# Совсем новая жена

Инна Гофф

Герои этой книги жили более полувека назад, но надеялись и любили, разочаровывались и продолжали верить – так же, как и мы сегодня.
Мать только что вернувшегося из армии сына оказывается не готова к тому, что он давно вырос и хочет жениться, и пытается развести молодую пару.
Девочка под диктовку тетки пишет незнакомой женщине, приславшей ее отцу письмо, как счастливо живут ее родители, даже не подозревая, чем обернется эта тайная выходка.
Опытный врач, недавно узнавший, что тяжело болен, не может поделиться плохой новостью с женой и дочкой, но мысленно пишет письма прощания своей давней любви, которые та никогда не прочтет.
Супруги готовят стол, чтобы встретить старого друга и его «совсем новую» жену, но все еще помнят, как все они были дружны с его «первой», Маришей, и придирчиво сравнивают.

Разработка серии и дизайн обложки Анастасии Ивановой


© Гофф И., наследники, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

## Коротко о себе

Писать о себе – значит оглядываться.

– Напишите о себе, – говорил Константин Георгиевич Паустовский каждому из своих студентов. – О том, почему вы стали писать.

Мы впервые оглядывались на себя.

Это было давно. С тех пор желание оглянуться, вспомнить, разобраться в себе самой возникало не раз. Это не ностальгическая проза. Я оглядываюсь не затем, чтобы вернуться. Я хочу запечатлеть в памяти то, что уже позади.

И еще – ориентироваться на местности, свериться с компасом своей души. Писатель обязан своей биографии. Он зависим от нее. От суммы впечатлений детства и юности. От того, как он прожил зрелые годы, – с кем общался, дружил. Какие книги встретил на своем пути.

Я не была литературным ребенком, хотя сочинять начала очень рано. Знаю это из записей мамы, которая некоторое время вела нечто вроде дневника, мне посвященного. Предназначалось это, естественно, для семейного архива – никто в семье не прочил меня в писатели. Да и сама я, уже позднее, в школьные годы, продолжая сочинять, испытывая по временам прилив истинного вдохновения, от которого жарко пылали щеки, вдохновения, не вмещавшегося в строчки неумелых стихов, – я всегда сердилась, когда мне предсказывали будущее писателя.

Ведь писатель, мнилось тогда мне, только описывает чью-то яркую жизнь. Я даже придумала отповедь: хочу сама жить так, чтобы писали обо мне!

Довоенное небо сияло над головой.

Довоенное солнце слепило глаза.

Было время подвигов и рекордов. Время песен и маршей: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Кем только я не хотела стать! И капитаном дальнего плаванья. И астрономом. И кинорежиссером.

Только не писателем!

Нет, я не была литературным ребенком. Не посещала литературные кружки, где соревновались вундеркинды. (А иных и печатали!)

В нашей семье любили книги, но не собирали их, не хранили в книжных шкафах. Я даже не помню книжных шкафов или полок. Книгижили вместе с нами, они были везде – в нижних отделениях высокого резного буфета, на письменном столе отца, у бабушки на диване. Старинная энциклопедия с папиросной бумагой над цветными вклейками. Дореволюционные издания Пушкина, Гоголя, Крылова. С ними знакомила меня бабушка, Софья Яковлевна. Родители много работали. Бабушка вела в доме хозяйство и воспитывала меня между делом.

Замечу, это очень важно, когда воспитывают между делом. Не ставя целью самое воспитание. Человек растет как бы вольно.

Детство бабушки прошло в Сумах, под Полтавой, в семье инженера. Но она впитала в себя наряду с культурой, знаньем иностранных языков и тот сельский быт, что ее окружал с малых лет. А как она пела украинские песни!..

Ей обязана я складом своего характера, тем эмоциональным зарядом, который несу через всю свою жизнь.

Я тоже родилась на Украине, в Харькове. С этим городом связаны первые впечатления детства. Приходилось бывать в самых глухих отдаленных украинских селах – отца командировали туда врачом, и мы ездили с ним.

До сих пор испытываю волнение при виде беленой хаты с подсолнухами и мальвами за невысоким тыном. И беспредельного поля рослых золотых колосьев…

Война, отняв родной дом, одарила меня второй моей родиной – Сибирью. Навеки связала мое сердце с Томском, его старыми гористыми улицами, в ту пору еще часто с деревянными мостками. С его неоглядной стальной Томью.

Военный госпиталь. Школа, где занятия шли в три смены. Завод «Красный богатырь», эвакуированный сюда из Москвы. Конвейер: мы делали противогазы. Запах резины и талька.

Война. Время потерь. Люди теряли кров. Теряли на перепутьях друг друга. Иногда навеки.

Теряли жизнь…

Желание писать об этом пришло как единственный способ сохранить, собрать, обрести утерянное. Оживить погибшее…

Писать! И я писала. Не думая стать писателем.

Писала, чтобысохранить.

Глаза тяжелораненого. Деревянное крыльцо в четыре ступеньки. Пряный аромат черемух в ночном воздухе. Ощущение внезапной радости, словно окликнул в толпе родной голос…

Многие, чья юность совпала с войной, говорят, что писателями их сделала война. То же могу сказать и я.

В Литературный институт я поступала со стихами. Потом стала писать прозу. Начала с повестей. Позже увлек жанр рассказа.

Рассказ – это сжатая пружина. Он таит в себе многие жанры. Он требует от автора дисциплины. Единственно необходимой, отточенной фразы.

– Вы давно доросли до романа, – сказала мне когда-то Вера Федоровна Панова.

Я считаю, что после своих более крупных вещейдоросла до рассказа.

Но и эти рамки показались однажды тесными. Овладев формой письма, я избрала более свободную манеру. Включила в повествование свои размышления об увиденном и пережитом. Так возникли рассказы-эссе. А также рассказы-исследования.

Так возникла повесть воспоминаний «Превращения».

Я дорожу свободой письма, к которой пришла не сразу. Для меня это возможность близкого общения с моим читателем. Возможность разговора, который мог бы состояться за дружеским столом или в купе вагона дальнего следования.

Читатель в чем-то согласится со мной, с чем-то поспорит.

Задумается, вспомнит свое…

Главное, чтобы встреча состоялась.

Пусть одной из таких встреч станет эта книга.

> Инна Гофф

> Москва. Декабрь 1985 г.

## Повести

### Советы ближних

Нет, он совсем не похож на Колю. Коля был человек! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала – чувство долга…

А этот!.. Вы только посмотрите на него… Жених! Дурачок какой-то!.. Вы видели что-нибудь подобное? Ты, герой! Надень китель, покажись гостям!..


Он спит, лежа на спине, приоткрыв рот и слегка посапывая. Он вырос, и тахта стала коротковата, а лицо все такое же детское. Даже не верится, что ему уже двадцать. Я смотрю на него и думаю: вот так он спал на койке в казарме…

Китель с голубыми петлицами висит на спинке стула. Много всяких значков – я в них не разбираюсь. Знаю только комсомольский значок. И десантный – парашют на синей эмали и подвеска с цифрой «восемь». Восемь прыжков. Он мне про них не писал, и я усомнилась – прыгал ли? Может, выпросил у кого значок?.. Он рассердился. Сказал, что, конечно, мог и не прыгать – для радиомеханика это не обязательно. Просто хотелось все испытать.

Два года я ждала его писем. Считала месяцы, дни, часы. Стояла в очереди к почтовому окошку – сигареты «Прима», карамель «Снежок», сапожный крем. Девушка сочувственно улыбалась, оформляя квитанцию с номером полевой почты. В каждом письме я посылала ему рубль, в праздники – три рубля. Борис говорил: «Ты его балуешь!..»


Витька учится на вечернем юридическом, а днем работает в мастерской по ремонту телевизоров и радиоаппаратуры. В тот вечер ему не надо было идти на занятия. Бориса еще не было дома. Его организация перебралась на другой конец города, и он не приходит раньше восьми.

Мы с Витькой поужинали вдвоем и пили чай. И вдруг он сказал, что, пожалуй, уедет. Я обалдела.

– Далеко собрался? – спросила я.

– Хотя бы к Симке Чижову, на Север. Вот такой парень! Тоже дембель семьдесят пять. Посмотри мой альбом, там он есть.

Мне знакомо это словцо, производное от слова демобилизация.

– Ты решил бросить институт? – спросила я, как могла, спокойно.

– В общем, да. – Он встал из-за стола и, отодвинув чайник, прикурил от горелки. – Все эти талмуды не для меня. Если б можно было стать судьей, не зубря все эти статьи…

– Ты имеешь в виду суд Линча? – я еще пыталась шутить.

– Ну, зачем же? Просто мне надоело, понимаешь? Я радиомеханик. Но это не все. Я умею косить, асфальтировать улицы и дороги, укладывать рельсы… Мне дала это армия за два года! Не находишь ли ты, что система высшего образования…

– И что ты будешь делать на Севере? – перебила я. – Штукатурить или косить? – Он меня раздражал все больше.

– Возможно, пойду в лесничество. У Чижова отец лесничий. Он даже Симке писал: если кто из ребят изъявит желание…

– А я-то мечтала, что мой сын станет культурным, образованным человеком!

– Культурным! – Он усмехнулся. – Ты знаешь, что сказал один мудрец? Культура – это то, что остается после того, как человек забыл все, что сдавал на экзаменах…

Он смотрел на меня. Я чувствовала, он чего-то не договаривает.

– Ну, чего уж там! Добивай! – сказала я. – Жениться надумал, что ли?

Мне казалось, что я безумно сострила. Что он расхохочется и поперхнется горячим чаем. А я буду хлопать его по спине, чтобы он прокашлялся, как в детстве.

– В общем, да, – сказал он.

И комната поплыла.

Он что-то говорил. О какой-то девушке, которая писала ему в армию письма, а потом взяла и приехала… Да, на три дня! Только затем, чтобы повидать… «Ты вот приехать не догадалась, а она…»

Что-то случилось со мной. Я бросала в него чем попало, и он ловил на лету все эти предметы – мочалки, кастрюли, тарелки. Не зря в детстве он был вратарем в своей школьной команде.

Кое-что все же разбилось – две чашки и блюдечко для варенья. Я выделяла адреналин в страшном количестве. И наконец он иссяк, а может быть, просто иссякли силы. Мы оба тяжело дышали.

– Ну, мать, ты даешь! – сказал он. – Валерьянки накапать?

– Дурак! – сказала я и заплакала.


Хорошо, что Бориса не было дома. Когда он пришел, все было уже на своих местах. Борис любит порядок. Он у нас исключительно правильный. Уходя, гасит свет. Не ломает насаждений, не перегружает последние вагоны метро и не дает детям играть с огнем. Детей у нас в доме нет, если не считать Витьку, который собрался жениться…

И ни в одном письме, ни разу!.. А может быть, я пропустила? Нет, я знаю все его письма, каждое наизусть. Он писал мне обо всем – о погоде, о том, как прошли учения и как они строем ходили в театр. И сообщал, на что потратил мою рублевку, хотя такого отчета я от него не требовала. Рублевку он тратил на пряники и конфеты – он любит сладкое. Его письма казались такими детскими!.. Об этой девчонке – ни слова. Нет, что-то было! Короткая приписка, я не придала ей значения. Возможно, потому, что это была всего лишь приписка.

Постскриптум…

Мне не терпелось остаться одной и перечитать эти письма под иным углом зрения. Но они, Борис и Витька, как назло, были дома и, глядя на экран телевизора – шла какая-то муть, – лениво перебрасывались словами.

– У вас в роте был телевизор? – спрашивал Борис.

– Даже цветной. Подарок соседней части. Я же об этом писал…

– Да, вспоминаю. Избаловали вас. В мое время телевизоров не было, тем более цветных.

– Но печатный станок уже изобрели? И этот, как его… дагерротип?..

– Ефрейтор Звонцов, два наряда вне очереди!..

Борис не служил в армии. Верней, служил очень недолго, вскоре после войны. Он заболел гриппом, начались шумы в сердце, и его уволили в запас. Да и что это была за служба! Какая-то хозяйственная часть при Доме офицеров… Но он любит говорить об армии: «В мое время…» – и знает много солдатских баек. Одна из них про ефрейтора. Попросился солдат к бабке в хату переночевать. Она ему: «Заходи, внучек». – «Я, бабушка, не один. Мы с ефрейтором». – «А ты Ефрейтора к забору привяжи…»

С тех пор как мы узнали, что Витьке, как отличному солдату, присвоили звание ефрейтора, я это слышала раз двести.

«Бабка, пусти переночевать». – «Заходи, внучек». – «Я с ефрейтором…»

Витька смотрит на меня ожидающе – когда я начну посвящать отца в его планы? Но я не спешу. Во-первых, я за себя не ручаюсь. Во-вторых, у Бориса больное сердце, по крайней мере он так считает. И потом… Может, это еще не очень серьезно? Мне хочется лишь одного – перечитать его письма.

Наконец все стихает. Борис, шурша вечерними газетами, удаляется в нашу комнату. Витька достает из постельного ящика простыни и с непривычной для меня ловкостью застилает свою тахту – до армии я всегда стелила ему постель.

Нагнувшись к моему уху, он шепчет:

– Привет чемпиону по метанию тарелок!

Я небольно щелкаю его по носу.

Он засыпает мгновенно, предоставив мне мучиться и не спать всю ночь.

– Ты скоро? – спрашивает Борис. – Я гашу свет. – Можно не смотреть на часы – Борис гасит свет ровно в двенадцать.

– Скоро, – говорю я. И достаю из книжного шкафа альбом и связку писем.

Как тесно спрессована в них двухлетняя жизнь моего сына!..

Я листаю альбом. «Дембельский альбом» – так называет его Витька. Фотографии, рисунки, афоризмы. И, конечно, самолеты. Они на каждой странице – то взмывающие в небо, то пикирующие к земле. Одним словом, авиация. И за каждым смелый росчерк – по-научному, как я уже знаю теперь, инверсионный след. На первой странице лозунг: «Два года, 24 месяца, 730 дней, 17 520 часов, 1 051 200 минут, 63 072 000 секунд – без капремонта!»

Фотокарточки ребят, служивших с Витькой. Под каждой фамилия и несколько слов на память. Некоторые парни мне знакомы по письмам. Я даже знаю их клички – Эллипс, Болт, Тезка. Ашота Боряна звали ласково – Ашотик. У моего была кличка Москвич. «Как ты понимаешь, это ко многому обязывает, – писал он тогда, – но что поделать, в нашем взводе больше нет москвичей». Вот и Симка Чижов!.. Грубоватые черты, белесые ресницы и брови. И дурацкое прозвище – Оклахома. Под фотографией: «Салют, Москвич! До скорой встречи на наших широтах! Жму краба! Серафим Чижов, он же Оклахома…»

– Вот тебе – «до скорой встречи»! – Я показала Оклахоме фигу и захлопнула альбом.

Из крана капало, но не было сил встать и прикрутить его до конца.

Почему нет спокойной жизни? Когда в доме тишина, и дыхание сына за моей спиной, и мерцание фонарей за окном…

Нет, я не вынесу, если он женится и уедет!

Перебираю письма в поисках злополучной приписки. «Ничего теплого не нужно, это не по форме – старшина отберет». Не то… «К нам приезжал начальник штаба. Чистили, драили все до блеска…» Это первый год службы…

Вот она, черт ее побери!..

«Р. S. Срочно!

Я вам недавно прислал свое фото, где снят со всеми знаками и значками – “Специалист первого класса”, “Отличник ВВС”, “Гвардия” и другие. Мать, будь добра, пересними на хорошей бумаге и вышли мне. В принципе мне нужна одна фотография. Поезжай в Марьину рощу. Второй проезд, дальше не помню… Эта фотография нужна мне архисрочно, то есть немедленно…»

Я сижу, уставясь в четвертушку тетрадного листа. Одна фотография, на хорошей бумаге, срочно!

Только слепая курица могла не заметить, что сын влюбился!

«…А какие тут закаты! Вокруг ночь, только на западе пламенеет горизонт – закат. Несколько часов назад здесь пролетели бомбардировщики, оставив за собой газовый шлейф. И вот ярко-малиновый горизонт весь исчерчен этими темно-фиолетовыми полосами. Впечатление такое, как будто стоишь на гигантской эстакаде в окружении звездного неба и смотришь на планету Марс, медленно выплывающую из черноты космоса, всю изрезанную тайнами и каналами…»

Господи, это же все о любви!


– Борис! – позвала я, устав смотреть в темный потолок. – Боря, случилась ужасная вещь!..

– М-м-м? – спросил он.

– Ужасная вещь, Боря! Витька женится!..

– Спать! Спать! – сказал Борис и, не открывая глаз, похлопал меня по плечу.

– Он сказал, что бросит институт…

– Почему обязательно ночью? – пробормотал Борис и шумно повернулся на другой бок.


Наше утро начинается в семь. Борис поднимается первый. Он принимает душ, бреется и ставит чайник. Когда чайник вскипает, он будит меня. Мы вместе завтракаем, и Борис убегает. После чего я бужу Витьку. Он неплохо устроился, работает в трех кварталах от нас. Неторопливым шагом минут пятнадцать. Ну, а мне вообще к часу дня. Я логопед – занимаюсь исправлением речи у младших школьников.

– Слушай, мне приснилось, что Витька надумал жениться? – спрашивает Борис, помешивая ложечкой в стакане.

– Если бы! – говорю я. – К сожалению, это явь!..

Борис приготовляет себе бутерброды. Намазывает хлеб маслом и сверху кладет ломтик колбасы без жира.

– Как ее зовут? – спрашивает он.

Я ожидала любой реакции, только не этой.

– Неужели тебе не безразлично, как ее зовут? Можно подумать, что дело в имени! Остальное тебя вполне устраивает!..

Меня просто бесит спокойствие, с которым он жует свой бутерброд.

– Так вот, твой сын вчера заявил, что хочет бросить институт, жениться и уехать на Север с молодой женой, – говорю я. И мстительно замечаю, что процесс жевания прекращается.

Борис смотрит на меня ошарашенно, потом делает глотательное движение и наконец произносит:

– Это надо поломать!..

– А как ты это поломаешь? Как? – Я прикрываю кухонную дверь, чтобы не разбудить Витьку. – Она к нему приезжала! Да, брала три дня за свой счет. И он уже ставит ее мне в пример!.. Откуда я знаю, до чего у них там дошло?

– Не делай большие глаза, – говорит Борис. – Мы это поломаем!

Он смотрит на часы. Ему пора. Он целует меня в щеку и на цыпочках пересекает проходную комнату, где стоит Витькина тахта. Я провожаю его до передней. Зимний плащ на подстежке тесноват ему в груди – верхняя пуговица всегда отрывается. И сейчас она висит на честном слове.

– Не застегивайся на верхнюю, – говорю я. – Вечером пришью…

Я привожу себя в порядок. Грею воду для термических бигуди. Тоня, у которой я причесываюсь к праздникам, их презирает. «Разве чтоб добежать до парикмахерской», – говорит она. Все же они меня выручают. Я смотрю на себя в зеркало без отвращения. Красивой я никогда не была. Красивой считает меня только Борис, хотя именно он дал мне прозвище Обезьянка. У него это звучит ласково. Иногда и Витька пытается называть меня так, вслед за отцом. Но я ему запрещаю. Нечего фамильярничать! Конечно, ему повезло, что у него молодая мама, но это еще ничего не значит!..

Мне жалко его будить. Он спит, обняв подушку, как-то подмяв ее под себя, словно боится, что ее у него отнимут. Внешне он похож на меня, такой же смуглый и темнобровый. Волосы тоже темные, только начали отрастать. Босая нога – сорок третий размер – торчит из-под простыни. Да, тахту придется менять! Придется ли?..

Я все время думаю о вчерашнем. Слова Бориса меня слегка обнадежили. Может, и правда поломаем?.. И я принимаю решение – с Витькой об этом ни слова. Пока он сам не заговорит.

– Ефрейтор Звонцов! – зову я и исполняю сигнал «подъем». Он меня обучал этим сигналам.

– Ты все перепутала, – говорит он, приоткрыв один глаз. – Ты сыграла «отбой», и теперь я должен еще вздремнуть!..

Я включаю радио на полную мощность – передают увертюру к опере «Аида» – и убегаю готовить завтрак. Витьке ничего не остается, как вскочить с постели и убрать звук.

Он делает зарядку, пуская в ход гантели и растягивая на груди эспандер. Иногда снимает с гвоздя боксерские перчатки – он их приобрел еще до армии – и тузит дверной косяк со зверским выражением лица.

Потом он плещется под душем, и, когда возникает передо мной в тренировочном костюме, с ясным и детским лицом, я весело рапортую:

– Ефрейтор Звонцов! Разрешите доложить – кушать подано!..

Сегодня его любимый завтрак: взбитая яичница и кофе.

– Ну что? Дома лучше, чем в армии? – спрашиваю я ревниво.

– Смотря в каком смысле, – говорит он. – Если в смысле еды, то нас кормили неплохо. Питание в армии дело государственной важности!

– Но такой яичницы ты там не ел? Сознайся!

– Сознаюсь! О такой яичнице я мечтал два года! Каждое утро, когда я зачеркивал масло, я приближал к себе миг, когда смогу ее съесть в условиях нашей кухни!..

– Да, тогда ты мечтал о доме, – говорю я. И умолкаю. Нет, ни слова о вчерашнем! Возможно, это его удивляет. Ну что ж, вчера он удивил меня. Так удивил, что я всю ночь не могла уснуть!..

По утрам он зачеркивал масло. Кто-то из остряков подсчитал, сколько за два года службы солдат должен съесть масла. Проглотив свою порцию, они зачеркивали в самодельном календарике очередную цифру. Эта игра особенно утешала салаг-первогодков в первые месяцы службы в армии. Салага, Солобон, Салапет, Чижик – насмешливо-нежные прозвища новобранцев. Год прослужил, и ты уже на полпути к дому. Ты уже не Салапет какой-нибудь, а Шнурок, Черпак, Фазан!.. И служить тебе веселей. Но дни идут, и вот ты уже Старик, а там и Дед – это уже после того, как опубликован приказ министра обороны об увольнении в запас твоего призыва. Два месяца до гражданки! Нижняя койка в казарме – уважение и почет! И вместе с нетерпеливым желанием увидеть своих, по которым соскучился, легкая грусть – прощание с друзьями по службе…

Я все это знаю из Витькиных писем. Таких откровенных, как мне казалось.

– Ну, я пошел, – говорит он. – Если мне будут звонить, скажи, придет поздно…

– Ты не зайдешь домой после работы? Прямо в институт? – спрашиваю я.

– Еще не знаю, – говорит он. И достает новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению. – Возможно, я на занятия не попаду…

Я смотрю на него. Как он тщательно причесывает перед зеркалом свои вихры. Как придирчиво разглядывает себя, нахмурив брови и придав лицу строгое выражение.

– Что значит – не попадешь? – Я помню свое решение и сдерживаю себя изо всех сил. – Разве это зависит не от тебя? Сегодня четверг!..

– Да, сегодня четверг. А завтра пятница. А послезавтра, как ты сама понимаешь, суб… Чур, не драться!..

Я делаю вид, что хочу бросить в него табуреткой, и он выскакивает за дверь. Сейчас он промелькнет во дворе и скроется в арке ворот. На весь долгий день, до позднего вечера…

Нет, надо что-то предпринимать! И как можно скорее!..


Я брожу по дому в своих термических бигуди. Скоро и мне на работу. Может быть, там хоть слегка отвлекусь со своими милыми крошками!.. Эти детки соскучиться не дадут. В прошлый раз я велела им сочинить предложение, где бы часто встречалась буква «ж». И третьеклассница Аня Еголина тут же мне выдала: «Мужчины не могут жить без женщин»…

Надо собрать родню и друзей, устроить совет! Друзья у нас есть, а вот с родней негусто. У Бориса всего лишь брат и тетя, у меня вообще никого. Если бы у меня был брат! Когда мне трудно, я всегда вспоминаю о том, что у меня был брат!.. Мой Коля!..


Он лежит в братской могиле на берегу Донца. На мраморной доске обелиска его имя стоит первым, потому что он гвардии лейтенант, а остальные восемнадцать – сержанты и рядовые.

Когда он погиб, ему было как сейчас Витьке!..

Они ушли в один день – мой папа и брат. Тот день я запомнила на всю жизнь – шестнадцатое июля… И оба погибли. Сначала отец. Мы о нем ничего не знали. Просто от него не стало вестей. Но я продолжала ему писать. Мне было тринадцать лет, я упорно ждала ответа. И ответ пришел.

Наверху сложенного вдвое листка простым карандашом было написано самое это слово – как заглавие.

«ОТВЕТ

дорогая доченька Я письменосец этого баталиона но я недавно в нем нахожусь Я вашего Папу не захватил его у полку нет и я не знаю по кокой причине его нет вы сделайте запрос этого полка начальника штаба вам ответят верно

затем до свидания

письменосецАлексеенко Захар

Савельевич с 1896 года».


Получив этот «Ответ», я утешилась, повеселела. Я была уверена, что отца перевели в другой полк и скоро он нам напишет!.. И только спустя много лет, повзрослев, я поняла, что, назвав меня «дорогая доченька», фронтовой почтальон Алексеенко уже все знал.

Его «Ответ» я храню вместе с извещением о смерти брата – официальным документом, похоронкой, как горько окрестили эту бумагу. Она начиналась словами: «Ваш сын…» Почтальонша Дуся вручила мне ее под расписку в голубой, погожий сентябрьский день сорок третьего года. Все были на полевых работах, а я не пошла – болела. Должно быть, я стала очень белой. Дуся накапала мне каких-то капель и дала выпить. Она носила их с собой в почтовой сумке.

Потом мы сидели вдвоем на высоком деревянном крыльце и плакали.

С крыльца видна была Волга в мелкой ряби осенних волн.

– Ты думаешь, мне их легко носить? – спросила Дуся, сморкаясь. – Меня уже люди боятся. Мимо пройду, аж перекрестятся…

А я все перечитывала одно и то же: «…уроженец г. Москвы (был вписан наш адрес) в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран…»

– Не говори никому, я от мамы спрячу, – попросила я.

– Ну, спрятай, – согласилась Дуся. – Мне зачем говорить? У меня твоя расписка есть. Ты сама, однако, молчи. Народ болтать любит.

Больше года я прятала от мамы эту бумажку. От людей утаиться не удалось, каким-то образом вскоре все село, где мы жили в войну – мы приехали туда с интернатом, в котором мама работала, – знало о том, что нам пришло извещение. Но маме об этом никто не сказал!..

И вот уже сколько лет я одна! Иной раз мне кажется, что все это мне приснилось – детство в коммунальной московской квартире, дружная семья, где в дни семейных праздников папа с мамой танцуют под патефон модное танго, а мы с Колей им аплодируем. И Коля меняет пластинку и с шутливым поклоном приглашает меня. Мы танцуем вальс венского леса.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеча, он гораздо выше меня. И вот мои ноги отрываются от пола. Мы кружимся на одном месте – комната небольшая, не растанцуешься!.. Мама кричит: «Осторожно, не ушибитесь! Коля, перестань!..» Мелькают стены, потолок, лица расплывчатыми пятнами… Но я кричу: «Коля, быстрей!!!» И слышу его веселый, слегка задыхающийся голос: «Молодец, Талка! Держись!..» Он с размаху бросает меня на диван, в объятия мамы, а комната – стены и потолок – все еще плывет, и я крепко зажмуриваю глаза…

А когда я их открываю, нет ничего – ни мамы с папой, ни брата, ни этой комнаты с патефоном… Есть только я – женщина в остывших термических бигуди, – не прибранный после завтрака стол и часы, которые показывают, что мне пора торопиться!..


Кабинет логопеда, где я работаю вот уже скоро пятнадцать лет, помещается на втором этаже. Наша школа лучшая в районе. Опытные педагоги, старательный персонал, высокая успеваемость. И мой кабинет оборудован по последнему слову техники – зеркала, плакаты-профили наглядно показывают положение языка при произношении каждого звука. Дидактические игры – лото с картинками на «С», «З», «Ц», альбом на шипящие, на свистящие. На звуки «Р» и «Л»…

Я окончила факультет дефектологии в пединституте. Логопед – это нечто среднее между врачом и учителем. Заикание, недоразвитие речи, сниженный интеллект – даже в нашей, можно сказать, образцовой школе таких немало. А мой кабинет посещают дети из четырех школ района…

Они приходят ко мне на занятия после уроков, уже утомленные непосильным бременем науки, перекусив наскоро в школьном буфете. Я стараюсь активизировать их внимание, превратить урок в игру, развеселить.

Сегодня у меня второклассники. Небольшая группа – пять человек.

– Начинаем гимнастику языка, – говорю я. – Язык трубочкой! Трубочкой, а не чашечкой! Дима Иванов, это относится к тебе! Посмотри на свою соседку, она делает правильно… Теперь язык чашечкой! Молодцы! Язык жалом! Лева Минкин, что у тебя за жало? Это не жало, а лопата. Слыхали выражение – язык как лопата?..

Они смеются. Их легко смешить – они рады каждому случаю.

– Высунули язык, подули на него! Как следует подули! Теперь все сначала. Трубочкой! Чашечкой! Жалом!.. Молодцы! Взяли лото на шипящие. Лева, иди ко мне…

Я беру вату и спирт – они всегда у меня наготове, ведь приходится лезть в рот.

– Ну-ка, давай посмотрим, в чем тут дело? Вот оно что, толстый язык. Ишь, как ты его раскормил… Рот открываешь хорошо, как настоящий лев…

Четыре мальчика и одна девочка. У мальчиков с этим вообще хуже. Заикание, звуковые погрешности – это по их части. Зато у девочек чаще другое – недоразвитие речи, снижение интеллекта. Сколько бьюсь с Полиной. Девочка все оглушает. Вместо «газета» произносит «камета», а вместо «магазин» – «макасин». Прямо не знаю, что с ней делать!..

– Полина, в следующий раз приходи с бабушкой.

– Сачем? – Она смотрит на меня недоверчиво.

– Затем, что я хочу с ней поговорить. Тебя надо показать ушнику.

– Сачем? – Голубые глаза, голубые банты в русых косицах. Бабушкино сокровище!.. Небось и не подозревает, какое ей выпало счастье – иметь свою бабушку? Не то что Валера – носит на шее под рубашкой, как нательный крест, ключ от входной двери.

Валера заикается. Это случилось с ним год назад от испуга, когда его пьяный отец схватил со стола нож и стал гоняться за ним по всей квартире с криком: «Убью!..» Валера заперся в ванной и сидел там, дрожа, пока не вернулась с работы мать. Целые сутки он вообще не мог говорить, а потом речь восстановилась, но он стал заикаться… В прошлый раз я продиктовала им фразу – упражнение на звук «С»: «На севере весной солнце светит круглые сутки…»

– Слово «сутки» понятно? – спросила я.

– Это когда в тюрьму сажают, – сказал Валера.

Сегодня мне трудно заниматься. Невольно возвращаюсь мыслями к дому. Надо собрать совет! Сегодня же! Начнем с родни, что ли… Кибернетик с женой и тетя, для начала хватит…

Мы заканчиваем урок тем же, с чего и начали, – гимнастикой языка. После чего я задаю им задание на дом и отпускаю. Скоро придет вторая группа.

Я поднимаюсь в учительскую и звоню Борису. Он юрисконсульт в строительной организации. К моему счастью, он на месте.

– Не мечи икру, – говорит он, понизив голос, должно быть, рядом люди. – О чем ты будешь с ними говорить? Мы сами ничего не знаем. Даже как ее зовут…

– Ее зовут Мымра, – говорю я и бросаю трубку.

Нет, меня это просто бесит! Какое равнодушие к судьбе сына! И какая самоуверенность: «Мы это поломаем!..»

А как, в самом деле, ее зовут?..


По пути домой, в метро и потом на улице, я смотрю на девушек, стараюсь угадать, какая она. Наверное, маленькая – длинные любят маленьких. Вон как та, в джинсах и с модной сумкой на ремешке…

Нет, такая не возьмет три дня за свой счет, чтобы повидать моего дурачка! Да она его и не полюбит!.. И правильно сделает! Кому он такой нужен! Только нам с отцом. Мальчишка, недоучка!.. Уважающая себя девушка никогда…

Я ловлю себя на том, что разговариваю вслух, сама с собой. Только этого недоставало!.. Репетирую обвинительную речь на домашнем судилище… Интересно, что она в нем нашла? Я стараюсь быть объективной. Ну, симпатичная морда. Рост, бицепсы. А тут еще летная форма. Душка военный, как говорится…

Эта, в скромном пальтишке, как будто бы ничего. Нет, она слишком серьезная. Скорей уж вот та, с личиком, расписанным, как пасхальное яичко. Господи, до чего они все накрашены!.. И еще эти парики! Просто не доберешься до естества. Своеобразная форма мимикрии, самозащита – так объяснила мне это наша модница Женя. Она ученая дама, жена Бориного младшего брата. Они оба кибернетики. Мика работает в вычислительном центре, а Женя преподает. Она недавно защитила кандидатскую, и мы шутя именуем ее «доцент наук» – с легкой руки Витьки, который назвал ее так случайно, по своей темноте…

Это и есть наша родня. Самая близкая. И еще Тетя. Борис и Мика рано потеряли родителей. Тетя их вырастила, выучила на свои скромные средства – она была корректором в издательстве. Я тоже называю ее Тетя, и даже Витька, хотя, по сути, она ему двоюродная бабушка. Слово «тетя» стало как бы ее именем – у нее трудное имя, что-то вроде Семирамиды… Я представляю себе, как округлятся глаза Тети, когда она узнает, что Витька хочет жениться. Как она закашляется, сомнет недокуренную папироску – наша Тетя курит…

– Ну, где твой сын? – спрашивает Борис, когда диктор в телевизоре желает нам «спокойной ночи».

– Он предупредил, что вернется поздно.

– Лично я ложусь спать.

– Но ведь мы решили сегодня поговорить!..

– Значит, поговорим завтра… Ты знаешь, какие в Москве концы!

– Метро до часу… – говорю я. И занимаю свой пост у окна.

Наш двор плохо освещен, – правда, лампочки над каждым подъездом. Фонари почему-то не горят, лишь один, возле арки. Он мигает на ветру почти с одинаковыми промежутками – как маяк.

В доме напротив много освещенных окон – не все ложатся ровно в двенадцать, как мой Борис. Привычно нахожу три окна на седьмом этаже – у Колесниковых еще не спят. Там живет Леха Колесников! Наш сосед по довоенной коммунальной квартире, лучший друг Коли. Просто диво, что мы не общаемся. Видимся только на улице, мимоходом. Что-то давно он мне не попадается!..

Борис у меня ревнивый. Черт меня дернул ему сказать, что в двенадцать лет я была влюблена в этого Леху!

Двор безлюден. Противно думать, что Витька где-то болтается. Какой-нибудь тип может пристать… Нет, мне было спокойнее, когда он служил в армии и они даже в театр ходили строем!..

Я не отвожу глаз от арки.

– Ну что, Обезьянка? – говорит Борис и обнимает меня за плечи. Я не слышала, как он подошел. – Пора привыкать! У нас взрослый сын!..

– Что же ты предлагаешь? – спрашиваю я.

– Прежде всего выдай ему ключ от входной двери…

Я вспоминаю Валеру с нательным ключом на шее. Я никогда не видела его отца наяву, только в ночных кошмарах – как он гонится за мной с ножом и кричит: «Убью!..» Нет, я все равно не смогу заснуть, пока Витьки нет.

Он приходит в половине второго. Он продрог и голоден, и его лицо от этого кажется еще более детским.

– Ложись, – говорит он мне. – Я чего-нибудь сам возьму.

Я молча разогреваю ужин. Я так рада, что он пришел!

Сколько всего передумаешь, пока стоишь у окна…

– Извини, – говорит он. – Я собирался вернуться раньше, но не получилось…

– Что-то все у тебя не получается! – Я смотрю, как он ест, и думаю: «Поцелуями сыт не будешь…»

– Ничего, мать! В конце концов все получится!.. – Он подмигивает мне. – Все будет о’кэй!..

– Завтра вечером у нас гости, – говорю я. – Прошу тебя быть дома не позже восьми.

– Что за гости? – интересуется он. – Мика с Жекой и Тетя? Славная компашка! Все свои! Будете дружно меня прорабатывать…

– Что за тон! – возмущаюсь я. – Просто надо же им показаться! Они хотят посмотреть, каким ты стал… Может быть, поумнел…

– Их ждет глубокое разочарование, – он опять подмигивает. – Мать, не боись! Я постараюсь выглядеть дико умным!..

Нет, откладывать нельзя. У меня нет сил выдерживать дальше игру в молчанку…

Я просыпаюсь среди ночи от мысли – они подали заявление! Где его паспорт?! Кажется, в ящике письменного стола!

Письменный стол рядом с его тахтой. Крадусь, набросив халат. Я нахожу паспорт сразу, ощупью, и прячу подальше от глаз. Словно гора с плеч!..

К слову «гости» я отношусь ответственно. Гости – это накрытый свежей скатертью стол, аппетитная закуска, горячее блюдо и, конечно, домашний пирог. Так принимала гостей моя мама. Она была хорошая хозяйка, вкусно готовила, но ничему не успела меня научить. Сначала я была слишком мала, потом началась война и не стало продуктов. А вскоре после войны не стало мамы…

Все же я многому у нее научилась не учась. Может быть, это и есть высшая наука?.. Я люблю свой дом. Мама тоже любила свой дом, хотя мы жили в коммунальной квартире, где были так называемые места общего пользования. И была в кухне, кроме газовой, большая плита, которую топили дровами – их кололи на чурбаке во дворе Коля с Лехой. С Колесниковыми жили дружно. Не помню, чтобы мама мечтала об отдельной квартире. Во всяком случае, вслух.

У мамы я была на подхвате. Сбегать в магазин, взбить белки, растереть сахар с желтками. У меня на подхвате Борис. По воскресеньям я стараюсь использовать его на полную мощность – стиральная машина, пылесос, домашнее консервирование… Но это по воскресеньям. Сегодня свободна только я – у меня нет уроков. Гости приглашены, отступать некуда. Остается один выход – увеличить число оборотов вокруг своей оси.

Все известно заранее. Первой появится Тетя. Маленькое, сухонькое существо со своей неизменной беличьей муфтой. Она войдет со словами: «Какой запах! Яблочный пирог с корицей! Я угадала?.. Дети, как я рада вас видеть! Где этот негодяй?! Где он?!»

И она извлечет из муфты шоколадку. Сколько раз, отправляя Витьке посылку в адрес полевой почты, я вкладывала в нее такую же шоколадку с припиской: «От Тети».

Мика с Женей прибудут на такси. У них есть своя машина – «Жигули» новой модели, но они пользуются ею только в летние месяцы, а на зиму запирают в гараже. Борис боготворит Мику и смотрит на него как бы снизу вверх, что само по себе нетрудно – Мика выше ростом. Они мало похожи, но есть что-то общее в манере держать голову – чуть откинув ее назад, и от обоих веет некоторым высокомерием. Одинаковая походка – оба косолапят, – мнительность и какая-то эмоциональная заторможенность роднят их гораздо больше, чем чисто внешняя схожесть. Я тоже боготворю Мику. Так было задано, запрограммировано с первого дня нашей общей с Борисом жизни. Мика умница, талант – слово «гений» витало где-то поблизости, – его надо боготворить. И я боготворю его, хотя и с некоторыми оговорками. Зато Женю я просто люблю. И немножко ей завидую. Сейчас, когда мне худо и нужен родственный совет, я больше надеюсь на Женю.


Появляется Тетя с шоколадкой. Хлопает дверца такси. Мы все в сборе, и стол накрыт. Нет только Витьки. Его нет в восемь. И в половине девятого. И в девять без четверти. Мы садимся за стол без него. Борис наливает всем по рюмке, и мы пьем за возвращение сына из «рядов» и за то, чтобы «все было хорошо». Это любимый тост Тети. Она пьет кагор, а мы водку, настоянную на корочках. Собственно, что может быть «хорошо»? По-моему, это катастрофа. Конец света!.. Где он болтается? У этой девки, конечно. Так неужели нельзя оторваться на пять минут и позвонить домой?! Хотя бы затем, чтоб сказать в трубку: «Не ждите меня, я не приду!..»

– Ну, загулял мальчик, – говорит Тетя. – Что вы от него хотите? Можно подумать, что вам никогда не было двадцать лет!..

– Салат сказочный, – хвалит Женя. – А паштет! Паштет!..

Милая, добрая Женя! Тебе хорошо, у тебя дочка в третьем классе – такая же милая, добрая девочка, какой была в детстве ее мама. Дочка-отличница, будущий «доцент наук»…

– Ну, успокойся, Талочка! – Мика гладит мою руку. – Не кипятись! С точки зрения современной науки и техники все идет нормально. Представь себе, что ты ракета-носитель! Ты вывела корабль на заданную орбиту, после чего неминуемо должна отделиться!..

– Выхожу я ночью на орбиту, – напевает Борис.

Он блаженствует в кругу родни. В конце концов это его родня! И Тетя, надымившая своей папироской, как хороший маневровый паровоз. И Мика, с аппетитом уплетающий куриную ножку. Мика любит поесть.

Я взвинчена до предела. Если сейчас он мне попадется, я просто его убью!..

Под предлогом, что надо согреть чайник, я выхожу в кухню. Но и здесь часы, от них никуда не денешься, без семи минут десять!..

Нет, у меня это просто не умещается в голове! Ну, люби! Женись! Уезжай к чертовой матери! Но как можно забыть о близких?! О том, что тебя ждут к столу?! Если только ничего не случилось…

Эта мысль все время подспудно сидит во мне. Может быть, он спешил домой, торопился… Такое движение! Там, в маленьком городе, он отвык…

Я торчу у окна. Мне видны темный двор и арка ворот. Опять эта арка! Соседи прогуливают собак. Только в нашем подъезде собаки у шестерых. Овчарка, два сеттера, такса, бульдог и дворняга. Засыпаем и просыпаемся под собачий лай. Как в деревне…

– Она вам не нравится?

– Мы ее еще не видели!.. Даже не знаем, как ее зовут!..

– Братцы! Чего вы паникуете? Надо на нее посмотреть!..

– Это еще зачем? Мы в корне возражаем. Против самой идеи!..

– Ах-ах, они возражают! Почитайте художественную литературу!.. Там тоже кое-кто возражал…

– Пора пришла, она влюбилась!..

– Женя, ты исключительно начитанная женщина!..

– Когда твоя отличница принесет тебе в подоле неизвестно от кого…

– Борис, прекрати!..

Нахожу три окна в доме напротив. Когда мы впервые столкнулись на улице случайно, лицом к лицу, это было как чудо. Как предначертание судьбы! То, что мы с Лехой снова соседи, как до войны. Мы даже не поговорили ни о чем. Он просил, чтобы я ему позвонила, – у него легкий номер, я запомнила его сразу наизусть. И показал свои окна, на седьмом этаже…

Каждый день я собиралась ему позвонить, но что-то мешало. Может быть, то, что он моего телефона не попросил…

– Где Наташа?.. Тала! Иди к нам!..

– Меня волнует вопрос с институтом. Ему не нравится юридический…

– А что ему нравится?

– Мне кажется, он сам не знает. Просто эта девчонка крутит ему мозги. А он еще мальчишка, сопляк. Самоуверенный дурачок!..

– Тала! Иди к нам! Тут серьезный вопрос!..

– Она на своем посту. Дежурит у окна… Все же любопытно, где этот шельмец?.. Пока что он заявил, что его не устраивает система высшего образования. Он, видите ли, считает ее весьма устаревшей.

– Доля истины в этом есть. Уже разработана машина, которая сама находит доказательства теорем. В нее закладывается аксиома, условия. И она копирует посредственного студента…

– Ага! Все же посредственного!..

– Это сейчас! Братцы, несколько лет – и она обшлепает настоящего математика!.. Машина не умеет ставить задачи, а решить она сможет все.

– Я в это не верю!..

– Правильно, Тетя! Верить мне вовсе не обязательно. Потому что я занимаюсь лженаукой. В старом словаре так и сказано черным по белому: «Кибернетика – лженаука…»

– Мика, не заводись!..

В арке ворот возникает Витька. Увидев в окне мой силуэт, он виновато машет рукой. Я не отвечаю. Во мне все кипит. И все же на сердце становится легче, словно разжался сжимавший его кулак…

Половина одиннадцатого.

– Мама, я пытался звонить…

Я молчу. Зато в комнате его встречают восклицания радости, удивления. И поцелуи…

– Талочка! Как он вырос! Красавец! Знаешь, на кого он похож? Нет, не на тебя! На твоего брата Колю!..

Это говорит Тетя. И тут я взрываюсь.

– Нет, он не похож на Колю, – кричу я. – Коля был человек! Я его уважала! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала: чувство долга!.. А этот! Вы только посмотрите на него!.. Жених! Вы видели что-нибудь подобное?.. Ты, герой! Надень китель, покажись гостям…

Он покорно, как манекенщик, надевает китель. Он надевает его всякий раз, когда к нам приходят гости. Наши или его друзья. Форма ему к лицу. Голубые петлицы и значки. Тетя ощупывает каждый, как бы желая удостовериться, что они настоящие. Парашютный значок приводит ее в восторг.

– Витюша! Ты парашютист? – В ней есть что-то детское, в нашей Тете.

– Мы делаем прыжок с кровати на горшок. И мускулы крепки у нас… – Это Борис. Он тоже сердит на Витьку.

– Расскажи что-нибудь, – просит Мика. – Что-нибудь «за военную службу», как говорят в Одессе.

– Служба как служба, – говорит Витька. Он важничает. – Пока привыкнешь, трудновато. А потом ничего. Моя специальность – радиомеханик, был старшим экипажа… В общем, осуществлял наземную связь с самолетами…

– Звучит шикарно, – говорит Женя. – А что-нибудь смешное?..

– Смешное? – Витька задумывается. – Может быть, про рояль?

– Про рояль, пожалуйста, – вторит Тетя прокуренным баском. На старости лет она сделалась театралкой и сейчас, должно быть, чувствует себя в первом ряду партера.

– Старшина построил роту и скомандовал: «Кто умеет играть на рояле – два шага вперед!» Ну, шестеро вышли. «А теперь, говорит, берите этот рояль и тащите его на второй этаж…»

Все смеются, только Борис скептически замечает:

– Этой байке в обед сто лет. Но в мое время на второй этаж таскали не рояль, а пианино…

– …что показывает рост благосостояния, – добавляет Мика.

Потом они разглядывают дембельский альбом. Потом просят Витьку спеть что-нибудь из армейского фольклора… Я мигаю Мике, – мол, пора начать. Но он отмахивается. По-моему, Витька их всех купил!.. Я и сама смотрю на него без отвращения и уже почти простила его. Глаза блестят, над верхней губой намечаются темные полоски – будущие усы. Похож ли он на Колю?.. Лишь в той мере, в какой похожа на Колю я сама. Но, конечно, мужской вариант…

…Гауптвахту устрою в подвале.
Злую тещу туда посажу,
А дневальным по дому назначу
Молодую красотку жену.

Он бренчит на гитаре, которую купил еще будучи школьником, а потом забросил – его увлечения никогда не бывали длительными… Может, и к этой девчонке он скоро остынет?..

…Под окном я расчищу площадку,
Накопаю окопов, траншей.
Утром буду гонять на зарядку
Всю семью, от жены до детей.

Ну, а тещу свою боевую
Марш-бросками я буду гонять,
Песню петь научу строевую.
Теща будет сама запевать…

Мысль о том, что все его увлечения быстро кончаются, меня несколько успокаивает. Раньше это меня огорчало. Но, как известно, наши недостатки есть продолжение наших достоинств. Или наоборот, как в данном случае…

…А когда подойдет воскресенье,
Их на кухню поставлю в наряд,
Ну, а сам я пойду в увольненье,
Как отличный, достойный солдат!..

Больше всех веселится Тетя в своем первом ряду партера. Она даже хлопает в ладоши. Женя исподтишка показывает мне большой палец. Она кладет голову Витьке на плечо и кокетливо тянет:

– Товарищ ефрейтор, пригласите меня на танцы!..

– Женя, возьми себя в руки! – Мика делает мне знак. – Насколько я в курсе дела, ефрейтор Звонцов уже занят. Как говорили в старину, связан словом. И по этому поводу у меня к нему есть мужской разговор…