Сания Биккина
Перемещенные

© С. Биккина, 2024

© Д. Димитрова, оформление обложки, 2024

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2024

1. На ковер

Впервые в жизни я оказалась в полицейском участке. Да еще и в чужой стране. Сначала было страшно, а сейчас сил бояться не осталось. Я равнодушно сдуваю волосы с лица, смотрю в сторону и не особо помогаю полицейскому – не иду, значит, на сотрудничество. Во-первых, я все еще не идеально говорю на местном языке, во-вторых, знаю, что полицейские мне ничего плохого не сделают. Есть вещи похуже, чем полицейские. Самое страшное сейчас – даже не гнев мамы. Мама далеко, и не факт, что мы вообще увидимся. А вот папа… Папа с его грустными глазами. С его усталостью. Со всем, что навалилось на него за эти месяцы…

Рядом с полицейским уныло зевает какая-то женщина. Видимо, социальный педагог или типа того – следит, чтобы не нарушали права ребенка. Но ей, похоже, все равно: она невпопад кивает, ее дурацкая прическа колышется, она молча пишет что-то в своем протоколе. Кабинет обставлен так себе, ремонт здесь явно давно не делали, мебель старая. Но при этом уютно, что ли. Как говорит мама, опрятно. На подоконнике цветы в горшках, на стене фотографии с полицейскими. Полицейские на них то высаживают деревья в парке, то позируют с группами детей. Мне выдали бутылку воды и тарелку с печеньем. Похоже, ждать еще долго – папу долго искали, а теперь он только сюда едет.

– Адель… – опять включает свою шарманку полицейский.

– Аделия, – в третий раз поправляю его я, просто чтобы хоть в чем-то звучать уверенно.

– Да, Аделия… простите… Давайте еще раз. Нам надо понять, что произошло. Вы угрожали однокласснику, разорвали его портфель, утопили его учебники и обещали в следующий раз избить. Мама молодого человека планирует подать в суд, тогда все будет еще сложнее. Она уважаемый человек в городе…

– Конечно же уважаемый! А я вообще никто в вашем городе! Какая-то дурацкая беженка!

– Вас никто не хочет обидеть. Нам нужно понять…

Им нужно понять! Да что они могут понять!

Этим утром на математике я была у доски. Математику я люблю, тут язык особо не нужен. Так что у меня неплохо получается даже сейчас. Так вот, была у доски, учитель уткнулся в учебник, дурацкие одноклассники занимались своими дурацкими делами. А потом я услышала самолет.

Знаете, как гудит самолет? Самолет гудит страшно. Звук нарастает постепенно, иногда появляется легкий свист, иногда рокот. Потом мелко вибрирует небо, вибрируют стены, потом ноги и всё в животе. Пахнет ужасом. Сердце колотится как будто разом во всем теле – и в горле, и в коленях. Дышишь часто-часто, потом перестаешь. Руки потеют, глаза становятся воронками, словно смотришь в трубочку, а там дым. Все внутри обрывается. То ли бежать, то ли лечь и закрыть голову руками, то ли залезть под стол, то ли прижаться к стене. Надо что-то делать, но я не знаю что и просто стою. Стою и не могу оторвать глаз от самолета за окном. Жду, что кто-то крикнет мне, что делать. Сердце колотится все сильнее, а рук и ног будто нет. Я камень, в меня с размаху насквозь втыкают ледяные иглы.

Я почти научилась справляться с этим. Обычно мы падали и закрывали головы. Теперь я умею стоять и смотреть на самолет, сжимая свой ужас внутри. Но все равно замираю. Я камень, утыканный иглами.

И вот пока я стояла у доски… Ну, об этом даже рассказывать невозможно…

Я стояла у доски, и тут что-то грохнуло. Еще и еще. Я дернулась, сжалась и села на корточки, закрыла глаза и зажала уши. Класс ржал.

– Бомбы, бомбы, тра-та-та! – Гера вскочил на стул и грохал учебниками о парту.

– Гера!! – орал учитель. – Немедленно сядь на место и положи книгу. Все в классе, положите книги. Не сметь стучать!

Я бросилась к парте, содрала свою сумку со стула, сгребла учебник и тетрадь и вылетела из кабинета. Учитель что-то продолжал громко вещать. Да пошел он! Вместо мыслей в голове – страх и ярость, ноги ватные, руки не слушались, но я кое-как двигалась вперед. Как говорит папа – выхаживала нервы. Я так часто делаю. Иду, иду куда-то быстро, и в голове постепенно пустеет.

Где-то через полчаса мне действительно полегчало. Я пошла медленнее, чтобы отдышаться и успокоиться. К школе я вернусь, только когда приедет автобус, который отвезет меня домой.

– Почему вы не позвонили папе? – осторожно спрашивает полицейский.

Сочувствует типа. Ненавижу такое. Мне нельзя быть жалкой. Я должна быть сильной.

– Папе не до того. Да и что бы он сказал? «Иди в класс, парни шутят»?

– А они шутят? Может быть, это травля? Ну, буллинг, знаете? Вообще-то это довольно жестоко.

– Они просто идиоты и издеваются над всеми. Тра-та-та… Думают, это смешно. – Я нарочно выпрямляюсь, я равнодушная и взрослая. – Что они знают про самолеты и бомбы? Живут свою идиотскую идеальную жизнь в своих домах, со своими родителями, в своей идиотской школе. – Мне все грустнее, и я говорю все громче и злее.

– Ну, я бы тут поспорила насчет идеального, – шелестит социальный педагог или кто она там. Надо же, это ее первая реплика. И, судя по равнодушному виду, последняя.

– Разберемся, – как-то рассеянно говорит полицейский. – Аде… лия, что произошло дальше, как вы сцепились с одноклассником?

С одноклассником я «сцепилась» не знаю как. От школы я пошла в сторону реки. Никогда раньше не жила в портовом городе, это так странно – огромная гулкая вода, контейнеры, подъемники и всякие суда, большие и маленькие. Весь этот город как будто живет судоходством, все работают в порту или как-то связаны с рекой. Здесь два порта – новый, огромный, красивый и современный. В него заходят большие блестящие теплоходы, лайнеры и грузовые суда. И маленький старый в другом конце города, почти заброшенный, в него иногда еще приходят суда на разгрузку. Но чаще на ремонт или вовсе на пенсию.

Как это все объяснить полицейскому? В общем, я пошла в старый порт. Не на охраняемую часть, а туда, где старый контейнерный терминал, – там не огорожено. Там как в кино про бандитов – огромные разноцветные контейнеры составлены друг на друга, каждый размером с большой автобус. Среди контейнеров – несколько подъемных кранов. Тоже на пенсии, видимо, – обшарпанные и унылые. Ну, я и бродила там, злилась на школу и одноклассников, ненавижу их. Особенно Геру и его дружков. Увидела лестницу – вроде бы прочная. Я поднялась на крышу «трехэтажного» контейнера, а там – другой кадр из другого фильма.

Там лежал огромный старый шерстяной ковер. Такой бордовый ковер с узорами. На ковре – горчичного цвета потрепанное кресло, наискосок – деревянное кресло-качалка и между ними журнальный столик, сваренный, кажется, из старого металлического ящика. А еще облезлый деревянный комод бирюзового цвета. Такой типа стиль романтический лофт. Хотя мама назвала бы это кучей хлама. Впрочем, все это неважно, потому что на горчичном кресле сидел… мой одноклассник Мирик. Сидел и смотрел на меня.

Мирик бесит меня больше всех. Есть, конечно, Гера, который ржет как конь. Есть Антон – увалень и неудачник. Майя, которая всегда отсаживается от меня. Вообще одноклассники – полный сброд. Но Мирик самый мутный.

Вот представьте нашу школу и класс. Школа практически на краю города и «со специальным уклоном». Что это за специальный уклон такой и куда он уклоняет – никто не знает. У нас учатся все, кто не смог учиться в других школах. Кого-то выгнали за дисциплину, кого-то за успеваемость. Мальчиков здесь гораздо больше, чем девочек. У нас вот в классе тринадцать мальчиков – чертова дюжина, ага. И всего три девочки, и это считая меня.

Я все пытаюсь угадать, как тут все оказались. Про кого-то сразу понятно, а кто-то загадка. Скажем, я здесь потому, что эта школа ближе всего к лагерю для беженцев, и у города получилось организовать для меня школьный автобус. В нашем пункте размещения из моих ровесников только я, все остальные намного младше и ездят на другом автобусе в другую школу.

А Мирик в «специальном уклоне» наверняка из-за того, что он самый невыносимый в городе человек. Никто не понимает, что у него в голове. Он вроде как всегда вежливый. Но с другой стороны, ему на все наплевать. Вечно уткнется в свой телефон и сидит с умным видом. Тоже мне, директор корпорации. И шутки у него такие… Шутки вежливого человека. Вроде ничего такого не сказал, при этом попал в самое больное место – и живи с этим. Бесит. Держусь от него подальше.

И вот, значит, он сидел там. В кресле. И смотрел на меня. Я вообще не понимала, что сказать.

– Добрый день, – сказал Мирик, как вежливый робот. Говорю же, противный. И имя еще это дурацкое.

– Привет! – Поздоровалась, а сказать больше и нечего. Как теперь выкрутиться? Разговаривать после всего не хотелось. Убегать тоже. А то выйдет, что я такая только и делаю, что хватаю свои вещи и бегу.

– Нашла мое место? Я думал, здесь никого не бывает. Заходи.

– Твое место? Это ты, что ли, сам тут все устроил? А мебель и ковер?

– Здесь много разных вещей. Собрал потихоньку. Прихожу сюда, когда мама… – Он помолчал. – Когда получается, в общем.

Мирик отвернулся и стал смотреть на реку. Вид, кстати, с контейнера был шикарный. Вода, птицы, суда – супер. Но я так и не знала, что делать, прямо патовая ситуация – как в шахматах. Садиться в кресло и молча сидеть, как два пня, глупо. Уходить – нелепо.

– Сегодня на математике… – начал Мирик.

Ну, сейчас начнет шутить.

– Сами идиоты. – Я его перебила.

– Да нет… я на математике пошел за тобой, меня учитель отправил. И не нашел. Быстро ты ходишь.

– А чего мне было делать? Я, может, вообще в эту школу больше не вернусь.

– Чем займешься?

Ишь ты, какой хладнокровный. Ему что, совсем меня не жаль?

– Есть дела поинтереснее. – Я как будто со стеной говорила.

А и правда: чем я займусь? Друзей, увлечений, даже семьи у меня больше нет. Поддержки никакой. Нет ни прошлого, ни будущего. И так мне себя жалко стало. Да еще Мирик этот. Опять он видит меня слабой. Слезы подступали неудержимо, вот-вот расплачусь.

– Знаешь что… ты меня бесишь так! Твое спокойствие это вечное. Чего смотришь? Какое тебе дело, чем я займусь? Что ты вообще про меня знаешь? Думаешь, самый умный? А сам-то чего в школе для отсталых?

– Ну-у-у, технически это не для… – Уфф, опять нудит на равнодушном.

– Технически – не технически! Тебя забыли спросить!

– Может, продолжим разговор завтра? Когда будет полегче?

– По-о-о-о-легче?! Кому, мне? Ты меня завтра не увидишь, так что никаких «завтра». И берегись, это я только начала!

Я пнула его рюкзак, он оказался неожиданно легким. Мирик равнодушно смотрел, как его вещи планируют на три контейнера вниз, прямо на гору арматурин, ящиков и палок. Я закатила глаза и стала спускаться за рюкзаком. Все-таки нехорошо получилось.

– Прости, пожалуйста, – пробурчала я снизу.

– Не важно, – ответил Мирик сверху. – Оставь его. У меня есть другой.

– О, да ты богатенький, что ли? А мне купишь?

– А тебе надо?

Вообще, если честно, мне надо. У нас своих вещей почти нет, кроме документов. Я даже смартфон там оставила. С собой взяла только ключи с мягким медвежонком на брелочке. Ключи от квартиры, в которую я вряд ли вернусь. Бред, конечно. А здесь нам выдали какую-то одежду, обувь и все для школы – канцелярские принадлежности, дешевые сумки и ранцы. Это называется «гуманитарная помощь». Шмотки, конечно, кринж полный, вообще не сочетаются, и я в них как лох. Это отдельная моя боль, позже расскажу.

Но Мирику об этом знать не обязательно. Короче, я просто фыркнула что-то. И вообще – попробуй умничать и язвить на неродном языке. Задолбаешься!

К тому же у Мирика зажужжал телефон, и он тоже стал спускаться. А я дотянулась наконец до лямки его рюкзака, дернула ее, что-то там зацепилось, я дернула еще, и он порвался. С мерзким таким звуком распался на две части. Я обернулась на Мирика, а он спокойненько шел к выходу.

– Эй, прости!

– Ничего страшного. – Он даже не повернулся.

– Дай хоть тетради соберу!

– Не, не надо. Можешь себе забрать, если хочешь. – Он даже не остановился.

В смысле: забрать? Типа я глупее или что? Или в смысле, что я такая бедная, что мне нужно чужое? Я же извинилась, чего ему еще надо! И вообще, он сам первый начал. Короче, я сгребла его барахло, догнала уже на набережной и прямо перед ним зашвырнула все в реку.

– Если тебе не надо, то вот! – крикнула я.

– Ми-и-и-и-ри-и-и-и-ик! – Недалеко остановилась машина, с заднего сиденья кричала и махала рукой радостная женщина в модном прикиде. – Я тут! А где твой рюкзак?

– Рюкзак я разорвала, а его вещи в реке, – сообщила я. Блин, надо было остановиться еще двадцать минут назад. Но меня несло. – И это еще не все! В следующий раз я просто поколочу его палкой!

Палкой? Серьезно? Как будто мне пять лет!

Мирик молча сел в машину, даже не обернулся. Женщина что-то возмущенно причитала, он захлопнул дверь, и они уехали.

Я побрела к школе. Надо было успеть на школьный автобус, иначе домой не попадешь. Настроение было тошнотное. Что сказать папе? Как прогулять завтра школу? Как я поеду сейчас со всеми в автобусе? Зачем я так вела себя с Мириком и как купить этому придурку новый рюкзак и новые учебники? На душе было паршиво, а ладони зудели после этого гадкого портового хлама. Помощи ждать было неоткуда. Казалось, хуже уже не будет.

Но на автобус я опоздала. А женщина в машине оказалась мамой Мирика. И она – «очень уважаемый человек в городе» – позвонила, причем не в школу, а сразу в полицию. Так что у входа меня ждали директор, полицейский и женщина с протоколом и старомодной прической.

И вот я здесь. Сижу и жду папу. Какие все-таки монстры живут в этой стране! Что вообще я здесь делаю? Я их не понимаю, и они меня тоже.

2. Комната

Утром я проснулась в своей постели и начала собирать воспоминания вчерашнего дня. Так… Папа поздно забрал меня из участка. Я даже поспала на диванчике, пока ждала его. Дремала я и пока он тихо обсуждал что-то с полицейским и подписывал документы. Женщина с протоколом к тому моменту уже ушла. Наверное, домой, к детям. Интересно, дома она такая же скучная?

Сегодня в школу можно не идти. Папа сказал, что мне разрешили прогулять день, чтобы «прийти в себя». Удачно: впереди два выходных, и в школу только в понедельник. Но зато потом вызвали с папой к директору. Звучит не очень, но я подумаю об этом позже. Сегодня мне нужно привести себя в порядок и прибрать свой уголочек, насколько это возможно.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я!! – Это моя соседка кричит из коридора. Да, у меня есть соседки, даже несколько.

– А?

– Будешь чай?

От такого не отказываются. Надо идти в коридор и пить чай. Потягиваюсь в постели, лениво встаю и иду к большому зеркалу, висящему на стене. М-да-а-а-а, ну и чучундра…

Начать с маникюра. Никакого лака для ногтей, никакого тщательного ухода. Только хардкор: ножницы и облезлая пилка. Нормального шампуня тоже нет, волосы – сухая спутанная пакля. А ведь еще недавно были длинные, прямые, блестящие, идеальные, в общем, волосы. Да еще с осветленными и тонированными верхними прядками, с красивыми бликами. Короче, вместо былой роскоши – ни прядок, ни стрижки. Кожа на лице тоже полный кошмар. Тут выдали обычное мыло и один на всю комнату старушечий крем с алое для лица. Я не могу попросить папу купить хороший крем, хороший шампунь, бальзам, тоник, масло для кутикулы, ватные диски и нормальные прокладки. Во-первых, у папы нет денег. Во-вторых, кажется, он считает, что это не самое главное, не отцовские проблемы и не тема для разговора.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я! Ты идешь? – Соседка ждет, а я задумалась.

– Иду, сейчас, переоденусь только.

– Ставлю чай!

Я еще в пижаме – зеленая футболка и оранжевые короткие шорты из разных комплектов. Сплошной позор. Еще и шрам этот – через всю левую ногу, кривой, грубо зашитый. С того самого дня, еще там… Прощайте, юбки и платья, хотя привыкнуть к этой мысли не получается.

Итог ревизии – красиво одеваться нельзя, красиво выглядеть не получается, красивой одежды нет и не будет. Надеваю широкие уродские джинсы невнятного цвета и желтый свитер и иду пить чай. И почему здесь все так любят эти цвета – желтый, оранжевый, кирпично-красный и противно-зеленый? Не было, что ли, оттенков понежнее? Эх! Вот бы с Розой поговорить! Она бы точно поняла! Но это невозможно. Все невозможно.

В коридоре стол, на нем потертая клеенка. На столе электрический чайник, коробочка печенья. Печенье стоит давно и в меня уже не лезет. Рая нажарила пахучих сладких оладушков на электрической сковороде. За электросковородку Раю часто ругают, потому что это вроде как нарушение пожарной безопасности. Но, честно говоря, есть еду из столовой каждый день уже невыносимо. Одно и то же, одно и то же – порционное, бездушное, никакого выбора. Тебе поставили картошку с мясом, бутерброды или липкий суп – и ты ешь. Вроде и спасибо, что кормите. Но сердце и желудок просят разнообразия. Поэтому сперва мы покупали себе лапшу быстрого приготовления, печенье, овощи. А потом и вовсе начали жарить оладьи и яичницу. Не то чтобы получается вкуснее, чем в столовой. Но зато как будто есть выбор – мы едим, что хотим, а не то, что нам поставили на стол. Наш маленький бунт.

– Какой красивый у тебя свитер, деточка, – ласково говорит Рая.

– Спасибо! Вкусно пахнет как! В столовую не пойду даже. – Я берусь за теплый оладушек. – И за чай спасибо!

– Кушай, кушай. Говорят, ты сегодня прогульщица? Что делать будешь?

– Буду придумывать план, как туда не возвращаться, – твердо отвечаю я.

– Кушай, возьми еще, милая.

Рая здесь самая живая. Все тут немного того, с глазами в пол. А в Рае есть жизнь. Она хотя бы иногда улыбается, заботится обо мне, пытается навести уют. И про свитер специально сказала, чтобы мне приятно сделать. Рая для меня как двоюродная тетушка – я отношусь к ней с теплом и почтением. А вот остальные соседки меня откровенно раздражают.

Вообще, у нас женская комната на восемь кроватей. Тут постоянно кто-то приезжает, кто-то уезжает – в основном одинокие пожилые женщины. Как-то недолго жила мама с маленькой девочкой, но остальные – пожилые, снова и снова. И только мы вчетвером здесь живем с самого начала – я, Рая, Ирма и Лили. Отряд невезучих, как я нас называю.

Рае примерно семьдесят лет. Она высокая, сухощавая, следит за собой, со вкусом одевается – насколько это здесь возможно. Видно, что еще недавно она носила красивую короткую стрижку. Рая заботливая, спокойная и, кажется, очень умная. Говорят, она работала где-то в научной теме, но мы из нее подробностей так и не вытянули. Рая отлично говорит на местном языке и читает стихи наизусть на родном. Вот только непонятно: вроде бы она умная, а при этом курит. Разве может умный человек не знать, что это вредно для здоровья и портит цвет кожи? Но я решила закрыть глаза на единственный ее недостаток.

Ирма – вторая соседка. Хотя она примерно ровесница Раи, но ее я про себя называю противная старуха. Про Раю я так никогда не сказала бы. Ирма как будто не обращает внимания на то, как она живет – вечно у нее на тумбочке завалы, она одевается не глядя и постоянно ворчит или ноет.

Но самая сложная – Лили. Она помоложе – лет пятьдесят-шестьдесят. В целом она милая, но, мягко говоря, немного нервная. У нее ПТСР – травматическое расстройство. Это когда с человеком случилось что-то страшное, и он не может пережить это, мучается воспоминаниями. Таких у нас в лагере несколько. Лили часто плачет, боится почти всех громких звуков, а не только самолетов, как я. Часто смотрит в стену. Но самое сложное для нас – она стонет, кричит и плачет во сне. Лили очень жалко. Но и нас жалко. Жить с ней в одной комнате невыносимо.

Так, ну и я. Мне четырнадцать, и я тут, кажется, застряла. Почему я вообще живу с ними? Из родственников у меня в лагере для беженцев только папа. Папа живет в мужском корпусе для одиноких, а я – в женском для одиноких. Есть еще семейные корпуса, там вроде получше – у каждой семьи своя комната. Но туда заселяют только тех, у кого маленькие дети, и места там быстро заканчиваются. А нам сказали, что папе с дочкой было бы странно жить в одной комнате. Серьезно? Чего странного-то? А с отрядом невезучих не странно?

Допиваю чай, убираю со стола. Потом надо прибраться у себя. Заходит Ирма – противная старуха.

– Чего ты засуетилась? – начинает Ирма.

– Мы чай пили, я убираю. – Стараюсь сохранять спокойствие, а то прицепится же.

– Ага! Прячешь от меня еду вашу? Думаешь, мне очень надо?

– Я не прячу… Ну и мы все съели, там мало было.

– Вот! Ж-ж-ж-жадная. Вы жадные. – Ирма театрально вздыхает и, шаркая ногами, идет в комнату. У двери оборачивается: – Никто тебя замуж не возьмет такую жадную, увидишь.

Проходя мимо моей кровати, Ирма делает вид, что плюет на нее. Я со злостью швыряю тряпку и иду на улицу. Сколько можно терпеть? То она у меня футболку заберет, якобы ей такую хорошую не выдают, то нашу еду съест. То гадости начнет говорить. Пару раз писала на нас с Раей жалобы на пустом месте, и нам делали выговор с предупреждением. Ужасно бесит. В комнату теперь вернусь не скоро, иначе сорвусь на нее. А этого никак нельзя допустить. Тут, в лагере, быстро понимаешь, что ссориться нельзя. Ссоры превращаются в затяжные конфликты, которые очень отравляют жизнь. Все мы друг другу чужие люди, у всех своя беда, свой характер. И общие обстоятельства, как говорит папа. Так что лучше терпеть – это даже я понимаю, хотя характер у меня, как говорит мама, не сахар.

Но должна же я как-то защищать себя? Должна же быть справедливость в мире! Решено: пойду в офис лагеря. Местная начальница чуть моложе папы. Такая себе женщина и женщина. С виду обычная чиновница в пиджаке. Но папа говорит, что она явно любит власть и не любит людей. У нее даже походка такая, будто она только что дралась и победила – гордая, широкая и вперевалку. Добавьте к этому громкий высокий, даже визгливый голос и абсолютное неумение дослушивать до конца. Дети из семейных корпусов прозвали ее Гадкой Кляксой, и это так и прижилось.

В лагере вообще одни пожилые и дети. Если те немногие, кто ходит в школу и на работу, хоть как-то бывают заняты, то эти целыми днями маются от безделья. Сидят на скамейках посередине лагеря. Вообще, пожилые люди – это кошмар. Создают проблемы всем, кого встретят. Чертова Ирма! Нечем человеку заняться, только и ждет возможности испортить кому-то настроение.

Но я не буду жаловаться на нее Кляксе, а попрошу переселить меня в другую комнату. Или отселить Ирму от нас. Проговариваю про себя текст про защиту детства и про мои права. Должно сработать.

– Да, девочка? Что тебе? – Клякса даже не поднимает глаз. А я начинаю невольно втягивать голову в плечи.

– Я из женского корпуса.

– Так, и что?

– Можно меня переселить от Ирмы, пожалуйста? Это моя соседка.

– С чего это вдруг?

– Ну, я ребенок, она меня обижает. Кричит, вещи мои портит. Это плохо сказывается на моем здоровье и возможности учиться. – Вроде нормальный текст я заготовила.

– Ну ты погляди! Такая здоровая дылда. Обижают ее! Может, тебе поучиться уважать взрослых? Или мне, что ли, идти с вами разбираться? А ты, например, за меня пока работу поделаешь? Вот, например, стопка жалоб. А это счета на продукты в столовую.

Большой вопрос, как Клякса вообще смогла стать начальницей. Она и своей-то голове не начальник. Я с трудом сдерживаюсь. Я реально ребенок, и я реально хочу жить в нормальной комнате! Без Ирмы и ее двинутой головы. И без Лили, если честно, с ее стонами.

– Может, есть какая-то другая комната? Или мне разрешат жить с папой?

– В мужском корпусе? Как ты это представляешь? Хочешь, чтобы в газетах про это написали? Что мы несовершеннолетнюю беженку к мужчинам отправили?

– Можно в семейный.

– Так, давай так. – Смотрит на меня в упор. – Сделка. Ты больше сюда никогда не приходишь с этими разговорами, а я сделаю вид, что простила тебя.

– За что? – Я не понимаю, что происходит. Разговор явно пошел не по плану.

– Мешаешь мне. Еще раз придешь – вызову проверку, посмотрим, как там твой папа справляется с воспитанием, как ты учишься, не пора ли органы опеки вызвать посмотреть на вас. Приехали тоже мне! Будут теперь учить меня работать. Еда есть? Комната есть? Город тебе все дал? В школу ходишь? Живешь на наши деньги? Все! Ушла отсюда. – Клякса начала распаляться, ее голос стал визгливым. – Ушла быстро!

– Хорошо. До свидания. – Я пячусь из ее кабинета.

– И, чтоб ты научилась уважать взрослых, немного ограничу тебя в гуманитарке. А то, ишь, одета лучше моих детей. Может, начнешь ценить наши усилия. Говори номер комнаты!

Клякса… Какая же ты мерзкая. Ничего я тебе не скажу. Сидит себе на своей гуманитарке. Это даже не твои личные вещи, их собрали для нас. Вот бы тебе с твоими детьми когда-то оказаться на моем месте. Хотя нет. Даже ей не пожелаю. Но я так больше не могу. Почему я должна это терпеть? Почему я должна чувствовать, что кому-то чем-то обязана, если у меня и так ничего нет? И папа вот тоже в эту их игру играет. Кивает им, соглашается, делает что ему скажут, терпит это отношение. Суетится, бумажки носит. Почему он такой слабак? Почему не может послать ее и бороться за наши права? Мы же люди, а не какие-то второсортные существа.

Разворачиваюсь, сдуваю волосы с лица и быстро иду к мужскому корпусу. Дышать трудно. То ли от ходьбы, то ли от злости. Щеки и уши горят. Я здесь больше не останусь. Хватит над нами издеваться, сколько можно! Я что, до конца жизни должна теперь слушать таких, как она, и жить с отрядом невезучих?

У порога корпуса стоит Даниэль – папин сосед. В отличие от меня у папы всего один сосед. Мужчин в целом здесь очень мало, а мой папа вообще самый молодой – ему тридцать восемь. Даниэлю где-то шестьдесят, он уже совсем лысый и одевается как-то старомодно – твидовая кепка и старый пиджак. Зато он не унывает: со всеми болтает, бодро перемещается на костылях и одной ноге, шутит и все время пытается дружески хлопнуть меня по плечу. Но в этот раз Даниэль, взглянув на меня, не шутит, а молча показывает пальцем на окно их комнаты. Значит, папа там.

– Па-а-а-а-а-ап! Папа!

– О! Деля, у меня отличная новость! Даже две. – Папа суетливо застегивает папку с нашими документами и выглядит довольным.

– Папа, давай уедем, я тут больше не могу! – С ходу запрыгиваю на его кровать.

– Обувь сними. Что случилось? Куда уедем?

– Хоть куда! Все здесь какое-то невыносимое, люди злые, уродливое все. Клякса эта, Ирма. Я такую жизнь не выбирала!

– Понятно… Деля, сейчас никак нельзя. – Папа садится рядом на стул и смотрит в сторону. – Сейчас никак нельзя. Я нашел работу. У меня жизнь складывается наконец-то. Сегодня поеду подписывать договор и с понедельника выйду. Сразу после разговора с твоим директором в школе.

– О-о-о-о! Еще школа и директор! Да за что мне это! Я в эту школу не пойду!

– Аделия. – Папа делается строгим, что бывает редко. – Аделия, сейчас нельзя. Мне нужна работа. Нам нужно делать документы. Нам нужно выбраться из лагеря и начать жить обычной жизнью. Если мы уедем сейчас, мне на новом месте придется заново искать работу и заново обустраиваться, снова подавать документы и пытаться получить вид на жительство. Это снова займет месяцы. Там будут все те же проблемы – школа, соседки, вещи. Потерпи. И тебе надо ходить в школу.

– Ну па-а-а-ап.

– Нет. Сейчас нет. Я еду подписывать документы. Обсудим все позже.

«Потерпи! Потерпи!» Кому нужна эта школа и эта работа? Кому нужны эти документы, если все здесь такое противное? Жаль, я не могу сбежать. Вечер в полицейском участке меня многому научил. Заново я туда не хочу. Да и папу жалко. Папа давно очень грустный. Сначала он грустил из-за развода с мамой. Потом – когда я решила жить с ним. Потом – когда пришлось спасать меня и вывозить из больницы. Теперь из-за работы. И из-за чего-то еще непонятного. Но он все больше походит на призрак моего прежнего классного папы. И мне кажется, что это из-за меня. Я создаю ему слишком много проблем. А мы не можем это даже обсудить. С папой тоже никак нельзя ругаться.

Стою на улице и думаю, что делать. Последний рабочий вариант, который у меня есть, – это звонок маме. Но прямо очень не хочется. Это совсем-совсем последний вариант. Тем не менее – это шанс выбраться отсюда. И папу освободить от меня. А потом, может, ему станет полегче и он приедет к нам. Ведь может же он потом приехать, и все будет хорошо. Делаю несколько глубоких вдохов, принимаю окончательное решение и иду поближе к бабушкам. Они не зря гуляют именно на скамейках – там лучше всего работает связь.

– Мам, привет!

– Привет, моя птичка, у меня есть три минуты. – Мамин низкий голос звучит непривычно. Я уже отвыкла от него.

– Мам, я хочу к тебе! – Скрещиваю пальцы за спиной. Сама не понимаю зачем. То ли чтобы точно получилось. То ли чтобы не признаваться себе, что я лукавлю.

– Сейчас никак нельзя…

– О-о-о, у вас с папой одна фраза на двоих? – это я специально говорю. Мама ненавидит, когда я их сравниваю. – «Ни-ка-а-а-а-ак нель-зя-я-я-я».

– Ну милая. – Она глубоко вздыхает. Настраивается. Наверное, даже отошла от компьютера. – Ну давай обсудим, что случилось?

– Хочу к тебе-е-е-е! Будем жить, буду смотреть, как ты работаешь, буду расти у тебя на глазах… Мне нужна мама, я в таком возрасте. У всех есть мама. Я же девочка, – использую еще серию запрещенных приемов. Маму сложно убедить только одним, надо сразу набор. И кажется, это работает.

– Ну птенчик. Смотри, я сейчас на проекте круглые сутки. Мы делаем фильм, и у нас еще несколько смен. Сейчас и правда никак. Думаю, я освобожусь примерно через четыре-пять недель. И сможем обсудить. Давай я пока узнаю, как сделать, чтобы ты могла сюда въехать и чтобы была возможность тебя вывезти?

– Мама, ты честно? Или просто время тянешь?

– Я правда подумаю. Мы с тобой, может быть, будем и правда очень неплохо жить вместе. Мама с дочкой. У меня ребята из команды как раз будут в ваших краях, мы что-то придумаем. Но сейчас я действительно на проекте. Я пойду, птенчик. Напиши мне.

Надо понимать, что мама всегда «на проекте». Она продюсер и режиссер документального кино. У нее даже международные награды есть. Про маму с детства я помню только одно – она стоит у двери, обувается, берет огромную свою сумку, машет рукой и уходит на работу. И так каждый день. А потом однажды с сумкой она прихватила чемодан и ушла насовсем.

После разговора с мамой мне легче, как будто появилась какая-то определенность. Вместо вечности всего четыре-пять недель. Это уже можно вытерпеть.

Успокаиваюсь, возвращаюсь в комнату. Там Ирма смотрит телик. Но без звука – она ненавидит местный язык, но развлечений все равно хочется. Вот же человек, а?! Зато я чувствую себя суперниндзей, у меня задание на четыре недели – не выделяться, ловко отбивать атаки и выжидать. А потом начнется новая жизнь. Ура! Я уеду отсюда, от этих людей! Правда, плана насчет школы все еще нет.

Через пару часов мама присылает сообщение: чтобы не было никаких проблем, надо подтянуть отметки и попросить учителей написать мне хорошую характеристику для поступления в новую школу в новой стране. Я постараюсь. Правда, непонятно пока, как пройдет разговор с директором, какое условие поставят папе. И как мне разговаривать с дураком Герой и двойным дураком Мириком. Но я опять подумаю об этом позже.

Роза

Каждые выходные, с тех пор как мне выдали новый «гуманитарный» смартфон, я ищу Розу. Я делаю это во дворе, потому что только там ловит сеть.

Пожилые жители лагеря с раннего утра сидят на скамейках, уткнувшись в телефоны. Читают свои новости или там пишут своим знакомым про дела и события. На перилах семейного корпуса висят малыши. Им здесь ужасно скучно – детской площадки особо нет, спортивных игр тоже. Погулять никуда не пойдешь. Им приходится целыми днями сидеть в комнатах или вот так висеть на перилах и бегать вокруг них. Из других развлечений – палки, камни и рисование. Пару раз к нам приезжали специальные психологические клоуны, чтобы детей веселить и подбадривать. Один раз привозили какие-то мастер-классы, прямо на улице делали с детьми поделки. Даже я, помню, склеила там открытку. Но все остальное время ужасно скучно.

Розу последний раз я видела в тот день, весной. В худший день в моей жизни. Видела мельком – в госпитале нас развезли в разные стороны. Она была без сознания. Я помню, как смотрела на проплывающие надо мной лампы, плакала и шептала «прости меня, прости меня». А дальше ничего не помню. Из больницы меня забирал папа. Мне дали какую-то чужую одежду, у меня ужасно болела нога, голова, спина и этот огромный уродливый шов через всю ногу. На осмотре после операции я жутко рыдала из-за шва. А врач пожал плечами и такой: «Я военный медик, я не косметолог». Ну спасибо.

Ну так вот. Папа меня забирал молча. Наверное, ему было страшно. Но еще ему нужно было решить все срочные жизненно важные вопросы: как безопасно выбраться, куда уезжать, где жить, кому доверять. Про больницу и Розу мы поговорили только один раз. Папа сказал, что не знает точно, но вроде бы ее перевезли в другое место для лечения. И добавил, что вроде у Розы была очень плохая ситуация, не известно, удалось ли ее спасти. Но никаких конкретных новостей нет и брать их неоткуда.

Я искала Розу каждые выходные, искала хоть какую-то зацепку. Она могла быть в любой стране, в любом городе. Все старые номера и аккаунты были заброшены. Я продолжала искать, хоть уже и не верила особо. Последние несколько месяцев только этим и занималась. Возможно, на поиски уйдут годы. Но я должна ей сказать «прости меня» так, чтобы она услышала.

В эти выходные я Розу снова не нашла. Мне очень нужна хотя бы маленькая зацепка.

3. Уроки

Как бы я ни пыталась растянуть выходные – понедельник наступил. Папа нервничает, потому что у него сегодня первый рабочий день. А я нервничаю, потому что придется как-то общаться с одноклассниками.

Мы сидим в кабинете у директора. У него сложные имя и фамилия, и все его зовут Капитан. Говорят, он и правда был капитаном грузового судна, а на пенсии переучился на учителя географии. Капитан хороший. Он часто нам говорит, что надо обязательно учиться, мечтать и верить в себя. Еще он говорит, что каждый ученик в этой школе важен и за каждого он будет бороться. Судя по его акценту, он сам не местный. А еще я думаю, что он из бедной семьи. Наверное, хочет всем дать шанс, не знаю. В общем, я особо не волновалась перед встречей, а зря…

– Учебный год начался два месяца назад, а в полиции побывало уже трое учеников, включая тебя, Аделия. Это плюсом ко всем другим проблемам, нарушениям и жалобам. – Капитан вздыхает и вытирает лоб платком. – А у тебя еще статус такой, ты в лагере живешь. Это создает дополнительное давление, придает окраску истории. Люди распускают слухи.

– Но они меня сами довели! Гера этот и его дружки. Они издевались надо мной! А еще мама Мирика… «Уважа-а-а-а-емый человек». – Разворачиваю плечи и надуваю губы, чтобы звучало максимально издевательски. – Зачем она пожаловалась?

– Смотрите. – Капитан поворачивается к папе, не обращая внимания на меня. – У нас проверка. В отделе образования создали специальную комиссию. Каждый ученик сейчас под пристальным вниманием, и Аделия тоже. Ее статус имеет значение, я вам честно скажу. Люди будут задавать вопросы, кто-то будет возмущаться, что она оттягивает ресурсы. Кто-то будет говорить, что все дело в том, что она…

– Беженка? Ну говорите как есть! Я что, виновата и в этом?

– Деля! Хватит! – Папа опять включает строгий голос. Надо начать медленно дышать. Это мне папа всегда говорит: когда слишком разошлась, надо сесть и медленно подышать.

– Давайте так. Каждый год я пытаюсь спасти школу от закрытия и уже не уверен, что надо продолжать. У меня есть план развития и план коррекции. Есть список детей в группе риска. Аделия, ты в нем тоже есть.

– Мы сделаем все, что вы скажете. Деля постарается. Да, Деля? – Папа всем своим видом показывает, что я имею право только кивать. – Другой школы же рядом нет, а переехать мы пока не можем. Нам важно остаться здесь, пока я разбираюсь с работой и документами.

Мне, конечно, хочется кричать, что я и так уеду через несколько недель. Но я пока прикусила язык. У папы первый рабочий день, он начинает опаздывать и явно нервничает.

– В общем, вы всем классом делаете проект, собираете команду, хорошо показываете себя на городском конкурсе, улучшаете поведение, и там посмотрим! – Капитан поворачивается ко мне и очень строго на меня смотрит.

– Но… Какой проект?

– Творческий. Творческий, Аделия. Все подробности у классного руководителя. И еще к вам придет социальный педагог, его отправила к нам комиссия. Будет работать с классом, прорабатывать конфликты. Геру… кхм, то есть Георгия попросим написать тебе извинения за произошедшее.

– Не надо мне его извинений… они все равно будут ненастоящие. Тем более это как-то унизительно.

– Ну, посмотрим… посмотрим… – Капитан начинает разглядывать флаги за окном, повисает пауза.

– Мы пойдем? – неуверенно говорит папа.

– А, да, да! Аделия, удачного проекта. И сил тебе. Ситуация непростая. Нам надо справиться.

Мы выходим. Странно, Капитан еще никогда со мной так не говорил. Как будто ему наплевать на меня. Но странно даже не это, а то, что я вообще не злюсь. Впервые за долгое время я думаю, что кого-то мне жалко больше, чем себя. Капитан усталый и грустный. Зачем бороться за какую-то школу? Думаю, его жизнь была бы намного проще, если бы он просто взял и сдался. И закрыли бы эту школу «со специальным уклоном», а всех этих странных ребят распределили бы.

Интересно, у Капитана есть семья? Люблю представлять, как люди приходят вечером домой, а там у них дети, собаки и попугаи, холодильники и каждый день разная еда. И они живут, как раньше жили мы с папой и котом Лосьоном. Живут – и не знают даже, как это хорошо – приходить вечером домой. К своему холодильнику и коту.

Остаток пути до кабинета я думаю о Лосьоне и о том, как, наверное, ему страшно было оставаться там без нас. Бр-р-р.

В классе стоит тишина, хотя еще десять минут до начала урока. Наш классный держит в руках стопку листов и, видимо, пытается рассказать про проект. А рядом с ним – я глазам своим не верю – сидит женщина из полицейского участка. И конечно же, что-то записывает в протокол. Значит, это она и будет налаживать атмосферу в нашем классе? Ну что ж, кажется, Капитан обречен. Я чуть не засмеялась, но ловлю внимательный взгляд учителя и молча сажусь за парту.

Наш классный работает в школе второй год. Он только закончил учиться сам, и мы его не очень-то считаем за взрослого. Он в очках, невысокого роста, очень худой, с черными кудрявыми волосами и крючковатым носом. Мы зовем его по имени – Роман. А он и не против. У Романа есть удивительная способность – он не строгий, но все его слушают. Голос у него негромкий, его никто не боится, но все считают, что ему нужно помогать и его нельзя обижать. Как ему это удалось – никто не знает. Другие учителя, наоборот, не могут справиться с нами и даже ходят к Роману советоваться.

– И вы все в этом проекте участвуете, – доносится до меня окончание речи Романа.

Ну прекрасно. Творческий проект. Дурацкий творческий проект.

– А что мы должны делать? – тихо спрашивает Майя. Та самая девочка, которая меня избегает.

– Вы сами должны придумать, что будете делать. Вас шестнадцать человек. Предлагайте варианты!

Тут, конечно, начинается гул. Идей, естественно, немного. А вот возмущения полно. Гера стягивает со светлой косички Евы резинку и нервно щелкает ею по учебнику. Антон надрывается, что ничего не хочет придумывать и это незаконно. Он аж покраснел и стал похож на спикера в палате лордов – я такое видела в кино. Леон говорит, что он не творческий человек. А поскольку он заикается, то звучат его возмущенные тирады раздражающе долго. Мог бы и промолчать. Я не без наслаждения думаю, что зря волновалась – никакого проекта не будет, мы просто не договоримся. И тогда я незаметно отсижусь – и уеду.

Ищу глазами Мирика. Он на своем любимом месте за третьей партой у окна. Сидит с прямой спиной и бесстрастно читает комикс. Надо же, Мирик, оказывается, может читать комиксы. Он же вроде ничего не способен чувствовать?

Я, как в телевизионной игре, судорожно перебираю варианты, как быть и что делать:

A. Игнорировать Мирика и вести себя с ним надменно.

B. Попросить прощения и попробовать быть милой.

C. Сделать вид, что ничего не было.

D. Начать скандалить и требовать справедливости.

Невозможно выбрать. Вроде хочется быть надменной – это мне всегда удавалось. Но папа выбрал бы попросить прощения. Я действительно немного перегнула палку. А вот мама просто сделала бы вид, что ничего не было. Что же выбрать?

Но тут Мирик, кажется, почувствовал, что я его разглядываю, обернулся и застал меня врасплох.

– Привет, – машинально шепотом говорю и улыбаюсь. Ну что ж, интонация выбрана. Теперь, видимо, придется быть милой и просить прощения. – Как ты?

– Привет. Я окей, – отвечает Мирик и возвращается к чтению. Ух-х-х-х, бесит. Вот и поговорили.

В этот момент в класс заходит учитель, и начинается урок. Роману приходится покинуть кабинет, а вот социальный педагог остается сидеть на месте. Интересно, как ей не лень столько записывать в своих бумажках? Как эти записи помогают ей понять нас и придумать помощь? Я вообще замечаю, что люди слишком много заняты бумажками и слишком мало – по-настоящему важными делами. Я даже представляю это себе, как будто человечек падает в такой огромный бассейн, с неба на него валится куча бумажек, и он в них тонет. Напрочь.

Какая-то бесполезная работа. Весь наш с папой путь в этой стране состоит из бумажек. Бумажек, чтобы жить здесь, бумажек, чтобы проверить здоровье, чтобы получать пособие, чтобы записаться в школу, чтобы подключить телефон, чтобы сделать банковскую карточку, чтобы мне выдавали еду. Теперь эта женщина заполняет бумажки, потому что у нас какой-то особо дурацкий класс. Чем больше бумажек я вижу, тем более ненужной и одинокой себя чувствую. Как будто настоящая я не существую, а важнее всего слова и цифры. И только слова и цифры могут меня описать. И только они могут решить, есть у меня право на нормальное существование или нет.

Урок ужасно скучный. Мне хочется срочно что-то предпринять, и я передаю Мирику записку.

Прости, пожалуйста. Аделия.

Мирик, как сидел, с прямой спиной поворачивается ко мне, кивает. Потом секунду думает и показывает колечко из большого и указательного пальца – все окей. Ну, будем считать, все позади. Здорово. Хорошо, что я не выбрала надменный вариант – пришлось бы долго так ходить, закатывать глаза, молчать. А так вот раз – и все закончилось. Прямо даже плечи расслабились, и дышать стало легче.

Больше сегодня ничего не происходит. На другой перемене Роман снова пытается поговорить о проекте и потом назначает общий сбор на завтра. На математике я вежливо, но настойчиво отказываюсь выходить к доске, чтобы не было как на прошлом уроке. К счастью, никто не обращает на это внимания. Мирик весь день читает свой комикс. Оказывается, комикс иностранный. Ну кто бы сомневался! Гера, Антон и компания в своей манере пытаются срывать уроки. Все идет своим чередом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.