядом, жёг их мёртвую плоть и туманил их примитивные умы. Те, что были дальше, остановились в нерешительности, не рискуя входить в облако едкого дыма.

«Сейчас! Дави их!» – взревел Ждан, поняв, что это их единственный шанс.

Этой заминки хватило. Борислав и Ратибор бросились к раненому Лютобору, отшвырнув и добив упыря, вцепившегося в него. Остальные, воспрянув духом, перегруппировались. Теперь они не оборонялись. Они атаковали.

«Стена!» – скомандовал Борислав.

И отряд, как единый механизм, двинулся вперёд. Выстроившись в плотную стену щитов, они шагнули из спасительного, но теперь и ядовитого дыма, оттесняя дезориентированных тварей обратно во тьму. Шаг, удар копьём. Ещё шаг, рубящий удар мечом. Они больше не позволяли упырям нападать поодиночке. Они давили их, как тяжёлый каток. Бой превратился в зачистку.

К тому времени, как первые робкие лучи рассвета коснулись верхушек деревьев, всё было кончено. Поляна представляла собой жуткое зрелище. Она была усеяна десятками омерзительных, уже начавших разлагаться под солнцем трупов. Люди стояли посреди этого побоища, израненные, покрытые кровью и грязью, но живые. Они тяжело дышали, опираясь на оружие. Они выстояли. И все они, от Ждана до Мирослава, смотрели на Ратибора. Сталь спасла их тела. Но его тайные знания спасли их души.

Глава 38: Пограничная деревня

К полудню следующего дня, двигаясь медленно и часто останавливаясь, отряд добрался до жилья. Раненый Лютобор, чья нога распухла и почернела от укуса упыря, стонал на телеге, и было ясно, что без помощи лекаря он долго не протянет. Все были измотаны до предела, и видневшиеся впереди несколько почерневших от времени срубов показались им чуть ли не стольным градом Киевом.

Это была пограничная деревня с безликим названием Починок – последний оплот цивилизации перед тем, как дорога окончательно уходила в Дикую Степь. Деревня была маленькой, всего десяток дворов, и выглядела так же сурово, как и земля, на которой стояла. Она не была обнесена крепким частоколом, как города, но каждый дом здесь был похож на маленькую крепость – срубленный из толстых брёвен, с маленькими, высоко прорубленными окнами-бойницами. Не было здесь ни весёлых детей, бегающих по улице, ни женщин, сидящих на завалинках. Казалось, деревня затаилась, ожидая очередной беды.

Появление вооруженного отряда вызвало не радость, а тревогу. Из домов вышли немногочисленные мужчины. Это были не крестьяне из центральных земель. Суровые, заросшие бородами, с обветренными, словно вырезанными из дерева, лицами. В руках у каждого было какое-нибудь оружие – у кого копьё, у кого старый топор, а у одного даже ржавый меч. Они не выказывали ни страха, ни гостеприимства. Они смотрели на пришельцев с холодной, оценивающей настороженностью людей, которые привыкли полагаться только на себя и не ждать ничего хорошего от чужаков.

Ждан вышел вперёд и, подняв пустую руку в знаке мира, объяснил, кто они и куда идут. Что они люди князя, идущие на службу, и им нужна лишь вода, отдых и помощь раненому.

«От упыря лекаря нет», – коротко бросил один из мужиков, местный староста, судя по всему. – «Только огонь да острая сталь. Ногу рубить надо, коли жизнь парню дорога».

Тем не менее, они не были жестокими. Они были прагматичными. Видя, что перед ними не разбойники, местные жители смягчились, но держались на расстоянии. Две женщины вышли из избы, молча забрали Лютобора, унеся его в дом, где, по-видимому, находилась местная лечебница или просто баня. Оттуда вскоре донеслись его отчаянные крики, которые быстро стихли – видимо, ему дали какого-то сонного отвара.

Остальному отряду разрешили расположиться у колодца на краю деревни. Им вынесли ведро чистой воды и миску с пареной репой – скудное, но искреннее угощение. Большего не предложили, но и платы не попросили. Они просто оставили отряд в покое, занимаясь своими делами и изредка бросая на них быстрые, недоверчивые взгляды.

Ратибор и его товарищи свалились на землю, обессиленные. Впервые за много дней они оказались в относительном безопасности, под присмотром других людей, но это не приносило радости. Атмосфера в деревне была гнетущей. Эти люди жили на грани, в постоянном ожидании нападения – будь то степняки, разбойники или нечисть. Их души были так же выжжены и суровы, как и земля вокруг. Ратибор видел вокруг них не яркие ауры, а тусклые, плотные, серые коконы усталости и недоверия.

Они остановились здесь на один день, чтобы дать отдых себе и лошадям, починить снаряжение и пополнить запасы воды. Это была последняя, короткая передышка перед последним, самым трудным броском через безжизненную степь, прямо в пасть Змеиному Броду. И глядя на суровые лица жителей этой деревни, каждый в отряде понимал, какая судьба ждёт их самих, если они задержатся в этих краях надолго.

Глава 39: Просьба о помощи

Вечером, когда отряд сидел у своего маленького костерка на краю деревни, к ним неторопливо подошёл тот самый суровый мужик, что оказался местным старостой. Его звали Потап. Он принёс с собой глиняный горшок с тёплым козьим молоком – знак того, что их проверка окончена, и теперь их считают не чужаками, а гостями, пусть и временными.

Некоторое время он молча сидел с ними у огня, вслушиваясь в их немногочисленные разговоры. Раненому Лютобору ногу всё-таки пришлось отнять по самое колено – старуха-знахарка прижгла культю раскалённым железом. Теперь он лежал в горячечном бреду, и его судьба была в руках богов. Потап покачал головой, выражая молчаливое сочувствие.

Затем он повернулся к Ждану.

«Слыхал я…» – начал он медленно, подбирая слова, – «…что вы не просто воины. Что с вами парень есть, который в духах толк знает». Видимо, кто-то из крестьян Ратибора не удержал язык за зубами и рассказал и про то, как они миновали лешего, и про странный дым, что отогнал упырей. В такой маленькой деревне слухи распространялись мгновенно.

Ждан, удивлённый, посмотрел на старосту, потом на Ратибора, который в этот момент старался стать как можно незаметнее. Провожатый лишь неопределённо хмыкнул и кивнул в сторону юноши. «Вот он. Спроси у него. Я в этих делах не силён».

Все взгляды снова обратились к Ратибору. Потап внимательно, без недоверия, но с последней надеждой, посмотрел на него.

«У нас беда, парень», – сказал он прямо. – «Уже месяц как скотину нашу мучает болотник, что живёт в омуте за деревней. Старый он, всегда был тут, раньше не трогал. А теперь – словно взбесился. Коровы молока почти не дают, скисает тут же. Лошади хворают, к воде подходить боятся. А за последнюю неделю трое телят пропали без следа. Утащил, не иначе».

Он тяжело вздохнул. «Мы уж и так, и этак. И хлеб ему носили, и молока в крынке оставляли. Бесполезно. Не принимает дар, только злее становится. Старуха наша говорит, что кто-то его сильно обидел, и теперь он мстит всей деревне. А как его умилостивить, мы не знаем. Не хотим мы его губить, он хозяин здешний, без него и омут пересохнет, но и жить так дальше нельзя. Скоро всю скотину изведёт».

Староста посмотрел Ратибору прямо в глаза. «Если ты и вправду знаешь, как с этим народом говорить, помоги нам. А мы в долгу не останемся. Что есть в деревне – поделимся. Муки отсыпем, сыра дадим, вяленого мяса на дорогу. Нам для дела не жалко».

Это была прямая просьба о помощи. И Ратибор понимал, что отказаться он не может. Во-первых, припасы были им действительно нужны. Во-вторых, это был ещё один шанс проверить свои знания, но уже не для спасения своей шкуры, а чтобы помочь другим. А в-третьих, он видел в глазах этого сурового старосты не жадность, а отчаяние. Эти люди были на грани, и потеря скота для них означала голодную смерть зимой.

«Я попробую», – после недолгого молчания твёрдо сказал Ратибор. – «Завтра с рассветом посмотрю, что там у вас за болотник такой сердитый».

Потап с облегчением кивнул. А Борислав и Весняна, сидевшие рядом, без слов дали понять, что пойдут с ним. Они уже знали: там, где дело касается не только стали, но и духов, этому молчаливому парню можно доверять.

Глава 40: Изгнание Болотника

На рассвете, когда над степью только занималась холодная заря, Ратибор был уже на ногах. Как и договаривались, Борислав и Весняна, без лишних слов, присоединились к нему. Староста Потап вызвался их проводить.

Омут находился в низине, примерно в версте от деревни. Это было мрачное место. Стоячая, почти чёрная вода, подёрнутая ряской, была окружена густыми зарослями камыша и низкорослых, плакучих ив. Над водой висел плотный туман, а в воздухе стоял тяжёлый запах тины. Как только они подошли, Ратибор сразу почувствовал то, о чём говорил староста. От омута исходила не просто аура духа, а волны концентрированной, застарелой злобы.

Его новое зрение показало ему больше. В самой глубине омута он разглядел тёмный, распухший от гнева силуэт болотника. Дух не просто шалил. Он был озлоблен, обижен, и его гнев кипел, отравляя всё вокруг. И Ратибор тут же увидел причину. Прямо в центре омута, вызывающе торча из воды, как уродливый палец, высовывалось древко старого копья. А на его верхушке был насажен коровий череп.

«Вот оно что…» – прошептал Ратибор.

«Что там?» – спросил Борислав.

«Кто-то из ваших пытался его не задобрить, а "прогнать". Силой. Воткнул копьё с черепом в его доме, как боевое знамя», – объяснил Ратибор старосте. – «Это величайшее оскорбление для духа-хозяина. Вы осквернили его жилище. Поэтому он и не принимает ваши дары. Он мстит».

Староста помрачнел и сплюнул. «Язычник у нас один был, приезжий. Всё грозился нечисть извести… Видать, его работа. Ушёл он потом. А нам расхлёбывать».

«Сначала нужно убрать это», – сказал Ратибор. Он попросил Борислава, как самого сильного, раздеться до пояса, прочитать короткую молитву-оберег и, войдя в холодную воду, вытащить копьё. Ветеран без колебаний выполнил просьбу. С усилием он выдернул древко из вязкого ила и выбросил его далеко на берег.

Теперь пришло время для обряда. Ратибор попросил всех отойти и оставил у воды лишь дары, принесённые жителями – жбан свежего молока, каравай хлеба и кусок сала. Вспоминая уроки Велемудра, он начал обряд умиротворения. Он не читал грозных заклинаний. Он говорил с духом. Тихо, с уважением, как с обиженным, но могущественным старцем.

Он просил прощения за глупость людей. Объяснял, что оскорбление было нанесено не со зла, а по неведению. Он просил Хозяина омута унять свой гнев, принять щедрые дары и снова жить в мире с людьми, которые зависят от его воды. Затем он опустил дары в воду, и они медленно пошли ко дну.

Аура злобы над омутом не исчезла, но стала заметно слабее. Болотник принял извинения, но его обида всё ещё тлела. Нужно было сделать ещё кое-что.

Вернувшись в деревню, Ратибор, следуя наставлениям Заряны, приготовил дымный оберег. Он взял большой глиняный горшок, насыпал в него тлеющих углей из очага и сверху бросил щедрую горсть заговорённой полыни. Пошёл густой, ароматный, горький дым. Ратибор обошёл с этим горшком всю деревню по периметру, создавая невидимую для обычных глаз, но непреодолимую для духа дымную черту. Он отделил мир людей от мира воды. Этот барьер не причинял вреда болотнику, но мягко не пускал его в деревню, говоря: «Твой дом – там. Наш – здесь. Давай жить в мире, но порознь».

К вечеру результат стал очевиден. Лошади, которых подвели к ручью, вытекавшему из омута, стали спокойно пить. Призрачная пелена злобы над омутом почти рассеялась, сменившись сонной, спокойной аурой. Дух успокоился.

Благодарности жителей не было границ. Староста Потап сдержал слово. Он не просто дал им припасов – он отсыпал им лучшей муки, дал несколько больших головок твёрдого сыра, огромный шмат вяленого мяса и наполнил их фляги чистой родниковой, а не болотной, водой. Вечером их пригласили в дом старосты и накормили горячей похлёбкой – невиданная честь по меркам этого сурового края.

И самое главное – изменилось отношение внутри отряда. Теперь Ратибор был не просто странным парнем с хорошим чутьём. Впервые он видел в глазах своих спутников, даже у скептически настроенного Ждана, не просто уважение, а настоящее, неподдельное доверие. Он доказал свою ценность. Не только силой меча в бою, но и силой своих уникальных знаний. В этот день он стал неотъемлемой, жизненно важной частью их маленького братства.

Глава 41: Тихий овраг

Щедро снабжённый и отдохнувший отряд покинул Починок, последнюю точку на их пути, отмеченную человеческим присутствием. Теперь они углубились в настоящие ничейные земли. Степь здесь была неровной, изрезанной, словно шрамами, глубокими оврагами и сухими руслами рек. Дорога, если так можно было назвать эту едва заметную колею, петляла, и в один из дней повела их прямо через длинный, извилистый овраг.

Место было странное и неприятное. Его склоны были густо поросли колючим, почти непролазным кустарником и чахлыми, кривыми деревцами. В овраге царила необычная, гнетущая тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков. Только ветер монотонно и тоскливо свистел в голых, чёрных ветках, создавая ощущение заброшенности и тревоги. Солнце, стоявшее высоко, не могло прогреть сырой воздух на дне оврага.

Ждан, шедший впереди, остановил отряд. Он втянул носом воздух, осмотрелся, и его лицо стало жёстким.

«Всем быть начеку», – негромко, но властно произнёс он. – «Глаза на склоны. Дурное место. Тихое слишком. Идеально для засады». Его рука сама собой легла на рукоять меча, лежавшего на коленях поверх седла.

Ратибор тоже чувствовал неладное. Его дар, который так хорошо показывал ему нечисть, сейчас молчал. Здесь не было ни болотников, ни упырей. Но воздух был плотным, тяжёлым. Он был пропитан чужим, враждебным вниманием. Словно десятки невидимых глаз следили за каждым их шагом. Его зрение улавливало не самих врагов, а то, что они оставляли после себя. На ветках кустов, словно мерзкие насекомые, сидели стайки мелких, серых, похожих на саранчу духов страха. Они были неподвижны, но Ратибор знал – эти твари всегда собираются там, где вот-вот прольётся кровь, или там, где она уже пролилась совсем недавно. Они питались ужасом живых существ.

Ратибор понял, что это место было ареной для множества стычек. И сейчас оно готовилось стать ею снова. Эти духи страха не просто сидели, они ждали. Ждали новой порции своего отвратительного пиршества.

Он шёл рядом с Бориславом. Не говоря ни слова, он встретился взглядом с ветераном и едва заметно кивнул в сторону склона оврага. Борислав, который уже научился читать знаки и доверять чутью юноши, всё понял без слов. Его рука, до этого спокойно лежавшая на древке секиры, сжалась, перехватывая оружие поудобнее, в боевой хват. Мирослав, заметивший этот безмолвный обмен знаками, тоже напрягся и положил руку на эфес своего меча, его юношеская беспечность мгновенно улетучилась. Весняна, идущая позади, сняла с плеча лук и как бы невзначай проверила тетиву.

Отряд двигался дальше, но теперь это была не просто группа путников. Это был боевой отряд, готовый к бою. Каждый шаг гулко отдавался в мёртвой тишине оврага. И все они, от Ждана до последнего крестьянина, знали, что они не одни. За ними следят. И момент, когда тишина будет разорвана, был лишь вопросом времени. Напряжение было почти физическим, оно висело в воздухе, как туман, и каждый вдох давался с трудом. Они шли прямо в пасть ловушке, но теперь, по крайней мере, они шли в неё с открытыми глазами.

Глава 42: Свист стрелы

Они прошли примерно половину оврага. Гнетущая тишина давила всё сильнее. Каждый скрип колеса, каждое фырканье лошади отдавалось в ушах преувеличенно громко. И в этот момент, когда напряжение достигло своего пика, тишину разорвал резкий, злой и пронзительный свист.

В-ж-ж-ж-ик!

Чёрная точка промелькнула в воздухе. Ратибор успел лишь заметить её боковым зрением. Стрела, грубая, с чёрным оперением, с силой вонзилась в деревянный борт телеги, с глухим стуком пройдя насквозь. Древко задрожало всего в одной ладони от головы Мирослава, который в этот момент неосторожно высунулся.

Юноша вскрикнул, скорее от неожиданности и ужаса, чем от боли, и инстинктивно вжал голову в плечи. Его лицо вмиг стало белым как мел.

Первая стрела была сигналом. Не успел ещё затихнуть её свист, как овраг взорвался криками. Почти сразу же с обеих сторон, со склонов, из-за валунов и густых зарослей колючего кустарника, словно из-под земли, начали выскакивать люди. С диким гиканьем и разбойничьим посвистом они скатывались и сбегали вниз, на дорогу, окружая маленький отряд.

Их было человек пятнадцать, может, чуть больше. Вид у них был самый что ни на есть разбойничий. Оборванные, одетые в лохмотья и куски звериных шкур, с дикими, заросшими густыми бородами лицами. Их глаза горели голодным, жадным блеском, как у стаи волков, загнавших добычу. Они были вооружены самым разномастным и зачастую самодельным оружием: у кого-то была тяжёлая охотничья рогатина, у кого-то – старый, выщербленный топор, у большинства – грубо заточенные копья с наконечниками, выкованными неумелой рукой.

Было очевидно, что это не воины. Это были тати, лесная голытьба, промышлявшая грабежом на этой забытой богами дороге. И столь же очевидно было, на что они рассчитывали. Небольшой отряд, всего двенадцать человек, при двух тяжело груженых телегах. Они приняли их за богатых, но слабо защищённых переселенцев, или за мелких купцов, которые везут свой товар без должной охраны. Лёгкая добыча.

Вперёд, выставляя грудь, вышел их предводитель. Здоровенный детина, на голову выше остальных, с коссматой рыжей бородой и уродливым, багровым шрамом, что пересекал всё его лицо от брови до подбородка. В руке он сжимал массивный боевой цеп. Он остановился в нескольких шагах от отряда, нагло ухмыльнулся, демонстрируя гнилые зубы, и прорычал своим грубым, пропитым голосом:

«А ну, кидай оружие на землю, ребята! Щиты, мечи, топорики – всё сюда! Да поживее, коли жить хотите! А мы посмотрим, что у вас там в повозках интересного. Может, и отпустим подобру-поздорову, если настроение будет!»

Его люди одобрительно загоготали, предвкушая лёгкую наживу. Они были уверены в своей победе, в своём численном превосходстве и в страхе, который должен был сковать их жертв. Они ждали, что сейчас на землю полетят мечи, а путники начнут молить о пощаде. Они жестоко ошибались.

Глава 43: Стена стали

Рык предводителя разбойников повис в мёртвой тишине оврага, и его ватага замерла в ожидании капитуляции своих жертв. Но их расчёт, основанный на опыте встреч с беззащитными путниками, оказался в корне неверным. Произошло то, чего они никак не могли ожидать.

В ответ на их крики не последовало ни паники, ни мольбы о пощаде. Ни один меч не упал на землю. Вместо этого маленький отряд в одно мгновение преобразился. Движения, которые до этого были медленными и усталыми, стали резкими, точными и смертоносными. Это была реакция не овец, а волков, на которых попытался напасть медведь.

«К бою!» – прорычал Ждан, и его голос, зычный и властный, перекрыл все остальные звуки.

Он, Борислав и ещё двое крестьян, которые, как оказалось, в прошлом служили в княжеской рати, не сговариваясь, совершили несколько быстрых шагов вперёд. Их щиты с глухим стуком сомкнулись, образуя небольшую, но монолитную стену стали и дерева. Она надёжно прикрыла телеги, за которыми прятались безоружные возницы. Короткие копья были выставлены вперёд сквозь щели между щитами. За долю секунды группа переселенцев превратилась в ощетинившуюся фалангу.

Ратибор, не колеблясь, шагнул вперёд и встал плечом к плечу с Бориславом. Он чувствовал исходящее от ветерана спокойствие и уверенность, и это придавало ему сил. С другой стороны, рядом с Жданом, примкнул Мирослав. Его лицо всё ещё было бледным как полотно, но на нём застыла не паника, а злая, упрямая решимость. Страх, пережитый им мгновение назад, когда стрела просвистела у самого виска, переродился в адреналин и ярость.

В это же время Весняна, без единого слова, скользнула назад, за широкое колесо телеги. Это было идеальное укрытие, защищающее её и дающее хороший обзор. Прежде чем разбойники успели что-то понять, она уже накладывала на тетиву своего длинного лука первую стрелу. Её движения были плавными и смертоносно-спокойными, как у пантеры, готовящейся к прыжку.

Разбойники на мгновение опешили. Смех застрял у них в глотках. Они смотрели на сомкнутые щиты, на блестящие наконечники копий, на холодную решимость в глазах тех, кого они считали лёгкой добычей. Они ожидали увидеть испуганных торгашей и плачущих женщин, а перед ними стоял слаженный боевой порядок, готовый драться до последней капли крови.

Предводитель разбойников понял свою ошибку. Но отступать было поздно и стыдно. Позади него стояла его ватага, и любая нерешительность подорвала бы его авторитет.

«Чего встали, псы!» – взревел он, и в его голосе теперь слышались злость и досада. – «Их всего горстка! Смелее! Навалились! Разорвём их!»

С диким, яростным рёвом, который был призван скрыть их собственную растерянность, он первым бросился вперёд, размахивая своим боевым цепом. И вся его ватага, подстёгнутая криком вожака, ринулась в слепую, отчаянную атаку, надеясь сокрушить эту неожиданную стену стали своей численностью и грубым напором. Овраг наполнился лязгом железа и криками.

Глава 44: Короткий и жестокий бой

Первая волна разбойников с рёвом врезалась в стену щитов. Это был не бой с безмозглой нечистью. Это была яростная, грубая, человеческая схватка, полная ненависти и жажды крови. Воздух наполнился запахом пота, лязгом железа о железо, глухими ударами в дерево щитов и хриплыми криками. Разбойники, полагаясь на численное преимущество и свирепый напор, пытались проломить их тонкую оборону, сокрушить, продавить её массой.

На щит Ратибора обрушился удар тяжелого топора. Впервые в жизни он почувствовал на себе настоящий боевой удар, нацеленный на то, чтобы убить. Щит, выкованный Прохором, выдержал, но рука, державшая его, онемела от локтя до плеча, а в ушах зазвенело так, будто по ним ударили молотом. На мгновение он пошатнулся, но плечо Борислава, стоявшего рядом, удержало его в строю. Он выстоял. Ответом на удар была не паника, а вспышка ледяной ярости. Он действовал так, как его учили – не лез на рожон, а работал в паре с Бориславом. Ветеран своим массивным щитом принимал на себя самые тяжелые удары, а Ратибор, пользуясь этим, в открывшиеся на мгновение бреши в обороне врага наносил короткие, выверенные и смертельные уколы мечом. В грудь, в живот, в незащищенное бедро. Без лишних движений. Без эмоций.

Мирослав, стоявший на другом фланге, забыл все свои мечты о красивой славе и песнях. Ужас и ярость смешались в нём, превратившись в отчаянную, первобытную храбрость. Он бился как берсерк, его дорогой киевский меч свистел, оставляя в воздухе кровавые росчерки. Он кричал, бросался вперёд, отступал, его глаза горели безумным огнём. Он не был умелым воином, но его неукротимый напор заставил двух разбойников попятиться, не давая им обойти их строй.

Но настоящей королевой этого короткого и жестокого боя стала Весняна. Укрывшись за телегой, она действовала с ледяным, смертоносным хладнокровием. Её не касалась свалка на передовой. Она была охотницей, выслеживающей добычу. Она не стреляла без разбора. Каждый её выстрел был выверен. Она видела поле боя целиком, выбирая самые важные цели. Стрела сорвалась с тетивы – и разбойник, замахнувшийся рогатиной на Ждана, захрипел и схватился за пробитое горло. Ещё одна стрела – и другой тать, пытавшийся подлезть под телегу, вскрикнул и завалился на бок, получив её в глаз. Именно она, заметив двух лучников на склоне оврага, которые начали прицельно обстреливать их позицию, двумя точными, быстрыми выстрелами сняла их, спасая отряд от самой большой угрозы.

Бой был недолгим. Несколько минут, которые растянулись в кровавую вечность. Разбойники, ожидавшие лёгкой победы, не были готовы к такому яростному и умелому сопротивлению. Их ряды поредели, напор ослаб.

Кульминация наступила, когда их предводитель, рыжебородый гигант, с рёвом прорвался сквозь строй крестьян и навалился на Борислава. Их оружие сошлось с оглушительным скрежетом. Предводитель отвлёкся на ветерана, на мгновение открыв свой бок. Борислав, приняв удар цепа на щит, с хриплым криком рубанул секирой поперёк, вонзая лезвие в ключицу разбойника. От страшного удара того развернуло. И в это самое мгновение, не раздумывая, Ратибор сделал шаг вперёд и вонзил свой меч глубоко под рёбра гиганта, в незащищённое место под рукой.

Предводитель захрипел, его глаза удивлённо расширились. Он посмотрел на рукоять меча, торчащую из его бока, а потом рухнул на землю, как подрубленное дерево.

Падение вожака стало последней каплей. Оставшиеся в живых разбойники, видя, что их предводитель убит, а товарищи лежат в собственной крови, поняли, что лёгкой добычи не будет. Их боевой дух испарился. Животный страх пересилил жадность. Один из них первым развернулся и, бросив оружие, кинулся наутёк, вверх по склону. Его примеру тут же последовали остальные. Бой закончился так же внезапно, как и начался.

Глава 45: Цена победы

Когда последний из бегущих разбойников скрылся за гребнем оврага, всё стихло. Внезапно. Грохот боя сменился оглушающей, почти физически ощутимой тишиной. Её нарушали лишь рваное, тяжёлое дыхание победителей, стоявших посреди этого хаоса, да тихие, жалобные стоны умирающих татей, расползавшихся по земле. Запах железа, пота и свежей крови густо висел в неподвижном воздухе. Земля была залита ею, трава стала липкой и тёмной.

Победа была полной и безоговорочной. Из их отряда – ни одного убитого. Лишь несколько синяков и неглубоких порезов, да потрёпанные щиты. Ждан, чьё лицо было суровым, как никогда, медленно обходил поле боя. Не обращая внимания на стоны, он методично и хладнокровно добивал раненых разбойников коротким ударом ножа.

«Нельзя их за спиной оставлять», – бормотал он себе под нос, скорее для оправдания перед самим собой, чем для объяснения остальным. – «Очухается, в спину тебе стрелу пустит или к своим приползёт и приведёт погоню. В этих землях жалость – это глупость, за которую платят жизнью».

Ратибор стоял, опираясь обеими руками на рукоять своего меча, воткнутого в землю. Его била крупная дрожь. Это был не холод и не страх, а послебоевой отходняк, когда напряжение, державшее тело стальным обручем, наконец отпускает. Его руки, его рубаха – всё было в чужой, тёплой, быстро густеющей крови. Он смотрел на тело рыжебородого предводителя, лежавшее у его ног, и на свой меч, которым он нанёс смертельный удар.

Он только что убил человека. Не безликого упыря, не духа, а человека. Такого же, из плоти и крови. И это не принесло ему ни радости, ни удовлетворения. Не было в этом никакой славы, о которой мечтал Мирослав. Была лишь всепоглощающая, ледяная пустота внутри и тяжесть на душе, словно он взвалил на плечи неподъёмный камень. Это была грязная, жестокая работа. Работа, а не подвиг.

К нему подошёл Борислав. Он вытер лезвие своей секиры о штаны убитого разбойника и тяжело, по-дружески, хлопнул Ратибора по плечу.

«Ты хорошо дрался, парень. Не растерялся», – сказал он, и в его обычном хмуром голосе звучали нотки неприкрытого, искреннего уважения. Это была высшая похвала от ветерана, который видел сотни боёв. – «Тот удар вожаку… это было вовремя. И по-умному».

Подошёл и Мирослав. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но сами глаза горели каким-то новым, осмысленным огнём. Он посмотрел на Ратибора, потом на убитых врагов, и в его взгляде больше не было ни высокомерия, ни мальчишеской бравады. Было потрясение и зарождающееся понимание того, что говорил ему Борислав у костра. Война была совсем не такой, как в песнях. Он посмотрел на Ратибора совсем иначе, чем раньше – не как на странного молчуна, а как на человека, который только что спас ему жизнь.

Они прошли первое настоящее боевое крещение. Не с мистической нечистью, а с живыми, отчаянными людьми. И они выжили, действуя как одно целое. Эта общая пролитая кровь, общий страх и общая победа сделали для их сплочения больше, чем все предыдущие дни пути. Разговоры и истории создали знакомство. Но только этот короткий, жестокий бой в грязном овраге превратил их из разношёрстного отряда наёмников в настоящее боевое братство.

Глава 46: Змеиная река

После боя в овраге отряд стал другим. Люди шли молчаливее, но это было уже не молчание недоверия, а молчание сосредоточенности. Каждый знал, на что способен стоящий рядом, и это придавало уверенности. Ещё два дня изматывающего пути по однообразной, выжженной солнцем степи, где единственными ориентирами были древние курганы да редкие, истерзанные ветром деревья.

А на исходе второго дня характер местности снова начал меняться. Впереди, на горизонте, появилась тёмная, извилистая, похожая на трещину, полоса. По мере приближения она становилась всё шире и чётче. Это была река.

Это была не широкая и полноводная река, как родной Трубеж в Переяславле. Здешняя река была иной. Неширокая, но с быстрым, мутным течением, которое несло с собой ил и вырванные с корнем коряги. Вода её имела желтовато-коричневый, нездоровый цвет. Берега были высокими, глинистыми и обрывистыми, во многих местах подмытыми водой. Они были густо поросли стеной высохшего, шуршащего на ветру камыша. Река не несла с собой свежести и жизни. Наоборот, от неё веяло какой-то древней, сырой тоской.

«Змеиная», – коротко бросил Ждан, когда они подошли к обрыву и посмотрели вниз, на бегущую воду. В его обычном, ровном голосе прозвучало нечто похожее на затаённый, суеверный страх. И было отчего. Река действительно извивалась по степи, делая крутые, неестественные петли, в точности повторяя движения гигантской змеи, ползущей по равнине. Казалось, что это и не река вовсе, а живое, древнее существо.

Ратибор, стоя на краю обрыва, чувствовал это не только умом. От воды поднималась странная, давящая, почти осязаемая аура. Она была тяжелой и сонной, как дыхание огромного, спящего в глубине хищника. Духи этой реки были совсем не похожи на игривых и в целом дружелюбных русалок и водяных его родных мест. Он нутром ощущал, что духи Змеиной – древние, сонные и очень недобрые. Им не было никакого дела до людей, их даров или просьб. Они были силой самой природы, безразличной и опасной.

Его проклятый дар снова показал ему то, что было скрыто от других. Вглядываясь в мутные, быстротекущие воды, он видел не просто игру света и тени. Он отчётливо различал, как в самой глубине, у дна, проплывают длинные, тёмные тени. Они были слишком большими для рыб и слишком плавными для коряг. Они двигались против течения, лениво извиваясь, и Ратибор не мог избавиться от ощущения, что это были не духи, а сама душа реки, её тёмные, голодные мысли.

Вода здесь не сулила ничего хорошего. Она не обещала прохлады и отдыха. Она обещала лишь опасность и забвение. И Ратибор понял, почему застава, стоящая на её берегу, носит такое зловещее имя. Она стоит на страже не только степи, но и этой мрачной, змеиной реки. И было неизвестно, что из этого опаснее.

«Ну, почти пришли», – сказал Ждан, указывая вниз по течению. – «Застава за тем изгибом. На высоком берегу стоит».

Все посмотрели в указанном направлении. Их долгое и тяжёлое путешествие подходило к концу. Но, глядя на эту реку и чувствуя её недоброе дыхание, никто не испытывал радости. Лишь гнетущее предчувствие, что самые страшные испытания их ждут впереди.

Глава 47: Первое впечатление

Отряд двинулся вдоль обрывистого берега Змеиной реки, и вскоре, как и говорил Ждан, за очередным изгибом им открылся вид на заставу. Она стояла на высоком, стратегически выгодном мысу, который глубоко вдавался в степь, контролируя и брод через реку, и дорогу, идущую дальше на север.

Даже с расстояния в несколько полётов стрелы застава производила мрачное, гнетущее впечатление. Это был не аккуратный, ладно скроенный княжеский острог, какие Ратибор привык видеть на Руси. Змеиный брод был чем-то иным. Приземистый, уродливый, он словно не был построен, а вырос из самой степной земли, как ядовитый гриб. Это был ощетинившийся во все стороны частоколом форт, без изысков, без украшений, созданный лишь с одной целью – выживать. Над частоколом виднелись крыши нескольких построек и одна дозорная вышка, казавшаяся опасно накренившейся.

По мере приближения молчание в отряде становилось всё более плотным. Первоначальное облегчение от того, что цель пути почти достигнута, сменилось тревогой. А когда они подошли почти вплотную, новоприбывшие замолчали окончательно, поражённые и подавленные увиденным.

Зрелище было удручающим. Высокий, в два человеческих роста, частокол из заострённых дубовых брёвен был похож на старого, израненного в сотне боёв воина. Он не просто стоял, он страдал. Вся его внешняя сторона, обращённая к степи, была буквально утыкана сотнями, если не тысячами, чёрных кочевнических стрел. Они торчали под разными углами, некоторые обломались, от других остались лишь наконечники, глубоко въевшиеся в дерево. Местами стрелы сидели так густо, что образовывали целые пучки, делая частокол похожим на спину гигантского, взъерошенного дикобраза.

Во многих местах брёвна были обуглены, почернели от огня недавних штурмов. У подножия стен земля была выжжена, и сквозь пепел едва пробивалась чахлая трава. Виднелись свежие, наспех заделанные проломы. Массивные ворота, сколоченные из толстых плах, были все в выбоинах и щербинах. Их грубо, но, видимо, прочно укрепили несколькими свежими, более светлыми на вид брусьями, что лишь подчёркивало общую ветхость и израненность укрепления.

Застава молчала. Не было слышно ни людских голосов, ни ржания лошадей. Лишь ветер заунывно гудел, пролетая сквозь щели в частоколе. Всё это место дышало усталостью, болью и отчаянным, упрямым сопротивлением. Было ясно, что здесь не служат. Здесь ведут бесконечную, изматывающую войну на выживание.

Но самое страшное было не в состоянии стен. Самое страшное ждало их за пределами. То, что говорило о цене этого сопротивления громче любых слов. Эта мысль заставила похолодеть даже бывалых воинов. Они подошли к месту, где не было ни покоя, ни надежды. Они подошли к Змеиному Броду.

Глава 48: Поле мертвецов

Земля вокруг заставы была похожа на незаживающую рану. Особенно перед воротами. Здесь, на этом пятачке, очевидно, разворачивались самые ожесточённые схватки. Вся трава была вытоптана до состояния пыли миллионами копыт и ног. Земля была густо усеяна молчаливыми свидетельствами недавней битвы: валялись расщеплённые древка сломанных копий, брошенные, никому не нужные кривые сабли, обрывки дорогой конской сбруи, пробитые стрелами и брошенные щиты кочевников. И повсюду – стрелы, бесчисленные, как семена, рассыпанные по полю.

Но это было не самое страшное. Чуть поодаль, у самого склона оврага, ведущего к реке, куда их, очевидно, стащили, чтобы освободить проход, лежали они. Неубранные тела.

Это были трупы кочевников, павших при последнем штурме. Десятки тел. Время и равнодушное осеннее солнце уже начали свою работу. Тела раздулись, почернели, превратившись в бесформенные, уродливые курганы плоти. На них уже вовсю пировали хищные степные птицы – вороны и стервятники, которые, не обращая внимания на приближение людей, ссорились и клевали мертвечину. Трупы лежали в неестественных, вывернутых позах – кто-то с застывшим на лице немым криком, кто-то – раскинув руки, словно в последнем объятии со степной землёй. Тошнотворно-сладкий, густой смрад разложения ударил в нос ещё на подходе, заставляя инстинктивно задерживать дыхание.

Мирослав, который считал себя уже бывалым воином после стычки с разбойниками, побледнел до синевы. Он прижал руку ко рту, силясь побороть подступившую тошноту.

«Почему… почему их не убрали?» – прошептал он, и его голос дрогнул. – «Не похоронили… Это же… не по-людски».

Ждан, шедший рядом, даже не удостоил трупы взглядом. Он видел подобное сотни раз.

«А кому они мешают?» – равнодушно, с ноткой презрения ответил он. – «Воронам – еда. Нам – напоминание о том, что бывает с теми, кто сюда суётся. Своих мы хороним, как положено, за стеной. А чужие – пусть в степи гниют. Земля их примет».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.