Полина Кондратенко
Весна берет островитян

© П. Кондратенко, 2025

© Русский Гулливер, издание, 2025

© Центр современной литературы, 2025

Вместо предисловия

Дорогой читатель, перед тобой самая первая книга поэта! По этой причине говорить о ней одновременно и интересно, и сложно. Интересно, потому что угадывается потенциал, сложно; потому что развиваться дальше он может в нескольких направлениях. Образно говоря, видятся уже готовые русла, по которым потечёт большая вода, но каналов этих много, а вот куда именно направится мэйнстрим – можно только гадать.

Надеюсь, что автор будет развиваться сразу в нескольких направлениях… Или (что лучше!) сами эти несколько направлений – род противоречий и сомнений, узелков, которым надлежит быть распутанными – выпрямятся, и мы увидим согласный хор. Есть ощущение туго закрученной пружины и нужен особый ритм большого механизма, своя ритмика для длинного и властного движения, чтобы идти и дышать красивей, чтобы незаглушённая боль запускала в душу корни.

В общем, автор представляется мне собравшемся в полном составе оркестром с инструментами и партитурой, в волнении ожидающим опаздывающего дирижёра. Слышны резкие шаги альта, умиротворяющее обтекание флейты, грустные сетования валторны, маршевые удары литавров.

А ещё в книге есть ощущение вокзала – перемены участи, учащенного движения и разрыва со вчерашним, где помимо прочего человеческого – целая библиотека: Цветаева, Мандельштам, современники (случайные и нет), плюс зарубежные кумиры (особо отметим Гессе). И вот ритм колёсной пары уже дирижирует готовым стихотворением: Есть ритм и ландшафт, по которому движется взгляд, есть ассоциации с образами повседневности, и, наконец, сама сцена меняется – внешнее сливается с внутренним, становясь ничем. Остается автор – разом высказавший свою жизнь, оставшийся ни с чем – а, значит, вкусивший полноту свободы.

Ватман поля густо исцарапан
незаточенным карандашом.
Чёрный перелесок тянет лапы.
С неба сыплет белый порошок
на клубок дорог, попавших в стирку.
(В сумерках всё кажется чужим.)
Ночь-хозяйка бросит взгляд на бирку,
деликатный выставит режим,
выжмет кнопку «Пуск» – и мир утратит
форму, цвет; исчезнет глубина.

Только сонный странник-наблюдатель
смотрит в рябь вагонного окна.

А еще удаются фигуры эпохальные, религиозные, с прописанным характером, дарованным правом поступать так, а не иначе:

Ищи душе жемчужин,
суши расхляби дум.
Ты будешь там, где нужен,
ведь Я тебя веду.
Держись Меня, брат Павел,
сомненья прочь, Фома,
петровыми стопами
ступай, смиряй шторма.
Раздастся звон ионов…

Но и здесь – двоящийся, изменивший участь СавлПавел и сомневающийся апостол Фома, и Пётр, и проглоченный и вышедший на сушу Иона…

Словом, Полина Кондратенко ищет свой просвет в строке, несрощённые косточку и хрящик, где сквозит поэзия. И – а речь в данном случае идёт об опыте Случевского – догадывается, что плата за согласное движение маятника и слаженность – реальная жизнь поэта. Именно он – соединяет мир видимый и невидимый, а подмеченное и пережитое им – живёт в стихах.

Итак, я представляю дирижёра, впервые выступающего с большой программой. Ему ещё предстоит сражаться с музыкантами, искать новых исполнителей, оттачивать стиль, открывать новые формы, а то и вводить в состав оркестра новые инструменты – скажем, флейту сякухати, ситар или окарину. Но – поэт этот мне очень симпатичен, и я в него верю.

Герман Власов

«Дорогу осилит ждущий…»

Дорогу осилит ждущий,
а может быть, не осилит.
Послушай: не будет лучше —
иди и дыши красивей.
Пусть плачем дыханье сузил
и горло фальшивит флейтой,
затянутый скорбный узел
разматывай нотной лентой.
Послышится хруст – не слушай
и партию пой покорней.
И боль не глуши – то в душу
любовь запускает корни.

«Прости, не простуди путей моих, о Боже…»

Прости, не простуди путей моих, о Боже:
себя перестрадав, срываю строгий пост,
трясусь по поездам, похожая с похожим.
Игристым угостят. Попутчик скажет тост
за стол, за текст, за труд, то бурный, то понурый,
за то, над чем мрачнели не такие лбы.

Пропишутся в окно ветров аппликатуры,
по чёткам рёбер перебор – мои псалмы,
моя бессильно-бессловесная молитва,
которую творю дыханием одним,
сложив крыло души и выбившись из ритма,
вокзальный глупый голубь, горе-пилигрим.

«Ватман поля густо исцарапан…»

Ватман поля густо исцарапан
незаточенным карандашом.
Чёрный перелесок тянет лапы.
С неба сыплет белый порошок
на клубок дорог, попавших в стирку.
(В сумерках всё кажется чужим.)
Ночь-хозяйка бросит взгляд на бирку,
деликатный выставит режим,
выжмет кнопку «Пуск» – и мир утратит
форму, цвет; исчезнет глубина.

Только сонный странник-наблюдатель
смотрит в рябь вагонного окна.

«Сирень ржавеет оттого, что мокро…»

Сирень ржавеет оттого, что мокро:
проспект идёт дождём, зонтами залит.
Сирень ржавеет нездоровой охрой
под корешки томов в читальном зале,

затребованных из глубин хранилищ
для грустного, замыленного глаза.
Себя бесповоротно пересилишь,
откроешь первый опус из заказа…

…и словишь мысль о желторотом лете, и испугаешься:
который день июньский шёл, а ты и не заметил
заржавленных созвездий

опаденье.

«Под заёженным каштаном…»

Под заёженным каштаном
собираю в горсть решимость,
пузыристый пью Архыз.
В пантеоне за фонтаном
сяду потянуть лапши воз,
каравай гранитный сгрызть.
Осмотрю мослы запястья:
между Сциллой и Харибдой
перерывчик небольшой.
Что за странная напасть? Я
правдой сыт по горло, кривдой
фарширован хорошо,
не баттутой – зубочисткой
такты жизни отбиваю:
розовей да здоровей!
Но смотрю – бредёт костистой
тенью мой двойник по краю
книг – без икр и кровей.

«Ищи Кащея смерть в игле…»

Ищи Кащея смерть в игле,
Ванюше бабушки внушили.
Я тоже ехал на теле —
ге этой, но сошёл – и в шиле
сапожном смерть нашёл свою:
лежала смерть закрученная,
как ДНК во нуклею,
ждала как будто случая. На —
шёл я смерть, нажил я смерть,
зашил её себе в нутро. Пе —
резвенев в уме всю медь,
терплю нужду, пекусь о тропе:
чтоб избежать прямых тычков,
слоу-мо-бросков очковой кобры,
пытаюсь птичьим язычком
сказать, в какие дебри добры
я спрятал шило до времён,
настоянных на упокое,
где сяду, всем обременён,
и преломлю его (доколе!).

Пока же на пружинах пру:
юрка, жива острица шилья.

Но стоит только сесть – помру,
как будто вовсе и не жил я.

«Мне б научиться просто, мудро жить…»

А. А. А., Еккл.

Мне б научиться просто, мудро жить,
скукоженную, жухлую тревогу
стенных календарей не ворошить
и рифм строк чужих не трогать.
                                           Богу

с ветвей души созревшие грехи
срезáть – и избавляться от балласта,
но свиты дни и сотканы стихи
из суеты сует Экклезиаста.

Сердечный туесок берестяной
Наполнен горе-ягодами с горкой:
погасишь взгляд – осиновой стеной
лес отшумевших дней, корою горькой

шершавит нёбо памяти. В ночи
гул незаснувшей улицы колышет
толпу,

и если вечность закричит,
то кто её, охрипшую, услышит?

«Стою: своя в тоску, в несвойственной тоске…»

Стою: своя в тоску, в несвойственной тоске.
Стеклянные глаза, нажим – и резче
визжит зверёк-мелок, придавленный к доске:
поспешно дешевеющие вещи —
предметы речи. Хочешь – слушай, хочешь – нет,
ты сдашь мой курс. Совсем другое дело —
зачёт истории. Бери любой билет,
тяни, пока листва не поредела.
На каждой, на бумажной лесополосе
горит, горит задание, и жжётся
вопрос под звёздочкой: твоей, приветной. Се
ля ви. Не хочешь, но решать придётся.

«Фонари твой мир кормили рыбьим жиром…»

О. Э. М.

Фонари твой мир кормили рыбьим жиром,
нас не кормят, сколько ни проси.
То ли дело в том, что мотам и транжирам
мало света, сколько ни брось им?

То ли дело в том, что лампочки-дюшески
со столбов стрясло, что урожай?
Светодиодизм – одно из сумасшествий,
сколько мощностей ни заряжай.

То ли дело в том, что в схватке на лопатки
раньше каждый внутреннюю ночь
полагал, но с нас, ослабших, взятки гладки?
. . .
(точка точка точка точка точ…)

Цицероново: «o tempora, o mores!»
шлёт поклончик чахлому лучу.
Бормочу под нос про темь, про рань, про морось,
серость бот к Гостинке волочу.

«Дела мои? Неважные дела…»

Дела мои? Неважные дела,
бумажно-карандашные дела.
Пришло письмо – на вкус как уксус с салом.

То в ноябре печальная пчела,
случайно-чрезвычайная пчела
отчаянно начальника кусала,

и он писал. Такое он писал!
Как током било то, что он писал,
а я-то что? Читая, бьюсь как блюдце —

и в ванную надтреснутый овал
лица несу. Из крана на овал
засоленные лакримозы льются.

«Пело лето желторото…»

Пело лето желторото —

стал густ август: гать
плачет, клюквится болото.
Время вышибать
птичьим клином у сапёра
кочки из-под пят.
Станет лето желтопёро,
клёны полетят —
пятипалые приветы
весям, всем и вся.
Мне б на время ляпнуть вето,
но, увы, нельзя.
Мне кроссовки не волочь бы,
только льют в носок
заболоченные почвы
черноречный сок.
Поскользнусь, сползу с каёмки —
брёвен ряд коряв,

а душа моя – котёнки,
шалолапый шкряб.

«Души не береди, ряди себя в обновки…»

Души не береди, ряди себя в обновки,
кошель не тереби да не жалей рублей:
лён лета к телу льнул, ломался в драпировке,
другое дело – драп, сермяга сентябрей.
Накрапает дождём, прибьёт смешливой силой
почти античный лист в причинные места.
Бреди в своём пальто (цвет: белый, крой: красивый),
промокший пешеход Дворцового моста.
Пройди ещё чуток – и тучки над Тучковым
наставят запятых в твои черновики,
и станет взлёт мостов – движением толчковым,
толковым словарём – течение реки.

«На табло снова чартер перчаток и шарфов…»

На табло снова чартер перчаток и шарфов,
отрешённое солнце целуется вскользь.
Номерные пекарни зовут нас на жар, но
жаль, фальшивый шалфей из кашпо – номер «осень».

В голове – вес словес и словес невесомость:
постсоветские Вестники по языкам,
перепетый куплет, невесёлая новость
завязались болезненными узелками.

Разве вспомнишь теперь, что рекла нам реклама
на дебелых билбордах с разбитым стеклом?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.