Александра Асташева
Три года осени

…Однажды по случайным обстоятельствам я поверила в жизнь.

Благодарю за вдохновение К.М.Ж.

***

Не грусти, – сказала Алиса. – Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.

Льюис Кэрролл

«Один день – три осени» – китайский фразеологизм, означающий то чувство, когда ты настолько скучаешь по человеку, что один день тянется как три года.

Глава I. Бессонница

Во избежание путаницы мне лучше раскрыть своё имя – я есть жизнь. Чаще всего меня замечают и начинают ценить, когда сталкиваются с моей противоположностью, люди нарекли её… это смерть. Между нами издавна заложена сакральная тайна бытия, которую проще осудить, нежели понять. Можно ли оправдать смерть, её последствия, когда не прожито и полвека? Унять боль, пережить скорбь, увы, таков удел не каждому посилен. И как найти в себе силы, чтобы хоть как-то жить дальше, если надежда уходит и приходит разочарование, а вслед за ним пустота? Люди перестают верить, осуждают меня, что я не справедлива и полна неправильных стечений обстоятельств. Благо всему своё время, оно расставляет на круги своя. Я поведаю историю человека, для которого ожидание смерти стало длиной в его долгую, но по-своему короткую жизнь.

Время за полночь, но кто-то ещё бродит по сумеречным комнатам. Бродит как тень незавершённого дня. Отчего же эти беспокойные полуночники в столь поздний час не спят? Сновидения ходили за ними следом, по пятам, а люди отворачивались от них и вручали свои мысли бессоннице.

По лабиринтам улиц бродил последний месяц лета. Осень уже захаживала в город, стучась в окна грустным дождём. Я пыталась продлить жизнь зелёного цвета и вдохнула себя в цветы: расцвели хризантемы, заблагоухав пленительным ароматом, но деревья меня подвели – их крона пожелтела и стали опадать листья. …Листопад, как путеводные крошки для наступающей тихо зимы.

В эту ночь город сладко дремал. Его улочки, пустые парки и скверы освещались призрачным белым светом, что рассеянно испускали высокие уличные фонари. Их огромные раскалённые лампы манили к себе мотыльков, которых я напрасно пыталась спасти. Безутешно они продолжали лететь на обжигающий свет и, опалив крылья падать во мрак. Эта отчаянная настойчивость дарила погибель, но мотыльки видели свет их желанной мечты, о который, увы, не суждено согреться.

Согреться от сердечного холода пытались и люди. Они укрывались с ног до головы одеялом, словно желая завернуть остывшие чувства в обёртку. Кто-то долго ворочался и не мог уснуть. Мелькающие во тьме экраны телевизоров отпугивали *Морфе́я – повелителя снов. Постели ещё долго оставались холодными, и даже рассвет не мог спасти тех, кто забывал о течении времени.

***

Она сидела на подоконнике, укутавшись в плед, и крепко сжимала в руках холодную кружку. Девушка пыталась согреться, но, увы – чай остыл. Ночь близилось к рассвету, а Мадле́н всё так же сидела одна словно ожидая ответа от глухих стен давно уснувшей комнаты. Сегодня воскресный день и не надо идти на работу. Ей следовало бы выспаться, отдохнуть, но эта ночь привела с собой бессонницу, и сон вместо сахара растворился на дне остывшей кружки.

Полусонный рассвет озарил спящий город. Солнечный свет стал проникать в окна комнат и медленно красться по стенам, прогоняя тени. Пылинки из россыпи света крались и по квартире Мадлен. Они желали коснуться её тела – придать сил, обогреть, убаюкать и чем ближе подступал рассвет, тем сильней ей хотелось уснуть. Грозди солнечных зайчиков запрыгнули на подоконник, Мадлен зажмурилась, и свет рассеялся в одно большое доброе утро.

Этот, как и, впрочем, прошлый выходной Мадле́н провела не покидая комнат. Ей редко кто звонил, да и писем она не получала. Иногда так бывает. Такова жизнь, которая делится на страницы: то белая, то чёрная, то невезений сплошная череда, словно кто-то удалил тебя из списка счастья, а в телефонной трубке вместо привычных голосов твердит автоответчик громкие слова – «абонент вне зоны действия…». Вне зоны действия любви и не один раз приходилось кому-то быть, забывая чей-то номер.

Так и сейчас с Мадлен. Она грезила, она мечтала. Она выдумывала свой ещё недописанный список счастья. В чём же он заключается? Конечно же, этот список должен быть бесконечно длинным, но главное верно составленным и написанным без единой ошибки. …Я видела Мадлен. Я видела её счастье, только пока она ещё не знала насколько может быть счастливой. Она пыталась придумать это самое счастье, представить свою собственную будущую жизнь.

На протяжении всего воскресного вечера, девушка бесшумной поступью ходила по комнатам, проверяя акустику, прислушиваясь к своему голосу. Ей нравилось петь. С наступлением сумерек Мадлен прильнула к окну и увидела, как над городом зависли тяжёлые хмурые тучи. Спустя пару минут на асфальт пали крупные капли воды. Люди раскрыли зонты и заторопились под крыши. Я бросилась к опавшей листве, которая безропотно лежала на земле, стараясь прилипнуть к обуви прохожих. Вдруг один из них остановился и с вызовом посмотрел в небо. Одинокий случайный он стоял и смотрел в эту безмерно широкую, глубокую даль, а небо дотрагивалось до него своими холодными крупными каплями. Небо падало, а он всё стоял, задрав голову, представляя себя под настоящим водопадом.

С заходом солнца я покинула улицы города. Этой ночью мне всё же удалось убаюкать бессонницу, и уставшие полуночники погрузились в царство сна. Дождь, превосходно исполнив свою колыбельную под булькающие переливы водосточных труб, тихо ушёл на рассвете, уводя за собой свору туч.

По всем законам природы утро начинается с восхода солнца, но эта условность в меньшей степени распространяется на людей. По человеческим меркам утро начинается с нападения будильника, с самого безжалостного и раннего пробуждения, когда всем своим невыспавшимся нутром только начинаешь спать. Благо, что утро Мадлен наступало без жертв, ибо просыпалась она раньше, чем начнут звонить заводные часы. Довольствуясь выкраденными минутками, она успевала понежиться в постели и в полусонном томлении заварить вкусный чай.

Хуже злосчастного будильника воспринимается сам факт рабочих будней. Как оказалось, Мадлен из тех людей, кто жаждет заниматься любимым делом, но по несправедливости судьбы или по стечению обстоятельств, вынуждена растрачивать свою жизнь. Понимание этой столь обыденной и житейской участи, подталкивало её к поиску своего предназначения, другими словами, Мадлен искала своё место под солнцем.

По пути на работу, следуя привычным маршрутом, она встречала бедного скрипача, который закрыв глаза, играл на изношенной временем скрипке. С замиранием сердца Мадлен проходила мимо него, ибо скрипка рыдала мелодичными переливами, затрагивая оборванные струны души. Сам скрипач был седым, но не старым, да и молодость не зарделась на его впалых щеках. Возможно, просто бренность лет сыграла с ним злую шутку, окрасив некогда чёрные волосы в пепельный цвет.

Признаюсь, моя ирония причиняет людям боль, что ж, не всё хорошо, что с виду кажется прекрасным. Мадлен хотела петь, брать уроки вокала и скрипач напоминал ей об этом желании. Однако, как это часто бывает, мечты детей не совпадают с желаниями родителей. Именно по этой причине, нестабильной работы, родители Мадлен строго-настрого запретили заниматься вокалом. Они считали, что только деловые профессии при офисном укладе могут обеспечить удобствами быт. В надежде обрести своё счастье, девушка ослушалась и осмелилась покинуть родные края не получив благословления.

Жить с миром в довольно-таки враждебном мире сложно. Следуя своей стезёй за мечтой, Мадлен осталась одна в этом огромном и простуженном городе. По счастливой случайности ей удалось снять простенькую, но уютную квартирку почти в сердце города, на улицах которого и случилась вся эта история. Не буду забегать вперёд и, пожалуй, продолжу с того, что после монотонной работы в один из прозябших вечеров, Мадлен запоздало возвращалась домой. Под её ногами были грязные лужи, а над головой промо́зглое небо. В такие минуты легко заболеть и заразиться отчаянием, что и случилось с сердцем Мадлен. Ей показалась, что её желания ровным счётом ничего не стоят – всё зря, и она обречена познать вкус горького разочарования.

За всё существование людей, человека никто так преданно не любил, как может любить бродячий и обруганный пёс. Это прискорбно, ибо четвероногий друг предан и верен. Предан и самим человеком, который достигнув своей апогеи в цивилизованном мире, так и не познал науку души. Стоит только приласкать собаку, и она сочувственно расскажет о безвозмездной любви. Она отдаст всю себя, всю свою собачью нежность, если конечно тот, кто её приручил, не доведёт до травли и остервенения.

Пёс брёл за Мадлен. Брёл следом, как мать полная любви желающая уберечь своего ребенка. Мадлен заметила его, но не подала виду и лишь изредка улыбаясь, оборачивалась назад. Осмелившись, она всё же остановилась и дружелюбно взглянула преследователю в глаза. Пёс радостно взвизгнул, завилял хвостом и услышал, как смеётся Мадлен. От сердца к сердцу был этот смех. Пёс игриво обежал вокруг неё и вполне себе счастливым скрылся из виду.

Мой замысел удался, ибо бродячему псу удалось разбавить серую обыденность этого вечера, что стало похожим на то, как кто-то незримый зажигает в ночи, давно перегоревшие лампочки. Мадлен вновь поверила в жизнь.

В этот вечер она больше радовалась, чем вчера и даже предчувствовала на завтрашний день удачу. Мадлен, улыбаясь, ходила по квартире, вспоминая мелодию скрипки и жёлто-карие глаза пса, в которых увидела столько преданности и ласки, что её сердцу захотелось петь. Поддавшись такому искушению, ведь в пении и заключалась её мечта, Мадлен запела, прислушиваясь, как внемлет ей эхо в полупустых комнатах.

Глава II. Дождь

На закате дня догорали последние часы августа. Лето, прощай! Осень стала полноправной хозяйкой очередного пасмурного вечера. Набухшие пухлые тучи серыми клочьями висели над городом. Внезапно золотой луч солнца пробился сквозь их пелену и, осветив сонный парк, исчез. Всё стихло. От этой оглушающей тишины сжалось сердце в груди. Люди ссутулились, сжались от внезапного холода, прислушались и кто-то вздрогнул, услышав раскатистый грохот грома. Заморосил мелкий дождь. Ветер с силой заворошил листья и, сорвавшись с земли, они закружились в вихре, порываясь всё выше и выше, но растрепавшись и став ненужными пали на мокрый асфальт.

Мной обуяла тоска. Пора возвращаться к людям. Я вспомнила о Мадлен, …что с ней?

Я смотрела на неё сквозь окно. Она сидела на подоконнике, укутавшись в плед. Наши глаза встретились. Мадлен увидела слезоточившее стекло, за которым стучался дождь. Непогода разгоняла непослушных прохожих, словно поторапливала вернуться домой. Осень беззастенчивости напрашивалась в гости, но кто позовёт её за собой? Капли дождя стряхнут, высушат обувь, задёрнут шторы и спрячутся в тёплой комнате от воспалённого взора хмурого неба.

Отпрянув от окна, я увидела, что город промок. Промокший насквозь, смотря себе под ноги, одинокий человек уверенной, но усталой походкой брёл по мостовой. Он нёс с собой боль и прятал её за пазухой, никому о ней не рассказывая. К чему слова, если он уличный музыкант, который профессионально играет на скрипке.

Мы дошли с ним до красивых резных ворот. Тяжело вздохнув, скрипач открыл их и направился к унесённому сумерками дому. Я осталась на распутье рядом с осенью, которая ревела навзрыд, роняя с неба огромные капли воды.

Следующим утром солнце даже и не думало показываться из-за тучного покрывала тёмных небес. К середине дня хлынул проливной дождь, мелодично забарабанив по черепичным крышам. Нагулявшись и сполна измерив все лужи, я заглянула в окна к беззаботному, как думали люди человеку. Я не помню его имени, поэтому условлюсь родом деятельности. Он мечтал стать клоуном, но по сложившимся обстоятельствам получил профессию композитора.

По счастливой случайности зонта у этого человека никогда не было. А для покупки столь нужного в хозяйстве атрибута не хватало времени либо памяти. Следует заметить, что композитор не родился в рубашке, но ему всегда и во всём везло. В общем, удача как обычно была на его стороне и ему выпала честь в такой ливень решать важные дела, которые не могли потерпеть до более щадящих погодных условий. Догадываясь, за какие грехи ему досталось такое счастье, он с недовольным видом покинул дом.

– Бр-р. Холодно, – пробормотал он, накидывая капюшон. – Дойти всего лишь до другой улицы, такси вызывать смешно! Но я промокну до нитки!!

Продолжая ворчать себе под нос, он не заметил, как угодил в лужу. – Хорошо, что не захлебнулся! – И с обидой оглядев свой промокший ботинок, он нарочно наступил в очередную ловушку.

Изрядно подмочив внешний вид, наш счастливчик почти уже приплыл к месту назначения, как вдруг у его ног, возник маленький комочек шерсти. Котёнок испуганно смотрел по сторонам. Он был таким крохотным, таким грязным, промокшим. Брошенным. Когда-то этим зверьком дорожили, но потом за ненадобностью выбросили, его бросили, как ненужную или вышедшую из срока годности вещь.

– Позор – подумал про себя композитор. – Человек – уже звучит не гордо. А впрочем, сколько таких бездомных, умирающих с голоду и не только животных? Но на что он мне? Что с ним буду делать? У меня работа, важные неотложные дела, …тем более я спешу. Не нравятся мне кошки!

– Не смотри так на меня! – Бросив в котёнка холодные слова, он отправился дальше по курсу.

Как я и запланировала встреча, на которую спешил композитор, оказалась не значительной. Встреча, которую следовало бы отложить, вычеркнуть из ежедневника без зазрения совести. Расстроившись из-за попусту потраченного времени, композитор принялся от безделья сетовать на жизнь. Его настроение всецело погрузилось в омуты луж, и теперь он угрюмо волочился обратно.

В таком же пасмурном настроении затаился и комочек шерсти. Он в отчаянном уединении сидел на мокром асфальте и, дрожа всем тельцем, поджимал озябшую правую лапку.

– Ты ничей и никому не нужен, – пробормотал композитор, приблизившись к котёнку. – Они всегда бегут. У людей нет времени даже на самих себя! – Договорив, он заострил взгляд на мелькающих так быстро прохожих. – Вечно недовольные и обделённые чем-то существа.

Грязный комочек тревожно посматривал на незнакомца. Он боялся и помнил недавний удар лакированного ботинка. Жёлтые листья метались из стороны в сторону, а люди бежали наперегонки с дождём, укрываясь друг от друга зонтами. Наверное, во всём виновато это унылое время года, которое научилось сжигать и разводить костры. Осень умеет забирать жизнь.

Больше чем нужно слёз досталось ему одному, а ведь он на счастье кошки был рождён, но, к сожалению, обижен человеком. Благо, что у промокшего насквозь композитора не нашлось под рукой зонта. Недолго думая, он подобрал котёнка, прижал к груди, как прижимают к себе в детстве с оторванной лапой плюшевого медведя и довольно зашагал по глянцевым лужам.

Через несколько часов, набегавшись под дождём, я заглянула в окна Мадлен. Свет погашен, её нет. Приплясывая, на цыпочках я пустилась к одной почтенной даме. О, да! Как я и предполагала Мадлен записалась на уроки вокала. Теперь по будням после работы она исправно посещает занятия. Следует заметить, Мадлен прилежно старалась, и словно страдая от жажды, жадно впитывала знания. Такое рвение тронуло сердце бескорыстной дамы. Без лишних слов не требуя дополнительной платы, она намеренно продлевала часы занятий. Так бывает, когда денежный эквивалент меркнет перед благородным сердцем. Преподавательница строго относилась к своим подопечным, требовательна она была и к себе. Ей хотелось, чтобы дар Мадлен расцвёл, как раскрываются в утренние часы спящие цветы.

***

Поздний вечер очаровывал белой туманной мглой. До съёмной квартиры оставалось совсем немного, Мадлен уже видела окна своей комнаты, как вдруг остановившись, посмотрела в небо – звёзды, едва выглядывающие из-за размазанных по небу серых облаков, грезились тусклыми почти незаметными огоньками. Мадлен прислушалась к тишине, к её звенящему беззвучию и мне почудилось, что она читает меня как нотную грамоту, где каждый цвет и каждое движение – это мелодия, которая сливаясь с голосом Бога, создаёт симфонию под названием жизнь.

Мадлен так похожа на взрослого и наивного ребёнка. У неё робкие, плавные движения, лёгкий стан. Её скульптурные черты лица изящно подчёркивают большие зелёные глаза. Да, она ещё ребёнок и навсегда останется им, а всё потому, что искренно смеётся. Когда её губ касается улыбка, эта улыбка похожа на тысячу солнц! Это как, не обжигаясь держать в руках пламя, это как видеть свет, который не слепит глаза. Именно так она и смеётся. Именно собой не боится быть Мадлен. Мне думалось, что она ждала кого-то или кто-то ждал её.

Через несколько часов, музыка дождя торжественной дробью озвучила ночь. Всё стало правильным. Налакавшись молока, пушистый котёнок, свернувшись калачиком, сладко задремал. А там за окном, в которое, задумавшись, смотрел композитор, один из прохожих обронил зонт и он раскрытый плыл по луже, как по маленькому океану, разлившемуся на пол-улицы.

Глава III. Пробуждение

Когда облетела вся листва и дни стали холоднее, уличный музыкант перебрался играть в подземный переход. Теперь Мадлен могла слушать дольше обычного голос скрипки и не потирать озябшие руки от колких поцелуев первых морозов.

Прошёл целый месяц. Я, как и прежде вместе с осенью заглядывала в окна, стучалась в закрытые двери. Мы сидели на сотнях тысяч подоконниках, согреваясь от доброты людей. Иной раз нам с осенью становилось до дрожи холодно, особенно в тех домах, где непринято говорить о любви. …Есть такие дома, присмотритесь: у них грустные окна, скрипучие двери, за которыми бьют посуду, кричат, закатывают истерики. Мне тесно, мне неуютно и душно в таких домах. Тесно и самим обитателям.

Последнее время в окнах композитора я стала видеть пушистого домоседа, который развалившись на подоконнике, привык высматривать силуэт своего добродушного человека. Композитору надлежало проявить себя в качестве заядлого воспитателя и как следует присмотреть за пушистым комком, но как оказалось, воспитание свернуло не туда, точнее завалилось на бок. Лежит теперь наш зверёк отлёживается, пока его человек ходит на работу. На том они и порешили, что каждый будет занят своими насущными проблемами: человек работать, чтобы прокормить себя и кота, а кот ждать корм и того, кто уберет за ним лоток. Спору нет, пушистый комок ждал и даже преуспел в этом занятии. Он, как ошпаренный соскакивал в надлежащий час с подоконника и в порыве всей своей страсти бежал к порогу. Композитор знал, с каким рвением ждут его возвращения, потому и научился спешить домой. К тому же пушистый гость обжился и зарекомендовал себя полноправным владельцем ковра, что лежал возле настроенного белого пианино.

Этим вечером я заглянула в окно скрипача. Задумавшись, он сидел в кресле у камина, сладостно потягивая трубку. При каждом длительном выдохе его угрюмое лицо затмевалось плотным облаком душистого дыма, который лениво рассеивался по небольшой гостиной.

Погружённый в водоворот бесконечных мыслей, скрипач думал о дочери, которая несколько лет тому назад переехала с мужем жить в другой город. За такой поступок, конечно же, скрипач не обижался, ведь дети вырастают и им свойственно покидать родные берега, но его сердце отравляла тоска, которая скулила под потолком под вечер и он, ссутулив плечи, проклинал свой опустелый дом.

Один на один, увы, на ноль делить нельзя. Столь пресловутое уравнение регрессивной жизни удручало и без того угрюмое сердце скрипача. Делить с кем-то свою жизнь он не смел, точнее, так и не осмелился полюбить другую женщину. С тех пор как не стало его жены, прошла целая дюжина лет. Говорят – время лечит, но скрипач оказался неизлечимо больным. И как бы ни старалось это вездесущее время, любовь в его сердце стала невостребованной.

Он так долго сидел у камина, что не заметил, как на город опустилась глубокая ночь. Скрипач вдруг вспомнил себя молодым, как прогуливался с маленькой дочкой по цветущему саду, а та совсем по-взрослому задавала вопросы. Я тоже помню и храню этот отрезок времени и под воздействием ностальгического настроения решила наведаться в прошлое великого маэстро.

– Папа, скажи, а что такое чудо?

– Доченька, это что-то невероятное и волшебное. То, что очень редко происходит.

– А сказка существует?

– Сказка? – Он задумался, – она не может быть реальной. По большей части всё в этой жизни выдумано.

– Зачем же вы обманываете детей?

Малышка серьёзно насупилась. Скрипач улыбнулся и, взяв дочку на руки, подбросил к небу. – Какая ты у меня любопытная!

– Папа, значит, и чуда нет!

– Как нет, почему? – Он удивился не на шутку.

– Те люди сказочники, они всё придумали, чтобы мы вас слушались! Они и чудо выдумали, ведь оно невероятное и волшебное!

Не зная, что ответить он, молча, опустил дочку на землю.

– Папа, ты обманул меня, да?

– Нет, дочка. Нет.

– Папа, а ты веришь в чудо?

Скрипач совсем растерялся и тяжело вздохнув, начал ей объяснять:

– Просто мы взрослые не читаем сказок. Не верим в лесных эльфов, не ждём зубных фей. Взрослые не такие как дети. Ты тоже подрастёшь и тогда поймёшь.

– Папа, а почему взрослые другие?

– Наверное, с годами меняются. Ведь потом ты будешь читать романы, пьесы и драмы. Ты больше познаешь жизнь.

– А какая она жизнь?

– Разная, дочка. Поэтому и книги у тебя будут разные.

– Всё равно я буду читать сказки, когда стану большой! Я не хочу быть взрослой! Вы такие странные! Ты так мало бываешь дома, а с мамой скучно! Ты не покупаешь мне мороженое, а мама конфет. Папа, ну горло не заболит и зубы тоже! Я их чищу – правда!

Девочка глубоко вздохнула:

– Папа, ты будешь читать мне сказки, когда я стану большой?

Скрипач смутился:

– Конечно же, только мне кажется, у тебя будут другие интересные книги.

– Я просто хочу верить в чудо, папа.

Они подошли к парку, и девочка, потянув отца за руку, повела его к цветущей черёмухе.

– Смотри, смотри! Она такая красивая!

– Да, дочка, да…

– Папа, почитай мне. – Она достала из рюкзака разноцветную книжку и протянула её отцу. – Вот, это моя любимая.

Скрипач охотно принялся исполнять просьбу дочери. Усевшись вдвоём под черемухой, они открыли первую страницу, с которой слетели большекрылые пегасы, а за ними чародеи и маги.

Прошло много лет, девочка отрезала косы, перестала читать сказки. Теперь она перечитывает драмы, романы, детективы и рассказы. У неё тоже появилась на свет маленькая малышка. …Однажды, прогуливаясь с отцом и дочкой, они вновь забрели в этот парк, где по-прежнему цвела, но уже старая черёмуха.

– Мама, мама смотри! Она такая красивая!

– Да, дочка, да…

– Внученька, это волшебное дерево.

– Волшебное?!

– Когда твоя мама была такой же маленькой, я читал ей сказки, здесь под этим деревом. Твоя мама обещала мне верить в чудеса.

– А я слышала, что чудес не бывает, …так взрослые говорят.

Женщина, услышав ответ дочери, растерянно взглянула на отца. Учёба, работа и другие бытовые заботы убрали с её полок детские книги, подменив их на взрослые, а волшебство так и осталось в выдуманной стране сказочных грёз.

– Доченька, хоть я и взрослая, но я верю в чудо! Оно есть, правда. – Она улыбнулась и, поцеловав её в лоб, крепко обняла. – Ты моё волшебство, моя сказка! Ты – моё чудо!

Обнявшись, втроём они сели под черёмухой, и тогда скрипач достал из своего портфеля книгу, ту самую любимую, которую читал в детстве дочери. Увидев до слёз знакомую обложку, женщина заулыбалась. Она словно вновь стала маленькой девочкой с длинными косами. Чудо и вправду необычное и редкое явление способное нарушить естественный ход вещей. Она смотрела на отца и видела в нём доброго старого волшебника, который без магического шара и колпака способен верить в свою дочь, в её детские мечты, вопреки тому, что они сотканы из зыбкого чуда!

Испив до дна чашу воспоминаний, скрипач упоённо заснул.

Я больше не стала тревожить его сон и покинула уснувший дом. Заглянув в окна Мадлен, я обнаружила, что она сладко спала, свернувшись калачиком под толстым слоем одеял. Тогда я тихо попросила осень сжалиться над городом и осветить утро солнечным лучом, на что кудесница погоды охотно согласилась.

Утром солнечный зайчик скользнул по подушке, остановился, подумал и ослепил своим светом пылкую юность. Мадлен проснулась, зажмурилась и, улыбнувшись, потянулась в постели. Тем временем переполненный вдохновением, скрипач уже спешил по серпантинным улицам, желая с радостной ноты начать этот день.

День начался и задался на славу! Во имя выходных трубили со всех концов кофейные чашки. Это самое милосердное время суток, когда можно лениво шаркая тапками плестись на кухню. Мадлен не стала засиживаться дома, ибо чувствовала начало чего-то хорошего, но пока это что-то оставалось неуловимым и в порыве счастливого предвкушения, она купила цветы. Проходя мимо уличного музыканта, она положила их в потрёпанный скрипичный футляр вместо монет. Скрипач был ошарашен столь неожиданным внимание и не найдя подходящих слов лишь искренно улыбнулся. Мадлен в первый раз увидела такую улыбку – нежную и приятную как заварной крем.

Выходя из подземного перехода, она решила прогуляться по центральным улицам города. Мадлен воодушевлённо рассматривала сувенирные лавочки, пела, кружилась в танце. Она вела себя как беспризорный ребёнок, который нашкодничав, сбежал из дома. Не сочтите эту живость за легкомысленность, ибо сегодня тот самый день, когда принято задувать свечи и резать праздничный торт. Так уж вышло, что в этот день – в День её Рождения она осталась одна, но не совсем, а лишь до ближайшей улицы, где за ней увязался бродячий пёс. Стыдясь своей дворовой породы, он покорно поплёлся следом. Почувствовав своего преследователя, Мадлен обернулась. Соприкоснувшись с приветливым взором, пёс воспрянул духом и игриво завилял хвостом.

Конечный пункт их дружелюбной прогулки пришелся на мощеный мост, который плавной дугой завис над рекой, протекающей через сердце города. Таких мостов переброшенных через реку было восемь или десять, Мадлен не могла сосчитать, так как они располагались друг за другом и по этой причине присутствовал эффект наложения. Недавно я бы даже сказала случайно, Мадлен узнала весьма интересный факт, что у каждого моста есть свои дела. Да, да дела – самые обычные и совсем не потусторонние. Вот, к примеру, этот мост приговорён для загадывания желаний, что символизировали повязанные разноцветные ленты на его перильных ограждениях.

Насколько мне известно, каждый мечтатель желает посетить этот мост. Да что греха скрывать, каждый норовит повязать ленточку в надежде на скорое осуществление заветных грёз. Ведь с давних времён существует поверье, если узлы развязались, а сама лента, оседлав ветер, устремилась за шиворот горизонта, то всё пиши – пропала. Время пришло, мечта исполнилась!

Мадлен это знала и вкладывала сейчас в свою атласную ленточку, которую крепко держала в руках, столько эмоций и чувств, что от напряжения её ладони задрожали и стали влажными. Собравшись с мыслями, она робко с данью уважения стала повязывать на ограждение ярко-жёлтую мечту. Покончив с незамысловатым узлом, то ли от недоверия или доли разочарования, а возможно и для пущей надёжности, Мадлен бросила в воду монетку.

– Я знаю это грош, – шёпотом произнесла она. – Разве можно подкупить жизнь?

Её ненароком сказанные слова вызвали во мне тревогу: подул ветер, гладь воды вздрогнула и плавной рябью понеслась к берегам. Пёс уловил моё дыхание – движение ветра и подошёл к Мадлен. Он уткнулся носом ей в ноги, словно желая объяснить, что я плат не взимаю и не набиваю цен за мечты. Мадлен наклонилась и погладила пса за ухом.

– Почему ты ходишь за мной? У меня нет с собой даже крошки хлеба, мне нечем тебя угостить.

Не обращая внимания на её слова, пёс лишь резво завилял хвостом. Он знал – еду можно выпросить, а вот любовь никогда.

Так заканчивался день и снова всё опять по кругу: десять, одиннадцать. Полночь. Поздней ночью композитор, дописав текст, лёг спать. И пока над спящим городом сновидения убаюкивали время, кто-то всесильный подводил стрелки громадных часов: тик-так, тик-так.

Рассвет.

***

День начинается после завершения ночи, не правда ли? Но не все ли равно, если утром идёт скверный дождь?

– Как ты там? – Твердил про себя скрипач.

Вспоминая о своей дочери, он брёл по мокрым улицам. Брёл в бреду, на ходу подбирая ответ. Множество вариаций её безответного существования бросали его из крайности в крайность – он страдал, надеялся, проклинал. Одновременность всех этих чувств действовала похлеще серной кислоты, он словно заживо сгорал изнутри. – Один, один я всегда один. – Вырвалось вдруг из его выжженной груди. И с прерывистым вздохом хватаясь за воздух, ссутулившись, как дряхлый старик, он скрылся в чертогах подземного перехода.

Раздалась музыка. Раздалась и побежала по белым облупленным стенам. Побежала, спотыкаясь об тоненькие нити трещин. Подземный переход ожил, голос скрипки говорил громко, навзрыд, пока за спиной не прозвучал чей-то голос.

– Как ты?

Скрипач обернулся. Оборвалась музыка.

– Здравствуй. – Среди немногочисленных прохожих без зонта приветствовал его давний знакомый. – Я переживаю за твоё здоровье. Ты играешь на улице и… тебя не узнать. Ты отводишь, прячешь глаза. – Он досадно развёл руками. – А этот внешний вид? Что ж, если быть честным, тебе к лицу этот выцветший старый берет.

Молча, скривив губы в подобии улыбки, скрипач убрал скрипку и повёл знакомого в ближайший парк.

В этот час над городом разверзлось синее небо. Два человека неторопливо шли по тротуару, не обращая внимания, как вслед за ними медленно вальсирует листопад.

Они подошли к отдалённой скамье, которая несла своё бремя под огромной плачущей ивой. Уличный музыкант положил скрипичный футляр на скамью, а сам сел наземь усыпанную листьями. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул. Наблюдавший за ним композитор с озадаченным видом присел рядом со скрипичным футляром. Ему уже не раз доводилось проигрывать в спорах со своим знакомым, которому безтолку возражать, что сейчас не самое подходящее время года, чтобы так халатно относится к своему здоровью. Это всё равно, что просить голодного медведя поделиться бочонком мёда, но хуже того вырывать этот мёд из цепких и сильных лап.

– Я люблю этот парк, – открыв глаза, с упоением произнёс скрипач. – С ним нет воспоминаний.

В силу этих слов завибрировал воздух, ибо длинные ветви ивы, похожие на заплетённые косы, слегка затрепетали.

– Меня вдохновила твоя вчерашняя игра, – признался композитор. – Я написал стихи на твою музыку. – Он вдруг замялся, но отважился продолжить:

– Твоя осень ещё не закончилась?

Спина скрипача вдруг ссутулилась, тело обмякло и стало клониться, падать, но так и не упало – застыло на полпути до земли и сделалось неподвижным. И как бы ни старался композитор метать в это изваяние негодующие взгляды, скрипач был непробиваем.

– Так не может долго продолжаться! – Сгоряча заключил он и, не выдержав, поднялся во весь рост, во всю мощь своих голосовых связок композитор стал бросаться словами вместо бомб:

– Ты всё время ждёшь! Ждёшь какого-то вожделённого момента или несуществующего человека! Очнись!! Разве это не самообман?!

Покончив с бесполезным обстрелом, он возмущённой громадиной зашагал вокруг лавочки, при этом широко размахивая руками. – Ведёшь сябя как нежилец, а какой-то посредник между жизнью и смертью! – С последними словами он резко замер. Его пронзительный взгляд был направлен строго на макушку скрипача. И чем больше он смотрел на неё, тем дольше становилось молчанье, будто оба в одночасье проглотили языки, и не о чем вдруг стало говорить, незачем было встречаться. Композитор сконфужено отвернулся и обречённо уставился себе под ноги.

– Что ты там сочинил?

От внезапного вопроса композитор вздрогнул и тут же спохватившись, передал в протянутые руки скрипичный футляр.

В предвкушении новых впечатлений я села под ивой. Отголоски городской суеты тут же заглушил очаровательный голос скрипки. В этом пронзительном звуке родилась волна, и музыка слилась с бархатным голосом композитора. Его слова были полны любви, его песня воспевала сердце человека, которое свято верит в жизнь. И когда в последний раз на зов смычка отозвалась струна, то поднялся ветер, зашелестела ива – я аплодировала.

– Вчера я видел, как смеётся солнце, – положив скрипку на колени, упоенно признался скрипач. – Я каждый день вижу жизнерадостную девушку. Она не такая как все. В ней есть что-то особенное, что-то чистое и непорочное. – Он задумался, – вчера вместо монет она положила цветы. – По его губам скользнула улыбка. – Она чем-то похожа на мою дочь. …Да, такая же юная. Мечтательница!

Композитор решил не перебивать и слушать скрипача, пока тот не выговорится, но уличный музыкант замолчал, утонув в воспоминаниях.

– Цветы вместо пуль! – После непозволительно длинной тишины проговорил твёрдо он. – Я бы тебя расстрелял! – Композитор сосредоточился, выпрямился и пылко продолжил: – Ты перестал верить в жизнь! Нужно довериться ей, какой бы коварной она ни была!

– А сам-то веришь? – Не смотря в его сторону, спокойно произнёс скрипач.

Его собеседник громко вздохнул.

– Ты ещё юн мой друг, – покачав головой, подытожил он.

– Значит, мы оба подлежим расстрелу. – Подхватил композитор и расплылся в улыбке.

– Вчера вечером, я позвонил дочери. Она пообещала приехать.

– Она приедет, – словно зная наперёд, подтвердил композитор и тут же усомнившись, спросил: – Она давно приезжала?

– Уже две осени прошло, – пряча взгляд, ответил скрипач. – Я внучку вижу только на фотографиях. – Он усталым жестом поднял с земли несколько опавших листьев. – Ты заходи ко мне, хоть через месяц, а то заглядываешь, раз в полгода, – договорив, он подул на ладонь и листья, сорвавшись с руки, были подхвачены ветром, который закружив их в запутанном вихре, бросил к ногам композитора.

– Приду, … – пообещал тот.

***

Ближе к вечеру я заглянула в сердце города. Оживлённые центральные улицы порадовали мои глаза. Люди наперебой постукивали каблучками, на разный лад звенели голоса. Среди этого всеобщего потока я заметила молодого человека с подтаявшим вафельным рожком в руках. Он купил его для своей маленькой сестрёнки, которая стоя в сторонке, хлопала в ладоши. Она не сводила глаз с разноцветных воздушных шаров, что бездельно болтались у сувенирных лавок.

Я попросила ветер сотворить шалость. И подув сильнее, он выхватил из связки шар в форме огромного сердца.

Девочка, восторженно подбежала к брату и, дёргая его за пальто, закричала:

– Смотри! Смотри! К воздушным замкам летит!!

Шар парил легко и беспечно. Забыв о силе притяжения, он летел над огромным городом, мимо дымоходов и крыш. Этим временем, сидя на подоконнике, Мадлен удивлённо прильнула к стеклу. Она увидела одинокое сердце, и вдруг шар задержался, он, словно стал сомневаться, желая остаться, но под напором беспризорного ветра вновь собрался в путь. Мадлен соскочила с подоконника, накинула пальто и выпорхнула птицей на улицу.

Её робкая походка не заставляла меня бежать. Мы неторопливо шли в парк. Мадлен вела меня, а я плелась рядом, наблюдая, как тёплым застенчивым взглядом она смотрит по сторонам. Остановившись у киоска, Мадлен купила сахарную вату и, наслаждаясь её сладким запахом, вошла во владения парка весьма счастливой.

Поспешу разуверить, ей вовсе не нравится быть одной. Счастье есть для всех и каждому своё. Счастье Мадлен заключалось в самых простых и редких вещах, которые даром раздаёт одиночество. Не обессудьте, я не пытаюсь сводить её с людьми, которые бы изменили этот уединённый образ жизни. Я только стараюсь осуществить мечты и подарить человеку то, что он заслуживает, то, что ему действительно нужно. А нужно ей что-то настоящее, неподдельное и самое главное на всю жизнь.

Этот день был, наверное, самым лучшим, а впрочем, вчерашний был лучше всех! Этот день был самым худшим, и выбило пробки, перегорела жизнь, …по-разному думали люди. Я брела за ними, я смотрела каждому в глаза и шептала, что нужно пережить эту ночь, дождаться ещё одного рассвета и вновь поверить в себя.

Глава IV. Если ты встретишь меня

Белые пушистые снежинки опускались на ресницы и таяли, едва коснувшись тёплых ладоней. Жёлтые опавшие листья встречали первые хлопья снега и бережно хранили их, не давая, дотронуться до мокрой земли. Прохожие обегали лужи и, поёживаясь от холода, сетовали на погоду.

Миновал целый месяц. Для простуженной Мадлен вчерашний день ещё не прошёл, а новый не спешил начинаться. Текучесть времени утратило всякий смысл. Дни и даты слились воедино, число бесконечность отмеряло жизнь. Всё казалось обременительным, как и эта затянувшаяся осень.

Вчера, сегодня, завтра она вновь забиралась на подоконник и читала книги. Из-за простуды Мадлен не ходила на работу, но эта возможность не утешала её. Ведь пришлось на приличный срок отказаться от занятий по вокалу.

Дождь как по излюбленной мишени вновь ударил по стеклу. Услышав дробный стук, и словно от него же проснувшись, Мадлен увидела, что от утреннего снега не осталось и следа. Зазвонил телефон. Разговор с коллегой, которая бурно высказывалась и жаловалась на какие-то обстоятельства, подсказал ей, что она давно ни с кем не общалась. Мадлен вдруг почувствовала грубость стен и тяжесть вдыхаемого воздуха, словно кто-то перекрыл кислород, а вместе с ним и нить её истории. Ей ничего не оставалось, как только выйти на улицу и снова учиться дышать.

На улице она, конечно же, появилась, где на её голову рухнуло небо в виде липкой и водяной пыли. В последние дни небесная канцелярия совсем распоясалась, выписав целую дюжину заунывной погоды, что впрочем, благополучно сказывалось на выручке кофейных заведений. В подтверждение вышеизложенного факта Мадлен без сомнений завернула в ближайшее кафе.

Пахло зёрнами только что сваренного кофе, но из-за заложенности носа она не уловила этот притягательный аромат. Бесполезно принюхиваясь, Мадлен села поближе к окну, успев принять вид заядлой посетительницы, которая пришла насладиться чашечкой горячего напитка.

– Вот досада, – подумала она, – мне совсем не нравится кофе. Придётся прямо сейчас начать его любить, к тому же выпал подходящий случай.

Заказав себе, целую чашку горячего снадобья, она сделала маленький глоток и тут же сморщившись, добавила кубик сахара и щепотку корицы.

– Для первого раза сойдет, не правда ли?

Мадлен вздрогнула и, оторвав взгляд от кофейной чашки, увидела юного человека с белыми, как снег волосами.

Критически оглядев её с ног до головы, он сочувственно добавил:

– Ты слышишь?

– Что? – Растерянно промолива она, едва улавливая суть происходящего, в котором что-то пошло не так словно кто-то включил другую реальность, снабдив её странными персонажами. И тому в подтверждение этот чудак, он явно свалился с Луны к тому же уж очень неудачно. Про таких незваных, да ещё вечно куда-то в даль смотрящих, говорят – они приходят из ниоткуда и уходят в никуда. Словно всегда здесь были, всех знают, всё видели. В общем, ничем их не удивишь разве что лишний раз, угостив чашкой кофе, отчего они подобреют, раскланяются и тут же уйдут восвояси.

– Прислушайся, – всё продолжал о своём человек. – Здесь на разный лад поют ветра и, пританцовывая, уводят вдаль, нашёптывая недосказанные слова. Посмотри, – он взглядом указал на окно. – Ты видишь? Здесь по серпантинным улочкам гуляют добрые призраки, пьют на брудершафт и просят закурить.

Мадлен лишь хлопала глазами и думала, куда бы ей сбежать, да так чтобы незаметно и без лишних разъяснений. Тем временем собеседник полез во внутренний карман плаща и с превеликим трудом вытащил из него изрядно потрёпанную книгу больше похожую на стопку бумаг.

– Кофе без книг пить не рекомендуется. Строго говоря, нельзя. – Он положил на стол свою злополучную ношу.

Мадлен сделала вывод, что ей пора уходить и чем раньше, тем лучше.

– Не обессудьте, – смотря ей прямо в глаза начал он. – Если я Вас чем-то обидел, прошу, простить мне эту глупость. Меня редко кто видит, а впрочем, я невидим. Виной тому – я сам, ибо не вожусь с людьми. Я не общителен. – Он подошёл на шаг ближе. – Я хочу подарить Вам рукопись.

– Вы писатель? – Продумывая план отступления, спросила Мадлен.

– О нет, и никогда им не был. – Человек неловко потупился в пол. – Я знаю, это всё глупо, но я верю в неслучайные встречи.

– Но почему мне? – Мадлен растеряно посмотрела на рукопись.

– Увидев Вас, я вспомнил своё имя.

Она хотела возразить даже стала подбирать слова, но когда подняла глаза, то человека уже не было. Она удивленно посмотрела по сторонам и ещё, наверное, минут пять ошарашено созерцала оставленную стопку бумаг.

Мадлен не без опаски дотронулась до обезображенного и рваного переплёта, ощутив его тонкие изгибы, похожие на морщины. Видимо то, что когда-то являлось твёрдой обложкой, изрядно оказалось кем-то затёртой. Быть может, книгу читали слишком долго и многие.

От нечего делать она стала листать, ощущая сложный запах старых и ветхих страниц, как вдруг нечаянно наткнулась на заинтриговавшие её почти блеклые строчки:

«…Меня учили читать, писать, опрятно одеваться, но никто не удосужился научить самому нужному, а именно уметь прощать, уметь вставать в пять часов и идти на работу, когда очередная ночь проведена без сна в обнимку с банкой кофе. Меня не научили самому главному, а это вновь уметь любить, когда взорваны все звёзды, когда нет сил идти и оставаться для кого-то солнцем. Меня действительно не научили самому главному – уметь жить».

Она перелестнула ещё несколько страниц…

«…Она не почувствовала как впрочем, и я ничего такого что напомнило бы о наших объятиях. Теперь нас связывала только боль и подступающее море слёз. Гореть мне. Гореть мне в аду! И я буду гореть синим пламенем! Буду сгорать от стыда, пока сердце моё не расплавится и не превратится в нечто живоё и большее, в нечто пульсирующее новое солнце и тогда быть может, я смогу утешить её…».

Мадлен закрыла глаза. Ей захотелось прочитать эту книгу от первой и до последней страницы, не пропустив запятой, ни одной буквы.

Задумавшись о своей мечте, она приблизилась к окну и, проведя пальцем по запотевшему стеклу, оставила на нём размытую линию. Всматриваясь в её тонкий след, словно что-то или о ком-то вспоминая, Мадлен решительно добавила ещё несколько чёрточек и завитков и на мокром стекле проявилась надпись – «7 небо».

Оплатив счёт и в последний раз, взглянув на свою надпись, Мадлен покинула кафе. Проводив её взглядом, я осталось стоять у окна, за которым по-прежнему бродили добрые призраки, нашептывая недосказанные слова:

Давай же собирайся, иди же ко мне, я жду тебя так давно, что не помню звука собственного имени. Нас уведут с тобой вены бесконечных дорог, что перемещают потоки взаимных притяжений. Притянись ко мне, воротись, обернись и я уведу тебя за собою. Ищи меня ветром в поле, белыми хлопьями по тёплым ладоням. Разгадай тайну бытия! Создай, выдумай заново жизнь в этом городе. Тёмными, светлыми, сильными, робкими – какими бы ни были, я узнаю тебя! Неужели любовь, что сделала нас безутешными, способна связать наши сердца?

Стёкла плакали, расплывались буквы. «7 небо» стало едва заметным. Нечто подобное происходит и с психеей человека. Так уходят мечты. Так исчезает смысл – желание жизни.

За окном неизменно падало небо, а люди продолжали идти наперегонки с призраками, которые слоняются то тут, то там по своим незаконченным делам или, прижавшись к стенам, подпирают осыпающуюся штукатурку незапамятных и обветшалых как и они сами зданий. Теперь среди этой честно́й компании была и Мадлен. Она слилась с ними, растворилась каплей упавшей в бездонное море.

***

Несколько дней спустя поздним вечером в доме скрипача раздался телефонный звонок. Звонила его дочь, чтобы сообщить время прилёта. Завтра к полудню она будет на пороге родного дома. Разговор был сухим и коротким, но сердце скрипача затрепетало. Сердцу стало тесно в груди, того гляди – выскочит и побежит вприпрыжку!

Всю ночь, не смыкая глаз, этот человек провёл в щепетильных хлопотах, тщательно подготавливаясь к долгожданной гостье. Он спешил устроить праздник, преобразить дом и, перевернув в нём всё вверх дном, уснул только под утро. И пока его голова покоилась на подушке набитой недосмотренными снами, над его внешним видом колдовала любовь – безусловная родительская. Она сотворила вполне себе обычное земное чудо – отрастила ему крылья за спиной, и до седьмого неба стало возможным подать рукой. Само по себе это всё неплохо, но курьёз в том, что с точки зрения обыденной жизни здесь очевидно одно: что скрипач живёт для других людей, точнее от чьих улыбок зависит его собственное счастье.

Иногда привычки могут изменить ход событий, как и вышло с Мадлен. А вышло весьма драматично, особенно когда привычка перерастает в потребность видеть человека каждый день. И вдруг этот кто-то просто взял и исчез. Исчез по своему велению, по своему хотению, не предупредив твоё сердце о внезапной потере. А сердце у Мадлен трепетное, любит переживать по всяким пустякам. И сейчас вот настал тот самый подходящий пустяк, когда принято растерянным взглядом смотреть по сторонам. Но Мадлен смотрела отчаянно и безнадёжно. Уличного музыканта не было. Его нигде не было. Он потерялся в толпе, он исчез в шуме шагов прохожих.

– Девушка, Вы что-то потеряли?

Мадлен испуганно обернулась, ведь обращались именно к ней. Рядом стоял высокий молодой человек. Заглянув в его серые глаза, ей показалось, что под ногами разверзлась земля. И в этом мгновении вселенная замерла. Всё остановилось, даже сама Мадлен была не в состоянии сделать шаг.

– Нет, – испуганно проговорила она, вновь запустив движение перезагрузившегося мира. – Всё в порядке, – и договорив, как ни в чём не бывало, поспешила исчезнуть вслед за скрипачом.

– Постойте! – Крикнул ей вслед всё тот же человек. – Вы обронили перчатку! – Мадлен обернулась. Между ними на вымощенном полу, лежала женская жёлтая перчатка.

– Нет, – улыбаясь, ответила она. – Это не моя, я не ношу перчаток.

Молодой человек улыбнулся в ответ. – Тогда у Вас сейчас, – неуверенно заговорил он, – замёрзли руки.

– Мне нравится греть руки в карманах пальто, – смущённо призналась Мадлен. – Мне надо идти, извините.

Этот человек ещё долго смотрел ей в след, наверное, ожидая, что Мадлен обернётся, но она быстро умчалась прочь. Она бежала от мыслей, что с уличным музыкантом что-то случилось, а случиться, конечно, могло что угодно, но он просто не пришёл. Вот и всё! И словно заклиная этой мыслью весь мир, Мадлен без оглядки бежала с места трагедии своего ранимого сердца. Её силуэт исчез. Композитор почувствовал, что упустил нечто важное, нечто подобное одному яркому дню после целого века ночи. Вспоминая причину своего нечаянного появления в этом ничуть не приветливом месте, он подобрал осиротевшую перчатку и от её наличия в руках, наконец-то осознал, что не слышит очаровательного голоса скрипки.

Надеюсь, он проспал либо переехал на соседнюю планету, придумывая причины исчезновения, композитор холодными пальцами набирал телефонный номер. Безответные гудки затеребили нервы, в голову полезла ерунда. Композитор начал переступать с ноги на ногу, затаптывая панику, как вдруг по ту сторону провода раздалось громкое:

– Да, да!

Композитор выдохнул, словно кто-то отвёл дуло от его виска. Захлебываясь от прилива счастья, скрипач торжественно объявил, что с минуты на минуту приедет его дочь! Приедет не одна, а с внучкой!!

Внезапно став частью чужого счастья композитор задался мыслью, каково это быть отцом и дедом одновременно? Он давно перестал мечтать о подобном, а слово «семья» для него обернулось запретным плодом. Задумавшись о любви, ему сделалось тошно не сказать, что уж совсем захотелось вывернуть себя наизнанку, но и снаружи не вмещалась вся эта невысказанная боль.

Этим же днём после работы, в связи с последними событиями Мадлен не спешила к подземному переходу. Для её персонального мира уличный музыкант стал синонимом внутренней силы или не признанным ангелом хранителем, который воспевает мечты людей, что растоптаны на ступеньках неудавшихся восхождений по жизни.

Ей просто хотелось, чтобы не было так одиноко особенно в такое время года. Роняя невидимые слёзы, Мадлен пришла на занятия весьма подавленной. В силу своей проницательной натуры преподавательница смогла почувствовать состояние своей ученицы.

– Девочка моя, хочется плакать – плачь, только молю, не рви себе сердце.

– Всё хорошо, – смущёно ответила Мадлен и тут же, не справившись с эмоциями, вновь сфальшивила в нотах.

Обучение не складывалось и завершилось чуть раньше положенного срока. Женщина не поспешила провожать свою подопечную и предложила ей горячего чая с миндальным печеньем. Мадлен несколько смутившись, согласилась.

– Девочка моя, – заговорила преподавательница, приглашая за маленький кофейный столик, – если пожелаешь, то можешь приходить ко мне в любое время.

– Я благодарю Вас, – застенчиво улыбаясь, призналась Мадлен. – Вы добры ко мне.

– Ты для меня как моя не родившаяся дочь, – обронив эту фразу преподавательница, стала разливать по чашечкам чай. – Читала «Маленького принца»? – Мадлен кивнула головой. – Так вот я и есть тот самый прирученный лис, которому опять случается плакать. Сердце у меня такое – вечно хочет, чтобы его кто-нибудь приручил.

За долгим разговором они допивали почти остывший чай. Женщина рассказывала о своих былых временах, показывая альбом с чёрно-белыми фотокарточками. Мадлен вдруг почувствовала, что уличный музыкант вернется, и скрипка вновь зазвучит под барабанные дроби дождя, под порывистое солирование ветра.

Глава V. Последние дни осени

Следующим утром скрипача пробудил приятный запах только что приготовленного омлета. На его кухне орудовала дочь. Пленённый едой, улыбаясь, как чеширский кот, он заторопился на кухню. Дочь встретила отца искренней улыбкой и с заботой усадила за стол.

– Папа, – вздыхая начала она, – прости меня за редкие встречи. Иначе я не могу. Ты же знаешь, какая у меня суматошная работа. – Подав ему тарелку с горячим омлетом, она села напротив, подперев щёку рукой.

– Доченька, я всё понимаю, – он с трепетом посмотрел ей в глаза. – Ты ни в чём не виновата. – Думая, что разговор разрешён, он поводил носом над благоухающей едой. – Мммм, как ароматно! Даже лучше чем твоя мама готовила!

– Мама всегда готовила и делала всё с любовью, а я от привычки. – Договорив, она спрятала руки под стол, которые от подступившего волнения бросило в дрожь. И не сводя глаз, в упор, словно держа на прицеле, она осмелилась задать вопрос:

– Отец, почему так не справедлива жизнь? Почему мамы так рано не стало?

Скрипач не ожидал такого разворота событий, которые вынудили его подавиться. Прокашлявшись, он пожелал провалиться сквозь землю прямо в царство Аида. – Дочка, – задыхаясь, с трудом начал он и тут же закашлялся вновь. Слова непролазной массой застревали в его груди и с трудом выкашливались наружу. Пересилив себя, ему удалось задержать дыхание, сердце бешено застучало и с языка соскочило бесполезное «прости».

Мне показалось, что в этот момент он постарел. Постарел сразу на несколько тысяч лет вперёд и стал мёртвым. Слёзы сами без спроса накатили на его глаза, и он испугался, не зная, что теперь делать дальше. Дочь пересела и обняла его за сутулые и дрожащие плечи. Они оба познали эту ношу невосполнимой и общей потери: она не дополучила материнского тепла, он остался без той, которой клялся в вечной любви.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.