Екатерина Сухорослова
Релокация

Глава 1

Эта зарисовка – художественное произведение. Все персонажи, события и описанные ситуации являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны и неумышленны.

P.S. Если здесь есть проф редакторы – буду рада вашей обратной связи

– Уважаемые пассажиры, наш самолёт совершил посадку в аэропорту Кольцово города Екатеринбурга. Местное время – девять часов сорок две минуты. Просим вас оставаться на своих местах до полной остановки воздушного судна.

Сквозь наушники я услышала мягкий, спокойный голос пилота. Посмотрела в окно иллюминатора, на лице невольно появилась улыбка и единственная мысль:

– Ну наконец-то! Я дома. Привеееееет.

Пару дней передышки – выдохнуть, обнять родителей, поздравить отца с Днём защитника Отечества, посидеть на кухне… Я успела соскучиться по этой простоте, по своему маленькому городу.

Я привыкла жить на высокой скорости – работа, проекты, дедлайны. С двадцати лет вся моя жизнь крутилась вокруг этого громкого слова «карьера», и к двадцати восьми я наконец почувствовала: всё не зря.

Не будет скромностью, если скажу, что была тем человеком, о котором обычно говорят «сильная и независимая». У меня была удалённая работа на международном рынке, планы, расписанные на месяцы вперёд, и ощущение, что я держу свою жизнь под полным контролем.

Но только парадокс в том, что иногда жизнь вырывает всё из рук в одну секунду. Именно так и началась моя история.

Первый вечер прошёл так, как и все наши вечера до этого, после долгой разлуки: мы собрались на кухне, мама что-то готовила на плите, отец сидел на диване, слушая мои истории, фоном в телевизоре играли какие-то клипы. Сёстры то смеялись, то спорили, а я рассказывала о работе – о том, что сейчас в тренде на международном рынке, какие идеи обсуждаем с европейцами, куда, возможно, полечу весной, когда наступит период конференций.

Я любила такие вечера и наши встречи, особенно после долгой разлуки. Потому что все смеялись, шпыняли друг друга и разговаривали обо всём и ни о чём. В такие моменты я чувствовала спокойствие и радость. Как же здорово, что они все у меня есть.

Утром следующего дня всё рухнуло.

Проснувшись в номере небольшой гостиницы, куда я на время заехала, чтобы не беспокоить быт родителей и младших сестёр своим приездом, я потянулась к телефону и по привычке открыла новости – как делала это каждое утро на протяжении многих лет. И почти сразу пальцы замерли, а дыхание сбилось – словно организм не успевал понять, как реагировать.

На экране мелькали сообщения о начале так называемой «Специальной Военной Операции». Я перечитывала строки снова и снова, пытаясь ухватиться за мысль, что это ошибка, что это не может происходить по-настоящему, что вот сейчас открою другой источник, другой телеграм-канал, и там окажется, что это всё шутки или, как сейчас принято называть, «баян», но новости были одинаковы – сухие, холодные, беспощадные. 24 февраля. СВО.

Я очень чётко почувствовала, как внутри нарастает хаос и паника. Потом – что слишком морщу лоб и пытаюсь искать текст сквозь строчки в надежде, что это всего лишь розыгрыш. И только когда чашка с кофе предательски дрогнула в руках, стало ясно: всё действительно началось.

Я собрала вещи так быстро, будто от скорости зависело что-то жизненно важное, и помчалась к родителям.

Отец открыл дверь почти сразу, будто всё это время стоял у двери и ждал моего прихода. Его взгляд ударил сильнее любых новостей – такой же тяжёлый, как в далёком детстве, когда он вернулся из Чечни в 99-м. Я тогда была маленькой и не понимала, что именно вижу, но сейчас узнала это мгновенно: человек смотрит сквозь тебя, потому что перед глазами стоит то, о чём он не хочет говорить вслух.

Мама сидела в гостиной, сжалась на краю дивана и хаотично скроллила ленту новостей – так быстро, будто от этого могли измениться факты. Экран телефона отражался в её лице бледным, резким светом, и каждая новая строка только сильнее напрягала её плечи.

Следующие несколько часов превратились в какую-то вакханалию. В ту, где нет ни начала, ни конца. Мы снова оказались всей семьёй на той самой кухне, где вчера обсуждали, кто чем жил последние полгода, но сегодня разговоры были другими: каждый читал новости вслух, будто боялся пропустить хоть одну важную деталь, а информация приходила быстрее, чем мы успевали её переваривать.

Но чем активнее были одни, тем заметнее стали другие. В моём отделе были ребята из Брянска и Луганска. Они почти ничего не писали – не потому что игнорировали, а потому что им явно было не до разговоров. Наш дизайнер-артиллерист тоже молчал, и его тишина только подчёркивала хаос вокруг.

Впервые за всё время работы я видела, что людям не до дедлайнов, не до созвонов, не до стратегии развития. От слова «совсем». Я очень чётко поняла, что абсолютно каждый из всех, кого я знаю, именно в этот момент сидит, вцепившись в телефон, в сводки, в чаты с новостями, будто именно там должно было появиться объяснение происходящего или хотя бы ориентир, куда двигаться дальше.

Но никакого ориентира не было.

Через пару дней в почтовом ящике обнаружилась повестка на имя отца – белый прямоугольник бумаги, который выглядел слишком буднично для того ужаса, который он в себе нёс. Я держала этот лист в руках и не могла понять, почему он кажется таким тяжёлым, хотя весил, наверное, не больше нескольких граммов.

Отец прочитал текст молча, взглядом, который я знала слишком хорошо: спокойным, собранным, военным. Только теперь в этом спокойствии появилось что-то другое – усталость, старая, глубинная, из тех, что возвращаются из прошлого без предупреждения.

Мама стояла рядом, не двигаясь, будто боялась, что любое движение разрушит тонкий баланс между страхом и попыткой держаться. Несколько секунд никто не говорил ни слова, и тишина была такой плотной, что можно было услышать, как кто-то из соседей хлопнул дверью этажом ниже.

Потом мама выдохнула – резко, с надломом – и произнесла:

– Мы уезжаем.

Отец поднял на неё глаза, и в этом взгляде – впервые за очень много лет – читался не приказ, не уверенность, а растерянность.

– Но… как же… – начал он тихо, почти неуверенно, словно примеряя слова, которые раньше никогда не говорил.

Мама даже не дала ему договорить. Она шагнула ближе и сказала уже совсем другим голосом – голосом, полным боли и злости, накопленных годами:

– Ты что, под старость лет умереть хочешь? Тебе жить надоело? Тебе Чечни мало было? – её голос сорвался. – Я не хочу этого больше. Не позволю. Мы уезжаем.

Отец ничего не ответил. Он просто отступил на шаг и посмотрел куда-то в сторону. Спорить он не стал. В этот момент стало понятно, что решение принято окончательно, необратимо и бесповоротно.

– Мы? – спросила я, пытаясь, чтобы голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё дрогнуло.

– Конечно, мы, – она посмотрела на меня прямо, словно проверяя, готова ли я услышать правду. – Здесь никому нельзя оставаться поодиночке. Ты знаешь вообще, что тебя здесь ждёт? Что будет дальше? Как ты работать собираешься?

И в этот момент до меня дошло: сколько бы ответственности я на себя ни брала, насколько бы самостоятельной ни была, сейчас, в этой реальности, не существовало такого варианта, в котором я могла бы позволить своей семье уехать без меня. Это было бы не про уверенность и не про взрослость – это было бы про отказ. Отказ от близких в момент, когда они больше всего нужны.

Что касается работы… Да, я любила её – возможно, даже слишком. На днях объявили, что Visa и MasterCard уходят из России, и эта новость вдруг стала каким-то символом – первым звонком того, что нас ждёт дальше. Коллеги обсуждали вероятность отключения платёжных систем, облачных сервисов, корпоративной инфраструктуры, доступа к рабочим инструментам, без которых любая международная деятельность превращалась в фикцию. Сайты, сервисы, VPN, обменники – всё это теперь висело на ниточке, натянутой настолько тонко, что было ясно: в любой момент она может оборваться. И самое пугающее – никто не понимал, как именно будет выглядеть рабочий день уже через неделю. Поэтому с точки зрения работы, точнее… чтобы её не потерять, уехать казалось отчасти правильным.

Ну а что касается друзей… Я знала, что мои друзья и подавно уедут. Почти все – айтишники, разработчики, дизайнеры, DevOps-инженеры. Люди, для которых стабильный интернет, доступ к зарубежным платформам и свободный рынок труда – не роскошь, а кислород. Они уже обсуждали Сербию, Германию, Грузию, Турцию – не потому, что так хотелось, а потому что иначе работать будет просто невозможно.

И вдруг в этой суматохе я очень ясно поняла: если я останусь здесь одна, то в какой-то момент окажусь в пустоте. Я не стала спорить, не стала придумывать оправданий или отговорок.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Едем вместе.

Оставшись ещё на пару дней в Екатеринбурге, я ходила по городу словно на автопилоте – всё было привычным, знакомым, родным, но в то же время внутри постоянно гудела мысль, что это, возможно, последние спокойные дни здесь. Голова была забита списками: что взять, что оставить, что делать с вещами и квартирой. Ничего из этого не давало ясности, но помогало не свалиться в тревогу окончательно.

Вернувшись в Москву, я поймала себя на том, что привычный дорожно-деловой ритм города ощущается уже по-другому: слишком резко, слишком шумно, слишком нервно. Люди ходили с лицами, в которых смешались растерянность и усталость, в банках выстроились очереди, а новости летели так быстро, что невозможно было уследить даже за поверхностью происходящего.

Сборы превратились в отдельную реальность. За пять лет я обжила эту съёмную квартиру до мелочей – каждый ящик, каждая полка имели свой порядок, свою историю, и сейчас всё это приходилось упаковывать, разбирать, избавляться от лишнего. В какой-то момент я поняла, что кладу в чемоданы не только одежду, но и куски жизни, которые больше никогда не вернутся в прежнем виде.

Когда комната окончательно опустела, стало неожиданно тихо. Я стояла среди голых стен и вдруг почувствовала, что смотрю не на пространство, а на прожитое время – как будто передо мной стояла не квартира, а напоминание о том, кем я была эти годы.

Перед тем как уйти, я оглянулась ещё раз – просто чтобы задержать взгляд, запомнить, что всё это было, что я здесь жила, строила, мечтала и ошибалась.

И только потом смогла закрыть дверь.

___

Будва встретила нас странной тишиной – непривычной, как будто город тоже не понимал, в каком он сейчас времени и откуда в него попали мы. В съёмной комнате, которую успели снять родители, пока я добиралась из Москвы, пахло солью, сыростью и каким-то новеньким моющим средством, от которого становилось только ещё понятнее: это не отдых, не отпуск и не временная остановка. Это – другая жизнь. И она уже началась, нравится мне это или нет.

К полуночи я выбралась на балкон. Воздух оказался прохладнее, чем ожидалось, и пах не только морем, но и чем-то влажным, чужим. Издалека тянулся глухой шум волн – ровный, уверенный, будто ему всё равно, что у кого-то там рухнул привычный мир.

Я достала сигарету, зажигалка щёлкнула слишком громко, огонёк на секунду осветил мои руки – и только тогда я заметила, что пальцы дрожат.

Сделала затяжку – резкую, глубокую – и дым будто по-своему объяснил: да, ты здесь, да, всё действительно поменялось, и назад уже не вернуться.

Внизу кто-то закрыл калитку – тонкий металлический скрип разрезал ночь. Чуть дальше проехала машина, фарами скользнув по пустой улице, и звук мотора быстро растворился, как будто его и не было.

Я стояла, опершись на холодные перила, и понимала: дом – это не стены, не страны и даже не координаты на карте. Дом – это те, кого ты не можешь оставить. Но всё равно было до смешного страшно – до этой внутренней дрожи, когда не понимаешь, где твоё «здесь» начинается и чем твоё «там» закончилось. Что теперь? Где жить? На что ориентироваться?

Как вообще строится будущее после того, как одна дата разделила жизнь на «до» и «после»? Ответов не было. Да и откуда им взяться.

Только неровный ритм сердца, который, кажется, пытался подстроиться под новую реальность быстрее, чем могла это сделать я сама.

Глава 2

С тех пор как мы переехали в Черногорию, дни слились в однообразную, тягучую череду – будто бесконечная плёнка, где один и тот же кадр прокручивается снова и снова.

Утро – новости, день – новости, вечер – новости. И ещё – фоновый шум, который никуда не девался: тревога за отца. Мы не были готовы рисковать ни своей, ни тем более его жизнью, а значит – каждый новый заголовок был напоминанием, что обратной дороги пока нет.

Всё происходящее и внутри, и снаружи растворялось в этом бесконечном информационном потоке. Даже чашка кофе перестала бодрить. Мы не жили – мы застыли в каком-то тревожном ожидании. Ждали чего? Когда всё закончится? Когда станет легче? Или когда отпустит иллюзия, что когда-то всё вернётся назад?

СВО, как это принято теперь называть, была похожа на ледяной поток, который выбросил нас за борт – без предупреждения, без возможности вдохнуть, без права подготовиться. Оставалось только плыть.

Первым делом ударили деньги. Рубли на тот момент были лишь блеклыми цифрами в банковском приложении – и вдруг оказались практически бесполезными. Каждое действие с финансами стало акробатикой: перевести в крипту, потом в евро, а курс прыгал с такой скоростью, что порой казалось – проще поставить всё на зеро в казино. Это уже была не экономика, а русская рулетка: вставляешь патрон в барабан и молишься, чтобы не выстрелило.

Второй удар – язык. Я ловила знакомые слова в чужой речи – «добро», «како сте?» – но каждое слово казалось шершавым, как наждак, чужим и странным. Черногорцы улыбались, были вежливы, но будто держали невидимую стену между собой и нами, приезжими.

Здесь никто не спешил. Слова, сделки, решения – всё растягивалось на недели. В Москве моя жизнь текла по секундомеру, а здесь время будто стало густым и вязким, как мёд. У меня не было этого запаса вечности.

Третьим стало чувство чуждости. Яркая Будва, блестящая огнями и голосами, только подчёркивала моё одиночество. Страна – всего 700 тысяч человек; здесь каждый знал всех, и чужаки выделялись сразу. В Москве в толпе легко потеряться, здесь толпа наоборот сразу делает тебя заметным.

Да, рядом была семья. За эти недели мы сблизились так, как давно не были близки. Но этого не хватало. Не хватало привычного ритма, общения, «своих» лиц. Я чувствовала, будто мои внутренние корни вырвали из земли и выбросили на камни.

Чтобы не сойти с ума от одиночества, я решила пойти в коворкинг – единственный в Будве. Там пахло кофе, пластиком мебели и каким-то химическим дезинфектором. Было непривычно тихо, только шорох клавиш и редкие голоса – всё глуше, чем привычный московский шум. На ресепшене девушка каждый раз просила паспорт, и на третий день я не выдержала:

– Мы же уже…

– Правила, – мягко, но безапелляционно ответила она.

В Москве всё это давным-давно автоматизировано: QR-пропуск, турникет, приложение – никого не видишь, и всё работает автоматически. Здесь – наоборот: люди, улыбки, живое «здравствуйте» и при этом железные правила. И вдруг захотелось обратно в хаос, где тебе ничего не объясняют, но всё предельно понятно.

Я всё равно чувствовала себя лишней, но это было лучше, чем день за днём смотреть в одну точку экрана телефона, перебирая сводки новостей.

На третий день походов в коворкинг заметила троих: двое парней и девушка. В какой-то момент они встали и одновременно вышли покурить. Я немного помедлила, а потом всё же вышла за ними – схватилась за этот шанс под названием «хоть какая-то социализация», как за спасательный круг.

– Можно с вами? – мой голос немного дрожал, но руки уверенно тянулись к сигарете.

Они кивнули. Мы закурили, дым смешался с солёным запахом моря. За пару минут я узнала: они из Украины. Летели из Индонезии в Киев, но в Стамбуле узнали о том, что случилось, и оказались здесь, в Черногории. Говорили, что дальше поедут в Польшу – там проще, понятнее. Мы перекинулись ещё несколькими фразами, и я поймала знакомое ощущение: люди рядом, а ты всё равно как вне кадра. Выдохнула дым, наблюдая, как он исчезает в прозрачном воздухе.

– Ну что ж… опять одна.

Позже, в тот же вечер, я поняла: адаптация будет не просто сложной – она будет чужой, как это новое небо над головой. Людей вокруг было много – и ни одного, кто стал бы «своим».

– Может, зарегистрируешься в Тиндере? – однажды предложила Мия, моя младшая сестра. Мы не были так близки с детства, когда делили одну комнату, теперь вот – снова вместе, как тогда.

– Думаешь, это поможет? – я посмотрела на неё с иронией, но где-то внутри всё-таки мелькнула надежда.

– Хуже точно не будет, – пожала плечами Мия, и я невольно улыбнулась.

В ту ночь я скачала Тиндер. Пальцы нервно листали профили, пока внутри крутилась мысль: «Ну и что я тут ищу?»

Первый матч – черногорец. Высокий, спортивный, улыбка как в рекламе. Через пару дней мы встретились в кафе. Там пахло свежей выпечкой и кофе. Он говорил мало, больше смотрел – внимательно, будто я экспонат в музее. Официант не спешил, время растягивалось. Он был расслаблен, а я всё ещё жила московским темпом. Мы попрощались вежливо, и я поняла: это был наш первый и последний кофе.

Второй матч оказался ещё страннее: мужчина честно признался – женат, ищет «третью» для экспериментов в браке. Я не сдержала улыбки:

– Прости, но мне это точно не подходит.

Он только пожал плечами, будто это было обычным делом. Я ушла, чувствуя не столько неловкость, сколько облегчение: хотя бы честно.

Вернувшись домой, вдруг остро почувствовала усталость. То ли одиночество, то ли разочарование – не важно. Я вышла на балкон и вдохнула ночной воздух. Будва светилась жёлтыми огнями, внизу гремели бокалы, где-то доносился смех. Вдали, за крышами, слышались волны – чужая колыбельная.

Уже было решила удалить приложение, но в последний момент что-то меня остановило. «Ладно. Одна попытка. Если не получится – удалю».

Я листала бездумно, пока взгляд не зацепился за профиль мужчины лет тридцати шести–сорока. Худощавый, русоволосый, на одном фото – Балканы, на другом – Октоберфест, на третьем – здание парламента в Лондоне. Он жил путешествиями, и это стало сразу близко и понятно. В описании профиля было смешно и чуть самоуверенно: «Люблю горы, дороги и крепкий кофе. Паркуюсь с первого раза и быстро выбираю в меню». Поставила лайк.

Через несколько минут – уведомление: «Новое сообщение».

– Привет! А ты откуда?

Я не стала тянуть. После всех этих недель общения только с семьёй и случайными знакомыми в телеграм-чатах мне остро не хватало диалога.

– Привет! Из Будвы. А ты?

– Тоже. Давно здесь?

– Несколько недель. Привыкаю.

– Если хочешь разбавить адаптацию – давай завтра кофе?

Я на секунду замерла. Один голос говорил: «Зачем тебе это?» – другой: «Хуже уже точно не будет».

– Давай. Где встретимся?

– Я могу заехать за тобой. Где живёшь?

– Около автовокзала.

– Отлично. Я рядом с HDL-ом*. Напишу завтра, договоримся по времени.

– Ок. До завтра.

– До завтра, загадочная девушка из Будвы 😉

Я невольно улыбнулась – впервые не с надеждой, а с легкой иронией. Сколько раз я говорила себе: «Больше никаких ожиданий»? Всё равно, глядя на новое сообщение, внутри теплилась искра.

Ещё раз открыла его профиль. На фото он стоял на фоне гор – взгляд уверенный, чуть прищуренный, будто он знает что-то, о чём другие догадываются только во сне.

«Странный персонаж… но интересный», – подумала я, выключая телефон.

На балконе было свежо, ветер с моря холодил кожу. Где-то внизу смеялись люди, в окна доносился запах жареной рыбы. Я вдруг ощутила: завтра может быть другим. Пусть совсем немного, но другим. Тогда я ещё не знала, насколько.

*HDL – сеть продуктовых магазинов на Балканах

Глава 3

Утро началось стандартно: кофе, который я уже не пью для удовольствия, а просто по привычке, новости, которые давно никто не обсуждает вслух, и очередной семейный завтрак. На кухне снова крутился круговорот тем: продление ВНЖ, нюансы страховки, сроки подачи бумаг – и, конечно, «как бы нам в этот раз не мотаться в Боснию на визаран». За пару недель я уже начала различать оттенки усталости в голосе родителей: «мы не можем вернуться», «всё будет хорошо», «а что если…». Каждый раз мы приходили к одному и тому же: никакой новой информации и никаких новых решений.

На улице между тем наступила весна. В конце марта в Черногории это не условная дата, а реальное облегчение: страна меняется за считанные дни. Вчера ещё были лужи, мокрые ветки, серое небо, а сегодня – солнечные лучи за окном, теплый влажный воздух и привычный шум с улицы: черногорцы громкие, как итальянцы, обсуждают всё подряд на повышенных тонах, но атмосфера уже совсем другая. Даже горы выглядели иначе – снег почти растаял, и они вдруг стали как будто ближе, теплее и не так давили на настроение.

Я открыла новости, увидела очередной виток заголовков, закрыла. Проверила почту, пролистала телеграм-чаты – за неделю всё слилось в один непрерывный поток пересылок, вопросов и ссылок на сайты с “официальными источниками”.

Скука плюс фоновая тревога: ощущение, будто не живёшь, а стоишь в длинной очереди и бесконечно чего-то ждёшь.

В этот момент завибрировал телефон.

– Ты готова? Я приеду через минут 15.

– Да, почти, – быстро ответила я и пошла собираться.

Пригладила волосы руками, на лицо нанесла минимум косметики – немного пудры, подводка для глаз и помада. Поймала в зеркале отражение: слегка уставшее, но не раздражённое. Посмотрела на себя чуть дольше, чем обычно, будто пытаясь вернуть ту лёгкость, которая у меня была до переезда. Вроде бы выглядела нормально.

В целом, неплохо.

Взяла сумку, надела сабо, проверила – телефон, помада, всё на месте.

Перед выходом задержалась в коридоре. Заглянула на кухню: чайник, миска для кошки, кружки после завтрака – всё как всегда.

______

У подъезда уже стоял белый Mercedes S-класса – чистый, блестящий, сразу бросался в глаза среди местных черногорских машин. Мне вообще всегда нравились мерседесы, классная марка. Правда, если бы я выбирала себе, то мечтала бы о теплом коричневом цвете и рыжем салоне, но белый тоже смотрелся эффектно. Приятно, когда кто-то приезжает за тобой на такой машине – даже если это просто свидание.

Мужчина стоял, прислонившись к капоту, будто это его естественная поза. Высокий, спортивный, аккуратная стрижка, лёгкая щетина, спокойная полуулыбка и тот самый вайб из Tinder – но в жизни к его образу добавлялась какая-то своя ирония. Его точно можно было снимать для разворота журнала Tatler.

– Привет! Я Андрей, рад знакомству, – протянул руку.

– Привет, я Агата, – чуть улыбнулась.

Он открыл передо мной дверь – спокойно, без театральности. В салоне пахло кожей и чем-то сладким, вроде инжира или селективного парфюма. Я пристегнулась, он сел за руль. Машина тронулась мягко, никаких рывков.

– Ты давно тут? – спросил он, когда выехали со двора.

– Нет, пару недель всего. Мы только переехали.

– А я уже три года. У меня тут две виллы: одну сдаю, во второй сам живу, рядом с HDL.

– Сдаёшь сейчас кому-то?

– Да, там беженцы из Украины, IT-шники. Прилетели компанией, с семьями. Увидели мою виллу, постучались. Оказалось, искали дом на ПМЖ. Заплатили за год вперёд. Мне удобно, а они отличные ребята. Первый раз так легко сдал, сразу все три этажа! Представляешь?

Я кивнула. Он говорил об этом спокойно, но было видно – ситуация для него новая. На секунду мелькнула мысль: интересно, как вообще можно так быстро обустроиться в чужой стране. Но я не стала спрашивать – мне было достаточно просто слушать его рассказы. Тогда это казалось обычной деталью.

Приехали в Порто Монтенегро – местный «лакшери» район: порт, рестораны, яхты, идеальная чистота и полный контраст с обычной черногорской жизнью. Набережная была как с картинки из путеводителя: белые катера, кофейни, пальмы, блестящие витрины бутиков. Людей немного – сезон ещё впереди.

Я смотрела на воду, на яхты, слушала, как Андрей рассказывает про работу, переезд, виллы. В целом, разговор двух взрослых людей: каждому есть что сказать, но можно не раскрывать все карты сразу. Потом выбрали ресторан и сели ужинать. Я взяла бокал вина, он тоже.

– Не боишься пить за рулём? – спросила я.

Он усмехнулся, чуть приподнял бокал и, почти не глядя, бросил:

– Я ничего не боюсь.

В его голосе было столько легкости и внутренней дерзости, что спорить сразу расхотелось.

Мы сидели, время от времени попивая вино, а разговор становился всё более лёгким – скованность первого свидания незаметно ушла.

Он вспоминал своё детство, как переезжал с родителями с севера в Москву, как работал в строительстве, истории про тендеры – смешные и не очень. Я слушала, потому что о себе рассказывать не хотелось, а он особо и не расспрашивал. Даже удобно.

Когда ужин подошёл к концу, Андрей предложил:

– У нас на вилле сегодня вечеринка, много людей. Хочешь заехать? Познакомишься с ребятами.

Я сделала паузу для приличия, но решение уже приняла.

– Конечно, почему бы и нет.

Страха или неловкости не было совсем – скорее наоборот, мне было спокойно и любопытно. Будва – город маленький, двадцать пять тысяч человек, здесь все быстро узнают друг друга.

В Москве или Екатеринбурге можно раствориться, а тут любой новый человек – уже почти свой.

На обратной дороге я смотрела в окно: море справа, горы слева, солнце садилось. В машине играла музыка – что-то из русского рока, но я не вслушивалась в слова. Было приятно ехать по этому серпантину и не думать о делах, о новостях, о визаранах и политике. В этот момент я поймала себя на мысли, что мне наконец-то вновь спокойно, интересно, и тревога где-то там, далеко. Никто не понимал, что будет дальше, но сегодня хотелось просто жить – и пусть эта жизнь начинается с ужина, белого Мерседеса и вечеринки у айтишников.

Казалось, этот вечер обещал быть необычным – или, по крайней мере, запоминающимся. Когда солнце окончательно село, и за окном сгустилась ночь, мы доехали из Тивата до Будвы. Город утонул в темноте, фонари бросали жёлтые блики на пустые улицы, а из открытых окон доносились обрывки разговоров. Мы свернули с Медитеранской улицы, припарковали машину возле ворот и подошли ближе. На вывеске у дома было написано: "Вилла Бахус". Тогда это название показалось просто забавным – греческий бог вина и веселья, вечер, Черногория, новая компания. Кто бы знал, как всё дальше повернётся.

– Заходи, – сказал Андрей, открывая ворота.

Я оказалась на территории сразу двух вилл. Слева от забора располагалась что-то вроде мини-сада: между оливковыми деревьями висел гамак, под которым спала полосатая кошка, на столе для настольного тенниса кто-то забыл ракетки и бутылку воды. Здесь, как в Стамбуле, кошки всюду, и их тут реально море. Пахло свежескошенной травой и сигаретами. Далеко за забором кто-то гудел на мотороллере – в Черногории все спешат медленно. Воздух был пропитан запахом моря, а шум цикад не стихал даже ночью.

Дальше – белая трёхэтажная вилла с большой террасой, огороженной массивными бетонными колоннами. Для России подобная архитектура – редкое явление, а для Черногории абсолютно в порядке вещей.

На террасе за круглым столом, усыпанным картами и жетонами, уже шла азартная покерная баталия:

– У меня старший стрит, я победил!

– Нет, у тебя стрит от туза до пятёрки, а у меня – от двойки до шестёрки. Деньги мои! – спорили два мужских голоса, смеясь.

Андрей сделал небольшую паузу, и с широкой улыбкой начал представлять:

– Ребята, знакомьтесь! Это Агата, сегодня моя гостья.

– Привет! – первый поднял глаза парень с короткой стрижкой, – Денис.

– Макс, – улыбнулся следующий, слегка кивая.

– Женя, – добавил парень в яркой футболке.

– Влад, – махнул рукой последний, высокий, с тёмно-русыми волосами и шутливым выражением лица.

Я обратила на него внимание почти сразу. Как выяснилось потом, ему было всего двадцать восемь, но в тот вечер он удивительно напоминал моего друга – Валеру: светлая кожа, тёмные волосы, рукав из татуировок, а главное – добрые, почти детские карие глаза. Был в нём что-то неуклюже-мягкое, несмотря на внушительную комплектацию. Забавный малый.

Компания за столом этим не ограничивалась – помимо парней здесь были и девушки, и даже ребёнок. Андрей продолжил знакомство:

– А это Марина и Сергей, – он кивнул в сторону пары, – муж и жена, а с ними Лёша, их сын.

Рядом ещё одна девушка с длинными тёмными волосами улыбнулась мне:

– Оля, я девушка Влада.

– Все эти ребята работают в украинской партнёрке XBit, – пояснил Андрей. – Вот им и сдаю виллу.

– Столько народу! – искренне удивилась я. – Классно, что вы переехали такой большой компанией.

– Это ещё не все из киевского офиса, – отозвалась Марина. – Ксюша с Аленой скоро придут, в магазин за вином ушли.

– Хочешь пива или вина? – обратился ко мне Андрей.

– Белого, если есть. Если нет – и красное подойдёт.

– Сейчас организуем, – кивнул он и ушёл в сторону второй виллы, где, как я уже поняла, жил сам.

Я осталась за столом с ребятами и быстро втянулась в разговор. Они рассказывали, как экстренно перебирались в Черногорию, искали жильё и офис, как за пару недель их большая компания буквально разделилась: часть оказалась здесь, а другая часть уехала в Дубай. За столом периодически вспыхивали новые истории – кто-то делился, как покупал билет в последний момент, кто-то смеялся над бюрократией на границе. В воздухе, несмотря на усталость и общую тревогу, ощущалось лёгкое воодушевление: люди просто радовались жизни и казалось, что все не так уж и плохо.

Следующие полчаса пролетели незаметно – кто-то ругался на покерную удачу, кто-то обсуждал последние мемы из рабочих чатов, кто-то строил планы на жизнь здесь, в новой стране. Я успела перекинуться парой слов с каждым, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать: вокруг нормальные, лёгкие на подъём люди, без зажатости, без напряжения, все по-своему интересные, умеющие смеяться и поддержать разговор. Атмосфера была близкой, весёлой и расслабленной. Никто не хотел фокусироваться на том, что происходило вчера, сегодня или произойдёт завтра за пределами этой виллы. Все просто хотели жить.

Через какое-то время Андрей позвал меня наверх:

– Пойдём, покажу тебе свой дом. Здесь, конечно, весело, но наверху потише.

Мы поднялись на третий этаж. Несмотря на две виллы и три этажа в каждой, жил он именно во второй, наверху. Честно, оказавшись там, я удивилась: это не просто этаж – это полноценная большая квартира, метров сто восемьдесят, если не больше, плюс два балкона. Планировка свободная, ощущение простора, кругом окна, воздух. Вышли на балкон – огромный, с ротанговой мебелью, мягкими пледами и приятным светом от уличных фонарей. Мне такое очень по душе.

Внизу всё ещё доносился смех, мерцал ночной город, горы на горизонте выглядели почти чёрными силуэтами. На балконе обстановка была максимально романтичной: бокалы, плед, балканский воздух и хороший разговор. За эти четыре часа Андрей успел мне действительно понравиться. Он оказался не только весёлым собеседником, но и человеком с огромным кругозором: любил путешествия, разбирался в брендах, легко говорил о бизнесе, политике, культуре. Был в нём тот самый харизматичный драйв, когда хочется слушать дальше.

Время летело незаметно: кажется, мы болтали обо всём – и про Россию, и про Украину, и про новые законы, и даже про балканские свадебные традиции. Бокал вина приятно согревал, вечер становился всё уютнее, всё свободнее. Я уже почти позволила себе поверить, что вот, может, что-то хорошее начинается.

В какой-то момент мы поцеловались. Всё шло к тому, чтобы закончить эту историю словами "была страстная ночь и всё такое", но… вдруг он остановился.

– Подожди секунду, – сказал Андрей, и вышел на кухню.

Я осталась сидеть на балконе, смотрела на огни ночного города. Воздух был прохладным, с моря доносился шум, где-то внизу лаяла собака. Ребята на вилле уже начали расходиться – их голоса почти стихли. Андрей вернулся – в руках у него была бумага для табака и какая-то круглая штука.

– Это гриндер, – объяснил он, начав что-то аккуратно крутить.

Я удивилась – зачем? Тут же сигареты. Но он достал из кармана небольшой пакетик: марихуана.

– Ты знала, что весь наркотрафик в Европу идёт из Албании через Черногорию? – спросил он буднично, словно обсуждает, какой кофе я предпочитаю – на миндальном или обычном молоке.

– Нет, не знала, – честно ответила я, не сводя с него глаз.

– Здесь наркотики каждый день перевозятся тоннами. Будешь? – он протянул мне только что скрученный косяк.

– Нет, спасибо, я не курю, – улыбнулась я. – У меня от этого крыша едет, не умею.

– Ну, как хочешь, – пожал он плечами, закурил, глубоко затянулся, отпустил голову на спинку кресла.

– Охеренный стаф, – выдохнул с удовольствием.

Я просто молча сидела, пила белое вино и думала: "Блин, очередной наркоман". В этот момент все мои розовые очки слетели.

Я не хочу этого снова.

Глава 4

Я не осталась у него. Была глубокая ночь, когда я попрощалась с Андреем и пошла пешком по мосту от виллы «Бахус» в сторону автовокзала и дальше – домой. Минут пятнадцать ходьбы – не так уж много, но и не в двух шагах. Достаточно, чтобы остаться наедине с собой и под тихий плеск волн разобрать в голове сегодняшний вечер.

Будва спала – редкие фонари отбрасывали на мост длинные, дрожащие тени, а с моря тянуло влажным, прохладным ветром. После московской суеты эта тишина казалась почти нереальной – как будто попала в чужой сон.

Андрей, конечно, предложил проводить, но после истории с косяком мне хотелось ровно противоположного – тишины и одиночества. Он сказал, что позвонит завтра. Я кивнула и пошла прочь, слыша за спиной, как скрипят ворота виллы.

Не буду врать – в голове ещё звенело от вина, но морской бриз медленно прояснял мысли, выветривая остатки опьянения, словно сквозняк, гуляющий по пустой комнате.

Шла и думала: вот он, взрослый мужик, 37 лет, свободен делать что хочет. Не ребёнок. Но вопрос ведь не в нём, а во мне – как мне к этому относиться? Мне оно надо?! Я слишком хорошо знаю, к чему может привести подобный образ жизни… Ненавижу наркоманов.

До сегодняшнего знакомства с ним и своего переезда в Черногорию я восемь лет была в отношениях с таким же вот – марихуановым наркоманом. Все они, как один, говорят: «Марихуана – это не наркотик». Но я видела на собственном опыте, что это ложь. Сначала куришь полкосяка, потом косяк в день, потом тебе уже надо два, три, четыре… А потом кажется, что травка «уже не вставляет», и ты начинаешь искать для себя более тяжёлые допинги.

А вместе с этим – психика в клочья, эмоции на качелях: от спокойствия до истерики за десять секунд. Как у «Феррари» до двухсот. Я знаю, о чём говорю. Сначала ты ловишь его расслабленную улыбку, а через несколько часов, на отходняках, он уже орёт так, что дрожат стены. И всё это сопровождается киданием вещей, обвинениями, потом извинениями, слезами и клятвами, что «это в последний раз». А через два дня – всё сначала.

Мы расстались за год до моего переезда в Черногорию, но весь этот год, прямо или косвенно, он всё равно оставался в моей жизни. Неудивительно: познакомились в шестнадцать, встречаться начали в двадцать, прожили вместе восемь лет. И вот мне почти тридцать – я никогда не была замужем, но уже успела отмотать полный срок в тюрьме под названием «созависимые отношения».

Такие, как я, нынче зовутся «созиками» – от «созависимый». Почему именно так? А потому что тебе не всё равно. Как уже сказала ранее, мы были знакомы с шестнадцати – конечно, мне было не всё равно. Созики всегда пытаются спасти зависимых: отправить их к психологу, психиатру, в рехаб или ещё куда. Я доходила до того, что даже «сдавала» его его собственной матери: "Сделайте хоть что-нибудь, я уже не могу."

Но ей, видимо, это было неинтересно. Не скажу, что она не любила своего сына – возможно, любила, но по-своему. Просто ей было интереснее выстраивать свою личную жизнь, чем заниматься сыном.

Любовь к нему, как к мужчине, умерла ещё на втором году отношений. Но остался страх. Страх остаться одной, страх признать, что ошиблась. Последние годы мы уже тупо терпели друг друга. Я выбрасывала его вещи из дома, всякий раз, когда он приходил обдолбанный, а он возвращался обратно. Спокойно мог ударить во время вспышек ярости – а я всё равно прощала.

В последний год отношений, я уже была откровенно толстой (вес за пару лет подскочил с 56 до 75 кг), покрылась прыщами, с расковырянной кожей (дерматилломания – так это называется) и вечно красными глазами. А потом, в какой-то момент, поняла: если продолжу спасать его, закопаю себя и свою жизнь окончательно.

И тогда я пошла к психологу. На протяжении года – два раза в неделю. Сначала просто ревела навзрыд и жаловалась на то, какой он «плохой», а я «жертва». Потом мы начали работать. Она учила меня смещать фокус – не на него, а на себя. С его жизни – на свою. И через какое-то время я смогла наконец-то выйти из этих отношений.

Не скажу, что ему было всё равно или он грустил – нет. Скорее, знаете, это напоминало ребёнка, который всё время плачет, пытаясь привлечь внимание, а ты его игнорируешь. И в какой-то момент он понимает, что это бессмысленно, и замолкает. Именно так было в нашей паре.

Когда мы расстались, он ещё звонил, говорил что-то вроде: Я обдолбанный, приезжай. Или ещё какую-то хрень, которую я уже и не помню. Даже мерзко вспоминать. Но… я научилась выбирать себя. И горжусь, что в последний наш телефонный разговор, при очередной подобной манипуляции, у меня хватило храбрости ответить: Спасай себя сам.

После этого он пропал, и я его больше не видела. Ну а сама, как вы уже знаете, оказалась здесь, в Черногории.

И вот теперь вопрос: стоит ли после всего этого снова подходить к краю той же пропасти? Андрей – взрослый, умный, харизматичный. Но он курит. Пусть даже только траву. Может ли за этим стоять всё то же дерьмо, что я видела раньше?

Мысли крутились по кругу. – Он не такой, он старше, у него всё есть. Он уверен в себе, у него нет этой подростковой злости, что была у того. – А если он всё-таки такой же? Хочешь второй круг ада? – Но ведь с ним легко, он интересный, тянет к нему, как магнитом. – Легко? Пока всё красиво. А потом? Опять крики, злость, вещи в стену? – Может, он просто расслабляется так, не больше. У всех есть свои слабости. – Да, а у тебя – привычка спасать утопающих. И чем это закончилось в прошлый раз? – Но я изменилась. Я уже не та, что раньше. Я смогу поставить границы.

Я шла и спорила сама с собой на каждом шагу. То вспоминала, сколько сил ушло, чтобы вылезти из прошлого, то ловила себя на том, что мне безумно хочется верить в лучшее.

Оказавшись дома, я вышла на балкон, закурила, посмотрела на тёмную, сонную Будву. Ответа не было. Я решила, что продолжу общение и пока просто возьму на себя роль «наблюдателя». Если в нём есть гниль – она быстро проявится.

Я затушила сигарету и вернулась в комнату, где моя младшая сестра сопела, уткнувшись носом в подушку. И впервые за долгое время я почувствовала что-то, похожее на спокойствие. Домашняя тишина обволакивала лучше любого пледа.

_______

– Девочки, встаааём! Хватит спать! – голос мамы вломился в сон, как сирена, без всяких «пожалуйста» и «доброе утро». Такой же громкий, уверенный и абсолютно бесцеремонный, каким он был всегда, ещё с тех времён, когда мы с сестрой были мелкими и жили в Екатеринбурге.

Дверь в нашу уже будванскую комнату распахнулась без стука – мама, как и в детстве, напрочь игнорировала факт, что мы уже взрослые и в состоянии сами решать, когда вставать. Или не вставать.

Я зажмурилась и с силой натянула подушку на лицо, пытаясь отгородиться от этого утреннего вторжения. Голова гудела глухо и монотонно, как пустое железное ведро, по которому кто-то медленно бьёт ложкой.

– Встаеееём! Время уже одиннадцать! Всю жизнь проспите! – не унимался наш «плохой полицейский» – так она любила называть себя, когда брала на себя роль домашнего диктатора.

Хочешь не хочешь, а придётся. Я осторожно приподняла подушку и косым, почти мстительным взглядом посмотрела на соседнюю кровать – там уже сидела сестра, бодренько листая соцсети.

Попытка поднять голову закончилась ощущением, будто она весит тонну и держится на шее исключительно по инерции. Да, вино – напиток благородный, но в больших дозах превращается в орудие пытки.

«Срочно янтарную кислоту», – мрачно подумала я, соскальзывая с кровати. Накинула растянутое худи, которое помнило ещё мои московские ночные посиделки, сунула ноги в старые тапки и поплелась туда, где уже витал густой запах кофе. По дороге зацепилась плечом о дверной косяк – реакция еще была на уровне «автопилота».

На кухне жизнь кипела: отец разговаривал с Алисой, моей самой младшей сестрой, о какой-то музыкальной группе, мама сидела за столом, вальяжно облокотившись и с видом победителя потягивала кофе. Увидев меня, она хищно прищурилась, как кошка, заметившая мышь, и едва заметно улыбнулась.

– Ну что, как головка? – протянула она, явно смакуя момент.

– Не спрашивай, – буркнула я, наливая себе чашку. Горячий, крепкий и чёрный, как асфальт, кофе. Сделала первый глоток, будто пытаясь оживить себя из состояния «полутруп». Руки дрожат, в висках гул. И всё же, как любой заядлый курильщик, я потянулась за сигаретой – начинать своё утро без этого было бы всё равно что пытаться дышать без воздуха.

Через час после того, как я кое-как вернулась в человеческий облик, зазвонил телефон.

– Привет, как ты? – бодрый голос Андрея резанул, как солнечный свет в глаза с похмелья.

– Лучше некуда, – буркнула я, вложив в каждое слово столько сарказма, что им можно было бы намазать целый тост.

– Так и подумал, – усмехнулся он. – Ну, собственно, для этого и звоню. Давай позавтракаем вместе?В «Розмарине». Там драники, которые лечат даже похмелье.

– Это научный факт?

– Личный опыт.

– Ну давай.

– Отлично. Через полчаса встречаемся там, – сказал он и отключился.

Я отложила телефон и поплелась приводить себя в порядок. Мысли отказывались анализировать хоть что-то серьёзнее, чем выбор между апельсиновым соком и бокалом шампанского. В идеале – и то, и другое.

Лёгкий гул в висках всё ещё напоминал о вчерашнем, но осознание, что в моей жизни появилось что-то, кроме бесконечных новостей о войне, – новая компания, наконец-то социализация и предвкушение свежих драников – действовало лучше любого аспирина.

Сегодня я точно не в форме для флирта, зато вполне готова просто раствориться в общем гуле голосов и запахе горячего кофе.

И всё же, где-то на краю сознания зудела мысль: интересно, каким он будет сегодня – всё таким же лёгким и обаятельным или в нём уже проявится что-то, от чего стоит держаться подальше?

Я поправила волосы, накинула лёгкую куртку и, выходя из дома, поймала себя на ощущении, будто день обещает быть длиннее, чем обычно. И, возможно, куда насыщеннее, чем я предполагала утром.

Глава 5

Двумя неделями позже.

Солнечное воскресное утро заливало Черногорию мягким золотым светом. Конец марта – казалось, сама природа решила объявить: зима окончена, можно жить. Воздух был свежим, но уже тёплым; пахло морем и чуть влажной после ночной росы землёй. По улицам гуляли люди: кто-то с бутылкой воды, кто-то с пакетами из пекарни. Смех, голоса, лай собак, лёгкая музыка из чьего-то окна – всё это сливалось в радостный, почти летний шум.

Русские и украинские беженцы, застрявшие здесь с начала войны, уже обжились: кто-то подружился, кто-то нашёл любовь, кто-то просто приспособился. Черногорцы же жили в предвкушении туристического сезона. Ещё чуть-чуть – и узкие улицы Будвы снова будут забиты отдыхающими, а вместе с ними придут деньги. Три месяца работы – и девять месяцев можно расслабленно пить кофе в тени апельсиновых деревьев. Рай для тех, кто умел жить режиме "полако*".

Я шла вниз с горы от маникюрщицы, с которой познакомилась пару дней назад в одном из будванских телеграм-чатов. Настроение было лёгким, почти беззаботным. В наушниках играла испанская гитара, солнечные блики плясали на тротуаре, и казалось, ничто не может испортить этот день.

«Так… а ведь я совсем рядом с виллой Андрея. Надо бы зайти», – мелькнула мысль.

Ориентировалась я всё ещё плохо – Черногория казалась мне запутанным лабиринтом улочек и тропинок, – но я знала, что до «Бахуса» отсюда минут пять. К тому же вчера я оставила у него кардиган. Почему бы не забрать?

Ворота виллы отозвались тихим скрипом. Со вчерашнего дня, да и с момента моего знакомства с Андреем, двор никак не изменился: плитка, залитая солнцем, гамак между деревьями, миска для кошки под теннисным столом. Слишком спокойно. Я уже шагнула к первой вилле – и на меня почти налетел Денис.

– Ты знаешь номер службы спасения? – голос сорванный, лицо белое, глаза как стекло.

– Сто двадцать четыре, – сказала я автоматически. – Что случилось?

Он проигнорировал мой вопрос, как будто не слышал его. Резко развернулся и рванул в сторону первой виллы. По дороге, почти на бегу, вытащил из кармана телефон, неловко зажал его между пальцами, пока другой рукой уже набирал цифры. Пальцы дрожали, он чуть не промахнулся, но, сжав зубы, вбил нужную комбинацию и поднёс трубку к уху, даже не сбавляя шаг.

– Хало, добар дан! Брзо помоч, молим! – тараторил он, выхватывая слова то на сербском, то на английском. – Эмбуланс, плиз! Мэн нот бризинг! Вилла «Бахус», ниар HDL, Будва! Ви спик рашн? Инглиш? Плиз, ай донт андерстенд, ми нид самван ху спик рашн ор инглиш!

Я пошла за ним, и солнечное утро словно оборвалось. Будто кто-то выдернул шнур из розетки – свет потускнел, воздух стал тяжёлым, а в груди появилось ощущение, что я шагнула в холодную воду.

Терраса встретила нас полной тишиной. Ещё вчера здесь гремели фишки, кто-то бренчал на гитаре, пахло грилем и сладким дешёвым вином. Сейчас – скатерть с пятнами, недопитые бокалы, переполненная пепельница, бутылка «Джека» и Влад – сидит у стола, голова свалилась на грудь, руки неудобно висят.

Первые секунды мозг пытался найти привычное объяснение: заснул, перебрал. Сейчас услышит наши голоса, придёт в себя, скажет, что напился вчера и всё ок. Но тишина была другой. И цвет губ – серо-синий. И кожа – тусклая, застывшая.

– Влааааад! Влад,очнись! – позвала я, наклоняясь к нему так близко, что почти касалась лбом его виска.

И тут в телефоне прозвучал голос диспетчера:

– Алло, слушаю, – женский голос диспетчера на русском был собранным. – Говорите точный адрес. Человек в сознании?

Денис включил громкую связь, посмотрел на меня.

– Вилла «Бахус», рядом с HDL в Будве, – отчётливо повторил он. – Человек без сознания.

– Дышит?

Я выпрямилась и мы оба уставились на грудь Влада – она не двигалась.

– Не дышит, – сказал Денис, уже ровно. – Пульса нет.

– У вас есть аптечка? Дефибриллятор? Какие-то лекарства?

– Ничего, – ответила я.

– Ничего, – повторил Денис.

– Слушайте внимательно, – голос диспетчера стал на полтона жёстче, но оставался спокойным. – Положите человека на пол на спину. Освободите грудную клетку. Я буду считать, вы начинайте компрессии по центру груди. Глубина нажатия – пять сантиметров, ритм – быстро, примерно как «стук – два – три». Оставайтесь на линии и считайте вслух.

Мы переглянулись. Денис положил телефон на стол, не прерывая громкой связи, и наклонился к Владу. Я подошла с другой стороны, и мы вместе осторожно переложили его на пол. Голова безвольно качнулась, руки повисли.

– Готовы? – спросила диспетчер. – Начинаем. Считайте.

Я поставила ладони одна на другую на центр груди и надавила. Под пальцами хрустнуло – я вздрогнула.

– Это… это что?! – недоумённо спросил Денис, глядя на меня; глаза у него были круглые, как евровая монета.

– Это нормально, – сказал ровный голос в трубке, видимо поняв, о чем идет речь – Рёбра могут трескаться. Продолжайте. Счёт!

– Раз… два… три… – Денис говорил громко, будто отдавал команды. – Четыре… пять… шесть…

Я давила, давила, давила – двадцать, тридцать, сорок. Лоб залило потом, руки ныли.

– Дышать ртом не надо, – предупредила диспетчер. – Только компрессии. Смена каждые две минуты. Есть, кому сменить?

– Я смогу, – сказал Денис, опускаясь на колени. – На «раз-два-три» – смена.

– Раз, два, три, – мы поменялись местами. Я отступила на шаг, выпрямила спину, чувствуя, как ломит поясницу, и снова посмотрела на лицо Влада. Оно было странно спокойным, как у спящего подростка после бессонной ночи. Только цвет губ выдавал всё.

– Скажите, когда вы видели его в последний раз? – диспетчер спрашивала чётко, без пауз.

– Вчера ночью, – выдохнул Денис, давя ритмично. – Пили… Я ушёл под утро.

– Он жаловался на что-то? Сердце, голова?

– Нет… Мы… – он запнулся. – Мы просто пили, блин.

– Скорая и полиция выехали, – сказала диспетчер. – Продолжайте, не останавливайтесь. Я с вами, на связи.

Где-то за воротами заскрипел гравий – быстрые шаги. В щель ворот проскользнули двое: Сергей в беговой майке и его сын Лёша – на шее наушники, в руке бутылка воды. Они замерли у порога.

– Лёша, иди в дом, – голос Сергея был жёстким, без лишних слов. – Сиди в комнате и не выходи, пока я за тобой не приду.

Мальчишка побледнел, кивнул и, стараясь не смотреть на тело, быстрым шагом обогнул террасу, проскочил мимо и юркнул за дверной проём.

– Что случилось? – Сергей подскочил, упал на колени рядом. – Боже… Влад…

– Компрессии, – я коротко пояснила. – Смена каждые две минуты.

– Я возьму следующий круг, – он кивнул, будто это как-то поможет.

Минуты растянулись в вязкую ленту. Денис, потом Сергей, потом снова я. Счёт, нажатия, хриплое дыхание, стук крови в висках. В голове в такт билась одна мысль: «Только бы вдохнул. Ну хоть дёрнулся бы». Он не дёргался.

Сирена разрезала утро; звук сначала откуда-то вдали, потом – совсем близко. По плитке загрохотали ботинки. Двое медиков в зелёных куртках и женщина – фельдшер с чемоданчиком – влетели на террасу.

– Отойдите, – коротко. – Кто делал компрессии? Сколько по времени?

– Мы, – ответили одновременно.

– Минут десять–пятнадцать, – сказала я, мельком глянув на телефон – на самом деле больше.

– Продолжаем, – мужчина мягко пододвинул меня плечом, второй уже распаковывал дефибриллятор. – Маску. Пульсоксиметр. Готовь адреналин.

Щёлкнули ножницы – ткань футболки разошлась. Холодные липучки электродов легли на грудь. Аппарат пискнул, зажужжал. Мы замерли. На экране побежала прямая, тоскующая линия с редкими зубцами.

– Сердце не работает, – спокойно сказал один из медиков – Разряд не поможет. Продолжаем массаж и вентиляцию. Вводите адреналин.

Они действовали чётко и быстро: надавливали на грудь, вдували воздух через специальную маску, вводили лекарство – и снова надавливали. Время будто перестало идти. Я стояла у стола и просто наблюдала, повторяя в голове каждое их движение, как будто от этого что-то могло измениться. Денис сидел, уткнувшись руками в лицо, Сергей стоял, скрестив руки.

– Время? – спросил мужчина

– Одиннадцать ноль семь, – ответил молодой парень.

– Ещё три минуты – и проверим снова.

Где-то за спиной хлопнули входные двери второй виллы – это был Андрей. Он окинул взглядом всё происходящее и встретился со мной глазами.

– Что… – начал он и осёкся.

Я покачала головой, явно давая понять, что сейчас – не лучшее время что-либо объяснять.

– Оценка? – произнесла фельдшер. Аппарат жужжал, экран почти не мигал.

– Асистолия*. Признаки биологической смерти, – ответил мужчина – Время констатации смерти – одиннадцать двенадцать.

На террасе стало очень тихо. Даже птицы, казалось, перестали щебетать. Фельдшер достала из чемоданчика одноразовую простыню и аккуратно накрыла ею грудь Влада, оставив лицо открытым на секунду, потом закрыла и его.

– Полиция в пути, – добавила она, глядя на нас. – Никто никуда не уходит. Документы погибшего у кого?

Мы переглянулись.

– У него… в комнате… наверное, – выдавил Андрей. – Я… принесу.

– Подождите полицейских, – ответила женщина. – Кто первым его нашёл?

– Я, – сказал Денис, сглотнув слюну. – Я и Агата. Вышел курить, увидел его, и тут она вошла… Мы сразу позвонили…

Голос его звучал так, будто принадлежал другому человеку.

– Воду попейте. Дышите. Это важно и вам, и нам, – сказала фельдшер, увидев, как его начинает трясти от волнения.

С улицы донёсся ещё один звук сирены – короче, резче. На террасу вошли двое полицейских в тёмно-синих костюмах; с ними – мужчина постарше, в гражданском, с папкой. Они подошли к медикам, перекинулись несколькими сухими фразами. Потом старший повернулся к нам.

– Добар дан. Я – инспектор Милошевич. Сейчас нам нужно оформить место, взять короткие показания, проверить документы. Прошу всех сохранять спокойствие и не трогать ничего на столе и вокруг. Телефоны пока отложите.

Мы молча кивнули. Денис рефлекторно потянулся было положить телефон, но остановился, вспомнив слова инспектора, и просто опустил руки. Андрей сделал шаг вперёд.

– Он… вчера… – голос сорвался. – Вчера всё было нормально.

– Вы расскажете, – мягко сказал инспектор. – По очереди. Сначала кратко: кто вы, когда видели его в последний раз, что происходило утром.

В этот момент из глубины дома послышался быстрый, ритмичный стук каблуков по мраморной лестнице – кто-то стремительно спускался с третьего этажа. Через несколько секунд в проёме появилась Оля. Она остановилась на последней ступеньке проема, вцепившись пальцами в перила, и взгляд её мгновенно упал на тело, лежащее на полу. По торчащим из-под накинутой простыни ботинкам она сразу поняла: это был Влад.

Её лицо побледнело до мелового оттенка, губы дрогнули, но ни звука не сорвалось. Резко шагнув вперёд, она будто хотела броситься к нему, но медик мгновенно перехватил движение, выставив руку – мягко, но твёрдо преграждая путь.

– Нельзя, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Мы работаем. Сейчас к нему подходить нельзя.

Оля застыла, словно наткнулась на невидимую стену. Закрыв рот ладонью, она медленно отступила назад и прижалась спиной к колонне. Плечи мелко дрожали, взгляд метался, но глаза будто не отрывались от неподвижных ботинок под простынёй.

Инспектор тем временем уже просил Андрея: «Документы, договор аренды, ключи, список, кто вчера был». Андрей молча кивнул и ушёл в дом.

Солнце по-прежнему падало на террасу. Пыль в воздухе блестела так же, как час назад. Где-то рядом за забором смеялись туристы. Мир жил своей обычной жизнью, и это почему-то казалось особенно жестоким.

Я посмотрела на закрытое простынёй тело, потом – на Дениса, который держал стакан с водой двумя руками, чтобы не пролить, потом – на Олю, застывшую с пустым взглядом. В голове шевельнулась мысль: жизнь ещё секунду назад была про маникюр, солнце и испанскую гитару. И вот – стала про белую простыню и вопросы инспектора.

– Нам всем придётся проехать в участок для формальных показаний, – спокойно сказал Милошевич. – Чуть позже. Сейчас – дождёмся криминалистов.

Он развернулся, чтобы переговорить с фельдшером. Андрей вернулся с документами и положил их на край стола – аккуратно, рядом с пепельницей. Его рука задержалась на секунду в воздухе, будто он хотел что-то убрать, поправить, – но передумал.

Инспектор поднял голову:

– Никто не трогает, – повторил он уже для всех.

Оля вытерла щёки тыльной стороной ладони и, глядя в пол, едва слышно сказала:

– Он… боялся умереть во сне. Всегда… боялся.

Никто не ответил. В её глазах застыл не просто шок – там было что-то глубже: смесь боли, растерянности и, как мне показалось, полного непонимания того, как быть и что делать.

Я сразу вспомнила наш утренний разговор в «Розмарине» пару недель назад и её историю про «один раз у подруги». Тогда, за чашкой кофе, под гул чужих разговоров, её история казалась всего лишь очередной женской драмой – немного грустной, но обыденной. Сейчас, глядя на её побелевшее лицо и пустой взгляд, я вдруг поняла: в тех словах было больше смысла, чем я тогда смогла услышать. И, возможно, теперь уже поздно задавать правильные вопросы.

*полако (polako – срб.) – «медленно, не спеша; потихоньку, постепенно; спокойно, без паники»

* асистолия – мед. отсутствие электрической активности сердца, полная остановка сердечной деятельности

Глава 6

РОЗМАРИН

Когда я вошла в “Розмарин”, взгляд сразу зацепился за знакомые лица – ту самую компанию, с которой мы вчера познакомились. Народ уже расселся за сдвинутыми вплотную тремя столами – для небольшого заведения это было почти как перестановка мебели в гостиной.

Внутри было полумрачно и уютно. Стены, окрашенные в глубокий тёмно-зелёный цвет, создавали ощущение тихого вечера, даже несмотря на то, что за окном стоял день и во всю светило солнце. Барная стойка напоминала ирландский паб, а на стенах соседствовали старые постеры и небольшие экраны, на которых шли клипы Криса Ри и других исполнителей из 80-х и 90-х.

В Черногории у кафе особый музыкальный вкус – модных чартов здесь почти не услышишь, мелодии живут в ритме polako*, и этот ритм будто просачивается в воздух.

Андрей заметил меня первым: чуть приподнялся со стула и жестом руки пригласил к столу. Я ответила улыбкой и пошла к нему – в следующий миг он уже придвинул стул, и я оказалась за столом, среди новых, но уже почти родных лиц.

Андрей сидел с торца, как хозяин праздника. Напротив – Влад и Ольга, дальше – остальные.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – кивнула Ольга.

– Рад тебя видеть, – добавил Андрей, улыбнувшись так, что в улыбке было и тепло, и чуть-чуть озорства.

Да, всё же нравится он мне, – мелькнула мысль, пока я делала вид, что внимательно изучаю меню.

– Значит, драники? – уточнила я, отрывая взгляд от страницы.

– Конечно. Тут настоящие белорусские, со сливочным грибным соусом. Ты обязана их попробовать, – сказал Андрей.

– Здесь вообще вкусно, как дома, – подхватила Ольга, делая глоток кофе.

– Будто ты дома готовишь, – усмехнулся Влад, не поднимая глаз от телефона.

Ольга замерла на секунду, поставила чашку на стол чуть громче, чем стоило, и резко повернулась к нему:

– Слушай, если бы мой мужчина завтракал дома, а не у каких-то «левых баб», я бы, может, и готовила.

Её фраза прозвучала, как пощёчина, и разговор за столом мгновенно стих, оставив после себя густую, натянутую тишину.

– Оль… – начал Влад, но она уже отодвигала стул.

– Пойду покурю, – сказала она, даже не посмотрев в его сторону, и направилась к выходу

– Что это с ней? – вполголоса спросил Андрей, поднимая бровь.

– Да так…повздорили с утра немного  – Влад пожал плечами, но угол его рта дёрнулся, выдавая раздражение.

Я чуть наклонилась к Владу:

– Думаешь, мне стоит с ней поговорить?

– Как хочешь, – ответил он с таким видом, будто ему всё равно, и тут же уткнулся обратно в телефон.

– Андрей, – повернулась я к нему, – закажешь мне бокал шампанского? И чёрный кофе, если не сложно.

– Конечно, без проблем

– Спасибо. Пойду подышу свежим воздухом – я улыбнулась и, уже идя к выходу, достала из сумки сигареты и зажигалку.

Тихий звон колокольчика над дверью отсёк за спиной уютное кафе, музыку 80-х и запах кофе – на улице, оперевшись плечом на колонну ко мне спиной стояла Ольга и её утренний шторм.

– Привет, – сказала я, подходя ближе.

Ольга чуть закатила глаза, явно недовольная тем, что её одиночество нарушили, но всё же ответила:

– Привет, – и снова затянулась.

– Слушай, не бери в голову, – я постаралась придать голосу лёгкость. – Ну правда, он просто тупо пошутил.

– Ты не понимаешь, – отрезала она, стряхивая пепел с сигареты. – Он муда

– Ну… – я чуть пожала плечами, – может, просто сказал без задней мысли?

– Без задней мысли? – она криво усмехнулась, но в глазах – ни намёка на улыбку. – Слушай, три месяца назад, когда мы ещё в Киеве жили, я улетела с родителями в Тайланд на две недели. Отдых, море, шопинг… ну, думаю, он там дома, кота кормит, сериалы свои смотрит. Возвращаюсь. Вечером он в душе, я… ну, как дура, полезла в его телефон. И что я вижу? СМС от какой-то его «подруги»: "Спасибо за завтрак".

Она сделала ещё одну затяжку, посмотрела куда-то в сторону дороги:

– Я его спрашиваю – это что за хрень? А он спокойно так говорит: «Ну, я один раз у неё ночевал, пока тебя не было». Один раз! У «подруги».

Я только выдохнула:

– Жесть…

– Жесть – это мягко сказано, – перебила она. – У нас тогда скандал был такой, что соседи, наверное, думали – кого-то убивают. Истерики, мат, я его выставила к чёртовой матери из квартиры. А потом… – она замолчала на пару секунд, стиснула губы, – ну, мы же вместе работаем. Постоянно видимся. Слово за слово… в итоге помирились.

– И что, всё нормально стало? – спросила я осторожно.

Она посмотрела на меня и усмехнулась безрадостно:

– Помириться-то помирились, а простить я так и не смогла. Представляешь, я в таком, извините за выражение, ауте тогда была, потом через его соц сети нашла эту курицу и через ее профиль выяснила, что у нее парень есть. Написала ему, спросила, где он был в ту ночь. Сказал, что тоже, как и я был не в городе. Рассказала, чем его суженая занимается в его отсутствие

– А он чего? – спросила я.

– А он, в отличие от меня, молодец. Как только узнал, сразу же её бросил. Ну и правильно сделал, поделом ей.

Я не удержала легкой улыбки.

– Ну, хоть кто-то в этой истории поступил правильно.

Ольга затянулась сигаретой, выпустила дым в сторону улицы и продолжила:

– И сегодня утром тоже – сидит, в телефон уткнулся. Вижу, с кем-то переписывается. Спрашиваю: «С кем пишешься?» А он мне: «Не твоё дело». Ну а как у меня может быть доверие после всей этой истории? По итогу – скандал. Кое-как помирились, чтобы с вами сюда пойти, но и тут… сама видишь, не получается.

– Понимаю тебя, – кивнула я. – Ладно, решится как-нибудь. Время все расставит на свои места. Пойдём, а то там без нас сейчас начнут обсуждать, кто как спит и у кого что на завтрак.

Она коротко усмехнулась, затушила сигарету и, выдохнув, пошла рядом со мной.

Внутри всё было по-прежнему – мягкий полумрак, музыка 80-х и терпкий запах свежесваренного кофе, будто ничего не изменилось. Мы вернулись к столу, и компания без паузы продолжила разговоры: кто-то смеялся, кто-то оживлённо обсуждал меню, кто-то наклонялся к соседу, делясь чем-то личным. Андрей рассказывал что-то вполголоса сидевшему рядом Владу, и в его интонации слышалось что-то между шуткой и заговором.

Я опустилась на своё место, взяла в руки бокал шампанского, наблюдая, как пузырьки неспешно поднимаются вверх. Сделала глоток – прохладный напиток мягко разлился теплом внутри, возвращая меня в ритм этой неспешной, почти ленивой беседы. Слушала обрывки фраз, звон посуды из кухни, глухой смех за соседними столиками… и всё же в голове то и дело всплывало лицо Оли, её сжатые губы, нервные движения, когда она рассказывала про Влада.

Я не хотела о ней думать. И уж тем более – о том, что у них там происходит. Но в этом всём было что-то странное: не любить человека и при этом продолжать быть с ним. Как-то странно. Хотя… кто я такая, чтобы судить? Ещё вчера я была в похожей ситуации. Да, у нас всё выглядело иначе, но по сути – то же самое. И, возможно, в её мести, какой бы колкой и ядовитой она ни была, есть своя правда. Наверное, ей действительно было очень больно.

Я сделала ещё один глоток, позволив шампанскому чуть щекотать язык, и вернулась к разговору за столом, решив оставить эту историю за пределами «Розмарина». Здесь было достаточно своего – улыбок, знакомых интонаций и ощущения, что впереди день, в котором точно произойдёт что-то интересное.

____

После завтрака, который плавно перетёк в обед – на часах уже перевалило за два, – мы решили продолжить начавшееся веселье на пляже Могрен, недалеко от Старого города. Несмотря на то, что весна была в разгаре, город еще не успел наполниться туристами, и пляж оставался почти пустым. Галька прогрелась, солнце светило мягко, но между скал даже в полдень чувствовалась прохлада. Там было меньше суеты, можно было спокойно поговорить, глядя на Адриатику, и поэтому выбор оказался единогласным.

Мы дружно вышли из «Розмарина» и, направляясь к пляжу, почти сразу растянулись в длинную линию: впереди пошли Влад, Максим и Денис; за ними – я с Андреем; сзади шла Марина, держала за руку Лёшу и о чем-то оживлённо беседовала с Ольгой. Где-то позади терялись Сергей, Ксюша и Алёна – то останавливались, то снова догоняли, но всё равно исчезали из моего поля зрения.

– Давайте в магазинчик заглянем, – Макс, шедший первым, остановился рядом с лавкой, стоящей вдоль дороги. – Пива возьмём. Кому что?

– Нам воды, пожалуйста, – отозвалась Марина, догоняя. – И…

– И чупа-чупс! – дёрнул её за руку Лёша.

– И чупа-чупс, – улыбнулась она, вздохнув

– Сходим с ними? Возьмём что-нибудь, – повернулась я к Андрею

– Да, давай, – легко согласился он.

Внутри лавки веяло прохладой от холодильников, где на полках стояли бутылки с водой, лимонадом и вином. На стеллажах рядом лежали плитки шоколада и пачки печенья. Мы с Андреем без колебаний взяли две бутылки сухого белого – еще на подходе к полке мы переглянулись, и без слов было понятно: вечер точно не про ЗОЖ. Здесь вино было смешно дешевым, легким и сухим, с яркой свежестью и чуть солоноватым послевкусием. Неудивительно. Все страны вокруг Адриатического моря умели делать отличное вино. Мы дождались своей очереди на кассе и Андрей расплатился, привычно пробормотав на сербском:

– Еш едан Винстон дуги. Плави.... Ништа друго.

– Здорова, Андрюха, – голос сзади щелкнул, как зажигалка

Мы обернулись. Перед нами стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, даже чуть упитанный, ростом чуть выше меня, но заметно ниже Андрея, который со своими почти метром девяносто возвышался над всеми. На нём была белая рубашка и темно‑серые брюки – видно, что он надел всё самое лучшее, что у него имелось. Туфли когда‑то смотрелись солидно, но теперь выцветшая кожа и сбившиеся складки выдавали годы службы.

И всё же в образе было что‑то классическое: он явно старался выглядеть презентабельно. Волосы зачесаны назад, взгляд внимательный, цепкий, с усталостью, которую уже невозможно было спрятать.

Они пожали руки.

– Как дела? Куда направляетесь? – продолжил мужчина

– Приятно познакомиться, – я протянула ладонь— Да всё нормально, – ответил Андрей – Вон, выгуливаю интуристов. Сейчас на Могрен пойдём. Составишь компанию? Заодно переговорим.

– Кстати, это Агата. – представил меня Андрей своему товарищу

– И мне. Филипп. – произнес мужчина в ответ

– Так ты пойдёшь с нами? Нет?

– Конечно, сейчас только сигарет возьму, – ответил Филипп и сразу же переключил внимание на кассиршу, чтобы побыстрее рассчитаться и двинуться вместе с нами.

Оказавшись на пляже, мы разбились на маленькие группы. Марина расстелила полотенце, Лёша копал гальку ладошками. Ольга молча смотрела на море, щурясь. Влад с Денисом спорили о работе – говорили о том, что у них вот‑вот должен был выйти новый релиз сайта. Максим сразу открыл пиво и позвал Сергея присоединиться, Ксюша с Алёной ушли ближе к воде и принялись фотографироваться на телефоны. Каждый проживал на этом пляже свой маленький счастливый момент. Мы сели на гальку: открыли вино, сделали каждый по глотку и закурили. Я устроилась чуть поодаль, а Филипп сразу уселся возле Андрея, так что они заговорили вполголоса. Я не вмешивалась, но слышала каждое слово.

– Ну что, – Андрей кивнул. – Твои ребята будут брать большую партию? Или опять тянут резину?

Филипп сделал затяжку и ответил слишком спокойно:

– Пока не знаю. Деньги у них есть, но репутация… так себе. Сделка мутная.

– Боишься или торгуешься? – усмехнулся Андрей

– Я люблю зарабатывать, а не умирать, – сказал Филипп и не улыбнулся. – Я им сказал: без предоплаты и нормальных гарантий – идите гулять.

Филипп тут же перевёл разговор, будто проглотил тему. Он мотнул головой в сторону компании айтишников и спросил:

– Долго они ещё на вилле у тебя будут? Украинцы эти?

Андрей неторопливо откинулся на локти, растянувшись на гальке с ленивой уверенностью, словно всё происходящее уже решалось в его пользу:

– Да. Сняли на год. Три этажа сразу. Я доволен. Платят вовремя, тихие. Ну, почти

– «Почти». Я слышал издалека, – заметил Филипп. – Только знаешь, что странно? Пока они у тебя живут, я свою комиссию не вижу. А раньше видел. Ты мне дыру в бюджете сделал. Красиво живёшь, Андрей.

Дальше я уже не вслушивалась в подробности: разговор плавно ушёл в обсуждение арендаторов. Но и по отрывкам было ясно – Филипп риелтор. Раньше он подбирал Андрею жильцов и получал процент с каждой сделки, вроде такого местного «Букинга». А теперь – ничего. Пустой карман вместо привычного дохода. Простая математика, но за этой арифметикой слышалась усталость и раздражение.

Андрей, будто не слыша, достал из кармана маленький пакетик, свернул косяк уверенными движениями, как будто выполнял ритуал.

– Отстегнёшь один? – буднично спросил Филипп, глядя на его руки. – И пойду. Дел по горло

– Ты вечный пассажир, – высокомерно усмехнулся Андрей

– Будто ты не знаешь, – отрезал Филипп. Его голос дрогнул. – Сейчас не сезон. Полгода работы – в минус. И… у меня дочь. Всё, что зарабатываю, – туда. Лечение. Германия. Счета – словно тянутся до звёзд.

Андрей скривил губы, будто собирался сказать что-то, но передумал. Он протянул Филиппу только что скрученный косяк и тут же принялся закручивать второй – для себя.

Мужчина спрятал добычу куда-то во внутренний карман и неторопливо поднялся на ноги. На прощание коротко взглянул на меня, потом снова на Андрея:

– Ну, надолго не прощаемся. Сегодня-завтра по тем ребятам будет яснее. Сообщу, как будет более конкретная информация.

Он ушёл, пружиня на гальке. Я проводила его взглядом – спина чуть сутулая, шаг быстрый, как у человека, который спешит догнать что-то важное, ускользающее впереди.

– Что с его дочерью? – спросила я, когда он стал маленькой фигуркой у скалы.

Андрей затянулся, выпустил дым в сторону моря:

– Да какой-то диабет. Моди, что ли, называется… Он говорил, что её сперва перепутали с первым типом, потом разобрались наконец-то. Но там какие-то хитровыдуманные помпы нужны, датчики, обучение. Я в эти подробности не лезу. Мне кажется, он параноит больше. Вон сколько людей с диабетом живут – и ничего, живы.

Он говорил отрывисто, с лёгким раздражением, будто чужая болезнь была чем-то вроде досадной помехи. Запах травы смешивался с морской солью, а ветер с моря приносил прохладу, обволакивающую кожу.

– Ты помогаешь им? – спросила я

– Я? – Андрей усмехнулся. – С какой стати? Я живу своей жизнью. У Фила – своя история, у меня – своя. Меня волнует только то, как я могу заработать. Хоть он и неплохой мужик, но каждый сам за себя.

Он поднялся, стряхнул гальку с ладоней и, будто обрывая тему, сказал:

– Ладно, хватит философии. Пошли к ребятам, вино ждёт.

Мы направились к Владу, Денису и Максу, каждый из которых уже расправился со второй или третьей банкой пива. Было очевидно: закат мы встретим здесь, на Могрене.

Сначала всё складывалось почти идеально: лёгкое вино, смех, разговоры, звонкие всплески воды. Но через пару часов веселья между мужчинами разгорелся спор. Сначала в шутку, потом жёстче. Украина, Россия, Россия, Украина… слова начали звучать громче, обрывая смех. Пляжная компания, ещё недавно беззаботная, постепенно превращалась в поле боя. Воздух натянулся, как струна, и казалось, что ещё чуть-чуть – и она лопнет. Я поймала себя на мысли: всё это может вылиться во что-то большее, чем просто пьяная ссора. Но никто и подумать не мог, насколько далеко зайдет этот конфликт.

*polako – срб. – «медленно, не спеша; потихоньку, постепенно; спокойно, без паники»

Глава 7

1 час после смерти Влада

– Извините, а кои враг ви дајете наречења? Ко сте ви уопште?* – Андрей сказал ровно, почти вежливо. Лицо налилось кровью, но голос держался спокойным.

– Я могу говорить по-русски, – невозмутимо ответил Милошевич, едва приподняв бровь. Его спокойствие только сильнее раздражало. – Это у вас в России следователи приезжают на место преступления. У нас, в Черногории, этим занимаются инспекторы. И прошу вас, господин Терехов, сбавить обороты, пока я не задействовал все свои полномочия.

Слова Милошевича упали в воздух тяжёлым камнем.

Андрей приподнял подбородок, шумно выдохнул, сжал челюсть. Вспышку злости он проглотил.

– Понял, инспектор, – кивнул Андрей. – Тогда зафиксируйте: мы спали, а вы сейчас отдаёте распоряжения на моей частной территории. И с чего вы вообще взяли, что это место преступления? Вы время видели? Мы только проснулись все! – всё же не удержался он, но голос дрогнул.

– Согласен, – кивнул Милошевич, – звучало слишком категорично. Но загадывать мы не будем. Всё покажет вскрытие. – Он выдержал паузу, смотря прямо на Андрея так, что тому пришлось отвести взгляд. – Как уже сказал, сейчас я опрошу всех ваших арендаторов. И вас, господин Терехов, тоже. Наберитесь терпения: ситуация произошла на территории ваших вилл.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Денис нервно теребил телефон в руках, то разблокируя экран, то снова гася его. Его пальцы метались по экрану с такой скоростью, словно он пытался заглушить внутреннюю дрожь, спрятаться в переписке от происходящего. Оля застыла у колонны, словно приросла к камню. Губы её беззвучно шевелились, будто она пыталась молиться или спорить сама с собой, но ни звука не рвалось наружу.

В этот момент ворота вновь скрипнули. На территорию вошли трое в одинаковых тёмных куртках, с тяжёлыми кейсами и штативами. Криминалисты. Их шаги по плитке звучали гулко, будто удар метронома, отмеряющего начало новой фазы происходящего.

Милошевич чуть заметно выпрямился. В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение:

– Вас-то мы и ждали.

Он шагнул вперёд, подошёл к своей группе и заговорил тише:

– Фото: общий – мангал, двор, лестница. До конца съёмки ничего не трогаем.

– Предметка: бокалы, бутылки, пепельница – отдельно, с маркировкой. Содержимое – в пробирки.

– Трасология*: ручки, забор, перила, выключатели – смывы, отпечатки.

– И ещё: отдельно возьмите лёд из ведра и лотка в холодильнике. Контрольные пробы тоже нужны.

Криминалисты синхронно кивнули и тут же разошлись по местам, раскладывая кейсы. Полицейские, что приехали вместе с Милошевичем, тем временем уже натягивали ленту через террасу и по периметру вокруг стола, изолируя зону, где нашли тело. Милошевич и их не оставил без работы. Его голос прозвучал сухо, с оттенком железной привычки к командам:

– Как закончите – к соседям. Обойти ближайшие дома. Узнать, кто был утром дома, кто видел движения ночью. Особое внимание – камерам, если есть. Каждая мелочь важна.

– Далее – проверить все документы погибшего. Паспорт, личные вещи, медицинские бумаги. Только при понятых и под запись.

Один из полицейских кивнул и переспросил:

– Родных уведомлять будем сегодня?

– Немедленно, – резко подтвердил Милошевич. – Сразу после идентификации. Это в приоритете.

Жёлтая лента дрогнула на ветру, окончательно отделив живых от мёртвого пространства.

Милошевич обернулся к Андрею. Его взгляд был холодным и сосредоточенным, словно он всё это время ждал именно этого момента.

– А теперь, господин Терехов, – тихо, но твёрдо произнёс он, – давайте отойдём. Хотелось бы переговорить с вами с глазу на глаз. У меня есть пара вопросов.

Андрей бросил быстрый взгляд на меня, словно хотел убедиться, что у него есть свидетели. Но потом всё же пошёл за Милошевичем, по дорожке, ведущей за дом. Их силуэты скрылись за углом, и тишина, повисшая после этого, оказалась гуще прежней.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, двадцать минут, а может, час. За это время я почти докурила пачку, купленную утром перед походом на маникюр. Сигарета за сигаретой – и горло уже саднило от сухости. Пальцы пахли гарью, ноги были ватными, а колени нервно подрагивали в такт чужому голосу. Я смотрела на всё как через мутное стекло, слышала голоса – и не различала слов.

На столе уже стояли маленькие таблички с цифрами – возле бокалов и бутылок. Окурки из пепельницы аккуратно убрали в пакеты. Всё выглядело не как вчерашний праздник, а как витрина с вещами, до которых теперь нельзя дотронуться. Всё было будто под стеклом – даже люди.

Сергей поднялся наверх, и вскоре из дома вышел вместе с Мариной. Она говорила с Ольгой, и в этом разговоре не было жизни: Оля едва держалась на ногах, её губы дрожали, как у человека на грани истерики. Марина – всегда аккуратно одетая и ухоженная, но сейчас с опустевшими глазами, – пыталась говорить, но слова её будто не долетали до адресата. Сергей стоял чуть поодаль, а Денис всё так же сидел в углу, вцепившись в телефон – его способ убежать от всего происходящего.

Краем глаза я заметила, как Милошевич подошёл к нему и что-то коротко начал записывать в свой блокнот.

– Фамилия, имя, дата рождения. Паспорт есть? Телефон? – он писал быстро, не поднимая глаз. – Остальное – на допросе. Сегодня в 17:00 явитесь.

Денис кивнул, вновь уткнулся в телефон и принялся что-то писать, но было видно, что от волнения его пальцы не попадали по экрану. Я отвернулась, делая затяжку, и мысли снова понеслись вразнобой.

Когда приехала машина из морга – специальная служба при судмедэкспертизе (именно так она называется в Черногории), – стало не по себе. Двое мужчин в перчатках вышли спокойно, будто приехали за мебелью. Их движения были отточенными, будничными, как у людей, которые делают это не в первый и даже не в сотый раз. Звук застёгивающейся молнии на мешке резанул по нервам. Я смотрела, как они перекатывают тело Влада на носилки, несут к автомобилю. Для них это была работа, ритуал. Для меня – первый раз в жизни, когда я увидела, как смерть уезжает на колёсах.

Где-то сейчас его мать, возможно, пьёт утренний кофе и гладит рубашку. Она ещё не знает. А её сын уже едет в чёрном мешке.

От этой мысли меня чуть не вывернуло, я не могла произнести ни слова. Внутри всё кричало: «Как? Почему? Что произошло?» Но голос так и не прорвался наружу.

В этот момент рядом неожиданно раздался голос – резкий, будто выдернувший меня из собственных мыслей.

– Добрый день. – Передо мной снова стоял Милошевич.

– Да… здравствуйте.

– Ваше имя?

– Агата.

– Вы тоже здесь проживаете? Являетесь родственницей погибшего?

– Нет, я гостья. Живу около автовокзала. Пришла утром забрать кардиган.

– Это вы нашли тело?

– Да. Я и Денис. Вместе.

– Что ж. Хорошо, – он чуть склонил голову. – Отделение полиции в пяти минутах от автовокзала, у здания администрации. Знаете, где это?

– Да.

– В таком случае сегодня в семнадцать жду вас на допросе. При себе – паспорт и боравак*.

– У меня его ещё нет, только получаю.

– Тогда возьмите квитанцию об оплате туристического налога.

– Хорошо, – ответила я сухо.

В этот момент к Милошевичу быстрым шагом подошёл врач судмедэкспертизы. На пальцах – следы талька от перчаток. Он даже не посмотрел на меня, сразу к инспектору:

– По трупным признакам видно: смерть наступила раньше, чем заявлено. Точно скажем после вскрытия.

Эти слова прозвучали буднично, как медицинский факт. У меня внутри всё сжалось. Милошевич остался каменным:

– В протокол занести. Экспертиза расставит всё по местам.

– Я могу идти? – спросила я.

– Да, паспортные данные продиктуйте только. Мы всё равно уже почти закончили, – так же коротко продолжил Милошевич.

Я продиктовала. Он сверил номер телефона.

– Я ваши данные зафиксировал. Сегодня в 17:00 – допрос. Явитесь вовремя. И ещё… До завершения оформления ни из Будвы, никуда.

Он кивнул мне на прощание и уже в следующую секунду шагал к криминалистам.

Я поднялась с лавки и направилась к выходу с виллы «Бахус». Но в тени сада заметила Марину – она сидела в гамаке, медленно покачиваясь; взгляд её был пустым. Видимо, она уже поняла, что все попытки поддержать Олю были напрасны. Рядом стоял Сергей, облокотившись о дерево; руки он скрестил, будто ставил между собой и миром стену. Эта картина остановила меня.

– Вас тоже вызвали? – спросила я.

– Да, – коротко ответил Сергей. – Сегодня вечером идём на допрос. Все, кто был утром и кто живёт на вилле, теперь свидетели.

Марина всё это время не смотрела ни на меня, ни на мужа. Её глаза были прикованы к одной точке на траве, и казалось, что она говорит не с нами, а сама с собой.

– Как думаешь, от чего он умер? – тихо произнесла она. – Ему ведь всего двадцать восемь. Вчера смеялся, а сегодня… вот это.

– Кто ж его знает. Может, сердце и правда не выдержало. Ты видела, сколько он пил? Как я с Жекой вместе взятые, – отозвался Сергей.

Марина шептала почти беззвучно, будто боялась, что её услышат:

– Но как он мог умереть? – Она сглотнула. – Может, это не случайность? Ты же понимаешь… Оля… Андрей…

Сергей резко прервал её:

– Хватит.

Марина осеклась, будто слова отрезали ножом.

Я хотела спросить, о чём это они, но встретила взгляд Сергея – тяжёлый, холодный. В нём не было угрозы впрямую, но было что-то хуже: предупреждение.

– Если захотят – сами расскажут, – сказал он медленнее, чем нужно, явно дав понять, что каждое слово предназначалось только для меня.

Он выдержал паузу, потом добавил уже спокойнее:

– Влад… хитрый был. Сложный. Хотя… о мёртвых так не принято говорить.

– Почему ты так? – удивилась я.

– Работа, – отозвался Сергей. – Он в рекламе, я в разработке. Всегда конфликтовали.

– Понимаю, – кивнула я. – У меня на работе тоже с “беками” иногда такие войны.

Разговор иссяк. Я почувствовала себя неловко: будто случайно подслушала то, что не предназначалось для моих ушей. Марина молчала, опустив глаза, а Сергей смотрел слишком пристально – так, что сразу стало понятно: тема закрыта.

Я попрощалась и пошла прочь.

Вилла «Бахус», ещё вчера полная смеха, теперь стояла мёртвая и глухая. Я вышла за ворота, зная, что Сергей всё ещё смотрит вслед – не из подозрения, а как будто проверяя, действительно ли я ушла, и понимала, что впереди нас ждёт самое неприятное – допросы. И именно там начнётся настоящая проверка для каждого из нас.

* Извините, а кои враг ви дајете наречења? Ко сте ви уопште?* (срб.) – Извините, а по какому праву вы отдаёте распоряжения? Кто вы вообще?

* Боравак – вид на жительство в Черногории

* Трасология – раздел криминалистики, изучающий следы – отпечатки пальцев, следы обуви, инструментов и т.д.

Глава 8

Могрен. Две недели до смерти Влада.

К вечеру в воздухе смешались запах соли, табачный дым и лёгкий смех – такой же непринуждённый, как глоток адриатического вина из стаканов. Ксюша с Алёной сидели рядышком и всё время шептались о чём‑то своём, как давние подруги, которым и слов не нужно, чтобы понимать друг друга. Лёша уже вымотался за день и, уснув, устроился на коленях у Марины, а она бережно поправляла ему волосы. Все остальные разговорились о работе. Так как я тоже из ИТ, понять нам друг друга было совсем не сложно. Обсудили и набор кадров, и подходы в маркетинге, и вопросы в аккаунтинге, поговорили про зарплаты и как их теперь получают. Каждый делился своей историей – кто как попал в арбитраж, кто из классической айтишки, кто из рекламы. Разговоры текли легко, с шутками и смехом, пляж на минуту превратился в маленький офис под открытым небом. Влад в какой‑то момент заметил, что айтишники получают больше, чем пластические хирурги, и все загудели – кто‑то с усмешкой, кто‑то всерьёз. Кто‑то даже поддел его: мол, откуда ты это знаешь, небось сам что‑то себе увеличивал.

Почти все на пляже были из Украины – кроме меня и Андрея. Это различие не мешало общению, просто где-то фоново присутствовало, не трогая никого. Но к концу вечера Влад заметно ослабил контроль: алкоголь придал его голосу ненужную резкость, а улыбке – странную кривизну. Он посмотрел на Андрея как-то прицельно, уже без прежней дружелюбности.

– Ну конечно, – произнёс он, будто продолжая разговор, которого на самом деле не было. – Вы же там… как это… «вне политики». Просто живёте, просто работаете. Удобно, да? – он усмехнулся, слишком громко, слишком резко. – Пока в новостях каждый день ракеты, пока вокзалы разлетаются к чёрту… тебе нормально, Андрей? Спишь спокойно?

Я оцепенела от удивления. Быстро перевела взгляд с Влада на Андрея, потом на Марину и Женю. Все были в недоумении, но молчали. Андрей не сразу ответил: он затянулся, выпустил дым и посмотрел на Влада прямо.

– Это что, я распоряжения даю?! – произнёс он глухо в ответ.

– Ты молчишь, – резко перебил Влад. – И этого достаточно. Молчите все, и потому ракеты летят. Для нас вы одинаковые. Бежите как крысы с корабля, и всё равно делаете вид, что чистые.

– Для вас удобно всех в одну кучу, – Андрей щурился, голос был низкий. – Так проще ненавидеть.

– А тебе удобно делать вид, что ни при чём! – Влад повысил голос, сжал кулаки. – И при этом жить рядом с нами, пить, веселиться, пока дома у нас гибнут люди.

Денис кашлянул и попытался перевести в шутку:

– Вла-а-ад, ну хорош. Давай лучше про релиз поговорим. Ты нам правки по сайту уже не можешь выдать две недели, а тут такие речи гонишь. – Он усмехнулся, оглядел остальных, надеясь встретить поддержку и разрядить обстановку.

– Не до шуток, – перебил его Влад – Ты думаешь, это смешно? Скажи хоть раз: «да, мы виноваты». Скажи – и я отстану.

Андрей стряхнул пепел на гальку, усмехнулся уголками губ и ответил:

– Вам всегда нужно признание. Чтобы было на кого показать пальцем. Но этого не будет, мальчик. Все всего лишь европейские марионетки, куколки. Половину ваших ископаемых Америка заберёт, половину территории Польша отнимет, а вы и рады – глупцы.

– Да ты охренел, – лицо Влада сразу налилось злостью. Он начал подниматься с песка, тяжело опираясь на ладони, надвигаясь на Андрея. – Мы, значит, марионетки, а вы кто? Воры и барыги?

– Влад, завязывай, – резко подняла глаза Оля. – Реально хватит.

– Пусть скажет, – Андрей подался вперёд. – Я же сказал.

Разговор сорвался на крики. Слова стали грубыми и обрывистыми – каждый выкрикивал что‑то своё: куски новостей, злые посты, личные обиды. За спиной шумело море, и казалось, будто этот гул подгоняет нас, сливая голоса в одну тяжёлую, колкую волну.

Сергей попытался разжать эту пружину:

– Мужики, ну серьёзно. Мы на пляже. Успокойтесь.

– Да нормально всё! – Влад уже стоял, дыхание у него сбилось. – Устал смотреть на это двуличие! «Я ни при чём»… Да вы все при чём, каждый из вас.

Андрей тоже поднялся. Между ними оставалась тонкая полоска гальки, на которой стояли наши стаканы.

– Андрей, сядь – сказала я тихо, но Андрей даже не повёл плечом. Видно было, как от злости напряглись вены на его лбу, и казалось, что достаточно лишь сказать слово «фас» – и он разорвет Влада в клочья.

– Мы с тобой разные, – голос Андрея звучал низко, почти рычал. – Ты всю жизнь ждёшь жалости и подмоги, как и твой президент. А я привык сам решать, за себя и за свою жизнь.

– Жалости? – Влад зло фыркнул и шагнул ближе. – Да ты барыга, Андрей. Крутишься вокруг всякой грязи и строишь из себя умника. Думаешь, это свобода? Это дешевый самообман.

В этот момент стакан с вином, стоявший на гальке, качнулся и упал, вино пролилось тонкой струёй. Воздух между ними стал тяжёлым, как перед грозой, и казалось, что ещё миг – и ударит молния.

– Парни, – Денис шагнул вперёд, вставляя ноги между ними. – Эй, всё, хватит.

– Денис, отойди, – Андрей не повышал голос, но в нём чувствовалась сталь. Он положил ему ладонь на плечо и мягко, но уверенно отодвинул в сторону – так, как отодвигают преграду, а не человека.

В этот момент Влад рванулся вперёд сам.

Он сделал шаг, сокращая расстояние, и уже почти касался Андрея грудью.

– Или что? – бросил он, тяжело дыша. – Ну? Что ты сделаешь?

Он не дал Андрею ответить – резко толкнул его обеими ладонями в грудь. Толчок был неровный, пьяный, но достаточно резкий, чтобы у Андрея дрогнула опора под ногами и галька захрустела.

Андрей удержался, выровнял корпус, посмотрел на Влада холодно и очень прямо. Ещё секунду они стояли так, как два человека, которые уже перешли точку возврата.

А потом Андрей шагнул вперёд и ударил первым – жёстко, коротко, кулаком в живот. Влад качнулся назад от удара, сразу рванул вперёд и врезал Андрею в скулу. Хрустнуло коротко – неясно, то ли камешек под чьей-то ногой, то ли челюсть. Они сцепились мгновенно, хватая друг друга за футболки, толкаясь плечами, пытаясь перехватить опору на скользкой гальке. Это был не бой – бессмысленная, грубая возня, злость, выпущенная наружу без тормозов.

Сергей с Денисом кинулись между ними, пытаясь разорвать.

Мы с девочками отскочили в сторону, сбившись плотной кучкой. Марина прижала Лёшу к себе и быстренько спрятала его за свою спину. Ксюша вскрикнула, Алёна закрыла рот ладонью, будто боялась, что сам звук её дыхания разозлит кого-то ещё.

– Влад! Вла‑ад, остановись! – голос Оли разорвал этот шум, резкий, пронзительный, как сирена.

Ребята кое‑как растащили их, каждый схватил кого смог: один держал Андрея за плечи, другой тянул Влада за куртку, удерживая, чтобы они снова не сцепились. У Андрея на губе струилась кровь – тонкая, как блестящая полоска ягодного сиропа. У Влада расквасился нос. Оба тяжело дышали.

– Всё, всё, – Сергей держал Влада за локоть. – По домам.

– Да, пора валить, – выдохнул Максим, уже вытаскивая телефон, чтобы позвонить в такси.

Андрей провёл тыльной стороной ладони по губе, посмотрел на кровь и усмехнулся, как будто это было смешно, – привычная усмешка, в которой спрятано слишком много всего. Потом поднял глаза на Влада:

– И, Влад, – сказал он чётко, – за наркоту ко мне больше не подходи. Никогда. Слышишь? Вообще по этому вопросу – мимо.

Влад хотел что‑то выкрикнуть, но Денис сжал его плечо, и из Влада вырвался только злой, короткий выдох.

– Пошли, – сказала я Андрею, поспешно подбежав к нему и взяв его за руку.

Когда мы уходили с Могрена, ладонь Андрея была горячей – он держал меня так, будто тело ещё не поняло, что драка закончилась. Пальцы у него дрожали, дыхание оставалось резким.

Мы поднялись по тропинке и вышли к стене Старого города. Ночь была прохладной, пахла морем и камнем. После пляжного шума всё вокруг стало непривычно тихим.

Волны били в берег ровно и уверенно, и именно этот звук – обычный, спокойный – наконец сбил напряжение, которое висело между нами.

– Тебе больно?

– Нормально, – он хмыкнул. – Красиво хотя бы?

– Очень, – я улыбнулась. – Девочки любят шрамы.

– Девочки любят уверенность, – сказал он, уже почти нормально. – А шрамы – так, бонус.

Мы остановились у стены Старого города, под тёмной аркой. Сверху с камня падали редкие капли. Я потянулась к нему и осторожно коснулась его губ, стараясь не задеть разбитое место. Он чуть склонился ко мне навстречу и поцеловал в ответ – медленно, бережно, будто пробуя вкус момента. Его ладонь легла поверх моей, тёплая и уверенная. Мир вокруг словно растворился: остались только наши дыхания и звук капель, падающих в темноте, как такт нашей общей паузы.

– Поехали ко мне? – спросил он, всё ещё не отпуская мою руку.

– Не сегодня, – сказала я мягко. – Завтра мне работать. Пожалуйста.... – я улыбнулась чуть виновато. – Давай не будем ускорять события, хорошо?

– Polako, – кивнул он, как настоящий местный. – Все в порядке. Ты не против, если я хотя бы провожу тебя?

– Нет конечно, – ответила я с лёгкой улыбкой

Андрей взял меня за руку, и мы пошли в сторону автовокзала. Несколько фонарей вдоль набережной не работали, и из-за этого дорога местами проваливалась в темноту. Ночь была тихая, и наши шаги слышались очень отчётливо – то ли потому что рядом никого не было, то ли потому что после драки мир казался слишком спокойным.

– У меня был один объект, – произнес Андрей так, будто просто продолжил мысль, которая давно крутилась у него в голове – В Москве. ЖК «Верди». Большой комплекс: фасады, подземная парковка, стекло, металл… на рендерах всё выглядело идеально.

– Ты строил? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

– Я отвечал. За сроки, за деньги, за упаковку и рекламную кампанию. Понимаешь?

Я кивнула.

Он говорил медленно, будто заново переживал то, о чём рассказывал.

– Деньги утекали, подрядчики жаловались, инвесторы требовали отчётов и банкетов, – говорил он. – Началась «оптимизация»: плитка тоньше, бетон жиже, арматура слабее. Пожарка – «потом доделаем».

Он говорил всё тише, и в какой‑то момент замолчал, будто поймал себя на мысли, которую не хотел озвучивать вслух, но потом все равно продолжил:

– За два дня до сдачи кусок потолка на подземной парковке рухнул. Не весь дом, но этого хватило. Несколько рабочих мигрантов оказались под плитами. Двое погибли сразу, остальных увозили с переломанными руками и ногами. Крики, суета, скорая с мигалками… Потом комиссии, протоколы, поиски крайних. И ты понимаешь… это уже не просто какие-то новости в паблике. Это твоя жизнь. Твоя ответственность.

Мы сделали ещё несколько шагов в тишине.

– И что было потом? – спросила я.

– Ад, – коротко сказал он. – Юристы, договорённости, поиски виноватых. Кто‑то лишился работы, кто‑то, наоборот, сделал карьеру. А дом через полгода всё равно торжественно сдали. С шампанским и ленточками. Как будто ничего не было.

Андрей замолчал. Мы прошли ещё несколько шагов, слышно было только море и наши шаги по плитке.

– Ты… ушёл после этого? – спросила я осторожно

– После такого не уходят сами. – Он проговорил это почти шёпотом, будто не для меня, а для себя. – Там обычно предлагают… варианты. Не всегда хорошие.

– И ты выбрал? – спросила я осторожно.

Он усмехнулся – коротко, без веселья:

– Тот, где остаёшься живым и без наручников, – сказал он спокойно, как будто говорил про погоду. – В нашей сфере такие выборы делают быстро. Иногда – слишком быстро.

Он не стал объяснять дальше. Просто посмотрел перед собой – на дорогу, на темноту впереди, на что-то, что он уже не собирался обсуждать.

– Поэтому Черногория? – спросила я.

Андрей едва заметно кивнул:

– Здесь… безопаснее. Не в смысле «границы» – в смысле тишины. Здесь никто не интересуется твоими прошлыми отчётами.

Слова прозвучали мягко, но в них было всё: и бегство, и необходимость, и облегчение, что он вообще дошёл до этой набережной, а не до другого места.

Мы свернули на мою улицу, сделали ещё пару шагов и оказались возле моего дома. Несколько фонарей горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены. В окнах кое-где светился жёлтый свет – тёплый и домашний.

– Что ж.... мы пришли – сказала я. – Дальше я сама.

Он кивнул.

– Завтра работа. Давай, беги.

– Ты тоже не геройствуй, – я посмотрела на его губу. – Приложи лёд.

– У меня есть виски, – усмехнулся он. – Тоже охлаждает.

– Лёд лучше, – я поднялась на ступеньку и задержалась. Потом дотронулась до его губ – осторожно, чтобы не задеть ранку, и поцеловала коротко – Спокойной ночи. И спасибо за чудесный день. Он был очень насыщенным.

– Буду и дальше удивлять тебя – с улыбкой и теплотой в голосе ответил он – Спокойной ночи.

Я закрыла дверь и оказалась в ярком свете подъезда – лампы здесь никогда не гасли. Сердце билось быстрее обычного, будто догоняло события вечера. В этом городе всё и правда происходит polako – медленно, но верно. Как волна, которая сначала кажется далёкой, а потом накрывает внезапно.

Я выглянула из окна подъезда: Андрей шёл прочь по улице, его высокая фигура растворялась в жёлтых пятнах фонарей. Я ещё долго стояла и смотрела ему вслед, думая о том, что всё это – и драка, и его история, и этот поцелуй – не отпустит меня завтра утром. Мы оба будем ещё не раз прокручивать этот день в голове.

Глава 9

Вечер. День смерти Влада

Время показывало 16:45, когда я подошла к Управлению полиции Будвы. Двухэтажное старое здание в духе девяностых напоминало типичный детский сад, где-нибудь в регионах России – разве что здесь играли не дети, и игры были совсем иные. В голове мелькнула странная и мрачная мысль о том, что в таком небольшом городке трудно ожидать, что полиция действительно будет чем-то занята. До последних событий Будва представлялась мне исключительно городком для историй про курортные романы, солнце, пляжи и вино, но никак не местом для реальных расследований. И теперь, переступая порог этого здания, я словно сталкивалась с другой, скрытой стороной этого города – без ярких витрин и открыток, а с буднями, в которых кипит совсем иная жизнь.

Внутри пахло старым деревом и пылью. Коридор тянулся прямо, с линолеумом в серых квадратах и деревянными дверями по обе стороны. Атмосфера сразу отдавала прошлым: пожелтевшие стены, облупившиеся таблички, тусклый свет ламп под потолком. Казалось, я шагнула не в полицейский участок, а в прошлую эпоху: забытое временем место, где воздух был тяжёлый, словно сам хранил старые воспоминания.

Я подошла к столу недалеко от входа, за которым сидел дежурный. Невыразительный мужчина поднял глаза поверх очков.

– Агата Ветрова. Я на допрос, – сказала я, чувствуя, как внутри скребёт напряжение.

Он кивнул, что-то отметил в журнале и ответил:

– Второй кабинет направо по коридору, – сухо произнёс он. – Ожидайте там, вас позовут.

Я прошла к указанному месту и увидела уже знакомые лица: Сергей и Марина сидели рядом, шептались и переглядывались, словно в каждом звуке слышали угрозу. Неподалёку стоял Денис, прислонившись к стене, осунувшийся и молчаливый, с выражением растерянности на лице; он явно не понимал, чего ждать дальше. Рядом с ним застыла незнакомая женщина лет пятидесяти. Позже я узнала, что это Ве́сна – знакомая Андрея, которой принадлежала вилла по соседству. Она держалась прямо, но глаза её беспокойно бегали, выдавая тревогу, которую она пыталась скрыть. Буквально через пару минут после моего прихода появилась и Ольга: бросив короткое «Привет» в воздух, она почти броском заняла свободное место на лавке. Позже подошли Женя и Ксюша с Аленой.

Эти трое почти всегда вместе – не разлей вода. Ну и где же хозяин? Неужели он уже на допросе? – мелькнул поток мыслей у меня в голове. В ту же минуту, только я подумала о нём, в коридор вошёл Андрей. Лицо у него было раздражённым и усталым, словно с утра он только и делал, что отражал невидимые удары.

Обстановка в коридоре была напряжённая, будто натянутая струна. Кто-то уселся вдоль стены и уставился в пол, кто-то переминался с ноги на ногу, уткнувшись в телефон; двое спорили вполголоса, не решаясь повысить тон. Взгляды то и дело скользили к Андрею, словно он сам стал центром невидимого поля напряжения. Все молчали, но ожидание давило всё сильнее.

Дверь резко распахнулась, и в коридор вышел инспектор Милошевич. Его шаги гулко отдавались по коридору, словно акцентируя тишину. Он окинул нас быстрым взглядом, задержал его на Андрее и, почти без паузы, произнёс твёрдо:

– Господин Терехов, пройдёмте со мной. – Его голос прозвучал как приказ, и жест рукой только закрепил требовательность.

Андрей молча проследовал за ним, не глядя ни на кого, и спокойно вошёл в кабинет. Дверь захлопнулась, но через некоторое время сквозь щель между старым деревянным проёмом и полом, до нас донеслись обрывки его разговора с Милошевичем:

– …не я был там… – …они всё время пили… – …виллу снимали официально… – …да сколько можно меня обвинять?!

Фразы звучали обрывками, но в тишине коридора они резали воздух, заставляя всех переглядываться. Время тянулось мучительно долго. Наконец, спустя полчаса дверь распахнулась. Андрей вышел злой, сжатые кулаки выдавали напряжение. Он прошёл мимо нас, не бросив ни единого взгляда. Я не выдержала и выскочила на улицу следом за ним.

Он стоял у входа, прикуривая сигарету от зажигалки.

– Ну ты как? Как всё прошло? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

– Нормально, – коротко и резко бросил он, не оборачиваясь в мою сторону. Потом чуть смягчил интонацию, видимо, осознав, что допрос уже позади, и, выдыхая дым, добавил спокойнее: – Поговорим потом, ладно?

Я замялась, чувствуя неловкость:

– Ладно… тогда увидимся позже?

– Увидимся, – так же коротко ответил он и, не оборачиваясь, ушёл прочь.

Я вздохнула и вернулась внутрь, к коридору. Следом на допрос вызвали Дениса. Потом – Марину. Потом Алену, Ксюшу. В коридоре царила напряжённая суета: двери хлопали, кто-то барабанил пальцами по телефону, кто-то мерил шагами пространство, а кто-то бормотал себе под нос. Каждый, выходя из кабинета, словно терял часть сил: лица мрачные, губы сжатые, движения резкие.

Иногда из-за щели двери доносились обрывки фраз:

– …Андрей ругался… – …он всегда приносил выпивку… – …слышала, как спорили ночью…

Я уловила ещё несколько фраз, и сердце кольнуло: Милошевич слишком часто возвращался к имени Андрея. Почему он так настойчиво выводит разговор именно на него? Неужели причина кроется в политических разногласиях? Мысль жгла изнутри: если всё так, выходит, теперь Андрей под особым прицелом только из-за того, что осмеливался спорить вслух.

Время тянулось бесконечно, стрелки часов будто застыли. Ненавижу это ощущение ожидания – когда ты никак не можешь ускорить момент, но и уйти тоже нельзя. Каждая минута давила, превращаясь в вязкую тягучесть, а шаги и голоса вокруг только усиливали это чувство. К концу коридорного марафона наконец-то остались только мы с Ольгой.

– Агата Ветрова, пройдёмте за мной, – раздался голос Милошевича, сухой и отчётливый.

Я вошла. Кабинет оказался совсем не таким, как в кино. Ни зеркала Гезелла, ни видеокамер на потолке. Два стола, поставленные друг к другу, старый компьютер с видом на рабочий стол Windows XP, полка с папками, которые стоят там будто бы уже не первый десяток лет, запылённые окна. На подоконнике – горшок с алоэ. Запах старой бумаги и затхлой пыли – всё это больше напоминало учительскую в старой школе, чем место для полицейского допроса. Но при этом ощущение было максимально жутковатым… Все эти папки – о людях. О преступниках и подозреваемых.

Рядом с Милошевичем сидела девушка в форме – секретарь или помощница, я так и не поняла. Но факт оставался фактом: на этом «покаянии» у меня будет не один слушатель. Я заняла третий стул у торца.

– Вы свидетель, не подозреваемая, – начал он ровно. – Объясняю ваши права. Вы имеете право давать показания на родном языке или с переводчиком. Имеете право не подписывать протокол, если не согласны с его содержанием, право дополнять его своими замечаниями. Разговор ведётся под запись. По окончании вы подпишете протокол, который вам выдаст моя коллега – Милица. Согласны?

– Да, – коротко ответила я.

– Отлично. Итак, начнём, – сказал он и посмотрел прямо на меня. – Кем вы приходитесь умершему?

Я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось:

– Никем, я просто дружу с этими ребятами и хозяином виллы, – ответила я.

– Как вы нашли тело погибшего? Опишите подробно каждую минуту, – голос его был тяжёлым, без малейшего намёка на сочувствие.

– Я зашла на виллу, увидела Дениса, а после – Влада уже без сознания. Сначала подумала, что он просто упал или потерял сознание. Мы с Денисом позвонили в скорую и пытались привести его в чувство, но ничего не изменилось. Потом приехали вы…

– Когда именно вы видели умершего в последний раз до этого? – уточнил Милошевич, не отводя глаз.

– За ночь до его смерти, на террасе. Была вечеринка… как обычно. Он, как и все мы, разговаривал с ребятами, смеялся. Ничего не предвещало… – я запнулась.

– С кем именно он общался? Кто сидел рядом? – он перебил резко.

– Я… не помню всех деталей. Там были Денис, Марина, остальные…

– Постарайтесь вспомнить, – настаивал он. – Это важно.

Я сжала руки в замок, пытаясь сосредоточиться.

– Где вы находились в момент, когда решили зайти на виллу? – снова пошёл в атаку Милошевич.

– Возвращалась от маникюрщицы. Я забыла на вилле кардиган прошлой ночью и решила заглянуть… – ответила я.

– Кто мог знать, что вы туда пойдёте? – тут же последовал вопрос.

– Никто. Даже сестра не знала, – сказала я, чувствуя, как в горле пересохло.

Он кивал, но глаза оставались тяжёлыми, как прицельный прожектор.

– Когда вы вошли на территорию, дверь калитки была заперта или открыта?

– Приоткрыта.

– А почему, по-вашему? – в голосе сквозила проверка.

– Не знаю… может, кто-то забыл закрыть… Но вообще это нормальная практика в вашей стране – не закрывать двери. Разве нет?! – задала я встречный вопрос.

– Хорошо. Теперь скажите: какие у вас отношения с владельцем виллы, Андреем Тереховым? – спросил он после короткой паузы, резко меняя тему.

Вопрос ударил, как пощёчина. Я замолчала на секунду, потом собралась.

– Мы… просто общаемся. Ничего больше.

– Дружеские отношения? Или ближе? – он смотрел внимательно, будто пытался выловить малейшую дрожь в моём голосе.

– Дружеские, – твёрдо ответила я, хотя внутри всё горело.

– То есть вы хотите сказать, что между вами никогда не было ничего личного?

– Ничего, – повторила я, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

– И всё же вы проводите с ним много времени. Вас видели вместе. Хотите сказать, что вас ничего не связывает? – Милошевич наклонился чуть ближе, словно хотел выбить из меня признание.

– Мы просто общаемся, – выдавила я.

Он что-то записал, но не отступил:

– Вы доверяете Андрею? – пауза повисла в воздухе. – Могли бы вы поручиться за него?

Я подняла глаза:

– Да. Верю ему.

– А как бы вы охарактеризовали господина Терехова? – внезапно сменил угол Милошевич.

– Он прямолинейный, вспыльчивый, но честный, – выдохнула я. – Хороший… И заботится о тех, кто рядом.

– Почему вы его защищаете? – прижал он. – У нас есть сведения, что двумя неделями ранее между господином Тереховым и господином Муренко произошёл конфликт. У него мог быть мотив.

– У Влада были конфликты и с Ольгой. Да и компания у них огромная – могли быть ссоры и с другими, – резко ответила я. – А к чему вы вообще спрашиваете? Я не понимаю. Это же естественная смерть. Очевидно. Видимо, у Влада просто от выпивки остановилось сердце… Такое же бывает?!

– Мы этого пока не знаем наверняка. Наша задача – собрать все данные, – спокойно парировал он.

После этого он ещё несколько минут давил на меня вопросами: куда я направилась вечером перед смертью Влада, кто может подтвердить мои слова, во сколько вернулась домой. Каждое уточнение звучало как скрытое обвинение. В какой-то момент я поймала себя на мысли: неужели он считает меня подозреваемой? Холодок пробежал по спине; я начала рвать кутикулу на пальце, видела, как выступает тонкая капля крови, но не могла остановиться.

Наконец Милошевич захлопнул блокнот и сказал:

– Что ж, на сегодня достаточно. Подпишите протокол, – и сразу же, почти не глядя на меня, обратился к коллеге на родном языке: – Милице, молим те одштампај протокол.*

Девушка в форме молча кивнула и ловко заскользила мышкой по столу; её движения были отточенными и буднично-деловыми. Комнату прорезал треск принтера, от которого моё сердце забилось быстрее. Я взяла лист, подписала и уже хотела встать, как Милошевич внезапно поднял голову:

– Ваши политические убеждения какие?

Вопрос прозвучал так, будто он добивал меня последним ударом. Я напряглась, но ответила твёрдо:

– Если бы мои убеждения были категоричными – я бы сейчас здесь не жила. Мы закончили?

– Понял вас. Что ж… Мы закончили. Благодарю за уделённое время. И, как уже говорил ранее, оставайтесь пока в Будве. Возможно, мы вызовем вас вновь – кивнул он.

– Хорошо, – коротко ответила я и вышла из кабинета выжатая, как лимон.

Едва успела перевести дыхание, как почти сразу навстречу шагнула Ольга. Мы встретились взглядами, я коротко бросила:

– Я тебя дождусь.

Она кивнула без лишних слов: «Давай», – и скрылась за дверью, в тот самый кабинет, где я только что сидела под прессингом.

Я шагнула наружу, прочь из этого злосчастного здания. Теперь я понимала, почему Андрей вышел отсюда таким взъерошенным: Милошевич умел ломать людей.

Когда появилась Ольга, её лицо сказало больше слов – усталость и отвращение. Мы молча пошли прочь от этого «эшафота откровения».

*Милице, молим те одштампај протокол. (срб.) – Милица, пожалуйста, распечатайте протокол

Глава 10

Оля вышла из отделения, хлопнув входной дверью тихо, но как-то обречённо. Всех присутствующих там сегодня здание выбрасывало обратно в реальность, как пережёванные, ненужные бумажки. Воздух казался слишком свежим, слишком нормальным для всего, что происходило внутри. Она даже не посмотрела на меня – просто кивнула куда-то вперёд, и мы пошли.

Её шаги были чуть шаткими, но уверенными – как у человека, который пытается держаться просто потому, что других вариантов нет.

– У меня есть пару часов, – сказала я, когда мы свернули с площади. – Потом домой. Завтра вставать рано, нужно в МУП подавать документы на ВНЖ.

– Понятно, – ответила она без интонации, почти автоматически.

Мы шли по направлению к «Кужине» – ресторанчику, который любили все местные. Месту, где можно сесть, выдохнуть и на секунду сделать вид, что жизнь идёт обычным ходом.

– Как у тебя всё прошло? Что спрашивал? – спросила я наконец.

Оля фыркнула.

– Как может пройти допрос о смерти человека, с которым ты, как ни крути, была связана? Как у всех, наверное, – резко ответила она, но после, видимо успокоив себя, добавила: – Он давит. Лезет в каждую трещину. Прям под кожу. Будто специально.

Смотрела она не на меня – куда-то мимо. Мы прошли ещё немного. Тишина повисла между нами, но не комфортная – тяжёлая, густая.

– Как ты сама? – спросила я.

Она остановилась и посмотрела на меня так, как будто мой вопрос был глупым.

– Как я могу быть, Агата? – сказала она, откидывая руки. – Мы с Владом… да, у нас было дерьмо. Да, мы ругались, иногда до истерики. Но я… – голос дрогнул, – …я любила его. По-своему. Как могла.

Я кивнула. Не знала, что сказать.

– Завтра мама Влада прилетает, – продолжила она. – Мне надо ехать в Подгорицу встречать. Что я ей скажу? Как вообще человек такие вещи говорит?

Мы дошли до «Кужины» молча. На террасе было почти пусто, и выбор пал на столик под навесом, который стоит тут круглый год, как отдельная вселенная: зимой, летом, в сезон и вне его.

Оля опустилась на стул резко, будто силы на плавный жест у неё закончились ещё в отделении. Меню она отодвинула сразу, даже не взглянув. Официант подошёл быстро, глянул на нас коротко – по взгляду Оли всё было предельно ясно:

– Може бьело вино, малу чашу*, – коротко сказала она официанту.

– Для мене – кувану кафу*, – добавила я.

Официант кивнул и отошёл, а через пару минут всё уже стояло на столе: вино, кофе и пепельница – выданная автоматически, как будто по умолчанию.

Я машинально отметила: забавно. Курить в заведениях официально нельзя, но на террасах курят все. И летники здесь везде. Кафе – как отдельный мир, который живёт по своим правилам.

Оля сразу же взяла бокал. Так жадно, будто ей нужен был глоток, чтобы вообще начать говорить. Глаза у неё блеснули – но не от вина.

– Мне ещё помогать его матери похороны готовить, – она уставилась в пустоту. – И понять, где его хоронить. Здесь? В Украине? Как? Кого спрашивать? Кто за что отвечает? У меня голова взорвётся.

Она допила бокал одним длинным глотком и сразу попросила второй.

– Ты думаешь, все на Андрея смотрят из-за той драки на Могрене? – спросила я осторожно, наблюдая за её реакцией.

Оля улыбнулась криво и уже довольно пьяно.

– Его подозревают, потому что он такой. Вспыльчивый, агрессивный, уверенный, что ему всё можно. Да, я думаю, что это мог быть он, – потом ещё немного помолчала, будто задумавшись, и коротко добавила: – Да, определённо он.

Я почувствовала, как между моими бровями автоматически появились морщинки на лбу, но это было уже не так важно:

– Почему ты так решила?

Она шумно выдохнула.

– Потому что, возможно, кто-то узнал… что мы с Андреем… переспали. Тогда. В первую неделю. По пьяни. – Она махнула рукой. – Чего ты так смотришь? Да, было. Случайно. И вообще – это было до тебя. Не делай таких глаз.

Я сглотнула.

– И… как вы теперь общаетесь? – спросила я.

– Да никак, – хмыкнула она. – Просто делаем вид, что ничего не было. Не вижу смысла драматизировать. Но Влад мог узнать. Он был такой… – она задумалась. – В общем, да. Это мотив. Более чем.

Не могу объяснить точно весь спектр эмоций, что я испытала в ту секунду. Я почувствовала и ненависть к ней, и презрение к Андрею от всей этой грязи и лжи, и осознание того, что…

Думать об этом было некогда, не то время и не то место. Она наклонилась ближе, понижая голос.

– Слушай, Агата… – глаза её прищурились, – …я в глубине души… – она замялась, – …я бы хотела, чтобы кто-то ради меня сделал что-то… ну вот… громкое… значимое. Понимаешь? Чтобы… чтобы любили так, чтобы из-за меня… – она не договорила и только махнула рукой. – Забей.

Я посмотрела на неё. В её пьяных глазах блестела смесь боли и какой-то опасной честности.

– Ты не думаешь, что он мог умереть сам? – тихо спросила я.

– Вполне, – Оля пожала плечами. – Ты же видишь, сколько мы пьём. Пили… – она моргнула, будто снова осознавая реальность. – Не знаю, как правильно теперь говорить. Но что ещё делать в этой стране? В Украину вернёшься – мобилизация. Здесь – работать, пить и сплетничать.

Она отпила ещё. Потом вдруг усмехнулась:

– Я знаю, что он тебе нравится. Этот твой Андрей… он совсем не такой, каким ты его себе рисуешь. Кстати, ты про его жену знаешь?

– Что он был женат и что у него ребёнок в Москве, – сказала я.

Оля покачала головой.

– Она ему развод не даёт. Любит его типа со школы. Он ей изменял. Уходил к любовнице. Жил с ней. Они в Москве "свистели" каждые выходные. А жена всё равно не ушла. Дома ждала. Дура.

– Нет… этого я не знала, – тихо сказала я.

А Оля будто ждала именно этого. Ухмыльнулась. Потому что поняла, что попала в самое больное.

– Вот. А ты ещё его защищаешь. Он эгоист, Агата. О таких надо знать правду. Ему плевать на всех. На тебя, на меня, на Влада. Его интересуют только секс, наркотики и деньги. Ну и чтобы его слушались все. А ты… наивная какая-то. Просто не хочешь это видеть.

У меня внутри что-то неприятно ёкнуло. Не потому что я верила ей – а потому что часть её слов звучала слишком уверенно.

Прошло ещё немного времени до того, как я допила свой кофе, который уже давно остыл, а Оля – какой-то там по счёту бокал вина.

Когда мы попросили счёт, её телефон завибрировал. На экране высветилось имя: Милошевич.

Она резко взяла трубку и, прислонив телефон к уху, облокотилась руками на стол.

– Да… да… – коротко говорила она. – Поняла. Хорошо, приду. Да, спасибо.

Она повесила трубку, взяла бокал, допила остаток вина и сказала:

– Чист твой Андрей. Белее не бывает. Можешь вздохнуть.

– В смысле?

– Всё. Сердце. Не геройские страсти, не криминал. Сердце. – И усмехнулась. – Милошевич завтра ждёт меня в морге. Прекрасное утро будет.

– Жаль, – прошептала я.

– Что? Что он умер или что Андрей ни при чём? – она приподняла бровь. – Ты уж определись для себя хоть с чем-то.

Я не стала отвечать на этот пьяный бред. Она встала из-за стола шатко. Мы расплатились по счёту и вышли из кафе.

На перекрёстке Оля остановилась.

– Ладно. Я в HDL. Ракию куплю. Напьюсь так, чтоб не помнить, как зовут. Помяну своего… милого, – она махнула рукой. – Неважно.

– Оля…

– Не начинай, Агата. Сейчас мне не нужны советы от людей, которые со своим мужиком разобраться не могут, – сказала она резко. И ушла.

Я смотрела ей вслед, пока она переходила дорогу, а потом направилась в сторону дома, чувствуя, как голова гудит от всего пережитого: от полиции, от её слов, от этой рваной черногорской реальности, которая сегодня казалась чужой, как будто подменённой.

Подъезд нашего дома встретил меня своим обычным видом – неработающим домофоном, чьим-то велосипедом, придушенным запахом стирального порошка из чьей-то квартиры. Лифт, как всегда, не работал, поэтому я поплелась пешком на четвёртый.

На каждой ступеньке чувствовала всё сильнее, как два разных мира сталкиваются внутри: тот, где полиция, Оля, Милошевич, Влад… и тот, где дома ждёт что-то нормальное, обычное, стабильное.

Когда я открыла дверь, в квартиру сразу ворвался шум: кто-то из сестёр громко смотрел кино, мама кого-то звала, папа что-то рассказывал – обычная семейная суета. Вечная, беспорядочная, живая.

И вот это обычное, тёплое, уютное мешалось с каким-то тёмным, грязным, тяжёлым миром, который я принесла с собой. Миром, о существовании которого здесь никто даже не догадывался.

Може бьело вино, малу чашу* (серб.) – Можно маленький бокал белого вина?

Для мене – кувану кафу* (серб.) – Мне – сваренный кофе