Крепкий как стебелёк травы
Adriano Perrone

© Adriano Perrone, 2025

ISBN 978-5-0067-7204-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Крепкий как стебелёк травы

«Крепкий как стебелёк травы» является художественным произведением и принадлежит Адриано Перроне©

Все права защищены.

Любые совпадения с реальными людьми, предметами, местами или событиями следует считать чисто случайными.

Эта книга рождена из любви.

К кому или к чему – оставляю на чувствительность читателя.

– автор

Глава I

В тот раз я хотел сказать ей так много, но из моего рта словно не выходило ни звука.

Конечно, это случалось не впервые…

Совсем не впервые, но впервые я почувствовал себя немым.

По-настоящему немым, и мне нечего было сказать.

Потерянный в её глазах.

Бессильный… как всегда.

Заперт в своей оболочке.

Глупый и жалкий.

Я, который готовился часами и часами и выкладывался полностью…

Часами и часами перед зеркалом, репетируя тон голоса и особенно то, что должен был сказать.

Часами и часами приводя в порядок волосы; эти проклятые волосы, которые никогда не лежат как надо.

Я собирался с духом… выкладывался полностью.

Хотел надеяться, прекрасно зная, что всё играет против меня.

Прекрасно зная, что надеяться было не на что.

Хотел в это верить.

Изгибаю губы в тщетной попытке улыбнуться.

Это не я.

Гримаса, может быть… садистская ухмылка.

Определённо не улыбка.

Я, который явился одетый по-праздничному и отполировал свой двухколёсный…

И на своём двухколёсном поехал за ней.

Как парни пятидесятых годов.

Одетый как дурак, который считает себя умным.

У меня слегка закружилась голова.

Я надеялся, что она сможет увидеть дальше.

Неверно истолковал её жесты, её доброту, её ласки.

Её тысячи «малышей».

Да, я понял неправильно, потому что внутри меня это было то, на что я надеялся.

Надеялся… не имея никакой надежды.

– Давай, я вижу, у тебя хорошо получается, – говорит она мне, всегда улыбаясь; всегда со своей обычной нежностью.

– Продолжай в том же духе.

Подмигивает мне и треплет по щеке.

Треплет.

Почти как десятилетнего ребёнка.

Теперь я понимаю значение слова «малыш».

Я ребёнок.

Может быть, вызываю у неё умиление… возможно, даже милый.

Но остаюсь ребёнком.

Ты не можешь видеть, какой я на самом деле.

Ты… как все остальные.

– Увидимся, чемпион! – говорит мне тот надутый красавчик, показывая знак «окей» рукой.

Надеюсь, что нет.

Надеюсь больше тебя не видеть вовсе.

В такие моменты я думаю, что предпочёл бы тысячу раз быть глухим.

Я ребёнок, а он мужчина.

Он тот, кто уводит её у меня.

На своих ногах.

Больше никакого спортзала, никаких упражнений.

Больше никакого моря, холмов или панорамных видов вместе.

Никакой тишины, которой можно поделиться.

С того дня я её больше не увижу.

Её последняя улыбка, её поглаживание по щеке…

Только это у меня от неё и останется.

По дороге домой есть аллейка из отшлифованных камней.

Это не совсем моя дорога… это соседняя дорога.

Моя покрыта асфальтом, но неважно.

В любом случае, на этой дороге солнце останавливается к вечеру и окрашивает всё в красный цвет.

Игра света поистине впечатляющая.

Тени удлиняются до невероятности, и даже простой бонсай становится секвойей.

Всё на мгновение кажется иным и лучше.

Это особенный момент, и всё длится примерно пять минут.

Я проходил там снова и снова, чтобы посмотреть… чтобы понять.

Не длится дольше.

Немного как все прекрасные и действительно значимые вещи.

Прекрасно проходить среди всего этого в определённый час, позволяя пению сверчков заполнить тебя.

В это время там никого нет.

Когда ты один с самим собой и нет других, которые мешают, у тебя есть время заметить даже мелочи.

Иначе всё проскользнуло бы мимо, не оставив следа, без возможности.

Есть муравьи, которые бегут и заползают в щели между камнями.

Внезапно становится свежее, воздух шевелит листья вниз, и если твоё лицо обращено к солнцу, шевелит и твои волосы.

Твоё тело становится красным, и ты чувствуешь, как энергия течёт по коже…

По коже и под кожей.

Не больно.

Если ты найдёшь время замедлиться и глубоко подышать, то заметишь, что этот свет расслабляет тебя.

Пейзаж вокруг словно говорит тебе… «Отдохни… теперь отдохни, ни о чём не беспокойся».

Вот как я хочу себя чувствовать.

Спокойно.

Хочу замедлиться и сосредоточиться на мелочах.

На мелочах… тех, что мы топчем каждый день, но не только ногами.

Тех вещах, которые мы топчем своим поверхностным отношением.

Так я и сделал, и понял замысел и цель.

Понял, кто стоит за всем этим совершенством.

Мир может и не быть совершенным, но совершенство существует и представляется в простых формах, совершенно неприметных.

Не для нас, таких полных самих себя.

Даже трава вытягивается и кажется такой упорядоченной.

Не скажешь, что её рост случаен.

Даже естественное поле, которое я вижу в этот вечерний час, выглядит как возделанное поле.

Возделанное… но высшим разумом.

Кажется, что всё расположено там с определённой целью.

Проходя по этой дороге, я наблюдаю за травой и представляю, как оказываюсь внутри неё.

Я всё меньше… а трава всё больше.

Я представил, как вхожу внутрь огромного стебелька травы, и увидел необыкновенные вещи.

Кто бы мог всё это представить.

Кто бы мог представить, что только в одном килограмме земли может быть более 500 миллиардов бактерий, миллиард грибов и до 500 миллионов многоклеточных организмов – от насекомых до червей.

И видеть, как они все работают вместе…

Видеть, как они разлагают органическую материю – мёртвые листья и отходы животных, извлекая азот, который становится жизнью для растений.

Видеть, как они превращают углерод в углекислый газ и другие соединения, необходимые растениям для фотосинтеза.

Вот, я вошёл в стебелёк травы, как я говорил.

Стебелёк производил эту странную вещь… фотосинтез.

В свою очередь фотосинтез использовал солнечный свет, углекислый газ и воду для производства углеводов и кислорода.

Стебелёк существовал, и я тоже существовал.

Благодаря простому стебельку травы, миллионам других стебельков, я мог дышать, есть, жить…

Мог найти энергию для следующего дня.

Мог найти чистый воздух, несмотря на то что мы загрязняли его миллионы раз.

Всё это происходило в абсолютной тишине.

В малом.

Стебелёк травы был чрезвычайно эффективной фабрикой, организованной, чистой.

И тихой.

Но и его внешняя сторона была исключительной.

Он был покрыт определённым пушком, чтобы мог улавливать влагу.

Любую влагу, даже самую скудную.

Это позволяло ему оставаться эффективным как можно дольше.

Собирать воду в определённой точке и увлажнять даже самые маленькие стебельки.

Не только это.

Под пушком он был покрыт восковым слоем, который не давал ему высохнуть.

В верхней части, прямо под этим покрытием, был слой клеток, внутри которых находились те странные вещи…

Хлоропласты.

Они содержали хлорофилл, ту жидкость, которая поглощала световую энергию… и оттуда начинался весь процесс.

Даже корень этого листа был исключительным; он походил на какую-то гидравлическую систему.

Вода поднималась и выходила из клапанов.

Клапаны называются «устьица»…

Я где-то это читал.

Название, не знаю почему, напоминает мне название насекомого.

Тысячи крошечных клапанов на нижней стороне листа открывались и закрывались, впуская углекислый газ…

И так далее.

Гениальный, удивительный, любящий процесс.

Слишком сложный и слишком длинный, чтобы его описать.

Процесс, всё ещё окутанный тайной.

Я наблюдаю то, что никто не наблюдает, когда рвёт и выбрасывает траву.

Есть дорожка… не совсем моя… там я наблюдаю всё это.

Я не останавливаюсь на этом.

Представляю Того, кто создал всё это.

Он продумал всё, и если я сосредотачиваюсь на этом, то нахожу силы идти дальше.

В этом мире, в этой вселенной есть не только я, но Он проявил изобретательность и любовь к простому стебельку травы.

И сделал это и для меня.

Если он полюбил всё… возможно, полюбит и меня.

Даже если я ничего не стою.

Даже если я ни на что не способен.

Даже если часто я так себя презираю, что не хватает смелости посмотреть на себя в зеркало.

Полюбит и того, у кого растрёпанные волосы.

Такого неудачника, как я.

Глава II

Я выплыл… из чего-то, из ничего.

Из серого… из тьмы сна… из самого тёмного из них.

Из серого закрытых глаз.

Медленно открывая глаза, мне удаётся различить образ.

Молодой человек.

Возможно.

Шум моря.

Но после одного, казалось бы, бессвязного и непонятного слова… всё исчезает.

Из моих глаз, из моего разума.

Внезапно я оказываюсь окружён врачами; чувствую их энергию, едва сдерживаемую, как избыток их волос и враждебное прикосновение их враждебных рук; руки врача: такие сильные, такие чистые, такие ароматные.

Хотя мой паралич был почти полным, я обнаружил, что могу двигать глазами.

Или, по крайней мере, мои глаза двигались.

Врачи, казалось, пользовались моей неподвижностью.

Я понял, что они обсуждают мой случай, но также различные вопросы, касающиеся их обильного свободного времени: хобби и тому подобное.

И у меня возникла идея, поразительная по своей ясности и уверенности, полностью сформированная, полностью определённая: как я ненавижу врачей.

Любого врача. Каждого врача.

Вспомните еврейский анекдот о старушке, которая бежит расстроенная по пляжу: «Помогите! Мой сын-врач тонет!»

Забавно, скажу я.

Её гордость, я имею в виду, забавна: она сильнее её любви.

Ей важнее дать знать, что её сын врач, чем то, что он в опасности.

Но почему гордость за сына-врача, почему не стыд, почему не недоверчивый ужас?

Зачем вообще человеку хотеть быть этим?

Зачем желать копаться в крови, во внутренностях другого человеческого существа?

Есть что-то извращённое во всём этом.

Возможно… учитывая моё положение, я считаю их равнодушные манеры оскорбительными.

Если бы их матери или их дети лежали в этой кровати сейчас, полагаю, всё было бы по-другому.

Меня, однако, успокаивает сама пошлость этих врачей – фанатов бега трусцой или культуристов, этих экспертов по энергичности; что-то, что имело отношение к их суровому стремлению к комфортной жизни.

Комфортная жизнь, во всяком случае, лучше некомфортной жизни.

Включает в себя занятия сёрфингом, например, и приятные договорённости о срочных операциях, и стрельбу из лука, и поездки на вертолёте, и сытные ужины.

Операция иногда проходит хорошо, иногда нет.

Это работа, точка.

Если на конвейере деталь автомобиля получается плохо, ты же не плачешь, не устраиваешь драму.

Ты рассматриваешь это как возможность.

Это что-то, что нужно принимать как должное, как силу притяжения.

Начинаешь обращать на это больше внимания, разве что, если теряешь доход.

Во сне я видел… Нет, это было не так.

Позвольте мне изложить это в таких терминах: над тьмой, из которой я появился, нависала фигура, мужская фигура, с абсолютно невыносимой аурой, полной таких вещей, как красота, ужас, грязь и особенно власть.

И у неё была улыбка определённого типа.

Это походило почти на негативное изображение фрагмента воспоминания…

Я видел молодого человека, элегантно одетого, в лёгкой кожаной куртке и паре кроссовок Nike.

Довольно тошнотворное видение…

Тошнотворно его поведение.

Убеждённый, что мир у него в руках.

Не помню, кто это был…

Как бы я ни старался, не могу связать его ни с кем из знакомых.

У меня в голове есть образы.

Или, лучше сказать, фрагменты образов.

У меня есть кусочки воспоминаний… но не могу ничего сложить, чтобы придать им смысл.

Иногда то, что я вижу, немного яснее, иногда немного темнее.

Иногда так близко… иногда так далеко.

Время теперь проходило без возможности следить за ним, потому что было посвящено борьбе, с кроватью как ловушкой или ямой, покрытой сетями, и ощущением отправления в ужасное путешествие, к ужасной тайне.

И тайна вместе со мной.

Я: самый неподходящий человек в самом неподходящем месте и в самый неподходящий момент.

В любом случае, я определённо становился сильнее.

Мои любимые врачи приходили и уходили, с тяжёлыми руками и тяжёлым дыханием, чтобы восхититься моими новыми бульканьями и воем, моими более эффектными судорогами, моими атлетическими подёргиваниями.

Затем пришли санитары, которые провели со мной лечение электричеством и воздухом.

Их было трое.

Они не церемонились.

Торопливо вошли в палату, укутали меня в мою одежду и вынесли в сад на каталке.

И пока всё хорошо.

Затем кабелями, похожими на два телефона, ударили меня в грудь.

Думаю, я потерял сознание.

После нового неопределённого периода, усеянного кошмарами, я в мгновение ока оказываюсь вне больницы, снабжённый инвалидной коляской.

Мне также приставили опекуна.

Человека, который должен толкать мою инвалидную коляску, разговаривать со мной… доставать меня фальшиво-вежливым тоном.

– Хорошо, синьор Галего. Осторожнее на дороге, – прощается со мной больничный врач.

Не отвечаю.

Выхожу из больницы с помощью моего «почасового толкателя».

Очень медленно.

– Добрый день, синьор Галего! Меня зовут Джанфранко.

Вот…

Моим опасением было встретить именно того, кто захочет поговорить.

– Можете ли вы вспомнить, кто вы? Как вас зовут?

Смотрю на него.

Мои губы не двигаются.

Если бы и двигались, звука не вышло бы.

– Вас зовут Роберто, – продолжает обычный demens ridens, – Роберто Галего, помните?

Как будто этого недостаточно, его голос действительно назойливый…

Звучит как мел, скрежещущий по влажной доске.

Невозможно терпеть.

Нет, не помню… и даже если бы помнил, как я мог бы дать тебе это понять?

Интенсивное жжение разрывает мой желудок.

Но это не физическая боль.

Это моральное жжение.

Ношу внутри горечь неизвестно как долго.

Но не помню ничего из своего прошлого… это своего рода осознание.

Знаю, что у меня есть какие-то ужасные воспоминания, но они хорошо похоронены внутри меня.

Знаю, что что-то помню… но не помню, что именно.

Не успеваешь спросить себя, для чего нужна твоя жизнь, как всё решается за один вечер.

И просыпаешься прекрасным утром полностью парализованным, спешно в больницу и с почти сорока годами, которые нужно объяснить миру.

Боли отовсюду, затуманенное зрение и неудержимая ненависть ко всей той части человечества, которая быстрее и здоровее тебя.

Всё банально и разочаровывающе.

Лужа воды сейчас отражает моё изображение, пока меня толкают домой.

О мама.

Я ожидал выглядеть как дерьмо, но это было смешно.

О мама…

Я действительно был похож на дерьмо.

Точнее, на коровье дерьмо.

Но… возможно, голова начинает принимать форму.

По бокам неё большие волосатые уши, волосы редко расстилались по коже головы цвета апельсиновой корки, похожие на белых червей.

К тому же жирные.

Лицо же… среди его руин и обломков.

Хватит! Это зрелище усиливает горечь внутри меня.

Я живой, чёрт побери! Я живой, нет??!

Не стоит философствовать и слишком сосредотачиваться на вопросе «что значит жить…»

Должен притвориться глупым.

Глупые живут лучше.

Глупые, в мире глупых, определённо живут лучше.

Если не задаёшь вопросов, потом не нужно убиваться в поисках ответов.

Прибываю к своему дому, толкаемый Джанфранко.

Если он привёз меня сюда, полагаю, это мой дом.

Что-то старое и ветшающее.

Почему-то не удивляюсь, видя это дерьмо.

Чувствовал внутри, что живу в дыре.

– Не волнуйтесь, – говорит мне тип своим обычным идиотским голосом, – короткий период в доме призрения, и память начнёт к вам возвращаться.

Да… как же.

Мой домик маленький, но ещё функциональный.

Фотография на тумбочке должна что-то мне напомнить…

Там девушка, которая меня обнимает.

Да, это должен быть я, хотя в данный момент не скажешь.

Но кто эта девушка?

Не помню…

И боюсь вспомнить.

Всё это меня ужасает… не хочу смотреть вокруг.

Боюсь обнаружить что-то; увидеть что-то, чего не должен видеть.

Боюсь почувствовать физическую боль при воспоминании.

Не готов и закрываю глаза.

Жду, пока Джанфранко возьмёт всё, что нужно взять; всё, что потребуется для моего пребывания в лечебном доме.

Боюсь вспомнить.

Боюсь обнаружить, что моё прошлое ещё ужаснее моего настоящего.

Ещё более парализующее и немое.

Не понимаю, что я здесь делаю…

Даже если это мой дом, они могли бы сделать всё без меня.

Никого больше из моей семьи нет.

По крайней мере… пока никто не представился таковым.

Не знаю, сколько времени провёл в больнице, и, честно говоря, мне всё равно.

Хотел бы только что-то понять.

Незнакомец роется в моём доме; доме, о котором я ничего не помню.

Проходит ещё несколько минут, когда приходят ещё трое.

Входя, не церемонятся.

Входят не спрашивая разрешения и с идиотской улыбкой, напечатанной на лице…

– Добрый день, синьор Галего! Чувствуете себя немного лучше? Мы здесь, чтобы помочь Джанфранко, не возражаете?

Если бы мог, закричал бы…

Вырвал бы им в лицо что-то неприятное.

Не могу говорить.

Все знают, что не могу говорить…

Тогда зачем спрашивать?

Делай что должен делать, клоун!

Делай что должен делать, но не мучай меня своим смешным спектаклем!

Ограничиваюсь тем, что смотрю на него.

Он вместе с двумя другими прощается со мной, оставляя меня в кухне.

Они принесли тележки.

Загружают одежду, но также пачки макарон и прочее.

Мне не дано знать, сколько составил бы «короткий период», в течение которого я должен находиться в этом роковом лечебном доме.

Пока не делаю из этого драму.

В конце концов, мы все больны и нуждаемся в лечении.

Разница в том, кто это понимает, а кто нет.

Кто не понимает, живёт в привилегии, но также в иллюзии.

В иллюзии, что всё всегда будет идти как всегда.

В иллюзии, что никогда не почувствует себя бесполезным на лице земли.

В иллюзии, что вещи всегда случаются с «другими».

Сейчас так.

Воспользуюсь ситуацией ещё и потому, что не мог бы обойтись без неё.

Не смог бы есть или одеваться.

Не смог бы заботиться о себе, поскольку мой паралич почти полный.

Терпение…

Люди лицемерны не больше и не меньше, чем всегда были.

По крайней мере, думаю так…

Не помню ничего, что предшествовало моему пробуждению в больнице, но у меня внутри есть эта уверенность.

Не знаю, где и когда я её построил.

Не хочу задавать себе вопросы… пока.

Устал.

Хотел бы только пойти спать и отдохнуть.

Не могу выразить это желание голосом.

«Толкатели инвалидных колясок» должны будут интерпретировать выражения моего лица.

Надеемся на лучшее.

Проходит ещё полчаса, и мне нужно в туалет…

Как дать это понять этим людям?

Они грузят и грузят… повернулись ко мне спиной и, вероятно, не поняли бы, даже глядя на меня.

Пытаюсь сопротивляться…

Не получается.

Было бы стыдно… если бы я уже не находился в абсурдной ситуации.

Проходит ещё четверть часа, прежде чем кто-то меня замечает.

– Ооох… – говорит один из четырёх между отвращением и раздражением… – Галего обмочился! Джанфранко, пожалуйста… сделай что-нибудь.

Поворачивается.

Вздыхает.

С одной стороны, мне хочется смеяться…

Не должно быть легко продолжать играть в трудных ситуациях.

Я не делал этого нарочно… но от веселья, которое это мне доставляет, возможно, должен был делать нарочно.

Возможно, должен делать это чаще.

Однако счастье длится недолго…

– Эх эх эх, синьор Галего, – говорит он, приближаясь и улыбаясь мне, – пошалили, да?

О боже мой… какой же он идиот.

Если бы у меня была сила, сейчас бы дал ему в лицо.

Смотрит на меня ещё несколько секунд, затем встаёт за мной и начинает толкать инвалидную коляску в ванную.

– Принеси мне чистую одежду… – говорит он одному из группы.

Затем снимает с меня мокрую одежду, моет меня и переодевает.

Делает то, что должен делать, довольно тяжело работая.

С мёртвым грузом работать нелегко.

Делает это неохотно… но его можно понять.

Он лицемер… но лучше, чем ничего.

Без него, каким бы неохотным он ни был, я не смог бы многого сделать.

Это побуждает меня быть немного менее злым.

Если бы только он избегал говорить со мной…

Если бы избегал говорить со мной, мне было бы легче быть вежливым.

Но что поделать… как он оказался заперт в работе, которую не любит, так и я оказался в не очень приятной ситуации.

Не думаю, что это «сотрудничество», если так можно его назвать, продлится долго.

Его ситуация, я имею в виду.

Моя может длиться вечно.

Вероятно, быстро сменит работу или сменит пациента.

Жизнь продолжится для всех них.

Работа длится ещё десять минут и, в конце концов, они загружают все фотографии, которые находят.

Фотографии меня пугают.

Не помню ничего о том, кем я был или чем был до попадания в больницу.

Если бы меня постоянно не называли «Роберто» и «Галего», я даже не знал бы, что так зовут.

Роберто Галего…

Ну да.

Чем больше слышу, тем более идиотским кажется это имя.

Подошло бы танцору фламенко или заносчивому тореро, убеждённому, что он красив и умён… Не мне.

Не тому, кто парализован с головы до ног и мочится на себя.

Не тому, кто нуждается в «толкателе коляски»…

Полагаю, что и с этим мне придётся смириться.

Рано или поздно.

Закончив работы, выносят меня наружу.

Загружают в оборудованный фургон и уезжают.

Везут меня в то место.

То, что мне сказали.

Там, согласно тому, что я слышал, должны обо мне заботиться.

Должен быть «специализированный персонал» и своего рода сообщество, где все работают вместе.

Меня бросает в дрожь при мысли, что эти приходят именно оттуда…

Возможно, это будет своего рода сумасшедший дом, потому что, зная, что не сумасшедший, представляю, что сойду с ума очень быстро.

Поездка длится около десяти минут.

Вижу из окна что-то вроде огромной виллы с по крайней мере тридцатью комнатами и пятью этажами.

Всё отделено воротами в английском стиле и большим садом.

Меня выгружают.

Оказавшись вне машины, замечаю что-то блестящее на асфальте.

Кусок стекла… или что-то в этом роде.

Пытаюсь протянуть руку…

Не получается.

У меня неудержимое желание взять это стекло.

Не знаю почему.

Всё длится меньше четырёх секунд, потому что мои «толкатели» поворачивают коляску в сторону входа в лечебный дом или что это такое.

На вид он действительно роскошный.

Не понимаю, как такой, как я, может себе это позволить…

Ворота открываются, и есть дорожка из белых камешков, которая ведёт к комплексу.

Посередине стоит мраморная статуя; мускулистая мужская фигура, намеревающаяся бросить диск… Ну да.

Камешки делают толкание инвалидной коляски более трудным.

Это проблема роскоши… жертвуют эффективностью ради имиджа.

Рядом с входной дверью находится тот, кто должен быть садовником.

Смотрит на меня и улыбается.

Улыбается мне… но я его не знаю.

Возможно, так улыбается всем.

Кто знает, сколько ещё людей он видел; кто знает, сколько ещё будет вынужден увидеть и ещё улыбаться.

– Добрый день, синьор Галего, – говорят мне несколько человек в белых халатах.

Они тоже улыбаются…

Провожают меня внутрь.

– Добро пожаловать в дом призрения Кэргивер. Вы будете нашим гостем некоторое время.

Гость…

Чтобы назвать гостем человека, который находится в комплексе против своей воли, необходима определённая поэтическая вольность.

Затем принимаются заниматься бумагами.

Листы и листочки.

У них в руках мои документы, и они подписывают что-то вместо меня.

Не хочется задавать себе вопросы.

Джанфранко ведёт меня по белому коридору…

Справа и слева много комнат.

Добираемся до большого зала.

В этом зале есть мужчины и женщины, думаю, немного похожие на меня.

Как только меня видят, аплодируют… «Добро пожаловать!» – кричат хором.

Должно быть, это своего рода процедура для всех новичков.

Пара из них в инвалидных колясках, как я; другие могут ходить, возможно, с тростью.

У других должны быть другие виды проблем…

Есть один, который не перестаёт дрожать.

Не могу повернуть шею, но всё же удаётся осмотреться.

Куда я попал?

Это моя судьба?

Проведу здесь остаток своей жизни?

Помню, как думал о сумасшедшем доме…

Возможно, я сумасшедший, и это резкое пробуждение в реальности.

Глава III

Сегодня седьмой день.

Я довольно быстро выучил имена всех моих «товарищей».

Товарищи… если так их можно назвать.

Есть Маттиа, самый старый, помимо того что находится здесь дольше всех.

Лет семьдесят… все говорят, что проведёт свои последние дни здесь.

Мало говорит и мало двигается.

Живёт воспоминаниями…

Часто говорит о какой-то роковой «внучке»… которую, однако, никто никогда не видел.

Иногда садится за стол с колодой карт; злится, если кто-то приближается.

Он раскладывает пасьянсы.

Проблема в том, что остаётся с картами в руках, не раскладывая их.

Не двигаясь.

Остаётся там, уставившись в пустоту.

Кажется, что ждёт кого-то или чьего-то сигнала.

Иногда часами смотрит в пустоту; неподвижный, как тростинка в озере.

Возможно, ждёт эту внучку, чтобы поиграть.

Внучка не приходит… а он не двигается, пока не зазвонит колокольчик.

Колокольчик служит для того, чтобы предупредить всех, что пора направляться в столовую.

Затем есть Марчеллино, парень двадцати пяти лет.

Самый молодой.

У него постоянная дрожь, но это не Паркинсон.

Его изучали многие специалисты, говорят.

Никто так ничего и не понял.

Его дрожь действительно впечатляющая.

Иногда сильнее, иногда слабее… но в любом случае он не способен заботиться о себе.

Когда нервничает, кажется, не очень соображает… но в остальном похож на умного парня.

Есть Рубен, маленький ростом.

Он тоже в инвалидной коляске, но хорошо говорит и двигает руками и туловищем.

Говорят, что скоро уйдёт.

Затем «Андреа первый»: толстяк, который думает, что он единственный, у кого есть проблемы в этом мире.

Немного как я.

Он хорошо двигается, говорит и умеет делать понемногу всё.

Должен принимать, однако, около тридцати таблеток в день… не знаю точно для чего.

Никто толком не знает, по какой причине он всё ещё здесь.

В конце концов, он самостоятелен.

«Андреа второй», ничего общего с первым.

Застенчивый, лет сорока, полулысый.

Очень слабый; устаёт от всего.

Есть Джованна… невыносимая болтунья.

Ей около тридцати, но выглядит как минимум на десять лет старше.

Её прозвали «газетой Кэргивера».

Если хочешь что-то узнать о ком-то, даже о его личной жизни, даже сколько у него волос на голове или сколько раз в день он ходит в туалет… обращайся к ней.

Очевидно, все знают, что когда она чего-то не знает, приправляет всё небольшой фантазией.

Я узнал, что за день до моего прибытия обо мне уже говорили.

Джованна сказала всем, что должен приехать пострадавший пилот джамбо…

Практически я пилот джамбо.

У меня две жены, и я полон денег… где-то там.

Было бы даже приятно ей поверить… если бы не дом, который я видел в день выписки из больницы.

Какой там пилот джамбо.

Возможно, я был пилотом мусорного бака под домом.

И наконец, Росселла и Марианна, которые являются, соответственно, негативом друг друга.

У обеих проблемы с психикой, и, несмотря на то что они закадычные подруги, совершенно не ладят.

У каждого есть что-то особенное.

Иногда это похоже на самоуправляемый зоопарк или цирк анархистов.

И затем, очевидно, есть я.

Я, кем бы я ни был.

В тишине, один.

За последним из столиков моя склонённая голова, которая не даёт и не требует.

Созерцаю всё, но не говорю.

Не даю ничего никому, потому что мне нечего дать.

Иногда хотел бы что-то сделать… что-то сказать.

Но только усилием воли моё лицо не двигается; ничего не шевелится.

И потом, даже сама мысль о том, чтобы что-то сделать, заставляет меня чувствовать себя голым и не в своей тарелке.

Голым в ветреной буре.

Иногда хотел бы…

Лучше не надо.

Лучше запереть моё сердце, или то, что от него осталось, в клетку.

В серости, в которой я нахожусь, в тени, которая исходит изнутри меня, очень редко слышен какой-то шум.

И я не слушаю шумы других.

Кто-то за эти дни приближался; приближался и что-то спрашивал у меня.

Не раз. Не один.

«Что с тобой»… «что происходит…»

Задавали мне вопрос, но не ожидая настоящего ответа.

Все знают, что я не могу говорить.

Задавали мне вопрос в тщетной попытке интерпретировать мои взгляды.

Тот, кто приближается и спрашивает, обычно смотрит мне в глаза, ожидая знака.

Чего-то.

Чего-то, что можно было бы интерпретировать как чуть больше, чем ничто.

Но у меня не только физический паралич.

Это что-то более глубокое.

Исходит из мотивов.

Тот, кто приближается и спрашивает, не получает, потому что у меня нет желания давать.

Я заперт в капкане и не хочу жить.

Не так.

Это не жизнь.

И когда кто-то приближается со своей улыбочкой… я затягиваю этот капкан ещё на пол-оборота.

Стараюсь даже не шуметь своим дыханием.

Не хотел бы, чтобы его ошибочно приняли за попытку общения.

Я бесчувственная и немая статуя, и таким хочу остаться.

Я бесчувственная и немая статуя, и хочу наблюдать за этим спектаклем.

Наблюдать за людьми, за моим маленьким ежедневным движением; движением людей, которые не касаются реально моего стола, потому что он находится в самом отдалённом углу их мыслей или их причин.

Даже когда кто-то приближается, он на самом деле очень далёк от меня.

Я неподвижен… но в отличие от Маттиа, не думаю, что кого-то жду.

Или, возможно, да…

Не знаю, правда.

Я бесчувственная и немая статуя, и не уверен в том, что чувствую.

Возможно, жду чего-то, кого-то… возможно, никого.

Возможно, маленькая часть меня ещё надеется, возможно, больше не надеется.

Не знаю.

Рубашка на мне кажется тяжёлой.

Сдавливает грудь.

Это рубашка, но кажется тяжёлым пальто.

Но, возможно, завтра…

Что я говорю?

Возможно, завтра будет по-другому?

Тьфу…

Только причиняю себе боль, думая об этих вещах.

Причиняю себе боль… но не могу не делать этого.

Да, часть меня ещё надеется.

Возможно, потому что нельзя жить без надежды.

Возможно, потому что не хочу думать о том дне, когда никому больше нечего будет у меня спрашивать.

Возможно, кто-то действительно приблизится и задаст мне вопрос, на который я смогу ответить.

Голосом или глазами, не знаю.

Начну с этого, чтобы посмотреть на мир, а затем, наконец, заглянуть внутрь себя.

Волнуюсь…

Моя мысль заставляет сердце биться сильнее.

Моя собственная мысль пугает меня.

Если завтра когда-нибудь будет по-другому… я мог бы ослабить этот капкан.

Ослабил бы его на пол-оборота, чтобы открыть грудь в дыхании…

Но вижу этот день далёким.

Я узнал, что Джанкарло ушёл этим утром.

Я это предвидел.

Он продержался со мной неделю.

Я слышал шум машины…

Не знаю, был ли это именно он, но он ушёл.

Это моя вина.

Я всегда плохо с ним обращался, хоть и не говорил ни слова, и он это понял.

Он действительно старался.

Признаю, что он прикладывал усилия, но я делал всё, чтобы его уничтожить.

Если подумать… я сам себе противен.

Но это лишь отвращение, которое добавляется к другому отвращению.

Для некоторых вести себя хорошо труднее, чем для других.

Для некоторых слишком легко судить…

Неважно.

Я был один раньше и один сейчас.

Ничего не изменилось.

Я узнал, что придёт женщина, чтобы его заменить.

Зовут «Рафаэлла».

Уже представляю…

Будет помесью мисс Роттенмайер и Игоря из «Молодого Франкенштейна».

Эта мысль заставляет меня улыбнуться на мгновение.

Внутри.

Вероятно, у неё будут плечи игрока в регби, накачанного стероидами, и деликатность дорожного катка.

Неважно, будет весело.

Ей не придётся на меня злиться или повышать голос…

Будет весело смотреть на её принуждённые улыбочки и манерность.

Смотрю в окно…

Видна пышная зелень, ухоженная.

Оно только приоткрыто.

Время от времени входит немного воздуха и, кажется, немного оживляет всех.

В мгновение… изумление.

Птичка, маленькая, села на подоконник.

Красивая…

Только я и Марчеллино её заметили…

– Ооо… посмотрите туда! – говорит он, указывая на окно.

В мгновение все поворачиваются и приближаются…

Птичка улетает.

Это было мгновением.

Все её напугали.

Кто знает, что она пришла делать в дом Кэргивер.

Это было мгновением… но показалось волшебством.

На мгновение все сдвинулись; сделали что-то вместе.

Как будто она сделала это нарочно.

Пришла сказать… «Эй! Просыпайтесь!»

Все показались более живыми.

– Что это была за птица? – спрашивает Джованна.

– Возможно… возможно, тукан… – говорит Рубен.

– Да нет же! – говорит Марчеллино. – Она была слишком маленькой! Туканы большие!

– А откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видел тукана?

– Ну… нет. Я никогда не видел тукана вживую, но видел много фотографий.

– А фотография, которую ты видел, была в натуральную величину? Видишь, что не знаешь?

– Эй… но… у туканов большой клюв! Огромный! – продолжает он, пытаясь быть правым. – У этой был маленький клюв!

– Может быть, у того, которого видел ты, был огромный клюв!

Спор не остановился бы вовсе, если бы не…

– Это был соловей! – сказал Маттиа, удивив всех.

Он тоже подошёл к окну, уронив карты на пол.

Такого никогда не случалось раньше.

Все посмотрели на карты, разбросанные по полу.

Никто не заметил сразу, но он тоже встал, чтобы посмотреть на ту птичку.

Молча, позади всех, приблизился.

– Маттиа… твои карты… – сказал Марчеллино.

– Это был соловей! – продолжал говорить всё более убеждённо…

Если бы ему не дали правоту, он бы рассердился.

– Хорошо, это был соловей, – говорит Марчеллино… и все остальные за ним…

– Соловей!, – Красивые соловьи, – Ах… соловей!..

Остаюсь при мнении, которое у меня сложилось в первый раз, когда услышал о лечебном доме Кэргивер.

Я попал в сумасшедший дом.

И нахожусь в нём уже неделю.

Может быть, завтра увидят мышонка и будут спорить, видели ли морскую свинку или хомячка.

Мои дни в Кэргивере действительно станут интересными.

Если бы я не был парализован, сейчас пошёл бы в свою комнату и заперся бы там на три недели.

Иногда меня охватывают негативные мысли, и я не могу этого избежать.

Хотел бы убежать, уйти прочь.

Внезапно что-то меня отвлекает.

Это не шум и не изображение.

Это что-то позади меня.

Чувствую, как за спиной открывается дверь, и внезапно меня охватывает нежный и приятный аромат…

Чудесный аромат, который что-то мне напоминает.

Цикламены!

Аромат цикламена вокруг…

Не знаю, кто его принёс… но слышу голоса позади себя.

– Это он? – говорит молодой голос.

– Да, он. Уверен, что справится с работой.

Этот последний голос я узнаю: это директор комплекса.

Почему он здесь?

Он никогда не показывается в центральном зале.

Слышу шаги… стук каблуков.

Рядом со мной появляется девушка лет двадцати пяти, без халата, с длинными каштановыми вьющимися волосами.

Она мне улыбается.

Из всех улыбается только мне.

Момент кажется снятым в замедленной съёмке.

Хотел бы ответить улыбкой, но не могу.

Она очень красива, мои глаза ещё хорошо видят.

Это она пахнет цикламеном.

Никто её не замечает… по крайней мере, не особенно.

Кажется классическим визитом родственника.

– Добрый день, синьор Галего! – говорит она своим приятным голосом. – Меня зовут Рафаэлла. Я ваша временная опекунша.

Не могу ничего, кроме как смотреть на неё и наполняться ею.

Ею и её ароматом.

Какая там мисс Роттенмайер… это Белоснежка.

Что-то… не знаю…

Маленький свет, бесконечно малый, что-то вошло в меня в тот момент.

Это было лишь мгновение…

Маленькая вещь.

Маленькая доброта, внимание, пусть и минимальное.

Деликатность детали, не знаю.

Моя чернота на мгновение стала серой.

Немного посветлела.

Все поворачиваются, как будто соловей внезапно появился с другой стороны комнаты.

Смотрят на неё.

Теперь замечают.

Марчеллино смотрит на неё и говорит…

– Понял, Роберто!

Она поворачивается ко всем и вежливо здоровается.

Её манеры свежи и приятны.

– Да уж, Робертино не дурак… – говорит Джованна. – Я говорила с первого дня… у того хитрый взгляд… хитрый взгляд у того, говорю тебе.

Глава IV

– Думаю, нам стоит перейти на «ты», не считаешь? – говорит мне моя новая опекунша своим милым личиком.

Я не могу ответить ни словами, ни взглядом, но она чувствует, что мне это подходит.

Она заботится обо мне уже неделю.

Конечно, не одна… ей помогают ещё двое в более интимных делах, скажем так.

Она занимается моей… как это называется?

Реабилитацией.

Не очень понимаю, что означает это слово.

Не знаю, что оно означает в моём случае.

В любом случае, она вошла в мою комнату, комнату в Кэргивере, и привела всё в порядок.

Взяла на себя личную ответственность и заботу о том, чтобы её убрать, хотя не входит в персонал уборщиков.

Разобрала багаж, лежавший там уже более двух недель, и начала аккуратно расставлять все мои вещи.

Оставляет только фотографии.

Каким-то образом поняла, что они меня пугают, и не вынула их из багажа.

Но рано или поздно сделает это… знаю.

Волнуюсь при этой мысли.

Надеюсь, это случится как можно позже.

Боюсь вспомнить.

Боюсь, что фотографии откроют мне что-то ужасное.

Боюсь обнаружить, что существует что-то хуже моей нынешней ситуации.

В любом случае, Рафаэлла включает маленькое радио и ставит немного музыки.

Комната наполняется ритмичной музыкой.

– Поставила бы на полную громкость, – говорит, – но нас выгонят!

Смотрит на меня и смеётся…

– Придётся довольствоваться.

Затем берёт мою правую руку и начинает её двигать.

Это часть упражнения.

Впервые мы делаем упражнения в моей комнате, и впервые делаем это под музыку.

Это не входит в обязанности опекунши, но, очевидно, она творческий человек.

Очевидно, она хороша в своей работе и знает, что делать.

Я узнал, что у неё есть определённая специализация.

Специализация в чём-то.

Она не такая, как другие «опекуны», и это заметно хотя бы по тому, что она единственная, кто не носит халат.

Я единственный, у кого есть она.

Она не занимается никем другим здесь.

Не знаю почему.

В любом случае она там, уже неделю, двигает мне руки и кисти и говорит…

– Давай, Роберто, сделай усилие.

Она положила мне в правую руку два резиновых мячика и помогает сжимать…

Не знаю, удаётся ли мне создать хотя бы лёгкое давление, но впервые хочу суметь что-то сделать.

Хотя бы движение, даже маленькое.

Чувствую себя подстёгнутым её усердием к тому, чтобы и самому стараться.

Внезапно из радио слышится шум моря…

Волна, ещё волны.

Всё останавливается во мне.

Как будто этот звук входит в меня… как будто есть маленькое море во мне, которое узнало зов.

Что-то далёкое и близкое.

Не знаю почему… но это что-то, что волнует мои чувства.

Море течёт во мне.

Не могу сопротивляться… хочется плакать.

Чувствую себя глупо.

Плачу… и ничего не могу с этим поделать.

Рафаэлла прерывает упражнение и смотрит на меня.

Видит, как мои слёзы стекают по лицу…

– Ох, Роберто! – говорит мне. – Мужайся! Мужайся! Всё наладится, увидишь! Всё наладится.

И вытирает мне слёзы бумажной салфеткой.

Милейшая.

Не знаю, поняла ли она, что именно этот звук произвёл на меня такой эффект, но она искренне заботлива.

Стыжусь плакать перед ней, но не имею власти над своими ощущениями, так же как не имею власти над своим телом.

Звука моря больше нет, и я могу перестать плакать.

Рафаэлла на мгновение смотрит на радио… потом смотрит на меня.

Вытерев мне слёзы, треплет меня по щеке.

– Не унывай, Роберто, – говорит мне самым нежным голосом, который я когда-либо слышал. – Я почувствовала немного силы. Это было только мгновение, но определённо лучше, чем на прошлой неделе.

Она говорит о моей руке.

Не знаю, правда ли это.

Не думаю, что двигался.

Не знаю, правда ли это, но её слова заставляют меня чувствовать себя хорошо и побуждают стараться немного больше в следующий раз.

Немного больше в день, каждый день.

Физиотерапевты регулярно массируют меня, поднимают с инвалидной коляски и дезинфицируют пролежни, которые начинают образовываться на спине.

Не выношу их, когда между массажами хотят поговорить.

Только Рафаэллу выношу.

Более того, мне приятно, когда она мне что-то говорит.

Хотел бы, чтобы говорила со мной часами.

Её голос мне так нравится, что не стал бы слушать ничего другого.

Даже когда она не говорит со мной, слушаю её голос.

Когда её нет, представляю, что она скажет мне в следующий раз.

– Ты молодец, – говорит, поправляя мне волосы пальцами. – Продолжай так и завтра, и в последующие дни, и увидишь, что постепенно результаты придут. Не унывай, понял? Не унывай.

Последняя улыбка, выключает радио и уходит.

Её слова дают мне большую силу в этот момент, но чёрная волна внутри меня.

Она всегда в засаде и ждёт только щели, трещины, чтобы проникнуть.

Ждёт долю секунды, чтобы покрыть меня полностью.

Каждый раз, когда она уходит, чувствую, как волна приближается.

Медленно тону в своей глупости и боли каждый раз.

Хотел бы умереть в определённые моменты.

Более того… хотел бы умереть большую часть времени.

Она не может понять, как я себя чувствую.

Хотел бы, чтобы осталась со мной и говорила.

Хотел бы, чтобы оставалась со мной весь день, хотя эта мысль заставляет меня чувствовать себя ребёнком.

Она делает со мной упражнения целых два часа в день и остаётся со мной или поблизости восемь часов.

Восемь часов каждый день.

Хотел бы, чтобы оставалась со мной… хотел бы, чтобы у неё не было своей жизни.

Эгоист и глуп, знаю.

Но шестнадцать часов, которых не хватает, чтобы снова её увидеть, – это вечность.

Иногда думаю, что хорошо, что я не могу двигать руками.

В таком состоянии духа мог бы совершить безумство.

Безумство над собой.

Рафаэлла не может понять горечь, которую ношу внутри, и, возможно, это к лучшему.

Не вынес бы мысли о том, чтобы испортить её красивую улыбку.

Хотел бы избавиться от своей боли, не вываливая её на кого-то.

Не хотел бы обращаться с ней так, как поступил с Джанкарло.

Она самое прекрасное, что случилось со мной с тех пор, как я «проснулся», и был бы действительно глуп, если бы всё испортил.

Приходят ещё два опекуна.

Теперь это обычная практика.

У меня есть расписание для туалета, еды и сна.

Привык.

Никому не нужно пытаться понять мои взгляды, потому что привык ходить в туалет в установленное время.

Четыре дня не причиняю неловкости и думаю, что продолжу так.

Хотел бы быть куколкой.

Хотел бы верить, что всё это, в конце концов, имело цель.

Хотел бы обнаружить, что стал чем-то другим и лучшим.

Хотел бы освободиться от своей оболочки и улететь от себя.

Хотел бы улететь от всего и всех.

Но нет… я здесь.

Нравится мне это или нет, я здесь.

Неподвижный и немой.

Замкнутый в себе.

Смешной.

Представляю, что другие находят меня смешным или хуже…

Что смотрят на меня с грустным личиком, как бы говоря…

– Бедняжка… как это случилось?

Как люблю тишину в таких случаях.

Никого не выношу.

Злой, потому что так себя чувствую.

Ненавижу всех и, прежде всего, себя.

Но я здесь.

Неподвижный и немой.

Замкнутый в себе, смотрю на свет и тени, которые касаются моего лица.

Глава V

Свежий воздух ласкает моё лицо.

Чувствую аромат в воздухе…

Небо яркое и тёплое.

Всё кажется таким знакомым.

Оглядываюсь и вижу на некотором расстоянии море.

Кто-то меня зовёт.

Бегу в направлении голоса и к морю.

Чувствую себя лёгким, счастливым.

Там внизу кто-то меня ждёт.

Знаю, что делаю.

Бегу к кому-то, кто меня знает.

В мгновение оказываюсь на берегу моря, следуя по следам.

Женские следы.

Следую за ними.

Море что-то шепчет.

Следы стираются, медленно, волнами моря.

Должен поторопиться.

Должен догнать ту, которая оставляет эти следы, прежде чем море решит стереть раз и навсегда её знаки.

Должен поторопиться, пока не поздно.

Ускоряю шаг.

Следы ещё есть, но не знаю, надолго ли.

Морской бриз бьёт мне волосы в глаза.

Бегу.

Хочу её догнать.

Передо мной, метрах в двадцати, женщина ждёт меня.

Хрупкая, с длинными чёрными волосами.

Стоит спиной, но поворачивается ко мне.

Улыбается.

Она прекрасна… знаю, что прекрасна… но не могу видеть её лицо.

Бегу к ней.

Она мне улыбается… но не могу видеть её рот.

Знаю её… но не могу понять, кто она.

Приближаюсь.

Возможно, вблизи увижу лучше и пойму.

Чувствую, как кто-то касается моей ноги.

Останавливаюсь.

Оборачиваюсь.

Позади меня ребёнок с чёрными короткими волосами.

Ему лет восемь или девять.

Взял кусок стекла, отполированного морем.

Похож на светящийся и прозрачный камень.

Он тоже улыбается… хотя не вижу его улыбки.

У него белое пятно вместо лица.

Протягивает мне «камень» и что-то говорит.

Не знаю что.

Я смотрю на камень и говорю ему что-то.

Тем временем шум моря становится более настойчивым, как бы подчёркивая что-то.

Море хочет что-то сообщить, но в данный момент не понимаю.

Женщина приближается ко мне и к ребёнку.

Она тоже что-то говорит…

Кладёт мне руку на плечо, потом всё исчезает.

Открываю глаза.

Внезапно оказываюсь в кровати, глубокой ночью.

Есть человек, сидящий в кресле, который что-то читает.

Опекун.

Он очень близко к моей кровати.

Он там, чтобы не дать мне что-то случиться.

Может быть, задохнуться ночью.

Он там, чтобы не дать мне покончить с собой.

Это первый раз, когда мне снится что-то.

Что-то красивое, я имею в виду.

Не помню, чтобы видел хоть один приятный сон с тех пор, как «проснулся».

Прекрасен был шум моря и его аромат.

Прекрасно было знать, что кто-то меня ждал.

Кто была та женщина?

Это была не Рафаэлла, в этом уверен.

У Рафаэллы каштановые вьющиеся волосы; у женщины из сна были чёрные прямые волосы.

Не она… тогда кто?

А кто был ребёнок?

Действительно глуп.

Пытаюсь найти объяснение сну, прекрасно зная, что это был только сон.

Возможно, музыка вчера, шум моря, просто заставили меня пожелать что-то прекрасное.

Это было прекрасно… но пробуждение было ужасным.

Я здесь, в своей кровати, в лечебном доме.

Я здесь, парализованный, без жизни, без ничего.

Было бы прекрасно обнаружить, что, в конце концов, сон – это это.

Сейчас я сплю.

Было бы прекрасно проснуться однажды утром с домом, жизнью и семьёй и иметь возможность сказать своей спутнице…

– Уф… мне приснился ужасный сон!

Но нет.

Вот я здесь.

Насмешливая судьба.

Заброшенный против своей воли в реальность, которая хуже самого худшего кошмара.

Я здесь, неподвижный и немой, среди людей, которых не знаю, и в жизни, которую не узнаю.

Жизнь… если так мы хотим её называть.

Своего рода колония, полная правил и правилец.

Всё в установленное время.

Снова у меня катится слеза.

Кто я?

Почему я здесь?

Почему этот кошмар должен был случиться со мной?

Почему у меня даже нет сил убить себя и покончить с этим?

Не хочу так жить.

Это не жизнь.

Если не могу иметь жизнь, в тысячу раз лучше умереть.

Мои негативные мысли пожирают меня.

Кусок за куском и очень медленно.

Пожирают меня кусок за куском, начиная с ног…

Потом выше и ещё выше.

Пожирают меня кусок за куском.

Никто не может понять, как я себя чувствую.

Эта чёрная волна накрывает меня… пока не засыпаю снова.

Во сне обретаю немного покоя.

Всё расслабляется.

Не думаю… или думаю как можно меньше.

Отпускаю себя во тьму закрытых глаз, и эта ночь тоже проходит.

Просыпаюсь утром на аромат кофе.

Странно…

Никто не пришёл будить меня или вытаскивать из кровати.

Утром, в восемь тридцать, все вместе завтракают в столовой… но этим утром я всё ещё здесь, в своей кровати.

Вся комната пахнет кофе, и слышу шумы рядом со мной.

Внезапно появляется знакомое лицо.

Это она, Рафаэлла.

Красивая и слегка накрашенная.

– Доброе утро, соня, – говорит мне, улыбаясь своим свежим голосом.

Должно быть, принесла плитку… что-то для готовки.

– Почти девять, и твои друзья заканчивают завтрак внизу, – говорит ещё.

Затем с некоторым усилием заставляет меня опереться на спинку.

Теперь, помимо кофе, чувствую даже аромат цикламена.

– Но я видела, что ты храпишь как сурок, и не решилась тебя будить.

Отходит на мгновение, потом возвращается с подносом и чашкой кофе с молоком…

– И поэтому подумала… зачем его будить? Завтрак могу приготовить и я!

Аромат кофе с молоком кажется мне восхитительным.

Удаётся двигать глазами, и оглядываюсь.

Рафаэлла принесла в комнату электрическую плитку, пачку молока, пачку кофе, сахар…

Немного сумасшедшая, эта Белоснежка.

Всё это против правил.

Одно из железных правил – не приносить еду в квартиры, даже закуску.

Это против правил… но заставляет меня чувствовать себя хорошо.

Она такая милая… и потом у неё столько внимания.

Она не обязана была делать всё это, но делает.

Рискует даже получить выговор из-за меня.

Крошит печенье в горячее молоко, а потом кормит меня.

– Молодец, ешь медленно. Жжёт? Слишком горячее молоко?

Хотел бы ей улыбнуться.

Она подносит ложку ко рту…

– Мммм… нет, нормально.

Затем снова начинает меня кормить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.