Ася Демишкевич
Там мое королевство

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Мария Павлушкина, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Vizerskaya / iStock / Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Демишкевич, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Когда-то все ручьи, луга, леса
Великим дивом представлялись мне;
Вода, земля и небеса
Сияли, как в прекрасном сне,
И всюду мне являлись чудеса.
Теперь не то – куда ни погляжу,
Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,
Ни на воде, ни на земле
Чудес, что видел встарь, не нахожу[1].

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ

Каждый день осенних каникул с двенадцати до часу дня я сижу в шкафу.

В самом обычном, сделанном из фанеры, втиснутом между изголовьем моей кровати и стеной. Знаю, шкаф не самое удивительное в мире место, особенно для тех, кто привык играть в прятки. Но я в прятки и не играю. Я прячусь по-настоящему.

Я могла бы пойти на улицу, но там идет дождь, холодно и мерзко. А в шкафу совсем не так уж плохо: тепло и относительно безопасно.

Каждый день в двенадцать дня домой приходит отец. Он всегда обедает дома. Это занимает ровно час, а это значит, что ровно час я должна просидеть в шкафу очень тихо, так, чтобы у него и мысли не возникло, что я дома. Мама придет через полтора часа, и вот тогда я выберусь из своего укрытия, сяду за стол рисовать, и никто ничего не узнает.

Я не люблю оставаться с отцом наедине. А прятаться в шкафу гораздо интереснее, чем, например, под кроватью. В шкафу много всего, а не только пыльный пол, а главное – там темно, и, значит, нужно чем-то эту темноту заполнять.

Сегодня он пришел на пять минут раньше. Хорошо, что я его опередила. Это не так уж сложно: его шаги я научилась слышать еще с первого этажа. Они тяжелые и медленные, будто ступает великан. У нашей двери на втором этаже они ненадолго замирают, становится тихо, будто только что поднимающийся по ступеням человек просто взял и испарился прямо перед дверью. Но я знаю, это уловка. Он выжидает, прислушивается, принюхивается.

Спустя пару минут ключ поворачивается в замке, а я глубже забиваюсь в угол шкафа и закрываюсь свисающим сверху маминым пальто.

Я слышу, как отец снимает ботинки и идет в ванную мыть руки. Он всегда первым делом моет руки, а потом заглядывает в мою комнату, чтобы убедиться, что меня там точно нет. Меня нет. И он идет на кухню греметь кастрюлями и сковородками.

Пока отец ест, мамино пальто гладит меня по голове рукавом и шепчет, что все будет хорошо.

«Должна же быть в мире еще хотя бы одна девочка, которая сейчас так же, как и я, сидит в шкафу», – думаю я, глядя в темноту. Темнота едва заметно шевелится в ответ.

– Привет, – еле слышно говорю я девочке, сидящей напротив меня, – что ты здесь делаешь? Вообще-то это мой шкаф.

– То же самое, что и ты, – прячусь, – с вызовом отвечает она.

Девочка поправляет складки своего пышного синего платья и смотрит на меня исподлобья большими зелеными глазами.

– От кого ты прячешься? – спрашиваю я.

– Мы с Канцлером играем в прятки. Вот от него. Но он ужасно боится темноты, так что не будет здесь искать.

Девочка хихикает.

– М-м, понятно, – говорю я, – а кто такой Канцлер?

– Тот, кто обо мне заботится, – важно отвечает девочка, – а еще он помогает мне управлять Королевством. Так получилось, что я совсем одна и больше помогать мне некому, а Королевство большое, сама понимаешь.

Я не совсем понимаю. Девочка прищуривается и смотрит на меня очень внимательно – мне становится стыдно за колготки с дыркой на пальце и растянутую футболку.

– А ты что здесь сидишь? Ты сказала, это твой шкаф, но это не так. Он находится в моем Королевстве, а значит, он мой!

– Говори, пожалуйста, тише, – прошу я.

Я слышу, что отец уже закончил с едой и скидывает грязную посуду в раковину. Мне нужно быть осторожной: тот, от кого я прячусь, темноты не боится.

Тяжелые шлепающие шаги (отец всегда ходит дома босиком) снова направляются в ванную. Шлёп-шлёп. Неожиданно они замирают на пороге моей комнаты. Шлёп-шлёп. Отец останавливается прямо у шкафа.

Я смотрю на девочку и прикладываю палец к губам.

За фанеркой шумное дыхание – я знаю, что он принюхивается, он чувствует мой страх. «Что ему здесь нужно, в этом шкафу нет его вещей, неужели он знает, что я здесь?» Я с надеждой поднимаю глаза на девочку, но ее больше нет.

Я одна, и от отца меня отделяет только тонкая дверца. Мне кажется, он слышит, как громко стучит мое сердце. Я приказываю сердцу замолчать и прижимаюсь к маминому пальто. «Мамочка, вернись, пожалуйста, скорее», – шепчу я про себя. Но я знаю, мамочка не вернется. Придется выкручиваться самой. Я должна что-то сделать, чтобы он не нашел меня, даже если эта дверь откроется. «Если эта девочка откуда-то пришла, значит, и я могу куда-то уйти», – размышляю я.

Зажмуриваюсь так, что глазам становится больно, вжимаюсь в стену и на всякий случай повторяю заклинание, которое должно сделать меня невесомой и невидимой: «Я пушинка – легче пуха, я пушинка – легче пуха».

Стена шкафа за спиной становится мягкой, и я проваливаюсь в ворох пальто, шуб и платьев, которые заботливо принимают меня в свои объятия.

Откуда-то издалека я слышу звуки открывающейся входной двери – это мама пришла домой чуть раньше. Заклинание сработало, отец не нашел меня.

Пока они с матерью о чем-то пререкаются на пороге, я тихонько выбираюсь из своего убежища. Обычно мне удается сделать это до прихода мамы, но сегодня все пошло наперекосяк.

Отец уходит, а мама, проходя мимо моей комнаты, удивленно смотрит на меня:

– Отец сказал, тебя дома нет. А ты здесь. Как так вышло?

– Я сидела в шкафу, – смущенно отвечаю я.

– Зачем ты сидела в шкафу?

Мама хмурится, а мне почему-то становится стыдно.

– Не знаю, мне там нравится, – невпопад отвечаю я.

– И что же ты там делала, позволь узнать, столько времени?

Голос мамы становится веселей.

– Взяла с собой фонарик и читала книгу. Я люблю там читать.

Мама недоверчиво и как будто осуждающе смотрит на меня.

– Тебе нужно больше гулять и завести друзей, – выносит она свой вердикт и уходит на кухню.

⁂

Теперь я сижу в шкафу не только во время великаньих обедов. Я надеюсь встретить девочку, имени которой не знаю, но она больше не приходит. Интересно, нашел ли ее Канцлер, победил ли он свой страх темноты, или девочка сжалилась над ним и сама пришла к нему, и что вообще происходит в ее Королевстве? А самое главное – где это Королевство и как мне попасть туда?

После моего первого бесконечно долгого сентября в школе Валентина Леонидовна объявляет, что у нас в классе новенькая. Она проболела почти весь месяц, так что теперь ей придется многое наверстывать, и зовут ее Лера.

Новенькая протискивается в приоткрытую классную дверь, и я понимаю: это ты. На тебе нет пышного синего платья, вместо него застиранная белая блузка, клетчатая школьная юбка, такая же, как у всех девочек в классе, колготки гармошкой на коленках и стоптанные ботинки. Твои каштановые кудри заплетены в неряшливую косичку, и твой портфель не несет никакой Канцлер.

Девочки в классе неодобрительно разглядывают тебя. Ты смотришь на всех так, как будто вообще не понимаешь, как тебя занесло в эти безрадостные края. Твои глаза большие и зеленые. Это ты – девочка из шкафа.

Интересно, вспомнишь ли ты меня?

Валентина Леонидовна отправляет тебя на первую парту в третьем ряду, и я радуюсь, что мне хорошо видно тебя со своей.

Весь этот день я наблюдаю за тобой – тебе явно нет дела до других, кажется, ты любишь рисовать и похожа на дикого зверька, который вдруг обнаружил себя запертым в клетке.

Учительница несколько раз делает тебе замечание за невнимательность. Я думаю, что ты достаточно странная, не знаю почему, но мне это нравится.

Если бы ты смотрела в этот момент на меня, то увидела бы девочку в неудобной школьной форме, с заплетенной вокруг головы косичкой и челкой, выстриженной явно неумелой рукой, похожую на дикого зверька, который вдруг обнаружил, что он больше не единственный зверь в клетке.

Звонок, мы спускаемся по школьной лестнице на первый этаж, чтобы разойтись по домам. Шумно, осеннее солнце вычерчивает в коридоре яркие квадраты.

– Привет, – говорю я, наступив в один из них, чтобы ты меня точно увидела. – Ты меня правда не помнишь?

Ты удивленно смотришь на меня:

– Нет, не помню.

Твой голос неожиданно резкий и какой-то не девчачий.

Мне кажется, ты хочешь, чтобы я от тебя отстала, чтобы побыстрее уйти из школы. Ты хмуро смотришь в окно, а не на меня.

Я уже почти смиряюсь с поражением, но тут мне в голову приходит маленькая хитрость. Девочку из шкафа никак не могут звать просто Лерой, это уж точно.

– Учительница сказала, что твое имя Лера, – начинаю я, – а как тебя зовут по-настоящему?

К моей радости, ты перестаешь хмуро пялиться в окно, поворачиваешься ко мне, смотришь оценивающе пару секунд и шепотом произносишь:

– Джеральдина.

Я торжествую: да, именно такое имя и должно быть у девочки из шкафа.

– А тебя как зовут? – спрашиваешь ты.

– Кимберли, – не задумываясь отвечаю я.

Ты улыбаешься так, будто это имя тебе знакомо, и я радуюсь, что мы все же смогли узнать друг друга.

По дороге из школы я рассказываю тебе, что наша первая встреча на самом деле не первая; про то, что на тебя наверняка наложили заклятие забывчивости; про Канцлера и Королевство, которое где-то совсем рядом.

– У нас есть целое королевство? – удивленно спрашиваешь ты. – И кто наложил на меня заклятие?

– Возможно, твой отец? – предполагаю самое очевидное я.

– Мой отец хороший, он бы не стал.

– Значит, твоя мать! – быстро нахожусь я.

Ты хмуришься:

– Очень может быть.

«Очень может быть», – повторяю я про себя. Никто из моих одноклассниц никогда бы так не сказал, но ты сказала именно так.

⁂

С того дня домой мы ходим вместе, ты живешь в пятом подъезде, а я в первом – в большом кирпичном замке на горе. Когда-то он весь принадлежал нам, но потом наши семьи рассорились и поделили замок на две части, а потом еще на три. Их они продали разным людям, так как в девяностые было мало денег и нужно было как-то зарабатывать. Видимо, денег совсем не было, раз третий подъезд достался людоедке, лепившей пирожки из детей и котят. Так, по крайней мере, говорили нам твой старший брат и его друзья. Каждый раз, увидев нас, они повторяли: «В третий пойдешь – к людоедке попадешь, в третий пойдешь – смерть свою найдешь». Умирать нам еще не хочется, поэтому мы на всякий случай обходим логово людоедки стороной.

Почему наши родители поссорились, мы не знали, но это было как-то связано с тем, что твоя мать верит в бога и ходит в церковь, а мой отец считает себя коммунистом и ходит на митинги к памятнику Ленина.

Церковь, которую выбрала твоя мама, почему-то находится не в церкви с крестом и куполами, а в обычной квартире. Отец говорит, что твоя мать сектантка. Твоя мать говорит, что мой отец сатана.

Нам с тобой нет дела ни до Иисуса, ни до Ленина, тем не менее родители считают, что мы плохо влияем друг на друга, и стараются свести наши встречи к минимуму.

Я замечаю, как отец смотрит на меня, когда я возвращаюсь от тебя, и принюхивается. Его огромные ноздри раздуваются, и он будто чувствует запах веры в высшие силы, который я источаю.

– Опять была у этой сектантки? – строго спрашивает он.

– Да, – мямлю я. Врать бесполезно: когда он так спрашивает, то уже заранее знает ответ. Любая ложь только продлит эту пытку, а мне хочется покончить с ней побыстрее.

– Нечего тебе туда ходить, пусть она к нам приходит.

Эта фраза не та, с которой отец обычно начинает свой допрос с пристрастием, поэтому я радуюсь. Кажется, он не в настроении меня сегодня наказывать.

– А почему ты решила, что можешь ослушаться отца? – неожиданно злобным шепотом добавляет он и подходит ко мне совсем близко.

Я быстро прокручиваю в голове все возможные причины, которые могли бы меня оправдать: ты подвернула ногу и я должна была тебе помочь, мы нашли котенка и понесли его к тебе, у тебя появилась новая интересная игра, мы должны были вместе делать домашнюю работу. Даже если я скажу правду, это не поможет, потому что отец уже начал свою игру. А играем мы всегда только по его правилам.

Впрочем, кое-что я могу. По крайней мере, попробовать стоит.

– А разве верить в бога – это плохо? – пытаюсь отвлечь его внимание я.

Отец прищуривается: если и есть в мире слово из трех букв, которое он не переносит, то это слово «бог».

– Бога нет, – отвечает отец, – а церковь, куда ходит мать твоей подруги, – американская секта. Хочешь узнать, зачем эта секта нужна? – Отец повышает голос почти до раската грома.

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

– Затем, чтобы запудрить мозги нашим детям, разрушить наши ценности и развалить Россию. А наше капиталистическое правительство им в этом помогает!

Отец переключил свой гнев на правительство – это хорошо.

– А какие у нас ценности? – помолчав, спрашиваю я, чтобы окончательно его запутать и отвлечь от тебя.

На этот вопрос отец почему-то не отвечает и идет смотреть «Новости» – разговаривать с ведущим из телевизора ему интереснее, чем со мной. Возможно, потому, что ведущий ничего ему не отвечает, а может, потому, что его ответы может слышать только отец.

Из этого разговора я усваиваю, что бога придумали американцы, чтобы развалить Россию, а также то, что у нас есть ценности, но вслух о них говорить нельзя.

В следующий раз, как и требовал отец, ты приходишь ко мне, но после встреч у меня ты возвращаешься домой, покрытая неприличным налетом коммунизма. Твоя мама начинает страшно чихать, так как на коммунизм у нее аллергия.

⁂

Все время, что мы проводим вместе, мы ищем в окружающем знаки нашего с тобой Королевства. Мы ищем их среди серых девятиэтажек, в прокуренных подъездах, в собачьих метках на снегу, в лесу, что в десяти минутах от дома, и в каждом шкафу, в который только можем залезть.

В том, что Королевство наше, нет ни малейшего сомнения: мы – королевы, по ошибке попавшие в другой мир и мечтающие вернуться. Лишившись обеих своих королев, Королевство закрыло все проходы между мирами, ведь без нас оно стало уязвимо. А мы не можем вернуться туда просто так, потому что на нас уже лежит печать этого, не лучшего из миров.

Но Королевство не забывает о нас и посылает знаки, которые можем расшифровывать только мы, и знаков этих предостаточно: облетевшие листья, на которых проступают черты древних лиц; гигантские следы птичьих лап на снегу; фонари, которые зажигаются прямо над нашими головами и ведут нас куда-то.

Королевство постепенно открывается нам, показывает, что может скрываться даже в самых обычных, неприметных вещах. Вот поэтому мы и знаем, что живем в замке, что деревья в лесу за домом – живые и что если захотим отправить письмо Канцлеру, то нужно написать его на листе, сложить корабликом и пустить в лесной ручей, а уж вода вынесет его куда надо.

Королевство разговаривает с нами, и хотя мы и понимаем его тайный язык, но помним, что так просто нам туда не вернуться, нас ждут «великие испытания».

Про великие испытания нам впервые рассказывает твоя мать. У нее тоже есть свое королевство – она называет его раем для праведных христиан. Вот только попасть туда можно лишь после смерти, прожив жизнь, полную тяжелых испытаний.

«Иисус страдал – и мы должны пострадать», «Без труда не выловишь и рыбку из пруда», «Хорошего понемножку» – любит повторять она, и я начинаю думать, что это какие-то заклинания.

– Мне кажется, твоя мама пытается нас околдовать, – шепчу я тебе на ухо, когда мы наконец остаемся одни. – Наверно, поэтому ты так мало помнишь про Королевство.

По лицу вижу, что эта идея тебе нравится, ты откладываешь тетрадку по математике и берешь меня за руку. Твоя рука очень теплая, и мне кажется, что если мы продолжим держаться за руки, то все обязательно будет хорошо.

– И что мне теперь делать? – спрашиваешь ты. – Я не знаю, как противостоять этим заклятиям.

– А я, кажется, знаю. Нужно повторять то, что она говорит, наоборот.

– Наоборот?

– Ну да. Вот так: Иисус не страдал – и мы не должны, хорошего помножку, понимаешь?

– Вроде да. Но я же не смогу сказать это вслух, мама точно накажет меня за такое.

– А вслух и не надо, говори про себя.

Ты киваешь и спрашиваешь:

– А твой отец тоже колдует?

Я вспоминаю, как отец сидит перед телевизором и иногда вскрикивает: «Да что ты говоришь?!», «Пидорасы!», «Развалили страну!».

– Кажется, да, – отвечаю я, – но он как-то по-другому это делает.

Когда мы заканчиваем домашку по математике, твоя мать приносит красивую голубую Библию с картинками.

– Вот, посмотри, – говорит она. – Дома у тебя такой нет, но все мы дети Божии, даже…

Она замолкает, не договорив, будто пытается что-то во мне разглядеть, а я вспоминаю, кого она записала мне в отцы.

– Покажи подруге свои любимые главы, – наставляет тебя мать.

Как только она уходит, ты открываешь Библию.

– Мои любимые – про сотворение мира, Ноя и его ковчег, Адама и Еву, – говоришь ты, и я начинаю читать вслух про сотворение.

Я специально читаю громко, чтобы твоя мать могла услышать, это должно ей понравиться, а что-то мне подсказывает, что мне очень важно ей понравиться, если я и дальше хочу приходить к тебе.

«Вы знаете, как все погружается во мрак в ночное время, когда выключены все лампы. В такой темноте был когда-то весь мир. Тогда не было ни травы, ни деревьев, ни прекрасных цветов, ни птиц, ни даже неба и земли, но вся вселенная была тьмой и хаосом. Однако Бог не хотел, чтобы все оставалось так, и Он сотворил этот чудесный мир. Мы знаем, что само собой ничего не создается. Окружающий нас мир, наполненный гармонией и красотой, свидетельствует о его великом и мудром Творце»[2].

Перед глазами возникает темнота, но это не темнота мира, а темнота шкафа, в котором я прячусь от отца. Он стоит за фанерными дверцами, и никакой гармонии и красоты там не наблюдается. С той-то стороны уж точно.

– Давай теперь я почитаю, – предлагаешь ты.

В школе читать вслух у тебя получается плохо, ты часто запинаешься, и все над тобой смеются, поэтому я удивляюсь тому, как уверенно звучит твой голос сейчас:

– Но однажды Адам и Ева ослушались Бога. И Он изгнал их из рая. Это случилось так. Господь разрешил им есть плоды от всякого дерева в саду, кроме плодов от дерева, которое называлось деревом познания добра и зла. Бог сказал, что если они ослушаются этой заповеди, то умрут. Но сатана, враг Бога и людей, решил погубить Адама и Еву…[3]

– Зачем бог поместил в раю дерево с плодами, которые нельзя есть? – спрашиваю я, когда ты заканчиваешь читать.

– Мама говорит, что это было испытание и Адам и Ева его не прошли. Теперь мы все должны исправлять их ошибки, чтобы после смерти попасть в рай.

«Если рай – это королевство твоей матери, то оно мне не нравится. Хотя бы потому, что, чтобы попасть туда, нужно умереть, а смерть – дело слишком долгое, ведь умрем мы только в старости. Ждать столько времени нам не хочется, мы найдем путь в Королевство сами», – решаю я тем же вечером под пристальным взглядом отца.

Как и у твоей матери, у моего отца тоже есть свое королевство, и называется оно Союз Советских Социалистических Республик. Он часто спрашивает меня, как называется страна, в которой мы живем, и я давно уже выучила, что для того, чтобы все было хорошо, нужно отвечать: «СССР».

Королевства отца, как и рая, тоже не существует на карте – если только на старой, – но я знаю, что главный там – Ленин-коммунист, вождь мирового пролетариата и друг всех детей. Ленин умер давно, но отец часто говорит, что он жив, потому что дело его живет, и мне начинает казаться, что он тоже воскрес, прямо как Иисус.

В королевстве отца все время идет борьба между плохими богачами и хорошими бедняками. Пока побеждают плохие богачи, и я думаю, что, может, мы тоже начнем жить богаче, даже если станем чуть хуже. Но мы не начинаем.

Дома у нас черно-белый телевизор с тремя каналами, хотя у всех, кого я знаю, телевизоры цветные, а у некоторых даже есть видеомагнитофоны. Их обладателей отец называет буржуями и ворами, потому что видеомагнитофоны невозможно купить – на них можно только наворовать! Отцу безразлично количество цветов в нашем телевизоре, он смотрит только новости, а мне хочется смотреть мультфильмы, особенно иностранные, но они-то как раз под запретом.

В начале каждой недели отец выдает мне напечатанную в газете программу телепередач. В ней он обводит то, что мне можно смотреть, например, советские мультфильмы и фильмы, детские программы, и зачеркивает то, что смотреть нельзя – диснеевские мультфильмы, иностранные сериалы и любые фильмы, которые идут после девяти вечера. Отец не просто зачеркивает название одной линией, он полностью закрашивает его вместе со временем показа так, чтобы я не посмотрела что-нибудь недозволенное, пока его нет дома. Иногда он ошибается, например, когда думает, что «Винни Пух» – советский, и я смотрю первый диснеевский мультфильм в своей жизни.

«Время пришло в гости отправиться, ждет тебя старинный друг», – слышу я и сразу же представляю, как ты машешь мне из-под дерева на холме.

Пока я смотрю запретного «Винни Пуха», мне кажется, что даже наш черно-белый телевизор ненадолго становится цветным, и я делюсь этим чудом с тобой.

Что-то мне подсказывает, что тебе можно рассказать о том, что творится у меня дома, и ты не будешь смеяться, в отличие ото всех остальных.

В ответ на мое признание об увиденном чуде ты говоришь, что наверняка телевизор стал цветным специально для этого случая. А еще даришь мне вашу телевизионную программу, в которой никто ничего не закрашивал, и я радуюсь такому королевскому подарку.

⁂

Странно, я почти не помню, чем мы занимаемся в школе, зато помню, что делаем после нее. Мы всегда возвращаемся домой через спортивное поле – оно отделяет наш замок от бесполезных школьных земель. Осенью поле покрывается десятками огромных луж, в которых плавают облетевшие листья. Иногда они ударяются друг о друга и вздрагивают, в этот момент мне кажется, что они готовы что-то нам рассказать. Мы прислушиваемся и заглядываем в лужи, надеясь увидеть там свои настоящие отражения, но видим резиновые сапоги, шерстяные рейтузы с надетыми поверх них юбками и огромные куртки с капюшонами, за которыми и лиц толком не видно. Если постараться, можно придумать себе другие одеяния, но слишком засматриваться нельзя: мы все-таки идем через болота, и нужно быть очень осторожным – если оступишься, никакие листья и красивые одежды уже не помогут.

Сегодня у нас есть здесь дело – набрать природные материалы для поделок к уроку труда. Природные материалы – это скучно, труд – это скучно, а вот идти вдвоем с тобой через опасные болота – нет.

– Думаешь, они живые? – спрашиваешь ты, потрясая у меня перед лицом красным листом с коричневатыми морщинами.

– Думаю, да, просто они сейчас спят. Если бы мы были в нашем Королевстве, они точно бы с нами заговорили.

Когда красных и желтых морщинистых лиц в наших ранцах становится достаточно, ты предлагаешь начать поиски Королевства со шкафа.

– Ты же говорила, что впервые встретила меня там, что в шкафу есть проход. Почему мы все еще не попробовали?

– Я боюсь, что может не получиться, – честно признаюсь я.

– Почему не получится?

Ты кидаешь только что собранные листья себе под ноги от негодования.

– Там случилось кое-что. Кое-что плохое. Я боюсь, это как-то повлияло.

– Что случилось? – Ты берешь меня за руки. – Расскажи мне, пожалуйста!

Я не хочу тебе говорить о том, что произошло в шкафу, поэтому соглашаюсь попробовать.

– Обещай, что, если не получится, ты расскажешь мне, что случилось! – требуешь ты. В этот момент ты смотришь на меня так, будто одним своим словом способна стереть все плохое, что бы и когда бы ни произошло.

– Обещаю, – говорю я и сильнее сжимаю твои руки. Твои руки всегда теплые, в отличие от моих.

Я чувствую, что должна сказать что-то ободряющее, чтобы твоя вера не пошатнулась и не пала прямо здесь гнить вместе с листьями.

– Главное, что мы смогли найти друг друга, если бы этого не произошло, то Королевство погибло бы. Но теперь, когда мы вместе, оно будет проникать в наш мир, пока не заполнит его, и мы не сможем уйти туда насовсем.

Мы выбрали самые безопасные день и время, когда никто из моих родителей точно не сможет нам помешать, ты пришла ко мне и принесла свое самое нарядное платье, а я достала свое: нельзя же возвращаться в Королевство, которым правишь, в чем попало.

Мы наряжаемся (ты сделала мне венок из листьев, а я воткнула тебе в волосы засушенный цветок) и лезем в шкаф.

– Только после вас, Джеральдина, – весело говорю я, открывая дверцу, и ты проходишь первая.

– Премного благодарна вам за это приглашение, Кимберли, – смеясь, отвечаешь ты.

Я следую за тобой и закрываю дверцу. Мы садимся в разные углы шкафа, и я включаю фонарик.

– Вот здесь мы и встретились. На тебе было синее платье, а я сидела в этом же самом углу.

– Кажется, я начинаю вспоминать, – к моей радости, говоришь ты. – Что нужно делать?

– Сейчас я выключу фонарик, мы возьмемся за руки, и я произнесу заклинание. Повторяй его за мной, а потом закрой глаза и изо всех сил представляй себе наше Королевство. Я надеюсь, что получится.

– Я буду очень стараться, – обещаешь ты и берешь меня за руку.

Я щелкаю кнопкой фонарика и медленно шепчу заклинание – так, чтобы ты успевала повторять за мной.

Там, где солнце встает на Западе,
Там, куда не доехать на поезде,
Там, где реки текут в обратные стороны,
Там наше Королевство.

Мы повторяем заклинание три раза, чтобы было вернее, и ждем. Я чувствую легкое движение воздуха и то, как колышутся рукава одежды надо мной. Я пытаюсь изо всех сил поверить в то, что сейчас рукава обернутся ветками, расступятся и пропустят нас. Спиной я ощущаю стенку шкафа. Еще немного – и она станет мягкой и я провалюсь, как в тот раз. Провалюсь куда-то, где меня примут в заботливые объятия.

Ничего не происходит.

Я чувствую, как ты отпустила мои руки. Это конец. Ты больше не поверишь мне.

Я щелкаю фонариком. Но вместо разочарования, которое я ожидала увидеть на твоем лице, вижу только беспокойство за меня. Так странно, что ты не злишься, хотя я подвела тебя. Ты такая добрая.

– Расскажи мне, что случилось, – просишь ты. – Это что-то страшное, я знаю, раз мы не можем пройти. Расскажи, пожалуйста!

– Хорошо, – говорю я и рассказываю тебе об одном дне, который мне очень трудно выковыривать из памяти, так как иногда мне кажется, что его никогда и не было.

В тот день мне особенно не хотелось оставаться с отцом дома. На улице похолодало, а значит, его огромные уши, которые всегда наполовину торчат из-под шапки, стали красными, набухшими и покрылись мерзкой шелушащейся коркой. Когда это происходит, отцу нравится усаживать меня рядом с собой и заставлять отдирать эту корочку чешуйку за чешуйкой. «Разве ты не хочешь позаботиться об отце? – говорит он. – Нельзя перечить отцу». Вот, в общем-то, и все, что нужно сказать, чтобы мои пальцы горели, обжигаясь о его ядовитую чешую.

Но в этот раз я решила, что ничего у него не получится. И раз уж шкаф стал для меня таким надежным убежищем, то так теперь будет всегда.

На обед у отца сегодня тушеная капуста с мясом, я сижу в шкафу и прислушиваюсь к каждому звуку и запаху. Сегодня особенно страшно, поэтому я веду себя очень тихо и просто пытаюсь пережить этот час.

Все идет благополучно, я слышу шлёп-шлёп в ванную, шлёп-шлёп на кухню, грохот посуды, а потом опять шлёп-шлёп в ванную.

Когда отец возвращается обратно и проходит мимо моей комнаты, в носу у меня начинает нестерпимо щекотать и я чихаю. Звук такой громкий, что мне кажется, он разлетается на сотни километров и его слышно даже в Королевстве.

Повисает тишина, будто весь подъезд вымирает разом, а за ним и весь город, и мне тоже очень хочется прямо сию секунду умереть, но сердце предательски настукивает и выдает меня еще больше.

Отец кидается в комнату и замирает перед шкафом.

«Я пушинка, легче пуха», – шепчу я в своей голове и ползу вглубь шкафа. Шкаф милостиво расширяется, пока огромные красные руки открывают его дверцы. Я ползу по тоннелю из одежды: мамины пальто, пиджаки и платья гладят меня по голове и стараются подтолкнуть вперед своими рукавами туда, где я буду в безопасности. Неожиданно я понимаю, что могу выпрямиться и идти дальше во весь рост. Я иду очень долго – проходят сначала минуты, а потом часы, но вещи все никак не заканчиваются. «У мамы никогда не было столько одежды», – думаю я, и неожиданно эта мысль пугает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Перевод Григория Кружкова.

Вернуться

2

Арапович Б., Маттелмяки В. Детская Библия с картинками. – Стокгольм: Институт перевода Библии, 1992.

Вернуться

3

Арапович Б., Маттелмяки В. Детская Библия с картинками. – Стокгольм: Институт перевода Библии, 1992.

Вернуться