# Царский крест. Правда о благочестивой жизни и мученической кончине Императора Николая II и его семьи

Татьяна Никитина

Прошло больше 100 лет со дня ужасного злодеяния – убийства последнего Российского Императора и его семьи, но до сих пор этот страшный урок не осмыслен нами, как должно. Николай II, как никто другой из русских царей, был не понят, оболган, унижен и предан. Поразительно, что до сих пор не иссякли те потоки клеветы, грязи и ненависти, которые в 1917 г. побудили русский народ в массе своей отречься от православного царя, помазанника Божия, и дать дорогу небывалому, беспощадному революционному террору.

Русская Православная Церковь канонизировала царскую семью за мученический подвиг. Но не сможет человек принять венец мученика, если душа его не подготовлена к этому всей жизнью. Эта книга – попытка показать, насколько чистой и высокодуховной, подлинно христианской была жизнь святых царственных страстотерпцев, сколь незыблема была их верность Христу, как велика была жертвенная любовь к своей стране. И как важно для всех нас осознать подлинную роль их самоотверженного подвига в нашей истории

## Глава

Оглавление

I. «Не желаем делать из них оранжерейных цветов…»

Детство и юность Государя Николая II

II. «Мы связаны узами на всю жизнь…»

Бракосочетание Цесаревича Николая

III. «Обручение с Россией».

Восшествие на престол Императора Николая II

IV. «Душа у него, что хрусталь...»

Государь как высоконравственный человек

V. «Царица-мученица Александра…»

Нравственный облик Императрицы

VI. «У России два союзника – армия и флот».

Забота Императора об армии

VII. «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!»

Русско-японская война и революционное движение 1905–1907 годов

VIII.«Сокровенная драма жизни».

Рождение наследника – Цесаревича Алексея

IX. «Точно солнышко ясное прокатило...»

Царские дети

X. «Я обречен на страшные испытания…»

Предсказания Крестного пути

XI. «Дайте государству 20 лет покоя, и вы не узнаете России…»

Россия между двумя войнами

XII. «Царствуй на страх врагам, Царь православный!»

Начало Первой мировой войны

XIII. «Страшно трудное и утомительное время…»

Царская Семья во время войны

XIV. «Не посрамим Земли Русской!..»

Государь во главе армии

XV. «С Царем посчитаемся как следует…»

Подготовка Февральского переворота

XVI. «Кругом измена и трусость, и обман…»

Падение самодержавия в России

XVII. «“Везде измена – царь в плену!”

И Русь спасать его не встанет…»

Арест Николая II и заключение в Царском Селе

XVIII. «Император чист, как кристалл…»

Деятельность Чрезвычайной Следственной Комиссии

XIX. «Я всего лишь экс…»

Не царская жизнь в Царском Селе

XX. «Не стало Родины великой…»

Отправка в Тобольск. Большевистский переворот

XXI. «Боже, Царя сохрани

В ссылке, в изгнанье, вдали…»

Переезд в Екатеринбург

XXII. «Кровь Его на нас и на детях наших…»

Злодейское убийство Царской Семьи


Слово Господне учит нас тому, что в Божием мире все устроено премудро, нет ничего случайного и бессмысленного, нет простых совпадений. Поэтому для верующих людей глубоко символичен тот факт, что Император-страстотерпец Николай II родился в день памяти ветхозаветного праведника Иова Многострадального, в самых тяжких бедствиях и страданиях явившего глубочайшее терпение и непоколебимую верность Богу. Эта столь значимая духовная параллель проходила через всю жизнь последнего российского Царя и для него самого была образом, по которому выстраивалась его судьба. Самодержавный правитель огромной страны, глава замечательной, истинно христианской семьи, счастливый муж и отец насильственно был отрешен от власти, вынужденно передал престол своему брату с горькими словами: «Кругом измена и трусость, и обман!» С этого начался последний скорбный путь Царской Семьи – путь мучительных испытаний, тяжких страданий, нравственных переживаний, унижений и гибели от рук их кровавых палачей.

Сколько грязи, злобы, клеветы было излито на царственных страстотерпцев! Но ничто не смогло запятнать чистоты их мученического подвига, величия их жертвы во имя своей страны, своего народа, ничто не воспрепятствовало прославлению их в лике святых. И теперь множество верующих людей, чувствуя особую силу их заступничества за Россию, может с верой, надеждой и любовью взывать к ним: «Святые царственные страстотерпцы, молите Бога о нас!»


## «Не желаем делать из них оранжерейных цветов…» Детство и юность Государя Николая II


Император Николай II родился в Царском Селе 6 (19) мая 1868 г. Он был первенцем в семье Царя-миротворца Александра III и Марии Феодоровны, дочери датского короля Христиана IX, и воспитывался как Наследник престола в строгости под бдительным наблюдением своего августейшего отца. Требования Александра III к наставникам его сыновей были весьма суровыми. «Ни я, ни Великая Княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру. /…/ Учите хорошенько, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это – мое самое первое требование» (из инструкций, данных Александром III первой учительнице его сыновей Александре Олленгрэн).


Воспитывался будущий Царь в классической английской традиции – на спартанский манер. Отец приучал его спать на простой солдатской кровати с жесткой подушкой, по утрам обливаться холодной водой, на завтрак есть простую кашу. Большое внимание уделялось спорту, танцам, верховой езде, иностранным языкам. С раннего детства его приучали к строгому порядку и дисциплине, день был расписан по минутам. Он мог позволить себе немногое из того, что было доступно сверстникам – нельзя было вести себя шумно, привлекать к себе внимание играми и детской возней, не допускались неразрешенные прогулки, бесконтрольные забавы, кругом постоянно были придворные, слуги и наставники, необходимо было подчиняться придворному этикету. Но в то же время царивший в семье дух был подлинно демократичным. Сын учительницы царских детей полковник Владимир Олленгрэн, который рос вместе с Николаем и его братом Георгием, вспоминал такие характерные эпизоды из своего детства:


«Однажды в зимний день я что-то делал в саду и вижу: прямо на меня, в одном сюртуке, идет действительно Великий и благоговейно уважаемый Князь Александр Александрович, подходит ко мне и спрашивает:

– Володя! А где же Ники?

Я ответил:

– Его Высочество за горой чистит снег.

Великий Князь, подумав немного, сказал:

– Слушай, Володя. Для тебя Великий Князь здесь – только я один. А Ники и Жоржик – твои друзья, и ты должен звать их Ники и Жоржик. Понял?

– А мне мама велела…

– Правильно. Маму слушаться необходимо, но это я тебе разрешаю и сам с мамой поговорю. Понял?

/…/ Большую радость и удовольствие доставлял нам приезд во дворец четырех нянек-кормилиц, пестовавших и самого отца (Александра III. – Примеч. авт.), и его детей. …Все Романовы, у которых были русские мамки, говорили по-русски с простонародным налетом. Так говорил и Александр Третий. Если он не следил за собой, то в его интонациях, как я понял впоследствии, было что-то от варламовской раскатистости. И я сам не раз слышал его «чивой-то». Выбирались мамки из истовых крестьянских семей и по окончании своей миссии отправлялись обратно в свои деревни, но имели право приезда во дворец, во-первых, в день Ангела своего питомца, а во-вторых, к празднику Пасхи и на елку, в день Рождества. …Александр Третий твердо знал, что его мамка любит мамуровую пастилу, и специально заказывал ее на фабрике Блигкена и Робинсона. На Рождестве мамки обязаны были разыскивать свои подарки. И так как мамка Александра была старенькая и дряхленькая, то под дерево лез сам Александр с сигарой и раз чуть не устроил пожара. Эта нянька всегда старалась говорить на “вы”, но скоро съезжала на “ты”. У нее с ним были свои “секреты”, и для них они усаживались на красный диван, разговаривали шепотом и иногда явно переругивались. …Всех этих нянек поставляла ко двору деревня, находившаяся около Ропши. Каждой кормилице полагалось: постройка избы в деревне, отличное жалованье и единовременное пособие по окончании службы.


Приезд этих нянек, повторяю, доставлял нам большое удовольствие, ибо как-то нарушал тот однообразный устав, которым была ограничена наша маленькая жизнь.

/…/ Вспоминаю, как иногда, выезжая, например, в театр, родители заходили к нам прощаться. В те времена была мода на длинные шлейфы, и Мария Федоровна обязана была покатать нас всех на шлейфе и всегда начинала с меня. Я теперь понимаю, какая это была огромная деликатность – и как все вообще было невероятно деликатно в этой очаровательной и простой семье. И потому я горько плакал, когда прочитал, что Николай Второй записал в своем предсмертном дневнике: “Кругом – трусость и измена”. Но… этого нужно было ожидать.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы…»


По отзывам, Ники, как его называли в семье, рос кротким, ласковым, сострадательным мальчиком, был не заносчив, скромен, уступчив, вежлив и искренне благочестив. Его глубоко трогало всякое человеческое горе. Близкие отмечали: «У Николая душа чистая, как хрусталь, и горячо всех любящая». О его детских годах сохранилось множество трогательных воспоминаний близких ему людей.


Из воспоминаний полковника В.К. Олленгрэна:

«Занятия сперва захватили Великого Князя. Мир тетрадок, которые ему казались сокровищами, которые жалко пачкать чернилами, сначала мир очаровательных и таких, в сущности, простых книг, как “Родное слово”, с картинками, от которых нельзя оторваться. В особенности занимала его картинка “Вместе тесно, а врозь скучно”… Совершенно очаровало его стихотворение “Румяной зарею”. Не знаю, то ли уютный ритм этих строф, то ли самые картины утра, выраженные в стихе, но он все просил маму, чтобы она читала, и, когда она читала, он благоговейно шевелил губенками, повторяя слова. И опять его больше всего завораживала фраза: “Гусей караваны несутся к лугам”. Я, признаться, не понимал этого, но чувствовал, что это – интересно, как-то возвышенно, что это – какой-то другой склад, …и вот по этой линии я инстинктивно чувствовал его какое-то превосходство надо мной. Мне было смешно, когда он думал, что эта книга – только одна на свете и только у него, что у других не может быть таких прекрасных книг, а я знал, что таких книг хоть завались и стоят они по двадцать пять копеек, а он не верил и совсем не знал, что такое двадцать пять копеек. Я ему иногда показывал деньги и говорил, что вот на этот медный кружок можно купить великолепную свинчатку, и он не понимал, что такое купить, а променять свинчатку на скучный медный кружок считал безумием. Он только тогда согласился писать в тетрадке, когда мама показала их целую гору в запасе. У него было необыкновенное уважение к бумаге: писал он палочки страшно старательно, пыхтя и сопя, и всегда подкладывал под ладонь промокательную бумагу.

/…/Однажды нам таинственно объявили, что родился братец. Мы знали только то, что наверх нас давно уже не пускали, и катанье на шлейфе кончилось, и маму никак нельзя видеть. Начиналась полная заброшенность. Великие Князья приуныли, осиротели, и Ники часто спрашивал:

– Мамочка больна?

Ему отвечали, что нет, не больна, но ее нельзя сейчас видеть, ей некогда, дедушка (Император Александр II. – Примеч. авт.) задерживает, уезжает рано и приезжает поздно. Дети как-то осунулись, потускнели, стали плохо есть, плохо спать. Жоржик плакал по ночам, и Ники, подбежав к кровати голыми ножками, трогательно успокаивал его, утешал и говорил:

– Гусей караваны несутся к лугам…

Ложился с ним в кроватку и вместе засыпал. Вообще, Ники не мог съесть конфетки, не поделившись.


…А то вот мы встали, все трое, кто хватил того, кто – другого, все спешат, глотают не жуя, несмотря на все запреты и замечания, и у всех – одна только мысль: поскорее в сад, на вольный воздух, поноситься друг за другом в погоне, устроить борьбу и, по возможности, чехарду, которую Ники обожал. Другое, что он обожал, это – следить за полетом птиц. Через многие десятки лет я и теперь не могу забыть его совершенно очаровательного личика, задумчивого и как-то… тревожного, когда он поднимал кверху свои нежные, невинные и какие-то святые глаза и смотрел, как ласточки или какие-нибудь другие птицы вычерчивают в небе свой полет.

/…/ В Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием… Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик. Ники недурно знал чин служб, был музыкален и умел тактично и корректно подтягивать хору. У него была музыкальная память, и в спальной очень часто мы повторяли и “Хвалите” с басовыми раскатами, и “Аллилуия”, и особенно – “Ангельские силы на гробе Твоем”. Если я начинал врать в своей вторе, Ники с регентской суровостью, не покидая тона, всегда сурово говорил: “Не туда едешь!” /…/ Он так любил изображение Божией Матери, эту нежность руки, объявшей Младенца, и всегда завидовал брату, что его зовут Георгием, потому что у него такой красивый святой, убивающий змея и спасающий царскую дочь.

/…/ В [Великую] Пятницу был вынос Плащаницы, на котором мы обязательно присутствовали. Чин выноса, торжественный и скорбный, поражал воображение Ники, он на весь день делался скорбным и подавленным и все просил маму рассказывать, как злые первосвященники замучили доброго Спасителя. Глазенки его наливались слезами, и он часто говаривал, сжимая кулаки: “Эх, не было меня тогда там, я бы показал им!” И ночью, оставшись втроем в опочивальне, мы разрабатывали планы спасения Христа. Особенно Ники ненавидел Пилата, который мог спасти Его и не спас. Помню, я уже задремал, когда к моей постельке подошел Ники и, плача, скорбно сказал:

– Мне жалко, жалко Боженьку. За что они Его так больно?

И до сих пор я не могу забыть его больших, возбужденных глаз.

Время до Воскресения дети переживали необычайно остро. Все время они приставали к моей маме с вопросами:

– Боженька уже живой, Диди? Ну скажите, Диди, что Он уже живой…

– Нет, нет. Он еще мертвый, Боженька.

И Ники начинал капризно тянуть:

– Диди… Не хочу, чтобы мертвый. Хочу, чтобы живой…

– А вот подожди. Батюшка отвалит крышку гроба, запоет: “Христос воскресе”, – тогда и воскреснет Боженька…

– Я хочу, чтобы батюшка сейчас сказал: “Христос воскресе”… Вы думаете, хорошо Ему там во гробе? Хочу, чтобы батюшка сейчас сказал… – тянул Ники, надувая губы.

– А этого нельзя. Батюшка тебя не послушается.

– А если папа скажет? Он – Великий Князь.

– И Великого Князя не послушает.

Ники задумывался и, сделав глубокую паузу, робко спрашивал:

– А дедушку послушается?

– Во-первых, дедушка этого не прикажет.

– А если я его попрошу?

– И тебя дедушка не послушается.

– Но ведь я же его любимый внук? Он сам говорил.

– Нет, я – его любимый внук, – вдруг, надувшись, басом говорил Жоржик. – Он мне тоже говорил.

Ники моментально смирялся: он никогда и ни в чем не противоречил Жоржику. И только много спустя говорил в задумчивости:

– Приедет дедушка, спросим».


Флигель-адъютант А.А. Мордвинов в своих воспоминаниях «Из пережитого» приводит рассказ своего тестя Карла Иосифовича Хиса, воспитателя Цесаревича Николая:

«“Бывало, во время крупной ссоры с братьями или товарищами детских игр, – рассказывал Карл Иосифович, – Николай Александрович, чтобы удержаться от резкого слова или движения, молча уходил в другую комнату, брался за книгу и, только успокоившись, возвращался к обидчикам и снова принимался за игру, как будто ничего не было. Он был очень любознателен и прилежен, вызывая даже этим добродушные насмешки других, и чрезвычайно увлекался чтением, проводя большую часть свободного времени за книгой. Любил также, чтобы ему читали, и сам отлично читал вслух. Однажды мы читали вместе с маленьким Николаем Александровичем один из эпизодов английской истории, где описывался въезд короля, любившего простонародье; толпа восторженно кричала: “Да здравствует король народа”. Глаза у мальчика так заблистали, он весь покраснел от волнения и воскликнул: “Ах, вот я хотел бы быть таким”, но я сейчас же ему заметил: “Вы не должны быть Государем одного лишь простого народа, для Вас все классы населения должны быть равны, одинаково дороги и любимы”.

Это интимное желание быть любимым “многими”, “всеми”, по преимуществу простыми людьми, и притом только русскими, хотя и было запрятано у Николая Александровича очень глубоко, все же чувствовалось во многих случаях и впоследствии, когда он достиг зрелого возраста и стал Императором. Его простую, незлобивую, беспритязательную, глубоко верующую, застенчивую натуру тянуло более к бесхитростным людям, с душой простого русского человека. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшем три четверти его подданных, Государь, видимо, искал все те черты, которые были ему дороги и которые он так редко встречал в окружавшей его среде. Это любовное чувство к простому народу мне приходилось неоднократно наблюдать во время многочисленных разговоров Государя с крестьянами. Оно всегда проявлялось в особой, легко уловимой, задушевной интонации его голоса, в чутком выборе задаваемых вопросов, в высказывающихся затем по окончании разговора впечатлениях – неизменно доверчивых, добродушно-ласкательных и заботливых».


Фрейлина баронесса С.К. Буксгевден вспоминала, как Николай II рассказывал своим дочерям во время прогулки поразительный эпизод из своего детства:


«Когда я был маленьким, меня ежедневно посылали навещать моего деда (Александра II. – Примеч. авт.). Я помню то, что на меня произвело в раннем детстве большое впечатление. Мои родители отсутствовали, а я был на всенощной с моим дедом в маленькой церкви в Александрии. Во время службы разразилась сильная гроза. Молнии блистали одна за другой. Раскаты грома, казалось, потрясали и церковь, и весь мир до основания. Вдруг стало совсем темно. Порыв ветра из открытой двери задул пламя свечей, зажженных перед иконостасом. Раздался продолжительный раскат грома, более громкий, чем раньше, и вдруг я увидел огненный шар, летевший из окна прямо по направлению к голове Императора. Шар (это была молния) закружился по полу, потом обогнул паникадило и вылетел через дверь в парк. Мое сердце замерло. Я взглянул на моего деда. Его лицо было совершенно спокойным. Он перекрестился, так же спокойно, как и тогда, когда огненный шар пролетал около нас. Я почувствовал, что это и немужественно, и недостойно так пугаться, как я, я почувствовал, что нужно просто смотреть на то, что произойдет, и верить в Господню милость так, как он, мой дед, это сделал. После того как шар обогнул всю церковь и вдруг вышел в дверь, я опять посмотрел на деда. Легкая улыбка была на его лице, и он кивнул мне головой. Мой испуг прошел. И с тех пор я больше никогда не боялся грозы. Я решил всегда поступать как мой дед, давший мне пример исключительного хладнокровия».


С 1877 г. началось систематическое обучение Цесаревича под общим руководством генерал-адъютанта Данилевича. Первые 8 лет были посвящены курсу гимназии с заменой древних языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии, введено преподавание английского языка и расширено изучение французского и немецкого, политической истории и русской литературы. (В десятилетнем возрасте Наследник имел еженедельно 24 урока, к 15 годам их стало более 30). В следующие 5 лет прекрасно одаренный природными способностями Цесаревич получил высшее юридическое, военное и экономическое образование, его педагогами были выдающиеся преподаватели, профессора высших учебных заведений. Религиозное образование ему давал духовник Царской Семьи протоиерей Иоанн Янышев. Все преподаватели отмечали усидчивость и аккуратность своего высокородного ученика. Обладая прекрасной памятью, раз прочитанное или услышанное он запоминал навсегда. То же касалось и людей, их имен, должностей, обстоятельств жизни (впоследствии многие из общавшихся с Государем поражались, что он мог в разговоре вспомнить эпизод многолетней давности из служебной биографии собеседника, безошибочно называл имя и звание человека, виденного мельком). Особенно основательно будущий Император Всероссийский изучал военные науки, курс которых включал военную географию и историю военного искусства, боевую подготовку войск, стратегию, тактику и фортификацию, артиллерию, военную администрацию, геодезию и картографию и др. С практикой военного дела Наследник ознакомился, состоя в рядах лейб-гвардии Гусарского и Преображенского полков и лейб-гвардии Конной Артиллерии, будучи образцовым офицером, не пользующимся никакими привилегиями. Уже находясь на троне, он остался в чине полковника, присвоенном ему отцом в 1892 г., считая неудобным в его положении получение новых званий, и даже предпочитал, чтобы к нему так и обращались.


С 1889 г. Николай Александрович начал приобщаться к государственным делам, председательствуя в комитетах, заседая в Государственном Совете и Комитете Министров, сопровождая своего отца в его многочисленных поездках по России. В 1890–91 гг. молодой Цесаревич с образовательной целью совершил 9-месячное путешествие через Австрию, Грецию и Египет в Индию, Китай и Японию, вернувшись в Петербург через Сибирь. В Японии, в городе Отсу, он получил сабельное ранение головы от руки фанатика-полицейского, покушавшегося на жизнь Наследника русского престола.


«29 апреля 1891 г. при посещении г. Отсу на Николая Александровича было совершено покушение. Второй раз в жизни он оказался буквально на волосок от смерти. Первый раз это случилось еще осенью 1888 г. Тогда Царская Семья в полном составе возвращалась после посещения Кавказа. Царский поезд тянули два локомотива. …До Харькова оставалось ехать менее часа. /…/ Все вдруг куда-то исчезло… Императрица Мария Феодоровна помнила, что все вокруг как-то сразу закачалось, раздался страшный треск, и она пришла в себя под грудой обломков. …Выбралась на свет и оказалась перед грудой щепок и исковерканного металла – это все, что осталось от вагона-ресторана императорского поезда. И ни одной живой души… Ужас объял ее. И вдруг откуда-то перед ней появилась дочь Ксения. “Мы бросились друг другу в объятия и заплакали, – вспоминала Императрица. – Тогда с крыши разбитого вагона послышался голос сына Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же, как брат его Михаил. После них удалось наконец Государю и Цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненых возле нас. Во всем этом была видна рука Провидения, нас спасшего”. …До конца своих дней Николай Александрович будет вспоминать тот трагический случай, рассматривая спасение как милость Господа». (Из книги А.Боханова «Император Николай II»)


## «Мы связаны узами на всю жизнь…» Бракосочетание Цесаревича Николая


В 1894 г. решился вопрос о бракосочетании Цесаревича Николая с принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской. Впервые Наследник встретил 12-летнюю красавицу немецкую принцессу Гессенскую на торжествах по поводу бракосочетания ее старшей сестры Великой Княгини Елизаветы Феодоровны с его дядей Великим Князем Сергеем Александровичем. Между ними зародилась близкая дружба, переросшая при новых встречах в горячую, преданную, беззаветную любовь. В 1889 г., достигнув совершеннолетия, Наследник обратился к родителям за благословением на брак с принцессой Алисой. Император отказал: «Ты очень молод, для женитьбы еще есть время, и, кроме того, запомни следующее: ты Наследник Российского престола, ты обручен России, а жену мы еще успеем найти». Со стороны семьи принцессы Алисы эти брачные планы также не встречали одобрения. Алиса, в 6 лет потерявшая мать, воспитывалась главным образом при дворе своей бабушки – королевы Английской Виктории, у которой были весьма недружелюбные отношения с российским Императором. Разрешение на этот брак было получено лишь через 5 лет терпеливого ожидания и горячих молитв. В письме к матери Цесаревич признавался: «Спаситель сказал нам: “Все, что ты просишь у Бога, даст тебе Бог”. Слова эти бесконечно мне дороги, потому что в течение пяти лет я молился ими, повторяя их каждую ночь, умоляя Его облегчить Аликс переход в Православную веру и дать мне ее в жены…» Перемена августейшей невестой религии действительно оказалась одним из самых труднопреодолимых препятствий. Воспитанная в протестантстве немецкая принцесса была глубоко религиозна и искренне убеждена в истинности своего вероисповедания. Отличаясь благородством и преданностью своим идеалам, будучи к тому же очень образованной – получила при Оксфордском университете степень доктора философии, – она не могла нарушить обеты, данные при конфирмации, чтобы осчастливить любимого человека. Ее подруга Юлия Ден рассказывала: «Ее Величество когда-то призналась мне, что не решалась выйти замуж за Государя до тех пор, пока не почувствовала, что не пойдет против своей совести, если примет его предложение и с полной убежденностью скажет: “Твоя страна будет моей страной, твой народ – моим народом, и твой Бог – моим Богом”».

«Говорили до 12 часов, – писал Николай Александрович матери из Кобурга, куда он приехал для официального предложения, – но безуспешно, она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Она плакала все время и только от времени до времени произносила шепотом: “Нет, я не могу…”»


Лишь идущие от сердца слова глубоко и искренне верующего жениха смогли убедить ее, что принятие Православия – не отступничество, не измена вере, а приближение к Богу: “Аликс, я понимаю Ваши религиозные чувства и благоговею перед ними. Но ведь мы веруем в одного Христа; другого Христа нет. Бог, сотворивший мир, дал нам душу и сердце. И мое сердце, и Ваше Он наполнил любовию, чтобы мы слились душа с душой, чтобы мы стали едины и пошли одной дорогой в жизни. Без Его воли нет ничего. Пусть не тревожит Вас совесть о том, что моя вера станет Вашей верой. Когда Вы узнаете после, как прекрасна, благодатна и смиренна наша Православная религия, как величественны и великолепны наши храмы и монастыри и как торжественны и величавы наши богослужения, – Вы их полюбите, и ничто не будет нас разделять…»

Письма Цесаревича тех дней полны неподдельных, горячих чувств.

«Милая, дорогая, бесценная Мама́. Ты не можешь себе представить, как я несказанно счастлив. Свершилось, я жених Аликс. /…/ Что касается меня, то в течение этих трех дней я все время находился в самом тревожном состоянии… Сегодня утром нас оставили одних, и тут с первых же слов она согласись. Одному Богу известно, что произошло со мной. Я плакал, как ребенок, и она тоже. Но лицо ее выражало полное довольство. Нет, дорогая Мама́, я не могу выразить Вам, как я счастлив, и в то же время как мне жаль, что я не могу прижать к своему сердцу Вас и моего дорогого Папа́. Весь мир сразу изменился для меня: природа, люди, все; и все мне кажутся добрыми, милыми и счастливыми. Я не мог даже писать, до того дрожали у меня руки… Хотелось страшно посидеть в уголку одному с моей милой невестой. Она совсем стала другой: веселою, и забавной, и разговорчивой, и нежной. Я не знаю, как благодарить Бога за такое благодеяние. /…/ Прощай, моя дорогая Мама́. Крепко тебя обнимаю. Христос с тобою. Горячо и от всей души вас любящий Ники».


Императрица Александра Феодоровна – принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса, – родилась 25 мая (6 июня) 1872 года в Дармштадте, столице небольшого германского герцогства, тогда уже включенного в Германскую империю. Отцом ее был Великий Герцог Гессен-Дармштадтский Людвиг, матерью – принцесса Алиса Английская, третья дочь королевы Виктории. Она умерла от дифтерии в возрасте 35 лет, когда ее младшей дочери Аликс было всего 6 лет. Семеро детей гессенской четы воспитывались в глубоко патриархальных традициях. Жизнь их проходила по строго установленному матерью регламенту, ни одной минуты они не должны были сидеть без дела. Одежда и еда детей были очень простыми. Девочки сами разжигали камины, убирали свои комнаты. Мать старалась с детства привить им качества, основанные на истинно христианском подходе к жизни. В раннем детстве принцесса Алиса была очень живым, веселым ребенком, за что получила домашнее прозвище «Санни» (Солнышко).


Игумен Серафим (Кузнецов), духовник Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, редактор религиозно-патриотического журнала «Голос долга», писал в своей книге «Православный Царь-мученик»: «В английской прессе эту будущую русскую Царицу считали второй самой красивой Царицей в Европе после английской королевы. Подлинно она была редкой красоты девицей: высокого роста, с величественным видом; волосы густые, красивые, светло-русые, каштанового оттенка; глаза весьма красивые темно-серо-голубые, редко улыбающиеся из-под выдающихся длинных густых ресниц, в которых отражалась привлекательная очаровательная задумчивость и временами печальная грусть. Правда, она была скромная, но вместе с сим властная и малодоступная для людей праздных и бездельных. Она сама не любила пустой праздности и не выносила праздных людей. Как только стало известно о предстоящей помолвке, как в России, так и в Европе начали много писать о ее красоте, умственных способностях, твердости характера, о ее ученой степени доктора философии (получен при Оксфордском университете. – Примеч. авт.), вознося ей хвалу как достойной невесте Наследника русского престола».


Принцесса Алиса прибыла в Россию за несколько дней до неожиданной, безвременной смерти Императора Александра III, не дожившего и до 50 лет. Царь-миротворец скончался 7 (20) октября 1894 г. в Ливадии (в Крыму) в окружении своей семьи, напутствуемый святым праведным Иоанном Кронштадтским, оплаканный всем русским народом. «Он тихо скончался. Вся Семья Царская безмолвно, с покорностью воле Всевышнего, преклонила колени. Душа же Помазанника Божия тихо отошла ко Господу, и я снял руки свои с головы его, на которой выступил холодный пот. Мир душе твоей, Великий Государь и верный слуга Царя царствующих! Не плачь и не сетуй, Россия! Хотя ты не вымолила у Бога исцеления своему Царю, но вымолила зато тихую, христианскую кончину, и добрый конец увенчал славную его жизнь, а это дороже всего!» – написал отец Иоанн Кронштадтский об этой «непостыдной, мирной кончине» Александра III. Дневниковая запись этого дня его Наследника проникнута глубочайшим горем: «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа́. Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность. /…/ О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама́!.. Вечером в 9 1/2 была панихида – в той же спальне! Чувствовал себя как убитый».

На другой день после смерти Императора отец Иоанн совершил чин присоединения августейшей невесты к Православной Церкви с наречением имени в честь святой мученицы царицы Александры (он же после смерти о. Иоанна Янышева стал духовником царской четы). Бракосочетание решено было не откладывать до конца установленного траура, и венчание совершилось 14 (27) ноября в самой скромной обстановке (на нем также – как и при венчании на царство – сослужил св. прав. Иоанн). Медовый месяц прошел в атмосфере траурных визитов. Этот траур, в котором пришлось Александре Феодоровне начать свою жизнь в России, как бы предвещал ей в новой жизни скорби, напасти, клевету и мученический конец…


О первых месяцах жизни Александры Феодоровны в России мы знаем из воспоминаний ее ближайшей подруги Анны Александровны Вырубовой: «Императрица с любовью вспоминала, как встретил ее Император Александр III, как он надел мундир, когда она пришла к нему, показав этим свою ласку и уважение. Но окружающие встретили ее холодно. Ей было тяжело и одиноко… Затем переход ее в Православие и смерть Государя. Потом – длинное путешествие с гробом Государя по всей России и панихида за панихидой. “Так я въехала в Россию, – рассказывала она. – Государь был слишком поглощен событиями, чтобы уделить мне много времени, и я холодела от робости, одиночества и непривычной обстановки. Свадьба наша была как бы продолжением этих панихид, – только что меня одели в белое платье”.

…Вспоминаю наши первые задушевные разговоры у рояля и, иногда, до сна, …как мало-помалу она мне открывала свою душу, рассказывая, как с первых дней ее приезда в Россию она почувствовала, что ее не любят, и это было ей вдвойне тяжело, так как она вышла замуж за Государя только потому, что любила его, и, любя Государя, она надеялась, что их обоюдное счастье приблизит к ним сердца их подданных. Трудно было молодой Государыне первое время в чужой стране. Каждая молодая девушка, выйдя замуж и попав в подобную обстановку, легко могла бы понять ее душевное состояние. Кажущаяся холодность и сдержанность Государыни начались с этого времени почти полного одиночества».


«Отныне нет больше разлуки, наконец мы соединены, скованы для совместной жизни, и когда здешней жизни придет конец, мы встретимся опять на другом свете, чтобы быть вечно вместе», – записала Александра Феодоровна в дневнике своего мужа в день бракосочетания. Насколько глубоким, возвышенным и подлинно христианским было ее понимание брака, мы можем судить по сделанным Императрицей выпискам из прочитанных книг:

«Брак – это Божественный обряд. Он был частью замысла Божия, когда Тот создавал человека. Это самая тесная и самая святая связь на земле.

Без благословения Бога, без освящения Им брака, все поздравления и добрые пожелания друзей будут пустым звуком. Без Его ежедневного благословения семейной жизни даже самая нежная и истинная любовь не сумеет дать все, что нужно жаждущему сердцу. Без благословения Неба вся красота, радость, ценность семейной жизни может быть в любой момент разрушена.


После заключения брака первые и главнейшие обязанности мужа по отношению к его жене, а у жены – по отношению к мужу. Они двое должны жить друг для друга, отдать друг за друга жизнь. Прежде каждый был несовершенен. Брак – это соединение двух половинок в единое целое. Две жизни связаны вместе в такой тесный союз, что это больше уже не две жизни, а одна. Каждый до конца своей жизни несет священную ответственность за счастье и высшее благо другого.

Первый урок, который нужно выучить и исполнить, – это терпение. В начале семейной жизни обнаруживаются как достоинства характера и нрава, так и недостатки и особенности привычек, вкуса, темперамента, о которых вторая половина и не подозревала. Иногда кажется, что невозможно притереться друг к другу, что будут вечные и безнадежные конфликты, но терпение и любовь преодолевают все, и две жизни сливаются в одну, более благородную, сильную, полную, богатую, и эта жизнь будет продолжаться в мире и покое».

Письма и дневниковые записи Царской четы разных лет наполнены одинаково сильными, пронзительно искренними проявлениями любви:

«Да, воистину, любовь высшее земное благо, и жаль того, кто ее не знает». «Наша любовь и наша жизнь – это одно целое. Мы настолько соединены, что нельзя сомневаться и в любви, и в верности. Ничто не может разъединить нас или уменьшить нашу любовь». «Боже мой, сколько мы видели и пережили за эти двадцать один год нашей брачной жизни… ах, какие были чудные времена, мой голубчик, любовь твоего солнышка всегда растет, становится полнее, богаче и глубже…». «Бог да благословит тебя, мой единственный, мое все… Воистину я сомневаюсь, чтобы существовали счастливые жены, как я, – такая любовь, такое доверие, такая преданность, которую ты показал мне в течение этих долгих годов, знавших счастье и горе… Моя глубочайшая горячая преданная любовь окружает тебя и все мои горячие молитвы; сердцем и душою мы всегда соединены на всю вечность». «Нежно прошу твоего прощения за всякое слово и дело, которое могло огорчить тебя или причинить боль… Я несу тебя в своей душе и всей моей любовью приношу тебя Богу…». «Они (дети. – Примеч. авт.) делили все наши душевные волнения… – никогда не буду в состоянии поблагодарить Бога достаточно за ту чудесную милость, которую Он мне дал в тебе и в них. Мы одно». «Мы – одно, а это, увы, так редко в теперешнее время, – мы тесно связаны вместе… Маленькая, крепко связанная семья…» «Боже мой, как много мы прожили вместе в эти годы, – везде тяжкие испытания, но дома, в нашем гнезде, яркое солнце» (из писем Императрицы к Государю).


«Вместе с таким непоправимым горем (смертью отца. – Примеч. авт.) Господь наградил меня также и счастьем, о каком я не мог даже мечтать – дав мне Аликс». «Каждый день, что приходит, я благословляю Господа и благодарю Его от глубины души за то счастье, которым Он меня наградил! Большего и лучшего благополучия на этой земле человек не вправе желать. Моя любовь и почитание к дорогой Аликс растет постоянно…» «Не верится, что сегодня 20-летие нашей свадьбы. Редким семейным счастьем благословил Господь нас. Лишь бы суметь в оставшейся жизни оказаться достойным столь великой Его милости» (из дневника Николая II).

О необыкновенной привязанности супругов друг к другу и возвышенности их отношений говорят очень и очень многие свидетели их семейной жизни:

«Главным для себя лицом Ее Величество считала Государя Императора. Только и было слышно от нее: “Так угодно Его Величеству»”, “Так сказал Его Величество”; она была очень нежна с ним. Материнское чувство ее проявлялось даже в любви к своему супругу. Государыня очень заботилась об Императоре; возможно, это объяснялось тем, что он много страдал из-за любви к Ее Величеству. …Супругу Государь боготворил. Никто не посмел бы усомниться в глубине чувств, связывавших их обоих. Это был идеальный союз – брак по любви, и когда их любовь подверглась испытаниям, то из этого горнила она вышла еще более прочной» (из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»).


«Жизнь Их Величеств была безоблачным счастьем взаимной безграничной любви. За двенадцать лет я никогда не слыхала ни одного громкого слова между ними, ни разу не видала их даже сколько-нибудь раздраженными друг против друга. Государь называл Ее Величество Sunny (Солнышко). Приходя в ее комнату, он отдыхал, и Боже сохрани какие-нибудь разговоры о политике или о делах. Заботы о воспитании детей и мелкие домашние дрязги Императрица несла одна. “Ведь Государь должен заботиться о целом государстве”, – говорила она мне» (из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»).

«Про всю Августейшую Семью в целом я могу сказать, что все они очень любили друг друга. Жизнь в своей семье всех их духовно так удовлетворяла, что они иного общения не требовали и не искали. Такой удивительно дружной, любящей семьи я никогда в жизни не встречал и думаю, в своей жизни больше никогда не увижу» (из следственных показаний полковника Кобылинского).

«Много ходило, как и продолжает ходить, сплетен, будто супружеская жизнь у Царя и Царицы сложилась и протекала нескладно и неладно. Кто близко видел их вместе, присматривался к их отношениям друг к другу и к детям, кто хоть сколько-нибудь изучил их характеры и взгляды, тот знал, что эта чета отличалась редкой в наши дни любовью и супружеской верностью. Это была патриархальная семья, усвоившая отношения, традиции и порядки благочестивых русских семей» (из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» о. Георгия Шавельского).


«Я не умею рассказать про характеры Царской Семьи, потому что я человек неученый, но я скажу, как могу. Я скажу про них просто: это была самая святая и чистая семья» (из воспоминаний царского камердинера А.А. Волкова).

## «Обручение с Россией» Восшествие на престол Императора Николая II

Ранняя смерть Александра III не позволила окончательно завершить подготовку Наследника к исполнению монарших обязанностей; он еще не был полностью введен в курс высших государственных дел, уже после восшествия на престол многое пришлось узнавать из докладов министров. Но характер и мировоззрение 26-летнего Николая Александровича к этому времени уже вполне определились. Лица, стоявшие близко ко двору, отмечали его живой ум – он всегда быстро схватывал существо докладываемых ему вопросов, – прекрасную память, благородство образа мыслей. Однако Николай Александрович своей мягкостью, тактичностью в обращении, скромными манерами на многих производил впечатление человека, не унаследовавшего сильной воли своего отца. Но близко знавшие его люди всегда говорили об ошибочности этого мнения.

«В своих основных, главных, крепко им продуманных и выношенных убеждениях он не сомневался никогда, – писал флигель-адъютант А. Мордвинов. – Сомнения вызывали лишь подробности тех путей, которыми он стремился возможно лучше, без особых потрясений подойти к намеченной цели. В глубине это была душа нежная и чувствительная, хотя он делал все, чтобы скрывать свои порывы и не давать им вырваться наружу… Он был деликатен чрезвычайно, даже до утонченности, и умел, как никто, ценить искренность и, как никто, умел хранить в себе тайну, доверенную ему в порыве искреннего чувства другими…»


Немецкий дипломат граф Рекс писал о Николае II: «Его манеры настолько скромны и он так мало проявляет внешней решимости, что легко прийти к выводу об отсутствии у него сильной воли, но люди, его окружающие, заявляют, что у него весьма определенная воля, которую он умеет проводить в жизнь самым спокойным образом».

Президент Французской Республики Эмиль Лубэ также опровергал миф о несамостоятельности и слабоволии Государя: «О русском Императоре говорят, что он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский Император сам проводит свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их он трудится беспрестанно. …Царь имеет сильную душу и мужественное сердце, непоколебимо верное. Он знает, куда идет и чего хочет».


«У него была исключительная память, в частности, на лица. Государь имел также упорную и неутомимую волю в осуществлении своих планов. Он не забывал их, постоянно к ним возвращался и зачастую в конце концов добивался своего. Иное мнение было широко распространено потому, что у Государя поверх железной руки была бархатная перчатка. Воля его была подобна не громовому удару, она проявлялась не взрывами и не бурными столкновениями, она скорее напоминала неуклонный бег ручья с горной высоты к равнине океана: он огибает препятствия, отклоняется в сторону, но в конце концов с неизменным постоянством близится к своей цели.

/…/ Мягкость обращения, приветливость, отсутствие или по крайней мере весьма редкое проявление резкости – та оболочка, которая скрывала волю Государя от взора непосвященных, создала ему в широких слоях страны репутацию благожелательного, но слабого правителя, легко поддающегося всевозможным, часто противоречивым, внушениям. …Между тем, такое представление было бесконечно далеко от истины; внешнюю оболочку принимали за сущность. Император Николай II, внимательно выслушивавший самые различные мнения, в конце концов поступал сообразно своему усмотрению, в соответствии с теми выводами, которые сложились в его уме, часто – прямо вразрез с дававшимися ему советами. …Напрасно искали каких-либо тайных вдохновителей решений Государя. Никто не скрывался “за кулисами”. Можно сказать, что Император сам был главным “закулисным влиянием” своего царствования… Вера в Бога и в свой долг царского служения были основой всех взглядов Николая II. Он считал, что ответственность за судьбы России лежит на нем, что он отвечает за них перед престолом Всевышнего». (Из книги С.С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая II»)


Руководством для нового Императора было политическое завещание Александра III: «Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки. Я передаю тебе царство, Богом мне врученное. Я принял его тринадцать лет тому назад от истекшего кровью отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть… В тот трагический день встал предо мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое “передовое общество”, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц.


Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя притом, что ты несешь ответственность за судьбы твоих подданных пред Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушай только самого себя и своей совести. В политике внешней – держись независимой позиции. Помни – у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней – прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

С самого начала своего правления Российской державой Николай II относился к несению обязанностей монарха как к священному долгу. Обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, бывший в числе наставников Цесаревича, привил своему царственному ученику отрицательный взгляд на парламентское правление как на «великую ложь», а также независимость от «страшной власти, именующей себя общественным мнением». Государь глубоко верил, что и для стомиллионного русского народа царская власть также была и остается священной.

Для Александры Феодоровны церемония коронации стала как бы таинством, обручившим ее с новой Родиной, их второй свадьбой – свадьбой с Россией, как она писала своей сестре.


«Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится. Бог на небе, Царь на земле. Все во власти Божьей и Государевой. Государь только Богу ответ держит. Народ – тело, Царь – голова. Без Царя земля вдова. Царь от Бога пристав. Царский гнев и милость в руке Божьей. Кого милует Бог, того жалует Царь. Виноватого Бог простит, а правого Царь пожалует. Где Царь, там и правда. Царю правда – лучший слуга. Богат Бог милостию, а государь жалостию. За царское согрешение Бог всю землю казнит, за угодность милует. Народ согрешит – Царь умолит, Царь согрешит – народ не умолит. Не всяк Царя видит, а всяк за него молит. Где ни жить – одному Царю служить». (Русские народные пословицы)


«Сердце Царя в руке Господа и куда захочет Он направляет его» (Притч. 21, 1). «Бога бойтесь, Царя чтите» (1 Пет. 2, 17).


«Бог даровал христианам два высших дара – священство и царство, посредством которых земные дела управляются подобно небесным». (Преподобный Феодор Студит)


«Дело управления народами – самое трудное дело. Сам Бог, Владыка владык и Царь царей, утверждает за царем верховную власть. Кто посаждает на престолы царей земных? Тот, Кто Один от вечности сидит на престоле огнезрачном. Царям земным от Него единого дается царская держава; Он венчает их диадемою царскою. Только Бог может уполномочить избранного человека на царство и вручить ему самодержавную власть, облекая его славою, величием, силой. Итак, царская власть и царский престол утверждены на земле Самим Богом, безначальным Творцом и Царем всех созданий Своих». (Св. прав. Иоанн Кронштадтский)


Фельдмаршал Христофор Миних, имевший немецкое происхождение, еще в 1765 году заметил: «Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется Самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует».


«При короновании на царство православных Царей совершается помазание их святым миром, как высшая ступень таинства Церкви, которое, как и любое другое таинство, имеет догматическую силу. С рукоположением и возложением порфиры соединяется мысль о выделении из состава обычных мирян и возведении рукополагаемого в церковный чин. Что касается миропомазания, то оно так же, как и в греческой Церкви, воспринимается как таинство и Императорами, и церковной иерархией, и церковной богословской мыслью. Во время литургии перед причащением один из митрополитов у алтаря совершает таинство святого миропомазания Государя в Цари. Другой же митрополит затем вводит Императора внутрь алтаря через царские врата для причащения по чину священников: отдельно Тела и отдельно Крови. Епископ Никодим в толковании на 69-е правило 6-го Вселенского Собора утверждает, что “Царям всегда дозволено было входить в алтарь и в алтаре – как Божиим помазанникам – причащаться наравне со священнослужителями”. Он же в “Церковном Праве” сообщает: “В алтарь могут входить только служители Церкви и Государь, которому каноны это разрешают”». (Из книги «Государственный катехизис (православное учение о Боговластии)»)


«Заповедано, чтобы избранник Божий, Царь Михаил Феодорович Романов, был родоначальником правителей на Руси из рода в род с ответственностью в своих делах перед Единым Небесным Царем, а кто же пойдет против сего соборного постановления: сам ли Царь, Патриарх ли, вельможа ли и всяк человек – да проклянется таковой в сем веке и будущем, отлучен бо он будет от Святой Троицы». (Из постановлений Великого Московского Собора 1613 г.)

«Торжественная и вместе страшная грамота. Ею клятвенно связаны с царями из Дома Романовых не только сами предки, составители ее, но и все мы, потомки их, до скончания Царской Династии. Многие угодники Божии не только новозаветные, но и ветхозаветные хранили обеты, данные за них прежде рождения родителями их, это обязывает и нас к тому же. Соблюдение сего обета, данного за нас клятвенно нашими предками, – залог нашего благополучия, как временного – на земле, так и вечного – на небесах – по слову Божию, и наоборот, несоблюдение его есть великий грех перед Богом, влекущий за собой наказание, как и показала революция». (Старец Феодосий Кавказский (Кашин), иеросхимонах)


«Никто не может поставлять на царство ни одного Царя земного, кроме Царя Небесного – Бога. Не сам собой, а Богом Царь царствует. Бог назначил в России быть Царям из рода Романовых, и этот род, по милости Божией, царствует… Демократия – в аду, а на Небе – Царство. А носитель и хранитель России, после Бога, есть Государь России, Царь Самодержавный, без него Россия – не Россия… А вы, друзья, крепко стойте за Царя, чтите, любите его, любите святую Церковь и отечество, и помните, что самодержавие – единственное условие благоденствия России; не будет самодержавия – не будет России. …Держись же, Россия, твердо Веры своей и Церкви, и Царя православного, если хочешь быть непоколебимою людьми неверия и безначалия и не хочешь лишиться царства и Царя православного. А если отпадешь от своей Веры, как уже отпали от нее многие интеллигенты, – то не будешь уже Россией, или Русью Святою, а сбродом всяких иноверцев, стремящихся истребить друг друга… И если не будет покаяния у русского народа – конец мира близок. Бог отнимет благочестивого Царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют твою землю кровью и слезами». (Из проповеди св. прав. Иоанна Кронштадтского)


В дни коронационных торжеств – 18 мая 1896 г. – произошла ужасная трагедия на Ходынском поле. Более 500 000 человек собрались там в ожидании раздачи подарков. Утром кто-то пустил слух, что гостинцев на всех не хватит, и толпа внезапно ринулась вперед. В страшной давке погибли 1282 человека и было ранено несколько сотен. Император с супругой на следующее утро присутствовали на панихиде по погибшим, несколько раз посещали раненых в больницах. Было выдано по 1000 рублей на семью пострадавших или погибших, для их детей создан приют, похороны приняты на государственный счет. Ежегодно, вплоть до своего ареста, Государь выплачивал пострадавшим и семьям погибших пособие из собственных средств.

По случайному стечению обстоятельств на день несчастья был назначен прием у французского посла, имевший важную политическую подоплеку: демонстрацию союза между Россией и Францией; на его подготовку союзники затратили большие средства. Было известно, что в день коронации Николая II Париж украсили русскими флагами, там прошли дружеские демонстрации, президент и члены правительства присутствовали на торжественном богослужении в русском соборе Александра Невского на рю Дарю (rue Daru). По представлению министра иностранных дел из политических соображений, дабы не нанести обиду новым союзникам России, Государь не отменил своего посещения, пробыв в посольстве минимальное – предусмотренное протоколом – время. (Большой бал у австрийского посла, намеченный программой на следующий день, был отменен.) В иностранной печати этот жест был оценен как проявление мужества, русская же либеральная общественность и левая пресса попытались представить Императора как человека бессердечного и жестокого.


«Последующие празднества – на тринадцатый день коронационных торжеств – омрачены были катастрофой на Ходынском поле. На этом обширном пространстве, служившем для парадов и учения войск, собралась толпа свыше полумиллиона человек, с вечера ждавшая назначенной на утро раздачи подарков – кружек с гербами и гостинцев. Ночь прошла спокойно; толпа все прибывала и прибывала. Но около 6 ч. утра – по словам очевидца – “толпа вскочила вдруг как один человек и бросилась вперед с такой стремительностью, как если бы за нею гнался огонь… Задние ряды напирали на передние, кто падал, того топтали, потеряв способность ощущать, что ходят по живым еще телам, как по камням или бревнам. Катастрофа продолжалась всего 10–15 минут. Когда толпа опомнилась, было уже поздно”». (Из книги С.С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая II»)


В русском обществе восшествие на престол нового Государя породило ожидание политических перемен. Для большинства образованных людей того времени необходимость либеральных реформ и демократического устройства России сделалась как бы новой религией, не исповедовать которую значило быть отсталым, постоянные выступления против «деспотизма» и «произвола» и критическое отношение к самодержавию и самодержцу были признаком «хорошего тона». Высочайшая речь к земским депутациям 17 января 1895 г. рассеяла надежды интеллигенции на возможность конституционных преобразований сверху: «В последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса …об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель». Это вызвало новый рост революционной агитации. Буквально все мероприятия власти подвергались жестокой критике со стороны весьма широких кругов. Обмирщенное, духовно оскудевшее «передовое» общество, для которого непочтительное отношение к Православию и Церкви, к исконным русским ценностям и традициям было неотъемлемой частью «прогрессивности», становилось все более чужим и враждебным «консервативному» монарху, до конца жизни сохранявшему верность глубоко религиозной и патриотической идее царственного служения.

Став Верховным правителем огромной империи, в руках которого практически сосредотачивалась вся полнота законодательной, исполнительной и судебной власти, Николай Александрович взял на себя громадную историческую и моральную ответственность за все происходящее во вверенном ему государстве и относился к несению обязанностей монарха как к священному долгу, за исполнение которого он даст строгий отчет Богу: «Я не желал царского венца, но, боясь ослушаться воли Всевышнего и отцовской воли, принимаю царский венец. Я надеюсь на Господа Бога, а не на свои слабые силы». «В этот скорбный, но торжественный час вступления нашего на прародительский престол принимаем священный обет пред лицем Всевышнего: всегда иметь единой целью мирное преуспевание, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех наших верноподданных» (из речи при вступлении на престол). «Изволением Промысла Божия вступил на прародительский престол и приял обет пред лицем Всевышнего и совестию своей свято блюсти вековые устои Державы Российской и посвятить жизнь свою служению возлюбленному Отечеству» (из Манифеста от 26 февраля 1903 г.). «От Господа Бога вручена нам власть царская над народом нашим, перед Престолом Его мы дадим ответ за судьбы державы Российской» (из Манифеста от 3 июня 1907 года).

«Россия для него была почти тем же, чем была христианская вера. Как не мог он отречься от христианской веры, так не мог оторваться от России» (Генерал М.К. Дитерихс, «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале»).


«Пока во главе Великой России стоял Царь, Россия не только содержала в себе отдельные элементы Святой Руси, но в целом продолжала быть Святой Русью, как организованное единство. Но вот что замечательно – чем явственнее оказывалось расхождение с Церковью русской общественности, русской государственности, русского народа, тем явственнее в личности Царя обозначались черты Святой Руси. Уже Император Александр III был в этом отношении очень показательным явлением. Еще в гораздо большей степени выразительной в этом же смысле была фигура Императора Николая II. В этом – объяснение той трагически-безысходной отчужденности, которую мы наблюдаем между ним и русским обществом. Великая Россия в зените своего расцвета радикально отходила от Святой Руси, но эта последняя как раз в это время в образе последнего русского Царя получила необыкновенно сильное, яркое, прямо-таки светоносное выражение». (Из книги архимандрита Константина (Зайцева) «Чудо русской истории»)


«Будучи оба глубоко верующими христианами, они (царская чета. – Примеч. авт.) были русскими и православными в особенности. Из этого мировоззрения главным образом и вытекал их национальный патриотизм, их мистическое настроение, их покорность судьбе и стремление полагаться во всем на волю Бога. Отсюда же проистекало и их отвращение ко всему социалистически-безбожному, либерально-материалистическому. Они оба не были и не могли быть “демократами”, в том смысле, каким проникнуто это слово в современной партийной жизни и какими их хотела бы видеть наша общественность. Но они всем сердцем и всей душой любили свой народ, притом с той силой и благородством, которые даются в удел лишь немногим, только избранным аристократам по духу и крови, какими они и были в действительности». (Из воспоминаний флигель-адъютанта А.А. Мордвинова «Из пережитого»)


«Всем существом своим Государь любил Родину и никогда не задумался бы принести себя в жертву на благо России. Больно вспоминать о его доверии к каждому, в частности – и ко всему русскому народу. Слишком много забот было возложено на одного человека. Кроме того, зачастую министры не только не исполняли его волю, но действовали именем Государя без его ведома и согласия и о чем он узнавал только впоследствии». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа, неискренни, и никто не исполняет своего долга ради долга и ради России. Все служат ему из-за карьеры и личной выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так как чувствую, что мой муж очень молод и неопытен, чем все пользуются». (Из письма Государыни Александры Феодоровны к графине Рантцау, 1895 г.)


«Широко распространенная легенда о слабоволии Государя Императора Николая Александровича уже давно не только встретила общее признание, но стала общепринятой аксиомой, несмотря на то, что она совершенно не соответствует и прямо противоречит истине. Достаточно вспомнить общеизвестные факты, сопоставить достоверные показания и задуматься над непомерной тяжестью монаршего служения, огромной ответственностью, нравственными испытаниями, мучительной душевной трагедией Государя, вызванной болезнью Наследника, и, наконец, всеми переживаниями в годы войны и революции, закончившимися мученическим восходом на голгофу, чтобы понять, что пройти этот тягостный жизненный путь с таким достоинством и смирением, как прошел его Государь Император Николай Александрович, мог лишь человек, обладавший не только исключительно сильной волей, но и несравненно более ценным Божиим даром – необыкновенной духовной силой, возвысившейся до святости». (Из книги Е.Е. Алферьева «Император Николай II как человек сильной воли»)


Либералы постоянно клеймили Императрицу за то, что она якобы оказывает вредное влияние на Государя, и этому влиянию приписывали все беды, выпавшие на долю России. Лично же знавшие царскую чету люди развенчивали миф о том, что Государыня «подавляла волю слабого супруга». Например, флигель-адъютант А.Мордвинов свидетельствовал: «Мне лично, имевшему радость находиться довольно часто и подолгу в интимной обстановке Царской Семьи, ни разу не приходилось слышать, чтобы Ее Величество “диктовала свою волю” Государю, и, наоборот, я не раз бывал свидетелем того, что, несмотря на многократные просьбы и настояния Императрицы по совершенно незначительным делам, далеким от государственных, исполнить которые было легко, Его Величество оставался тверд в принятых решениях… Появившиеся в иностранной печати интимные письма Императрицы к Государю не разбивают, а скорее подтверждают сложившееся у меня в этом отношении убеждение. В них сказывается не “всесильная госпожа воли Государя”, не “властная соправительница Императора”, а лишь беспредельно любящая мать и жена, силящаяся по мере возможности помочь своему мужу в повседневных трудах, предупреждая о кажущихся ей интригах и опасностях, волнующаяся …за судьбу своей хотя и второй, но крепко любимой родины.

В своих печалованиях и опасениях она как самый близкий человек, естественно, не может удержаться и от советов, кажущихся ей наиболее благоразумными и необходимыми, но во скольких письмах чувствуется и горечь, что ее предупреждений обыкновенно не слушались, и высказывается опасение, что ее советам не будут следовать и впредь. Быть может, она была “мятущаяся” душа, но была мятущейся в хорошем смысле этого слова, где нет удовлетворения мелочными стремлениями обыденной жизни и где более высоким проблемам человеческого духа отводится главное значение».


Во время беспорядков 1905 г., в тот день, когда мятеж достиг опасной кульминации, министр иностранных дел А.П. Извольский, делая доклад Императору, был очень удивлен его спокойствием и не мог не спросить об этом. Государь ответил резко врезавшимися в его память словами: «Если вы видите меня столь спокойным, то это потому, что я имею непоколебимую веру в то, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи в руках Господа, Который поставил меня на то место, где я нахожусь. Что бы ни случилось, я склонюсь перед Его волей в убеждении, что никогда не имел иной мысли, как служить той стране, которую Он мне вручил».


Принцип охранения «вековых устоев» никогда не удерживал Николая II от тех преобразований, которые представлялись ему необходимыми или целесообразными. Во внутренней политике он продолжил реформы, начатые Александром III. В 1897 г. была проведена первая всероссийская перепись населения, произведена важнейшая денежная реформа – переход на золотую валюту, упрочивший международное финансовое положение России, – повсеместно введена казенная винная монополия, пополнившая казну и устранившая наиболее неприемлемую форму «распивочной» продажи водки; в 1900 г. отменена ссылка на поселение в Сибирь, что стало стимулом быстрого развития этой важной российской окраины. Россия того времени была главной кормилицей Западной Европы, занимая первое место по вывозу зерна, цены на зерно были самыми низкими в мире. Финансовая политика основывалась не только на бездефицитных бюджетах, но и на принципе значительного накопления золотого запаса. 90-е годы стали периодом бурного развития промышленности. По темпам среднегодового прироста промышленной продукции – 12% – Россия обгоняла все европейские страны. Особенно ускоренно развивались новые отрасли – тяжелое машиностроение, химические производства, электроиндустрия, добыча полезных ископаемых. Ежегодно прокладывалось в среднем 2,5 тысячи верст новых железнодорожных магистралей (впоследствии этот показатель никогда не был превышен). В начале царствования образование в России стало бесплатным.

Одним из самых значительных внешнеполитических шагов царствования Императора Николая II было предложение созвать международную конференцию, чтобы положить предел росту вооружений, могущему привести к возникновению в будущем невиданной по размаху войны. Благодаря настойчивости Российского Императора мирная конференция была подготовлена и открылась 18 (6) мая в столице Голландии Гааге. В ней участвовали все 20 европейских государств, 4 азиатских и 2 американских. Был принят ряд важнейших конвенций, в том числе о законах и обычаях ведения войны и – о мирном разрешении международных споров путем посредничества и третейского разбирательства. Плодом этой конвенции, разработанной русским депутатом профессором Ф.Ф. Мартенсом, стало учреждение действующего доныне Гаагского международного суда. По окончании Первой мировой войны человеколюбивая идея Императора Николая II была осуществлена в виде создания Лиги Наций, наследницей которой после Второй мировой войны стала Организация Объединенных Наций. Тогдашнее русское общественное мнение проявляло слабый интерес к этому вопросу мирового значения – исторический шаг Императора Всероссийского резко расходился с ходячими представлениями об «империализме» и «милитаризме» русской власти.


Во время своего царствования Николай II уделял огромное внимание нуждам Православной Церкви. Согласно законодательству Российской Империи, он был «Верховным хранителем и защитником господствующей веры, блюстителем Православия и всякого в Церкви Святой благочиния». За годы его правления число приходских храмов в России увеличилось более чем на 10 000, было открыто более 250 новых монастырей, множество часовен и молитвенных домов, обновлялись древние храмы. Часто строительство было возможно благодаря крупным вкладам из личных средств Царской Фамилии; в закладке и освящении многих церквей Государь сам принимал участие. Благодаря щедрым пожертвованиям русского Императора в европейских городах было сооружено 17 прекрасных храмов (к примеру, на постройку православного храма в Нью-Йорке он дал «от себя» 5000 руб.). За 21 год царствования Государя Николая Александровича было прославлено больше святых, чем за два предшествующих столетия. Были обретены мощи семи угодников Божиих. Дважды Государю пришлось проявить свою самодержавную волю в отношении Синода, более него зависимого от мнений и колебаний духовно охладевших высших кругов общества, – когда было отложено прославление святителя Иоасафа Белгородского и в деле канонизации святителя Иоанна, митрополита Тобольского. На материалах к прославлению преподобного Серафима Саровского Царь начертал: «Немедленно прославить». Состоявшаяся в 1903 г. канонизация этого одного из самых почитаемых и любимых русских святых сопровождалась величайшими церковными торжествами, в присутствии Царской Фамилии, при участии многочисленного духовенства и огромном стечении паломников – не менее 300 тысяч. К этому знаменательному событию на средства Императора была сооружена серебряная рака для мощей, а Царица собственноручно вышила покров на гробницу и коврик с дорожками.


Государь поощрял и поддерживал развитие всех видов искусства, способствующих художественному убранству храмов и благолепию богослужений. В 1901 г. был высочайше утвержден Комитет попечительства о русской иконописи, в Москве устроена выставка древних икон, приуроченная к празднованию 300-летия Дома Романовых. «Организованная в 1913 г. в Москве Романовская церковно-археологическая выставка, устроенная в Чудовом монастыре, и выставка древнерусского искусства Императорского Археологического института дали возможность широким русским кругам познакомиться с русским искусством XIV–XVII веков, которое так ценил Государь. Художественное значение русской иконописи впервые получило должную оценку», – писал историк С.С. Ольденбург. Многие художественные отрасли, как, например, изготовление церковной утвари по старинным образцам, изготовление великолепных священных одежд, высокохудожественное рукоделие для храмового обихода, были обязаны своим процветанием личному участию августейшей четы. Все виды церковного искусства, от архитектуры до колокольного звона, интересовали Государя и встречали его поддержку.


Под Высочайшим покровительством работали православные братства, продолжало развиваться миссионерское дело. Николай Александрович, как и его отец, очень заботился о развитии церковно-приходских школ, против которых вела потом кампанию Государственная Дума. В 1912 г. в этих школах (их было более 37 тысяч) воспитывалось 1 988 367 детей. Государем был утвержден устав о пенсиях и единовременных пособиях священнослужителям и псаломщикам.

Заботы Императора Николая II о Церкви простирались далеко за пределы России. Целые комплекты сребропозлащенных облачений, икон и богослужебных книг и щедрые денежные субсидии посылались в епархии Сербской, Греческой, Болгарской, Черногорской, Антиохийской, Константинопольской и Иерусалимской Православных автокефальных Церквей, во многих храмах Румынии, Турции, Египта, Сирии, Ливии, Абиссинии, Палестины имелся какой-либо дар русского Царя. Император Всероссийский как носитель верховной власти величайшего православного государства, Помазанник Божий, нес священные обязанности вселенского покровителя и защитника Православия, удерживающего распространение мирового зла в силу преемственно на нем почивающей благодати Святого Духа.

Глубокая и искренняя религиозность отличала императорскую чету, духом православной веры было проникнуто и воспитание детей. Все члены Царской Семьи жили в соответствии с традициями православного благочестия.


«Весь внешний и духовный уклад домашней жизни Царской Семьи представлял собой типичный образец чистой, патриархальной жизни простой русской религиозной семьи. Вставая утром ото сна или ложась вечером перед сном, каждый из членов семьи совершал свою молитву, после чего утром, собравшись по возможности вместе, мать или отец громко прочитывали прочим членам положенные на данный день Евангелие и Послания. Равным образом, садясь за стол или вставая из-за стола после еды, каждый совершал положенную молитву и только тогда принимался за пищу или шел к себе. Никогда не садились за стол, если отец чем-нибудь задерживался: ждали его. Когда кто-нибудь из детей обращался к матери по вопросам, касавшимся воспитания, образования или отношений внешнего свойства, мать всегда отвечала: “Я поговорю с отцом”. Когда к отцу обращались с вопросом того или другого внутреннего или хозяйственного распорядка или с вопросом, касавшимся всей семьи, он неизменно отвечал: “Как жена, я поговорю с ней”. Оба поддерживали авторитет друг друга, и оба по вере сознательно проводили идею “единой плоти и единого духа”». (Из воспоминаний генерала М.К. Дитерихса «В своем кругу»)


«Во все праздничные и воскресные дни и накануне их Государь посещал штабную церковь. Пропуски в этом отношении были чрезвычайно редки и всегда вызывались какими-либо особыми причинами. “Как-то тяжело бывает на душе, когда не сходишь в праздник в церковь”, – не раз слышал я от Государя. Должен заметить, что богослужебное дело в Ставке в это время было поставлено исключительно хорошо. /…/ Государь выслушивал богослужение всегда со вниманием, стоя прямо, не облокачиваясь и никогда не приседая на стул. Очень часто осенял себя крестным знамением, а во время пения “Тебе поем” и “Отче наш” на литургии, “Слава в вышних Богу” на всенощной становился на колени, иногда кладя истовые земные поклоны. Все это делалось просто, скромно, со смирением. Вообще, о религиозности Государя надо сказать, что она была искренней и прочной. Государь принадлежал к числу тех счастливых натур, которые веруют, не мудрствуя и не увлекаясь, без экзальтации, как и без сомнений». (Из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» о. Георгия Шавельского)


«[На Пасху] Император христосовался со всеми слугами во дворце и караульными войсками, а Царица христосовалась со всеми служанками. Этот религиозный пример августейших хозяев, как смиреннейших из людей, трогал до радостного умиления и горничную, и конюха, и лакея, и вообще всякого человека». (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»)

## «Душа у него, что хрусталь…» Государь как высоконравственный человек

Николай II, как и его предшественники на троне, чрезвычайно серьезно относился к тому, что во время помазания на царство ему свыше были вручены миллионы жизней его подданных, и он в буквальном смысле становился вершителем судеб. Флигель-адъютант А.Мордвинов свидетельствовал, что «по собственным словам Его Величества, сказанным однажды с глубоким сердечным волнением, он за все время царствования не подписал лично ни одного смертного приговора, и ни одна просьба о помиловании, дошедшая до Государя, не была им отклонена». Генерал А.А. Мосолов, начальник канцелярии Министерства Двора, говорил, что Император «вдумчиво относился к своему сану Помазанника Божия: “Надо было видеть, с каким вниманием он рассматривал просьбы о помиловании осужденных на смертную казнь. Право милости – не приближало ли оно его всего более к Всемилостивому?”» Всякий раз Государь беспокоился, чтобы помилование не запоздало. Генерал А.А. Мосолов в своих воспоминаниях приводит несколько таких примеров, утверждая, что их было множество. «Как только помилование было подписано, Царь не забывал никогда, передавая резолюции, требовать немедленной отправки депеши, чтобы она не запоздала. Помню случай, когда в одну из поездок телеграмма с просьбой о помиловании была получена поздно вечером. Фредерикс (Министр Двора. – Примеч. авт.) уже спал, Государь же еще занимался в своем купе. Я приказал камердинеру доложить обо мне. Царь принял меня, видимо, удивленный моим вторжением в такой час». После объяснений Мосолова император сказал: «Конечно, вы поступили правильно. Ведь дело идет о жизни человека». Утром Государь уточнил у Мосолова: «Убеждены ли Вы, что телеграмма была немедленно отправлена?» – «Да, немедленно, в таком-то часу». – «Ведь эти телеграммы с моими повелениями идут вне очереди, как мои личные?» – «Точно так, Ваше Величество». Царь, видимо, почувствовал облегчение, так как исполнение приговора было назначено на утро.

«Генерал Орлов, будучи дежурным флигель-адъютантом в Петергофе в 1908 году, собираясь ложиться спать, услышал в соседней (приемной) комнате шум и голоса. Войдя в эту комнату, он увидел какую-то женщину, всю в слезах, которая умоляла быть допущенной до дежурного флигель-адъютанта. Было около 12 часов ночи. Генерал Орлов ввел ее в комнату и успокоил как мог. Она рассказала, что она невеста студента. Он чахоточный. Войдя в партию социалистов-революционеров, он не мог больше выпутаться и выйти из партии и против своей воли сделался членом боевой организации. Узнав о целях этой организации, он хотел ее покинуть, но был удержан силой. Организация была арестована, и он также. Но он не виновен. Он осужден на смертную казнь и завтра должен быть казнен. Умоляет все сказать Государю, просить его помиловать, чтобы он мог бы умереть собственною смертью, т. к. ему осталось недолго жить.

Мольбы женщины подействовали на генерала Орлова. Он приказал подать тройку и поехал в Александрию, местопребывание Государя. Разбудив камердинера Государя, просил о себе доложить. Государь вышел. “Что случилось?” – спросил он спокойно. Генерал Орлов доложил и подал прошение. Прочитав его, Государь сказал: “Я очень благодарю Вас за то, что Вы так поступили. Когда можно спасти жизнь человеку, не надо колебаться. Слава Богу, ни Ваша, ни моя совесть не смогут нас в чем-либо упрекнуть”. Государь вышел и, вернувшись, передал генералу Орлову телеграммы на имя министра юстиции и коменданта Петропавловской крепости: “Задержите казнь такого-то. Ждите приказаний. Николай”. “Бегите, – прибавил Государь, – на Дворцовый телеграф, отправьте телеграммы и одновременно телефонируйте министру юстиции и коменданту, что телеграммы посланы и что они должны принять меры”. Генерал Орлов исполнил приказание и, вернувшись в дежур-комнату, сообщил женщине результаты. Она упала в обморок.

Год спустя генерал Орлов, не зная, что сталось с помилованным, получил однажды письмо из Ялты. Письмо было от невесты помилованного, которая сообщала, что ее жених по приказанию Государыни был осмотрен придворным врачом и послан за счет Государыни в Крым. Она добавила, что ее жених совсем поправился, и они теперь женаты. Просила об этом довести до сведения Государя, благодарить его еще раз, что он спас жизнь ее мужу, и они счастливы. “Что бы ни случилось, мы готовы отдать свои жизни за Государя”, – оканчивала она свое письмо. Орлов доложил Государю. “Видите, как Вы хорошо сделали, что послушались Votre Inspiration (фр. “своего вдохновения”. – Примеч. авт.). Вы осчастливили двух людей”, – сказал Государь».

Младшая сестра Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна, вспоминала случай в госпитале, который произвел на нее сильное впечатление: «У нас там лежал молодой раненый дезертир, которого судили и приговорили к смертной казни. Его охраняли два часовых. Мы все жалели его: он казался нам таким славным. Врач сообщил о нем Ники. Тот сразу же направился в угол палаты, где лежал дезертир. Я пошла за ним и увидела, что раненый окаменел от страха. Положив руку на плечо юноши, Ники очень спокойно спросил, почему тот дезертировал. Запинаясь, бедняга рассказал, что когда у него кончились боеприпасы, он перепугался и кинулся бежать. Затаив дыхание, мы ждали, что будет дальше. И тут Ники сказал юноше, что он свободен. Бедный юноша сполз с постели, бросился на колени и, обхватив Ники за ноги, зарыдал, как малое дитя. По-моему, мы тоже все плакали… Затем в палате воцарилась тишина. Все солдаты смотрели на Ники – и сколько преданности было в их взглядах!..»


Император Николай был необыкновенно трудолюбив и работоспособен. Его рабочий день был расписан по минутам. По свидетельству его камердинера Чемодурова, «обычный порядок дня был таков: в 8 час. чай, а от 8 1/2 до 11 часов занимался делами: прочитывал доклады и собственноручно налагал на них резолюции; …от 11 до 1 часу, а иногда и долее, Государь выходил на прием, а после часу завтракал в кругу семьи. Если прием занимал более положенного времени, то семья ожидала Государя и завтракать без него не садилась. После завтрака Государь работал и гулял в парке, причем непременно занимался каким-либо физическим трудом, работая лопатой, пилой или топором. После работы и прогулки в парке – чай, от 6 до 8 вечера Государь снова занимался у себя в кабинете, в 8 часов вечера обедал, затем опять садился за работу до вечернего чая (в 11 часов вечера). Если доклады были обширны и многочисленны, Государь работал далеко за полночь». К этой ежедневной программе часто прибавлялись смотры, публичные встречи, тогда Императору приходилось жертвовать своим сном, чтобы не запускать текущие дела. Ни одна бумага не залеживалась на его столе, он всегда все прочитывал и возвращал без задержки. У него никогда не было личного секретаря, он делал всю работу сам, даже накладывал государственные печати на конверты перед тем, как передавать их для отправки. Баронесса С.К. Буксгевден вспоминала, как однажды, возвращаясь из Царского Села в Санкт-Петербург, куда Император сопровождал своих дочерей, она заметила, что они будут во дворце очень поздно, после часу ночи, и что ей уже очень хочется спать. «Вы счастливая женщина, – сказал Государь, – у меня же масса работы, которую я еще должен сделать. Должен просмотреть министерские донесения, а уже в девять часов я должен принять X., так что вставать мне придется в семь часов утра!» С течением времени количество работы у него возрастало, так как возникали новые департаменты и министерства.


Николай II был совершеннейшим бессребреником. Он щедро помогал нуждающимся всеми доступными ему способами. Флигель-адъютант А.Мордвинов утверждал, что «его доброта была не поверхностного качества, не выказывалась наружу и не уменьшалась от бесчисленных разочарований. Он помогал, сколько мог, из своих собственных средств, не задумываясь о величине просимой суммы, в том числе и лицам, к которым, я знал, он был лично не расположен. “Он скоро раздаст все, что имеет”, – говорил мне однажды покойный князь Н.Д. Оболенский, управлявший кабинетом Его Величества, основывая на этом даже свое желание покинуть занимаемую должность».


«Финансовые авторитеты и наивные обыватели всегда полагали, что российский монарх был одним из десяти самых богатых людей мира. /…/ В действительности же после лета 1915 г. ни в Английском банке, ни в других заграничных банках на текущем счету Государя Императора не оставалось ни одной копейки. 20 миллионов стерлингов царских денег, которые со времени царствования Императора Александра II (1855–1881) держали в Лондонском банке, были истрачены Николаем II на содержание госпиталей и различных иных благотворительных учреждений, находившихся во время последней войны под личным покровительством Царской Семьи. Факт этот не был известен широкой публике по той простой причине, что не в правилах покойного Государя было сообщать во всеуслышание о своих добрых делах. Если бы Император Николай II продолжал царствовать, то к концу Великой войны у него не осталось бы никаких личных средств. Но и до войны он не мог бы состязаться в богатстве ни с Рокфеллерами, ни с Ротшильдами… Личные доходы Императора Николая II слагались из следующих трех источников:

1) ежегодные ассигнования из средств Государственного казначейства на содержание Императорской Семьи. Эта сумма достигала 11 млн. руб.;

2) доходы от удельных земель;

3) проценты с капиталов, хранившихся за границей в английских и германских банках.

/…/ Государь Император мог рассчитывать получить в начале каждого года сумму, равную 20 млн. руб. Для каждого частного лица, с самыми взыскательными вкусами, – это была, конечно, громадная сумма, тем не менее сумма эта совсем не находилась в соответствии с требованиями, которые предъявляла жизнь к царской казне. Русский монарх должен был заботиться о содержании Царской Фамилии и поддержании дворцов и дворцовых музеев и парков. Каждому Великому Князю полагалась ежегодная рента в 200 000 руб. Каждой из Великих Княжон выдавалось при замужестве приданое в размере 1 млн. руб. Каждый из Князей или Княжон императорской крови получал при рождении капитал в миллион руб. /…/ Помимо малых императорских резиденций, которые были разбросаны по всей России, Министерству Двора приходилось содержать пять больших дворцов. Гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, скороходы, гоф- и камер-фурьеры, кучера, конюхи, метрдотели, шоферы, повара, камер-лакеи, камеристки и прочие – все они ожидали два раза в год подарков от Царской Семьи: на Рождество и в день тезоименитства Государя. Таким образом, ежегодно тратилось целое состояние на золотые часы с императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки.

Затем шли императорские театры: три в Петербурге и два в Москве. Несмотря на свое мировое имя и неизменный успех, Императорский балет отнюдь не являлся доходным театральным предприятием, и все пять императорских театров приносили убытки. Этот дефицит покрывался из средств Министерства Двора и уделов. Чтобы высоко поддерживать знамя русского искусства, Императорской Семье надо было ежегодно расходовать 2 млн. руб. В 1905 г. к числу субсидируемых Министерством Двора театров прибавилась еще и балетная труппа С.Дягилева. Его блестящие представления в Париже и Лондоне были возможны только благодаря щедрости Государя. Такую же значительную материальную поддержку требовала и Императорская Академия художеств. Хотя официально она и содержалась за счет Государственного Казначейства, академия эта никогда не сводила концы с концами, и члены Императорской Семьи, числившиеся ее попечителями, считали своим долгом поддерживать материально ее нуждавшихся учеников. Далее шла самая разнообразная благотворительность, ложившаяся на личные средства Государя. Вот несколько примеров. Общество Красного Креста собиралось достроить отделение госпиталя в большом торгово-промышленном центре, но ему не хватало средств. Директор Пажеского Корпуса докладывал Царю о молодом паже, который имел все данные, чтобы стать офицером одного из блестящих гвардейских полков, но нуждался в ежегодной ренте в 10 000 руб. Любимый флигель-адъютант находился в критическом положении: он проиграл в карты всего лишь только 25 тыс. руб., ему дали 24 часа, чтобы уплатить проигрыш. Внук одного заслуженного генерала обратился на Высочайшее имя с просьбой о выдаче 1500 руб. на окончание образования. Русский художник, имевший большой “моральный” успех в Париже, прибыл в Россию и устроил выставку картин. Он был уверен, что его художественная карьера зависела от продажи Царской Фамилии одного из своих полотен. Молодца городового убили при исполнении его служебных обязанностей, оставив его семью без средств. И т. д. И т. д. Еще в бытность Наследником Цесаревичем Император Николай II получил от своей прабабушки наследство в 4 млн. руб. Государь решил отложить эти деньги в сторону и употребить доходы от этого капитала специально на нужды благотворительности. Однако весь этот капитал был израсходован через три года.

На личные нужды Государю оставалось ежегодно около 200 тыс. рублей, после того как были выплачены ежегодные пенсии родственникам, содержание служащим, оплачены счета подрядчиков по многолетним ремонтам во дворцах, покрыт дефицит императорских театров и удовлетворены нужды благотворительности. /…/

Как это ни покажется маловероятным, Самодержец Всероссийский испытывал материальные затруднения регулярно каждый год задолго до конца сметного периода. Это происходило оттого, что ему на непредвиденные расходы нужно было значительно более 200 тыс. руб. ежегодно. Для разрешения этих затруднений у него было два пути. Или же расходовать 200 млн. руб., хранившихся на текущем счету в Английском банке, или же прибегнуть к помощи министра финансов. Государь предпочитал обычно избегать оба эти пути и просто говорил: “Мы должны жить очень скромно последние два месяца”. Выросши и будучи в сознавании своих обязанностей по отношению к России, Царь, ни минуты не колеблясь, пожертвовал во время войны все эти 200 млн. руб. на нужды раненых и увечных и их семей, но никто не мог его убедить взять для себя в мирное время хотя бы копейку из этого громадного состояния.


Оглядываясь назад на жизнь, которую вела Императорская Семья, я должен признать, что этот образ жизни ни в какое сравнение с жизнью магнатов капитала идти не мог. Сомневаюсь, удовольствовались бы короли стали, автомобилей или же нефти такой скромной яхтой, которая принадлежала Государю, и я убежден, что ни один глава какого-либо крупного предприятия не удалился бы от дел таким бедняком, каким был Государь в день его отречения. Если бы его дворцы, имения и драгоценности были бы национализированы, то у него бы просто не осталось никакой личной собственности. И если бы ему удалось переехать с семьей в Англию, то ему пришлось бы, чтобы существовать, работать подобно каждому рядовому эмигранту». (Из «Книги воспоминаний» Великого Князя Александра Михайловича)


Отец А.А. Вырубовой, известный композитор Александр Сергеевич Танеев, в продолжение двадцати лет занимал видный пост статс-секретаря и главноуправляющего Его Императорского Величества Канцелярией, так что сведения о широкой благотворительности Государя были известны ей из первых рук: «Личные деньги Государя находились у моего отца, в канцелярии Его Величества. Отец мой принял четыреста тысяч и увеличил капитал до четырех миллионов и ушел во время революции без одной копейки. /…/ Тысячи неимущих получали помощь из этих личных средств Государя. Отец мой был очень опечален, когда Государь на докладе о состоянии сумм не обращал внимания на увеличение своего капитала. Отец постоянно получал записки от Государя выдать такому-то с надписью суммы денег. Его расстраивало, когда приходилось выдавать прокутившимся офицерам или Великим Князьям большие суммы. Часто Великие Князья и Княгини писали отцу, прося выхлопотать награды каким-нибудь “proteges”, и это чрезвычайно его волновало, так как все эти награды требовались вне закона и отец соблюдал интересы Государя. Государь рассказывал, как однажды во время прогулки в Петергофе офицер охраны кинулся перед ним на колени, говоря, что застрелится, если Его Величество не поможет ему. Государь возмутился этим поступком, но заплатил его долги».


«В связи с юбилеями 1812 и 1613 годов одна мелкопоместная помещица Курской губернии, имение которой за долги ее покойного мужа (9 000 рублей) продавалось с торгов, обратилась к губернскому предводителю дворянства князю Л.И. Дундукову-Изъединову с просьбой ходатайствовать перед Государем помочь выкупить ее имение. Дундуков, будучи в Ялте, на приеме у Государя, окончив свой доклад, складывал бумаги в портфель, когда Государь, увидав оставшуюся там бумагу, спросил: “А это что?” Князь Дундуков доложил, что это одно необоснованное, незаконное прошение. “Как незаконное?” – и, взяв бумагу, пробежал ее. “Оставьте мне это. Но никому не говорите. Я запрещаю Вам. Я сделаю, что могу”. Через некоторое время князь Дундуков был вызван Государем в Петербург. “Мой вызов Вас удивил? Вы помните о незаконном прошении, которое Вы мне передали в Ялте? Так вот: передайте 12 000 рублей – 9 000, чтобы выкупить имение, и 3 000 – для покупки инвентаря”. Князь не выдержал и заплакал. Государь его обнял и повторил опять, чтобы он никому не говорил об этом. Вернувшись в Курск, князь Дундуков отправился к старушке, чтобы передать ей деньги от Государя. “Ну что, батюшка, отказано?” – “Нет, матушка, не отказано. Его Величество посылает Вам 9 000 на выкуп имения и 3 000 на инвентарь”. Старушка в обморок. Затем написала письмо Государю на старом клочке бумаги, который нашелся в доме. При следующем своем приеме у Государя князь Дундуков передал ему письмо. Государь, всегда сдержанный, не смог сдержать своего волнения при чтении письма. Слезы наполнили его глаза, губы дрожали, и бумага чуть не упала из его рук». (Из статьи В. Каменского «О Государе Императоре»)


В личном плане Император был необычайно скромен и непритязателен. «Его платья были часто чинены, – вспоминал царский камердинер А.А. Волков. – Не любил он мотовства и роскоши. Штатские костюмы велись у него с жениховских времен, и он пользовался ими». После убийства Царской семьи в Екатеринбурге были найдены военные шаровары Государя. На них оказались заплаты и пометки: «Изготовлены 4 августа 1900 года», «Возобновлены 8 октября 1916 года».


Баронесса С.К. Буксгевден в своих воспоминаниях «Император Николай II, каким я его знала» рассказывает, что в обыденной жизни Государь был очень простым. «Он не носил ювелирных вещей. Его ежедневной одеждой была тужурка. Он любил скромную еду, никогда не требовал каких-нибудь особенных блюд. Во всех резиденциях комнаты Императорской четы были отделаны ко времени их свадьбы и никогда не были снова переделаны. “Напрасная трата денег”, – говорила Императрица. Так их комнаты и оставались к 1917 году». А Анна Вырубова рассказывала о далеко не роскошных царских трапезах: «Утренний и полуденный чай бывали очень скромны. На столе были чай, подсушенный пшеничный хлеб, масло, английские бисквиты. Такая роскошь, как торт, пирожные или конфеты, появлялась редко. Во время войны еда была особенно простая. Государыня – убежденная вегетарианка – никогда не прикасалась к мясу или рыбе. /…/ Перед дневным завтраком и перед обедом подавали закуски на нескольких небольших блюдах. Они всегда стояли на отдельном столике… Во время закусок Император обычно беседовал с гостями; все ели стоя. Государь не любил деликатесы, икра была ему противна. Государыня к закускам прикасалась редко. Второй завтрак состоял из двух или трех рыбных и мясных блюд. К ним подавали несколько сортов вина. На обед после закусок подавали суп с пирожками и еще четыре блюда: рыба, мясо, овощи и десерт. Государь любил только здоровую пищу и никогда не интересовался изысканными блюдами».

Недоброжелатели Царской Семьи усиленно распространяли слухи о пьянстве Государя. Весьма убедительно опровержение этой клеветы отца Георгия Шавельского, последнего протопресвитера армии и флота: «Мне не раз задавали и продолжают задавать вопросы: верно ли, что Государь ежедневно предавался в Ставке неумеренному употреблению алкоголя? Верно ли, что Воейков и Нилов спаивали его? Со дня вступления Государя в должность Верховного и до самого его отречения я состоял в Ставке и всегда завтракал и обедал за одним столом с Государем. Не знаю почему, но я всегда с чрезвычайным вниманием изучал Государя. Меня интересовало каждое слово, каждый жест, каждое движение Государя. Не могло ускользнуть от меня и его отношение к напиткам. …Я не только никогда не видел Государя подвыпившим, но никогда не видел его и сколько-нибудь выведенным алкоголем из самого нормального состояния. Нелепая и злая легенда о пьянстве Государя выдает самое себя, когда одним из лиц, “спаивавших” его, считает генерала Воейкова. Генерал Воейков совершенно не пил ни водки, ни вина, демонстративно заменяя их за Высочайшим столом своей кувакой (минеральной водой. – Примеч. авт.). А в бытность свою командиром лейб-гвардии Гусарского полка он прославился как рьяный насадитель трезвости в полку. Как же он мог спаивать Государя?»


Свойственные Царю доброта сердца, искренность, скромность, простота в обращении с людьми и самообладание многими были не поняты и приняты за слабость характера. Но в то же время не только близкие люди, но часто и совершенно посторонние не могли устоять перед обаянием его личности, чувствуя в нем необычайную душевную глубину.


«Сколько лет я жил около Царя, и ни разу не видел его в гневе. Всегда он был очень ровный и спокойный», – вспоминал камердинер Николая II. Сам Государь в беседе с министром иностранных дел С.Д. Сазоновым сказал по этому поводу: «Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе умолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого».


«Николая II упрекали за слабоволие, но люди были далеки от истины. Ее Величество, которая была в курсе всего, что говорится о Государе и о ней самой, очень переживала из-за ложных наветов на Императора. “Его обвиняют в слабоволии, – сказала она как-то с горечью. – Как же плохо люди знают своего Царя! Он сильный, а не слабый. Уверяю Вас, Лили, громадного напряжения воли стоит ему подавлять в себе вспышки гнева, присущие всем Романовым. Он преодолел непреодолимое: научился владеть собой – и из-за этого его называют слабовольным. Люди забывают, что самый великий победитель – это тот, кто побеждает самое себя”. Ее Величество возмущала злобная клевета, направленная против Государя. “Удивительно, что его не обвиняют в излишней доброте. Во всяком случае, это было бы правдой!” – воскликнула однажды Императрица». (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»)


«Государю были противны всякая игра, всякие замаскированные ходы, всякая неискренность, необходимая якобы для пользы дела. Он предпочитал молчать, вместо того чтобы подобными фразами или поступками скрывать свое действительное отношение к вопросу, как то умеют делать ловкие политики. Он и бывал очень часто молчалив, в особенности когда чувствовал, что его слова могут чем-либо обидеть собеседника, сделать ему больно, но, будучи раз высказанными, эти слова всегда искренно передавали то, что он думал в данное время, не оставляя за собой никакой задней скрытой мысли. За все время довольно близкого общения с Государем я видел его, быть может, слишком часто молчаливым, уходящим в себя, иногда, очень редко, непоследовательным в поступках (всегда в пользу справедливо недолюбливаемых им людей), но всегда деликатным и безусловно искренним и прямым, когда он высказывал свое мнение или убеждение». (Из воспоминаний флигель-адъютанта А.А.Мордвинова «Из пережитого»)


«Сколько писалось и говорилось о характере Их Величеств, но правды еще никто не сказал. Государь и Государыня были, во-первых, люди, а людям свойственны ошибки, и в характере каждого человека есть хорошие и дурные стороны. У Государыни был вспыльчивый характер, но гнев ее также быстро и проходил. Ненавидя ложь, она не выносила, когда даже горничная ей что-нибудь наврет; тогда она накричит, а потом высказывает сожаление: “Опять не могла удержаться!” Государя рассердить было труднее, но когда он сердился, то как бы переставал замечать человека, и гнев его проходил гораздо медленнее. От природы он был добрейший человек. “L'Empereur est essentiellement bon (Император в основе, по своему существу добр. – Примеч. авт.)”, – говорил мой отец. В нем не было ни честолюбия, ни тщеславия, а проявлялась огромная нравственная выдержка, которая могла казаться людям, не знающим его, равнодушием. С другой стороны, он был настолько скрытен, что многие считали его неискренним. Государь обладал тонким умом, …но в то же время он доверял всем. Удивительно, что к нему подходили люди, малодостойные его доверия.

…Каждое разочарование тяжело ложилось на его душу; он доверял всем и ненавидел, когда ему говорили дурное о людях; поэтому то, что Их Величества перенесли позже, было в десять раз тяжелее для них, чем для людей подозрительных и недоверчивых». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«Император Николай II – это признают и его враги – обладал совершенно исключительным личным обаянием. Он не любил торжеств, громких речей; этикет был ему в тягость. Ему было не по душе все показное, всякая широковещательная реклама (это также могло почитаться некоторым недостатком в наш век!) В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз он зато умел обворожить своих собеседников, будь то высшие сановники или рабочие посещаемой им мастерской. Его большие серые лучистые глаза дополняли речь, глядели прямо в душу. Эти природные данные еще более подчеркивались тщательным воспитанием. “Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий Император Николай II”, – писал граф Витте уже в ту пору, когда он, по существу, являлся личным врагом Государя». (Из книги С.С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая II»)


«Внешне Его Величество был поразительно похож на короля Георга V. Но у него были незабываемые глаза. В них сливались воедино грусть, доброта, смирение и трагизм. Казалось, что Николай II предвидел и свое трагическое земное будущее, и грядущее Царствие Небесное. Он был избранником Божиим. /…/ Его Величество обладал умением расположить к себе. Когда вы находились в его обществе, вы забывали, что перед вами Государь Император. Всякая напыщенность в нем отсутствовала». (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»)


«Только глаза, необыкновенные глаза, если всматриваться в них, выдавали многое из душевных переживаний, выпавших на долю нашего Царя. /…/ Примером тому, какое неотразимо-чарующее действие производили эти глаза, может служить мало кому известный случай неудавшегося покушения на Государя летом 1908 г. В этот год в Балтийское море пришел из Англии вновь выстроенный на верфи Виккерса броненосный крейсер “Рюрик”. Крейсеру был назначен Высочайший смотр. Группой революционеров-террористов во главе с Савинковым, масоном из высоких степеней, решено было этот случай использовать для совершения цареубийства. Один из матросов …взялся произвести террористический акт. Все было предусмотрено до мельчайших подробностей… Но… весь план рухнул совершенно неожиданно. Государь обошел фронт; беседовал, в числе других, и со своим “убийцей”, – и этот “убийца” смотрел на Государя, как завороженный. Его Величество съехал с крейсера, сопровождаемый бурными криками “ура”. А один матрос плакал: это был тот, что должен был убить Государя. На расспросы изуверов, “заказавших” ему цареубийство, матрос ответил: “Я не мог… Эти глаза смотрели на меня так кротко, так ласково…” Об этом случае упоминает вскользь в своих воспоминаниях …сам организатор подлого плана, убийца из подполья, Савинков, который всю неудачу заговора пытается свалить на нервы матроса. Нет, тут дело не в “нервах”: тут дело именно в его глазах, чистых, светлых, насквозь проникающих в душу… /…/ Многие из тех офицеров военного времени, у которых наши традиционные верноподданические чувства были довольно шатки и неопределенны, а то и вовсе отсутствовали, рассказывали, что, увидав хоть раз эти глаза, уже нельзя было оторваться от их притягивающей силы, делавшей верноподданным почти готового революционера (но не из разряда “меднолобых”: эти – безнадежны) и оставлявшей в памяти неизгладимый отпечаток». (Из книги Ф.В. Винберга «Крестный путь»)


«Никогда никто из окружающих не слышал от Их Величеств или от Их Высочеств слово “приказываю”. Ее Величество …всегда удивительно ласково заговаривала с нами и, когда я целовала ей руку, целовала меня в висок. Один раз пришел Государь, и от одного взгляда его чудных синих глаз я чуть не расплакалась и ничего не могла ответить на его вопросы о нашем путешествии. Неудивительно, что я, девочка, смутилась, но я знаю светских дам и мужчин, не один раз видевших Государя и говоривших, что от одного взгляда этих глубоких и ласковых глаз они еле удерживали слезы умиления и готовы были на коленях целовать у него руки и ноги». (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной)


«Во время одной прогулки по берегу Днепра, при посещении Императорской Ставки Верховного Главнокомандующего, Цесаревич, будучи в шаловливом настроении, вытащил у меня зонтик и бросил его в реку. Великая Княжна Ольга и я старались зацепить его палками и ветками… Неожиданно появился Государь. “Что это за представление?” – спросил он, удивленный нашими упражнениями около воды. “Алексей бросил ее зонтик в реку, и это такой стыд, так как это ее самый лучший”, – ответила Великая Княжна, стараясь безнадежно зацепить ручку большой корявой веткой. Улыбка исчезла с лица Государя. Он повернулся к своему сыну: “Так в отношении дамы не поступают, – сказал он сухо. – Мне стыдно за тебя, Алексей. Я прошу извинения за него, – добавил он, обращаясь ко мне, – и я попробую исправить дело и спасти этот злополучный зонтик”. К моему величайшему смущению, Император вошел в воду. Когда он дошел до зонтика, вода была выше колен… Он передал его мне с улыбкой. “Мне все же не пришлось плыть за ним! Теперь я сяду и буду сушиться на солнце”. Бедный маленький Царевич, красный от отцовского резкого замечания, расстроенный подошел ко мне. Он извинился, как взрослый. Вероятно, Государь позже поговорил с ним, так как после этого случая он перенял манеру отца, подчас забавляя нас неожиданными старомодными знаками внимания по отношению к женщинам. Это было очаровательно». (Из воспоминаний баронессы С.К. Буксгевден «Император Николай II, каким я его знала»)


«Раз как-то приехал в Гамбург Государь с двумя старшими Великими Княжнами. …Идя переулком по направлению к парку, мы столкнулись с почтовым экипажем, с которого неожиданно свалился на мостовую ящик. Государь сейчас же сошел с панели, поднял с дороги тяжелый ящик и подал почтовому служащему; тот едва его поблагодарил. На мое замечание, зачем он беспокоится, Государь ответил: “Чем выше человек, тем скорее он должен помогать всем и никогда в обращении не напоминать своего положения; такими должны быть и мои дети!”» (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«Как-то …Николай II попросил одного молодого офицера что-то передать Великой Княжне Татьяне Николаевне. Офицер взял под козырек и отказался исполнить просьбу Царя: “Виноват, Ваше Величество, но я не могу этого сделать!» – “Почему?” – “Мы поссорились с Великой Княжной и уже три дня не разговариваем”. Интересно было бы знать, как поступил бы в таком случае Император Николай I? А Император Николай II просто взял молодого офицера под руку и сказал: “Пойдемте, я вас помирю…”» (Из воспоминаний Г.А. Нечаева «На яхте «Штандарт»)


«В марте 1915 года Государь посетил судостроительные заводы в г. Николаеве, на которых в то время строились черноморские дредноуты. Государь пожелал осмотреть место, где раскаленные добела шпангоуты выгибаются в ту форму, которую они должны иметь, когда становятся “ребрами” корабля. Здесь, как всегда, был сплошной кошмар: лязг, стук, искры раскаленной стали, сыпящейся кругом… Государь долго следил за искусной работой мастеров. Наконец, сказав что-то одному из лиц свиты и подойдя к одному из мастеров, собственноручно дал ему золотые часы. Мастер, не ожидавший такой царской милости, совершенно опешил – на его глазах выступили слезы, и он нервно бормотал: “Ваше Превосходительство… Ваше Превосходительство…” Государь, глубоко тронутый волнением старого рабочего, смутился тоже и, подойдя к нему, отечески похлопал по плечу, по грязной рабочей блузе, и сердечным образом произнес: “Ну что вы, что вы… Я только полковник!”» (Из статьи В.М. Федоровского «Император Николай II и его флот»)


«Я стою в церкви впервые после перенесенной тяжелой болезни. В церкви становится все жарче; кадильный дым вьется клубами под низкими сводами. Крупные капли пота выступают на бледном лбу Государя. Он подзывает к себе адъютанта и тихо просит открыть боковую дверь. Морозный воздух охватывает меня, пронизывает насквозь ослабевшее после болезни тело. Моя мать, напуганная моей болезнью, с тревогой накидывает на меня шубку и озабоченно спрашивает, не холодно ли мне. Государь оборачивается на мой кашель и замечает, как моя мать меня укутывает. Его глаза с лаской и участием останавливаются на мне, затем он снова подзывает адъютанта, и я слышу тихо, но четко сказанные им слова: “Закройте дверь, этой девочке холодно”. Его приказание исполняется. Мы стоим несколько минут растроганные и взволнованные и затем уходим из церкви, чтобы дать возможность Государю снова открыть дверь, дышать морозными притоками свежего воздуха и горячо молиться до конца долгой службы». (Из воспоминаний С.Я. Офросимовой «Царская Семья»)


«Сколько бы раз я не видела Государя, а во время путешествий и в Ливадии я видела его целыми днями, я никогда за двенадцать лет не могла настолько привыкнуть, чтобы не замечать его присутствие. В нем было что-то такое, что заставляло никогда не забывать, что он Царь, несмотря на его скромность и ласковое обращение. К сожалению, он не пользовался своей обаятельностью. Люди, предубежденные против него, и те при первом взгляде Государя чувствовали присутствие Царя и бывали сразу им очарованы. Помню прием в Ливадии земских деятелей Таврической губернии: как двое из них до прихода Государя подчеркивали свое неуважение к моменту, хихикали, перешептывались, – и как они вытянулись, когда подошел к ним Государь, а уходя – расплакались. Говорили, что и рука злодеев не подымалась против него, когда они становились лицом к лицу перед Государем». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«В 1911 г. в Киеве Государь, собираясь поклониться святым, почивающим в Лавре, приказал не стеснять толпу. Когда он, выйдя из автомобиля, направлялся к вратам древнейшей русской обители, небольшой наряд полиции с трудом сдерживал народ, стремившийся приблизиться к Царю. Пристав Тюрин, находившийся в наряде, рассказывал мне, что один диакон не слушал его уговоров. “Мне пришлось, – говорит Тюрин, – обмотать рукой его длинные волосы, но и это не повлияло на него, он рвался вперед. Только когда Государь скрылся из его вида, он пришел в себя”». (Н.Д. Тальберг, «Светлой памяти возлюбленного Государя»)


«В 11 часов утра к вокзалу бесшумно и плавно подошел императорский поезд. Государь принял рапорт губернатора и депутацию от города Киева, поднесшую ему хлеб-соль. …Я видел обращенные к Государю взоры тысяч бежавших в моем кругозоре людей, слышал вырывавшиеся из их грудей радостные крики и звуки гимна, мне казалось, что я уношусь куда-то ввысь, то холод пронизывал меня при мысли, что никакие меры охраны уже не помогут и все мы во власти народной стихии. Я незаметно крестился и сам себя успокаивал, повторяя навеянные мне происходящим слова: “Велик Царь земли Русской!”» (Из воспоминаний киевского губернатора А.Ф. Гирса «На службе Императорской России»)


«В.И. Мамантов, главноуправляющий Канцелярией по принятию прошений, на Высочайшее имя приносимых, …состоя тогда в Военно-Походной канцелярии, сопровождал Царскую Чету во время их поездки в 1896 г. во Францию. Описывает он восторг, проявленный тогда вообще французами. При Государе состояли ординарцами французские офицеры. После парада в Шалони… Царь подошел к своим ординарцам французам, стоявшим отдельно перед самым входом в вагон. “И тут-то я был свидетелем поразившей меня сцены: все семнадцать офицеров, как один, поцеловали Государю руку, как ни пытался он ее отдергивать, смущенно стараясь не допускать их до этого”». (Н.Д. Тальберг, «Светлой памяти возлюбленного Государя»)


«Костромские торжества по случаю 300-летнего юбилея Дома Романовых в 1913 году. …Когда Их Величества отбыли на императорскую яхту, то… лишь только народ увидел Государя, раздалось могучее, непрерывное “ура!”, шапки полетели вверх, женщины махали платками, многие плакали. Государь снял фуражку и низко поклонился народу, глаза у него были влажны. Рядом с ним стояла Императрица Александра Федоровна, две слезы медленно катились по ее белому, как мрамор, лицу… Тронулась императорская яхта… Толпа народа следовала вдоль берега, многие вошли в воду и по грудь в воде стремились приблизиться к царскому пароходу, продолжая свое неистовое “ура!” и бросая вверх шапки, пропадавшие затем в волнах… Присутствовавший на торжествах инкогнито Герцог Мекленбургский, брат Великой Княгини Марии Павловны, не мог удержать слезы умиления, созерцая эту не виданную нигде в Европе картину народных оваций своему Монарху. Все иностранцы, видевшие костромские торжества, были тоже поражены таким единодушным выражением народных чувств к Царю…» (Из воспоминаний писателя В.И. Назанского)


«Я ехал под вечер на извозчике по Невскому. …Мы с ним разговорились, конечно, о войне… Почти сразу он мое воинственное настроение огорошил неожиданной …фразой: “Все это кажется хорошо, как народ сегодня ведет себя и шапками врага закидать собирается. А все равно – из этой войны ничего путного не выйдет. …В нынешнее царствование воевать нам совсем не полагается. При нынешнем Государе никакое дело не выходит и выйти не может: несчастливый он Царь, и царствование его несчастливое. /…/ Да и то сказать следует – нынче такой народ пошел, что такого ли им Царя надобно… Их ух как в железной рукавице зажать следовало бы, чтобы только пищать могли да просить помилования. А тут у нас все добром, да лаской, да любовью управлять хотят… А нешто этот народ можно любовью пронять! …Царя я очень почитаю и жалею. Крепко его жалею… Ведь душа у него – чисто херувимская. Настоящая христианская, чистая и светлая, что хрусталь. А только – не по нонешнему времени и не по нашему народу такая душа субтильная…” “Откуда ты все это придумал?” – спросил я его. “Книжки священные мало читаются у нас, барин: а в них все написано и всему толкование дано. Вот почитайте-ка их сами, и многое постигнете. А кое до чего и сам додумался…”» (Из книги Ф.В. Винберга «Крестный путь)

## «Царица-мученица Александра…» Нравственный облик Императрицы


Не менее высокими нравственными и духовными качествами обладала и Императрица Александра Феодоровна. Один из раненых офицеров, находившийся на лечении в царскосельском госпитале, И.В. Степанов, так выразил свое отношение к Царице: «Сопоставим женщин-правительниц всех времен и народов. Высоко и одиноко над ними стоит светлая, чистая женщина, мать, жена, друг, сестра, христианка-страдалица Ее Величество Государыня Императрица Александра Феодоровна».


Как пишет А.Боханов в книге «Император Николай II», «как женщина и как мать Алиса-Александра проявляла себя безукоризненно. Перед глазами же публики она представала в первую очередь как Императрица, обязанная “играть по правилам”, не ею изобретенным, должна была приспосабливаться и участвовать в неинтересных ей церемониях, любезничать с неприятными людьми, лицемерить. Подобное насилие над собой всегда выносила с трудом и нередко переступала через устоявшиеся “нормы поведения”. …Ей всегда в обществе не хватало куртуазности, тонкого мастерства “светскости”, которым в совершенстве владела ее свекровь, Императрица Мария Федоровна, …она считала, что Царица не должна “бегать за популярностью”». «Я не виновата, что застенчива. Я гораздо лучше чувствую себя в храме, когда меня никто не видит; там я с Богом и народом, – признавалась Александра Феодоровна. – Императрицу Марию Феодоровну любят потому, что она умеет вызывать эту любовь и свободно чувствует себя в рамках придворного этикета; а я этого не умею, и мне тяжело быть среди людей, когда на душе тяжело». В письме фрейлине Марии Барятинской она говорит о чужеродности для нее светской жизни: “Я не могу блистать в обществе, я не обладаю ни легкостью, ни остроумием, столь необходимыми для этого. Я люблю духовное содержание жизни, и это притягивает меня с огромной силой. Думаю, что я представляю тип проповедника. Я хочу помогать другим в жизни, помогать им бороться и нести свой крест”».


«Государыня была прежде всего матерью и женой. Вначале она пыталась свести к минимуму обязанности по отношению к обществу, чтобы иметь возможность больше времени посвятить семье. Ее не привлекали ни стремление к показному, ни роскошь. Наряды так мало занимали ее, что порой прислуживавшие ей должны были напомнить заказать платье. Платья она могла носить годами. Во время войны она не приобрела ни одной новой вещи. С детьми Государыня была строгой и приучала их к простоте. Так, детская одежда переходила от старшего к младшему, как это бывало в простых семьях. В Финляндии, на островах, царские дети носили простенькие ситцевые платья. Если бы им было суждено пережить революцию, они, вне сомнения, смогли бы без труда приспособиться к самой простой жизни. На туалеты Императрицы были специальные ассигнования, но она никогда не расходовала всей суммы на себя, отдавая значительную часть бедным и жертвуя, сколько возможно, на достойные помощи цели. В результате бывало, что когда ей самой нужен был новый костюм, у нее не оставалось уже ни гроша. /…/ Я знаю, что не одна тысяча рублей из средств Императрицы была израсходована на помощь нуждающимся, и она всегда хотела сохранить это в тайне. В Крыму Императрица часто передавала через меня денежные пожертвования больным, находившимся в санатории. Много слез осушила Императрица, и много несчастных, чье здоровье было восстановлено благодаря ее помощи, благословляли ее имя. Я сохраняла много писем, подтверждающих это, но все они были потеряны во время революции».

/…/ Описывая жизнь в Крыму, я должна сказать, какое горячее участие принимала Государыня в судьбе туберкулезных, приезжавших лечиться в Крым. Санатории в Крыму были старого типа. Осмотрев их все в Ялте, Государыня решила сейчас же построить на свои личные средства в их имениях санатории со всеми усовершенствованиями, что и было сделано. Часами я разъезжала по приказанию Государыни по больницам, расспрашивая больных от имени Государыни о всех их нуждах. Сколько я возила денег от Ее Величества на уплату лечения неимущим! Если я находила какой-нибудь вопиющий случай одиноко умирающего больного, Императрица сейчас же заказывала автомобиль и отправлялась со мной, лично привозя деньги, цветы, фрукты, а главное – обаяние, которое она всегда умела внушить в таких случаях, внося с собой в комнату умирающего столько ласки и бодрости. Сколько я видела слез благодарности! Но никто об этом не знал; Государыня запрещала мне говорить об этом. Императрица соорганизовала четыре больших базара в пользу туберкулезных в 1911, 1912, 1913 и 1914 годах; они принесли массу денег. Она сама работала, рисовала и вышивала для базара, и, несмотря на свое некрепкое здоровье, весь день стояла у киоска, окруженная огромной толпой народа. Полиции было приказано пропускать всех, и люди давили друг друга, чтобы получить что-нибудь из рук Государыни или дотронуться до ее платья; она не уставала продавать вещи, которые буквально вырывали из ее рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке, протягивая ручки с вещами восторженной толпе. В день “белого цветка” Императрица отправлялась в Ялту в шарабанчике с корзинами белых цветков; дети сопровождали ее пешком. Восторгу населения не было предела. Народ, в то время не тронутый революционной пропагандой, обожал Их Величества, и это никогда нельзя забыть.

/…/ Государыня любила посещать больных – она была врожденной сестрой милосердия; она вносила с собой к больным бодрость и нравственную поддержку. Раненые солдаты и офицеры часто просили ее быть около них во время тяжелых перевязок и операций, говоря, что “не так страшно”, когда Государыня рядом. Как она ходила за своей больной фрейлиной княжной Орбельяни: она до последней минуты жизни княжны оставалась при ней и сама закрыла ей глаза. Желая привить знание и умение надлежащего ухода за младенцами, Императрица на личные средства основала в Царском Селе школу нянь. Во главе этого учреждения стоял детский врач доктор Раухфус. При школе находился приют для сирот на пятьдесят кроватей. Так же она основала на свои средства инвалидный дом для двухсот солдат-инвалидов японской войны. Инвалиды обучались здесь всякому ремеслу, для каковой цели при доме имелись огромные мастерские. Около инвалидного дома, построенного в Царскосельском парке, Императрица устроила целую колонию из маленьких домиков в одну комнату с кухней и с огородами для семейных инвалидов. Начальником инвалидного дома Императрица назначила графа Шуленбурга, полковника Уланского Ее Величества полка. Кроме упомянутых учреждений, Государыня основала в Петербурге школу народного искусства, куда приезжали девушки со всей России обучаться кустарному делу. Возвращаясь в свои села, они становились местными инструкторшами. Девушки эти работали в школе с огромным увлечением. Императрица особенно интересовалась кустарным искусством; целыми часами она с начальницей школы выбирала образцы, рисунки, координировала цвета и так далее. Одна из этих девушек преподавала моим безногим инвалидам плетенье ковров. Школа была поставлена великолепно и имела огромную будущность». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«Не был оставлен без внимания Царицы и рабочий народ, для которого учреждались вспомоществовательные институты, питомники для грудных детей, дома и приюты для бесприютных сирот, дома для безработных, престарелых, родовспомогательные учреждения, приюты для сумасшедших, библиотеки, читальни и разные учреждения, в которых получали посильную работу те, которые еще способны были трудиться. Особенно любила Императрица, как любящая мать, заботиться о девочках-сиротках, устраивая для них школы и приюты». (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»)


«Вера ее всем известна. Она горячо верила в Бога, любила Православную Церковь, тянулась к благочестию, и непременно к древнему, уставному; в жизни была скромна и целомудренна. В отношении политики она была истой монархисткой, видевшей в лице своего мужа священного Помазанника Божия. Став русской Царицей, она сумела возлюбить Россию выше своей первой родины. Она была чутка, отзывчива на людское горе и сердобольна, в устроении разных благотворительных учреждений изобретательна и настойчива. Множество новых, весьма крупных, благотворительных учреждений возникли по ее инициативе, благодаря ее заботам и поддержке». (Из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» о. Георгия Шавельского)


«День Императрицы проходил в постоянных трудах и заботах, и она дорожила малейшим свободным временем, распределяя его на полезное. После утренней молитвы Государыня занималась по домашнему хозяйству и воспитанию детей; в часы отдыха читала книги, предпочитая литературу более религиозно-духовного содержания, а также занималась с дочерьми рукодельными работами. Вечером вся Царская Семья обменивалась своими дневными впечатлениями. Императрица сама совершала вечернюю молитву перед сном, того требовала и от своих детей. Говела и приобщалась св. Христовых Тайн Царица несколько раз в течение года, каждый раз готовясь к сему постом и молитвой. Любила она говеть тайно от посторонних глаз, знали об этом только духовник и круг самых близких лиц. Государыня вообще любила посещать церковные богослужения: в церкви, где она бывала более часто, был сделан в укромном уголке аналой, у которого она стояла, следя за службой по богослужебным книгам. Вообще надо сказать, что жизнь Царской Семьи проходила подобно жизни первых Царственных Семейств христианских». (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»)


«Они оба, и Государь, и Императрица, носили в своей душе это стремление к Богу, и вся их внутренняя интимная жизнь была полна религиозным содержанием. Как истинные носители религиозного света, они были носителями не показными, а тихими, скромными, почти незаметными для большинства. Помню один день в Могилеве, во время последнего приезда туда Царской Семьи, когда одна из Великих Княжон мне сказала: “Мама хочет быть у всенощной не в штабной церкви, а в городском монастыре и просит вас сопровождать нас. Только, пожалуйста, не предупреждайте никого и не говорите полиции. Мы хотим помолиться совсем незаметно для других”. Кажется, это было накануне 21 ноября 1916 года, так как именно в этот день Могилевский епископ сказал свою разнесшуюся по всему городу проповедь, которая начиналась словами: “Сегодня мы празднуем Введение во храм Царицы Небесной, а вчера в наш храм вошла незаметно Царица земная…” Эта красивая, полная искреннего чувства проповедь, призывавшая к отданию должного Государыне, за всю ее жизнь, посвященную Церкви и страдающим людям, произвела даже тогда, в жесткие, притупленные предреволюционные дни, очень сильное впечатление. …Переполненная церковь была очень взволнована, многие плакали…

Мы вошли, никем не замеченные, в церковь и смешались с молящимися. Императрица купила свечи и сама, как и Великие Княжны, поставила их перед чудотворной иконой. Все ее движения, земные поклоны, приемы, с которыми она ставила свечку, крестилась, прикладывалась к образам, меня поразили своим изумительным сходством с движениями простых религиозно настроенных русских женщин. Только женщина, родившаяся и выросшая в старинной православной среде, проникнутая православными обычаями, сознающая всю ценность церковных обрядов, даже думающая простодушно по-русски, могла таким внешним образом выражать свое молитвенное настроение… Нас вскоре узнали, толпа около нас зашевелилась, зашепталась; откуда-то появились стулья, под ноги подталкивали ковры, молящиеся стали к нам тесниться, заглядывать в лицо… Императрица ничего не замечала – она ушла в самое себя. Она стояла с глазами, полными слез, устремленными на икону, с лицом, выражавшим беспредельную тоску и мольбу… губы ее беззвучно шептали слова молитвы, она вся была воплощение веры и страдания. О чем молилась она, за кого страдала, во что верила? Дома тогда все было благополучно, все, даже Алексей Николаевич, были здоровы, но Россия, изнывая в войне, была уже безнадежно больна… Не о чуде ли ее исцеления и вразумления так настойчиво и горячо просила русская Царица?» (Из воспоминаний флигель-адъютанта А.А.Мордвинова «Из пережитого»)


«Государыня …обдумывала все свои действия и, скорее, с недоверием относилась к тем, кто к ним приближался; но чем проще и сердечнее был человек, тем скорее она таяла. Все, кто страдал, были близки ее сердцу, и она всю себя отдавала, чтобы в минуту скорби утешить человека. Я свидетельница сотни случаев, когда Императрица, забывая свои собственные недомогания, ездила к больным, умирающим или только что потерявшим дорогих близких; и тут Императрица становилась сама собой, нежной, ласковой матерью. И те, кто знал ее в минуты отчаяния и горя, никогда ее не забудут. Неподкупно честная и прямая, она не выносила лжи; ни лестью, ни обманом нельзя было ее подкупить. …Особым утешением ее была молитва; непоколебимая вера в Бога поддерживала ее и давала мир душевный… Припоминаю нашу жизнь на “Штандарте”, и насколько беспечно, если так можно выразиться, жили мы, настолько предавалась думам Государыня. Каждый раз по окончании плавания она плакала, говоря, что, может быть, это последний раз, когда мы все вместе на дорогой [нам] яхте. Такое направление мыслей Государыни меня поражало, и я спрашивала ее, почему она так думает. “Никогда нельзя знать, что нас завтра ожидает”, – говорила она… Молитва, повторяю, была ее всегдашним утешением». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«От первых месяцев я сохранил совершенно отчетливое воспоминание о крайнем интересе, с каким Императрица относилась к воспитанию и обучению своих детей, как мать, всецело преданная своему долгу. Вместо высокомерной, холодной Царицы, о которой мне столько говорили, я к величайшему удивлению нашел женщину, просто преданную своим материнским обязанностям. В это время по некоторым признакам я мог также отдать себе отчет в том, что сдержанность ее, на которую столь многие обижались и которая вызывала против нее столько враждебных чувств, была, скорее, последствием природной застенчивости и как бы маской ее чувствительности.

…Жена и мать прежде всего, Императрица обожала своего мужа и детей и чувствовала себя счастливой только среди них. Прекрасно образованная и с большими художественными задатками, она любила чтение и искусство. Соединяя в себе непосредственность с осторожной сдержанностью, Царица находила удовольствие в жизни созерцательной, в долгих глубоких размышлениях, и часто настолько уходила всей душой во внутренний мир, что отрывалась от него лишь при появлении опасности; тогда она со свойственным ей страстным пылом боролась с препятствиями. Одаренная прекраснейшими душевными и нравственными качествами, она всегда руководствовалась самыми благородными стремлениями и имела только одну цель в жизни – счастье своих». (Из книги Пьера Жильяра «Император Николай II и его семья»)


«Обычно они говорят между собой по-английски или изредка по-немецки. Царица говорит по-русски вполне правильно, но заметно с немецким акцентом. Однако это не удивительно, так как она начала серьезно заниматься этим языком после сватовства. Дома они не часто употребляют французский язык, хотя Император говорит на этом языке превосходно. …Голос Царицы тихий и низкий и в то же время не лишенный музыкальности. Ее веселый смех разливается серебристым приятным звуком, а ее лицо все еще носит выражение приятной задумчивости и красоты.

/…/ Все сие вместе взятое делает жизнь Царицы очень интересной. Даже если бы она была не Императрица, ее домашняя жизнь считалась бы идеальной. Ее преданность сыну, который наконец родился у нее, – одно из величайших событий в современной русской истории. За образованием детей Императрица следит лично сама. Она безгранично любит всех детей и все дети любят ее. В день рождения одного из своих детей она катается с ним довольно далеко куда-нибудь, и каждый из них с нетерпением ожидает этого события. Двое старших детей, Великие Княжны Ольга и Татиана, унаследовали от своей матери любовь к музыке, и обе играют очень хорошо. Царю всегда их игра доставляет удовольствие». (Из книги Durland, «Хроника из жизни Русской Царицы», пер. с английского, 1913 г.)


«Цесаревич и Их Высочества часто хворали, и Государыня, как преданная мать, непременно хотела находиться рядом с детьми и выполнять обязанности сиделки. В ней было сильно развито материнское чувство. Ее Величество была особенно счастлива, когда могла о ком-то заботиться. Если какая-то особа завоевывала ее привязанность и доверие, Государыня начинала проявлять интерес к мельчайшим деталям ее жизни. “Вера, Надежда, Любовь – это все, что имеет значение», – имела обыкновение говорить Ее Величество.

Иногда меня удивляло, почему она предпочитает друзей попроще, а не из более привилегированных кругов. Однажды, набравшись смелости, я задала Ее Величеству такой вопрос. Она мне призналась (хотя я об этом догадывалась), что …застенчива и незнакомые лица чуть ли не пугают ее.

– Меня не заботит, богат тот или иной человек или же беден. Друг для меня, кем бы он ни был, всегда остается другом». (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»)


«Этой же осенью Ее Величество пошла с Вырубовой в Ялту за покупками. Вскоре пошел сильный дождь, так что, когда Ее Величество вошла в магазин, с ее зонтика натекли большие лужи на пол, и приказчик строго сказал ей, указав на подставку для палок и зонтиков: “Мадам, для этого есть вещь в углу”. Императрица покорно поставила зонтик, но велико же было смущение приказчика, когда Вырубова сказала “Александра Федоровна”, – и он догадался, с кем разговаривал». (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной)


«Свадьба моя была 30 апреля 1907 года в церкви Большого Царскосельского Дворца… Прощаясь, Императрица, по обыкновению, тихонько передала мне письмо, полное ласки и добрых советов насчет моей будущей жизни. Каким ангелом она казалась мне в тот день, и тяжело было с ней расстаться.

Тяжело женщине говорить о браке, который с самого начала оказался неудачным, и я только скажу, что мой бедный муж страдал наследственной болезнью. Нервная система мужа была сильно потрясена после японской войны – у Цусимы; бывали минуты, когда он не мог совладать с собой; целыми днями лежал в постели, ни с кем не разговаривая. Помню, как во время одного из припадков [сумасшествия] я позвонила вечером Государыне, напуганная его видом. Императрица, к моему удивлению, пришла сейчас же пешком из дворца, накинув пальто сверх открытого платья и бриллиантов, и просидела со мной целый час, пока я не успокоилась.

После года тяжелых переживаний и унижений несчастный брак наш был расторгнут. Я осталась жить в крошечном доме в Царском Селе, который мы наняли с мужем; помещение было очень холодное, так как не было фундамента и зимой дуло с пола… Когда Их Величества приезжали вечером к чаю, Государыня привозила фрукты и конфеты… Мы тогда сидели с ногами на стульях, чтобы не мерзли ноги. Их Величества забавляла простая обстановка. Помню, как Государь, смеясь, сказал потом, что он согрелся только в ванной после чая у меня в домике». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«Во время семейных бесед их разговор был всегда далек от всяких мелких пересудов, затрагивавших чью-либо семейную жизнь и бросавших какую-либо тень на одну из сторон. В течение многих дней и вечеров, когда я имел радость находиться в близком общении с Царской Семьей, я ни разу не слышал даже намека на сплетню, столь оживлявшую всегда все классы как нашего, так и иностранного общества. Попытки некоторых близких лиц нарушить это обыкновение неизменно встречались молчанием и переменой разговора. В этом отношении Семья моего Государя была единственной из всех, какие я когда-либо знал: о них сплетничали все, даже близкие родные, они не сплетничали ни о ком. Вся грязь человеческой жизни, с которой Его Величеству, как высшему лицу, приходилось невольно сталкиваться, вызывала в нем, по известным мне случаям, ярко выраженное отвращение, полное брезгливого нежелания останавливать на них свое внимание или входить в подробности. Но вся Семья отнюдь не обособлялась от жизни в других ее проявлениях». (Из воспоминаний флигель-адъютанта А.А.Мордвинова «Из пережитого»)


«Блистательное ли окно дворца, слепое ли окошечко подвала – одно устремление мысли ввысь. Ни одной “фразы”, ни одной позы, никогда о себе. Только обязанности, долг перед мужем-Царем, Наследником-сыном. Никогда перед людьми – всегда перед Богом. /…/ Трогательна была их любовь и прямо обожание родителей и взаимная дружба. Никогда не видел такого согласия в столь многочисленной Семье. Прогулка с Государем или совместное чтение считалось праздничным событием».

(Из воспоминаний И.В. Степанова «Милосердия двери. Лазарет Ее Величества»)


«Последнее время у Императрицы все чаще и чаще повторялись сердечные припадки, но она их скрывала и была недовольна, когда я замечала ей, что у нее постоянно синеют руки и она задыхается. “Я не хочу, чтобы об этом знали”, – говорила она. Помню, как я была рада, когда она наконец позвала доктора. Выбор остановился на Е.С. Боткине, враче Георгиевской общины, которого она знала с японской войны, – о знаменитостях она и слышать не хотела. Императрица приказала мне позвать его к себе и передать ее волю. Доктор Боткин был очень скромный врач и не без смущения выслушал мои слова. Он начал с того, что положил Государыню на три месяца в постель, а потом совсем запретил ходить, так что ее возили в кресле по саду. Доктор говорил, что она надорвала сердце, скрывая свое плохое самочувствие. Их Величества не смели болеть, как простые смертные, – малейший их шаг замечался, и они часто пересиливали себя, чтобы присутствовать на обеде или завтраке или появляться в официальных случаях». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


## «У России два союзника – армия и флот» Забота Императора об армии


Внешнюю политику Николая II всегда отличало желание привнести в государственную жизнь христианские религиозно-нравственные принципы своего мировоззрения. Но, несмотря на его искреннее стремление к миру, в его царствование Россия участвовала в двух кровопролитных войнах, приведших к внутренним смутам. Помня наставление своего отца о том, что у России есть только два союзника – ее армия и флот, Государь очень заботился об укреплении обороноспособности страны.


«Государь обожал армию и флот; в бытность Наследником он служил в Преображенском и Гусарском полках и всегда с восторгом вспоминал эти годы. Государь говорил, что солдат – это лучший сын России. Ее Величество и дети одинаково разделяли любовь к войскам – “все они были душки”, по их словам. Частые парады, смотры и полковые праздники были отдыхом и радостью Государя. Входя после в комнату Императрицы, он сиял от удовольствия и повторял всегда те же самые слова – “is was splendid” (англ. “это было превосходно”. – Примеч. авт.), никогда почти не замечая каких-либо недочетов. /…/ Бывая в собраниях и беседуя с офицерами, Государь говорил, что он чувствует себя их товарищем; одну зиму он часто обедал в полках, что вызвало критику, так как он поздно возвращался домой. … Любил Государь посещать и Красное Село». (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы моей жизни»)


«В первые же годы его царствования были увеличены содержание офицеров и пенсии. В желании скрасить казарменную жизнь и зная, как солдат, взятый от сохи, тяготится замкнутой жизнью в казарме, Государь приказал увеличить число и продолжительность их отпусков. Упразднены были в связи с этим вольные работы в полках, исполнявшиеся осенью, когда именно солдаты могли увольняться в отпуск. При постройке казарм приказано было обращать особое внимание на устройство квартир для семейных офицеров. Понимая, какое значение для всего уклада офицерской жизни имеет офицерское собрание, в особенности в глухой провинции, Государь неоднократно помогал оборудованию их из собственных средств. По личному почину Государя улучшено было довольствие солдат. …Государем проведено было производство обер-офицеров в чины через каждые четыре года. …Для возвышения звания солдата в собственных его глазах отменены были телесные наказания для штрафованных солдат». (Н.Д. Тальберг, «Светлой памяти возлюбленного Государя»)


«Армия и Флот представили Его Величеству просьбу о производстве себя в чин генерал-майора и контр-адмирала, но Царь ответил: “Я храню чин, данный мне покойным Императором – моим отцом”.


…Забота Государя об офицерах и солдатах проявлялась беспрерывно. Часто, узнав о затруднительном материальном положении кого-нибудь из них, Царь оказывал помощь из своих личных средств. Вот один из многих примеров: в русско-японскую войну 19-го конного пограничного полка Заамурского округа ротмистр Виторский со своим спешенным эскадроном отбил 8 атак японской пехоты под Ляоляном. Перед позицией оставались лежать наши раненые, которых под огнем выносили вызвавшиеся на это солдаты, но когда этих добровольцев японцы стали подстреливать, то ротмистр сам стал выносить своих раненых солдат. После 8-ой атаки в строю эскадрона осталось 15 солдат и из офицеров – один ротмистр с 26 ранениями штыками и пулями. Когда об этом узнал Государь, то приказал ротмистра Виторского на личные средства Его Величества отправить к знаменитым врачам в Швецию на лечение. Через 10 месяцев ротмистр Виторский на костылях представлялся Его Величеству. Государь, подойдя к выстроившимся офицерам, к первому подошел к ротмистру и сказал: “Рад видеть вас, полковник! Живите и будьте здоровы на славу и радость Родины. Я и весь русский народ гордится вами и вашими славными ранами”. Государь обнял и поцеловал его. Художник Самокиш по повелению Царя написал картину подвига, которая была помещена в Эрмитаже, но Государь купил ее себе и повесил в своем рабочем кабинете в Зимнем Дворце, сделав надпись под ней: “Все за одного и один за всех”». (Из статьи полковника Шайдицкого «Государь Император – солдат и верховный вождь»)


«Во время обсуждения в военном министерстве вопроса о перемене снаряжения пехоты Государь решил проверить предложенную систему самому и убедиться в ее пригодности при марше в сорок верст. Он никому, кроме министра двора и дворцового коменданта, об этом не сказал. Как-то утром потребовал себе комплект нового обмундирования, данного для испробования находившемуся близ Ливадии полку. Надев его, вышел из дворца совершенно один, прошел двадцать верст и, вернувшись по другой дороге, сделал всего более сорока, неся ранец с полной укладкой на спине и ружье на плече, взяв с собой хлеба и воды, сколько полагается иметь при себе солдату.


Вернулся Царь уже по заходе солнца, пройдя это расстояние в восемь или восемь с половиной часов, считая в том числе и время отдыха в пути. Он нигде не чувствовал набивки плечей или спины; и, признав новое снаряжение подходящим, впоследствии его утвердил. Командир полка, форму коего носил в этот день Император, испросил в виде милости зачислить Николая II в первую роту и на перекличке вызывать его как рядового. Государь на это согласился и потребовал себе послужную книгу нижнего чина, которую собственноручно заполнил. В графе для имени написал – “Николай Романов”, о сроке же службы – “до гробовой доски”». (Из воспоминаний А.А. Мосолова)


«Трубачи заиграли полковой марш… Государь взял на руки Наследника и медленно пошел с Ним вдоль фронта казаков. Я стоял на фланге своей 3-ей сотни, и оттуда заметил, что шашки в руках казаков 1-ой и 2-ой сотен качались… Разморились… Государь подошел к флангу моей сотни и поздоровался с ней. Я пошел за Государем и смотрел в глаза казаков, наблюдая, чтобы у меня-то в моей “штандартной” вымуштрованной сотне не было шатания шашек. Нагнулся наш серебряный штандарт с черным двуглавым орлом, и по лицу бородача старообрядца, красавца вахмистра, потекли непроизвольные слезы. И по мере того, как Государь шел с Наследником вдоль фронта, плакали казаки и качались шашки в грубых мозолистых руках, и остановить это качание я не мог и не хотел…» (Из воспоминаний генерала П.Н. Краснова, смотр Лейб-Гвардейского Атаманского полка, 1907 г.)


«Помню …один совершенно исключительный случай, говорящий о необычайной деликатности Государя. Накануне я стоял “собаку”, то есть вахту, от двенадцати до четырех часов ночи, и Его Величество, выйдя в первом часу ночи на палубу, пожелал мне спокойной вахты. Утром он обратился к вахтерному начальнику, прося его вызвать меня для прогулки на двойке, но потом, вспомнив, что я стоял “собаку”, сказал, что не надо меня будить. По возвращении с прогулки все сопровождавшие Государя приглашались к чаю – подавалась чудная простокваша, молоко и фрукты. Государь сам обращал внимание на то, кто что ест, и приказывал Великим Княжнам угощать нас, и сам же нередко рассказывал с большим юмором воспоминания о своих посещениях, когда он был еще Наследником, иностранных государств. В обращении с матросами и нижними чинами чувствовалась неподдельная, искренняя любовь к простому русскому человеку. Это был поистине отец своего народа». (Из воспоминаний Н.Д. Семенова-Тян-Шанского)


«Когда мне исполнилось 14 лет, дома я уже не жил, а был послушником в монастыре, а потом семинарию окончил и в 19 лет стал иеромонахом. Был царским священником, ездил по вагонам причащать раненых солдат. Случилось так, ехали мы с фронта, везли целый вагон раненых. Они были положены в три этажа, даже повесили люльки для тяжело раненных. В дороге, на ходу, у нас совершалась литургия с 7 до 10 утра. Все солдаты посходились со всех вагонов, за исключением дежурных, но в этот раз и дежурные пришли, так как день был воскресенье по Божьему Промыслу. Один вагон был церковь, другой кухня, дорожная больница. Состав большой – 14 вагонов. Когда мы подъезжали, где шел самый бой, австрийцы неожиданно сделали засаду и перевернули все вагоны, за исключением четырех вагонов, которые остались невредимыми по Промыслу Божьему. Проскочили чудом, все солдаты были спасены, и еще удивительно, что и линия была повреждена. Сам Господь нас вынес из такого огня. Приехали в Царьград (царствующий град Петербург), а нас там уже встречали. Выходим из вагонов, смотрим – дорожка метров 20 в длину постлана с вокзала до самой площади. Сказали, что приехал Царь и хочет нас всех видеть. Мы выстроились в два ряда, солдаты и священники из разных поездов. В руках держим кресты служебные и хлеб с солью. Приехал Царь, стал посреди нас и сказал речь: “Святые отцы и братия! Благодарю вас за подвиги. Пусть же Бог пошлет на вас Свою благодать. Желаю вам уподобиться Сергию Радонежскому, Антонию и Феодосию Печерским и в будущем молиться за нас всех грешных”. Так все и исполнилось. После его слов мы все, военное духовенство, попали на Афон. И все, кому он пожелал святости, были схимники, в том числе и я грешный». (Рассказ иеросхимонаха Кукши (Величко)


## «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Русско-японская война и революционное движение 1905–1907 годов


В январе 1904 г. вспыхнула русско-японская война. Япония внезапно, без объявления войны, напала на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Россия начинала кампанию в неблагоприятной обстановке, хотя военные агенты на Дальнем Востоке сообщали об энергичных приготовлениях Японии. Военное министерство в лице генерала А.Н. Куропаткина не проявляло интереса к дальневосточным проблемам. Военный министр еще в 1903 г. упорно доказывал невозможность отправки значительных подкреплений на Дальний Восток, т. к. это ослабило бы, по его мнению, страну на западной границе. «Я не переставал в течение двух лет ему говорить, – писал Государь Императору Вильгельму в апреле 1904 г., – что надо укрепить позиции на Дальнем Востоке. Он упорно противился моим советам до осени, а тогда уже было поздно усиливать состав войск». России было чрезвычайно трудно вести войну на далекой окраине (7000 км от столицы), связанной с центром государства только одной железнодорожной линией. Первый год войны закончился неудачно – после десятимесячной осады Порт-Артур пал, затем последовал ряд поражений на полях Маньчжурии. Но к лету 1905 г. ситуация существенно изменилась: на театре военных действий была сосредоточена прекрасно вооруженная, численно превосходящая противника армия – около 300 тыс. чел. Япония уже истощила свои ресурсы, Россия же почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной – урожай 1904 г. был обильным, продолжался рост промышленного производства, золотой запас Госбанка за год увеличился на 150 млн. рублей, налоговое же бремя возросло лишь на 5% в сравнении с 85% в Японии. Однако такое положение дел не устраивало не только противника, но и внутренних врагов самодержавия. «Если русские войска одержат победу над японцами, что в конце концов совсем уж не так невозможно, как кажется на первый взгляд, – писал нелегальный либеральный журнал “Освобождение”, выходивший за границей под редакцией Петра Струве, – то свобода будет преспокойно задушена под крики ура и колокольный звон торжествующей империи». Революционные партии, поддержанные левой интеллигенцией, активизировали агитацию и в армии, и по всей стране. В воззвании партии эсеров (социал-революционеров) к офицерам русской армии говорилось: «Всякая ваша победа грозит России бедствием укрепления порядка, всякое поражение приближает час избавления. Что же удивительного, если русские радуются успехам вашего противника?» Не отказывались внутренние враги государственного строя и от материальной помощи внешних врагов России. Руководитель боевой организации эсеров Б.В. Савинков в своих воспоминаниях пишет о пожертвовании американскими миллионерами революционным партиям 1 млн. франков для вооружения народа. Английский журналист Диллон, открытый противник царской власти, в книге «Закат России» признает: «Японцы раздавали деньги русским революционерам известных оттенков, и на это были затрачены значительные суммы. Я должен сказать, что это бесспорный факт». Об этом же свидетельствует в своих мемуарах бывший русский посланник в Токио барон Р.Р. Розен.


Игумен Серафим (Кузнецов) в книге «Православный Царь-мученик» пишет о том, что эту войну разожгли те же закулисные силы, что и Первую мировую, и революцию: «Государь всеми мерами старался избежать войны, но она загорелась неожиданно, как загорается в доме пожар, без воли хозяина. /…/ Когда военное счастье начало склоняться на нашу сторону, то Англия заключает союз с Японией, не дав возможности нам выиграть войну, как было в Турецкую войну. Видимо, по попущению Божию эта война повергла Россию в пучину бедствий. Мы не заметили вовремя, что за спиною открытого противника стояла знакомая уже нам историческая рука, подготовившая нам это бедствие. Эта война была вызвана недругами России и даже самой Японии, ибо у России и Японии должна была быть взаимная дружба и единение на благо общего мира народов».


«Тяжкое горе переживает теперь Россия. Минул уже год несчастной войны, флот уничтожен. Наши храбрые воины гибнут десятками тысяч от вражеского оружия. Армия терпит поражение за поражением. Полное уныние в сердцах наших. Не в первый раз посещают Русь Святую тяжелые бедствия. Пережила она времена самозванщины, с честью и торжеством вышла из вековой борьбы со шведами и из страшных Наполеоновских войн. Но не тою Русь была тогда, какою стала теперь. В те времена она сильна была любовью и святой верой своей, непоколебима в своей преданности Царю и Отечеству. А ныне что мы видим? Идет тяжкая война. Сплотиться бы всем нам надо в высоком самоотвержении, полном патриотическом чувстве, а вместо этого в земле нашей царит внутренняя смута. Родные сыны России, под влиянием неведомых в старину пагубных учений, враждою раздирают ее материнское сердце. Любви к Церкви нет, благоговение к власти исчезло. Все перевернулось вверх дном: наука брошена, святое все попрано. Вот где настоящее горе и несчастье России. Не стало ничего святого, неприкосновенного для нас. Страх Божий утратили мы, а грубый эгоизм современных “сверхчеловеков” возлюбили». (Из статьи митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского), 1905 г.)