Алексей Небоходов
Внедроман 2

Глава 1. Комбайнеры любви

Утро выдалось прозрачным и прохладным, будто кто-то распахнул настежь небесные окна, проветривая перед съёмкой. Михаил кутался в потёртый шерстяной пиджак, согревая ладони горячей эмалированной кружкой с крепко заваренным чаем, и задумчиво смотрел на поле за окраиной Дедрюхино. Сквозь ленивые клубы тумана проступал старый комбайн – тяжёлый, усталый, покосившийся набок, словно от стыда за своё состояние он пытался спрятаться в высокой траве, но получалось плохо, и машина теперь лишь молчаливо демонстрировала ржавую немощь.

Сергей сосредоточенно разбирал аппаратуру, раскладывая штативы и кабели с хмурой осторожностью сапёра. Время от времени он недовольно щурился на камеру и похлопывал её ладонью, будто уговаривал капризную актрису, не желавшую играть сцену.

– Ты лучше себя настраивай, а не железку, – поддел его Михаил, делая глоток. – Камера стерпит, это ты у нас нежный.

Сергей хмыкнул, не отвлекаясь от объектива:

– Железная-то она железная, да характер бабий: чуть что не по ней – сразу в истерику.

К полю подошли Алексей и местный парень-комбайнёр, заранее приглашённый на съёмку. Парень заметно стеснялся, пряча руки в карманы широких штанов и натужно улыбаясь, будто впервые видел технику, хотя когда-то провёл с ней не один час в ремонте.

– Актёр я теперь, – неловко пошутил он, разглядывая собственные ботинки. – Комбайнёры-то кончились, одни артисты вокруг.

– Так оно и есть! – ухмыльнулся Алексей, похлопав его по плечу. – Видишь, и текст уже придумал. Тут не только рожь, тут таланты прут как сорняки.

Вскоре показались девчонки, весело и дружно перешагивая через вчерашнюю тракторную колею. Впереди шла Маша – серьёзная и подтянутая деревенская агрономша в неизменном ситцевом платье с белым воротничком. Следом за ней поспевали спутницы: весёлая круглощёкая Глаша и задумчивая, немного грустная Дуняша, словно размышляющая о чём-то далёком и возвышенном.

Замыкали шествие Ольга и Катя, обе опытные в съёмках, и потому уверенно шутившие и подбадривавшие остальных.

– Ну что, комбайнёры-артисты, – встретил их Михаил, допивая чай. – Все на месте? Тогда слушаем сценарий. Только вопросов не задавать: я и сам пока ответов не знаю.

Девчонки рассмеялись, Алексей с Сергеем переглянулись заговорщически, а комбайнёр вытянулся по стойке «смирно», демонстрируя готовность.

Михаил, поймав волну лёгкого абсурда, начал объяснять сюжет, где героям предстояло раскрыть трагедию советского комбайна – тоску по зерну и тоску по любви, разъедающую барабан одиночества.

– Вот ты, Глаша, подходишь и говоришь: «Шнек-то не крутится, точно тоской зерновой заклинило». А Дуняша смотрит проникновенно и отвечает: «Ничего, девки, пока мы есть, этот комбайн без урожая не останется».

Девушки прыснули от смеха, а комбайнёр, покраснев, неуверенно спросил:

– Мне тоже девкам отвечать?

– Ты технике отвечаешь, – серьёзно поправил Михаил. – Говоришь комбайну: «Ну что ж ты, железный товарищ, опять всю ночь барабанил в одиночестве?»

Расхохотались все, даже Сергей не удержался и прыснул в кулак. Михаил, чувствуя нужную атмосферу, дал команду начать съёмку.

– Сергей, заводи свою истеричку-камеру, – скомандовал он, указав пальцем вверх. – Светает, товарищи артисты, а искусство ждать не любит.

Камера защёлкала и зажужжала, актёры, увлечённые комическими репликами, забыли обо всём и направились к комбайну, играя так искренне, будто и правда родились комбайнёрами-романтиками и философами.

К полудню солнце поднялось выше, разогнав остатки тумана и наполнив воздух летним жаром. Михаил объявил перерыв, и съёмочная группа тут же расположилась в тени старой техники.

Все непринуждённо делились впечатлениями и весело подшучивали друг над другом, окончательно преодолевая неловкость.

– Скажи честно, Миш, – хитро улыбаясь, спросила Ольга, покусывая травинку, – сценарии ты на трезвую голову пишешь?

– На абсолютно трезвую, – торжественно подтвердил Михаил и, помолчав, добавил: – Правда, после такой трезвости долго болею.

Хохот прокатился по полю и, кажется, разбудил даже старый комбайн – тот слабо заскрипел, поддерживая атмосферу безумия и веселья. Михаил подумал с нежностью: вот так и рождается настоящее искусство – из ничего, среди комбайнов, деревенских девчат, глупых шуток и искреннего смеха.

– Продолжаем! – скомандовал Михаил после перерыва. – Алексей, Ваня, сидите у комбайна, тоскуете. Девушки пока за кадром. Поехали!

Камера снова зажужжала, и Алексей, откинувшись на ржавый бок машины, произнёс с пафосом провинциального Гамлета:

– Ты – мой шнек, собирающий зерно моей тоски…

Он запнулся и взглянул в небо, словно ища подсказку суфлёра.

– А ты – мой барабан, что молотит пустоту моего одиночества, – подхватил Ваня, но вместо неба посмотрел на сапоги.

– Стоп! – крикнул Михаил. – Ваня, ты же ему отвечаешь, а не сапогам своим жалуешься! И вообще, эту реплику Маша должна говорить. Где она, кстати?

Маша вынырнула из-за комбайна, поправляя платье, и весело отозвалась:

– Я тут! Готова молотить пустоту чьего угодно одиночества!

Все расхохотались, даже Сергей, продолжая смотреть в видоискатель, не сдержал улыбки. Съёмка постепенно наладилась, актёры вошли во вкус, импровизируя и подбрасывая всё более абсурдные реплики о технических характеристиках комбайнов и метафизике сельского труда.

– Знаешь, почему я люблю «Ниву»? – философски вопрошал Алексей, глядя на Ваню. – Её жатка обнимает пшеницу, как женщина мужчину – нежно, но решительно.

– А «Колос» брутален! – подхватил Ваня. – Он не обнимает, он покоряет поле своей мощью!

В этот момент появились девушки. Глаша и Дуняша шли, покачивая бёдрами так, что даже камера Сергея слегка дрогнула. Следом шли Ольга и Катя, кокетливо переглядываясь и поправляя друг другу платья.

– Ой, мужики тут! – наигранно удивилась Маша. – А мы технику проверить пришли!

Атмосфера стала меняться. Свет утра потеплел, заиграл золотом, будто сама природа решила стать оператором-постановщиком. Девушки окружили мужчин, создав композицию, достойную полотен великих мастеров – если бы те писали колхозную эротику.

Ольга прислонилась к комбайну рядом с Михаилом, платье соскользнуло с её плеча, обнажая загорелую кожу. Она посмотрела на него из-под ресниц:

– Михаил Борисович, а вы покажете, как кадр выстраивать?

Катя забралась в кабину комбайна, где уже расположился Алексей.

– Ой, тесно тут! – промурлыкала она, устраиваясь у него на коленях.

Маша подошла ближе, разглядывая ржавые рычаги управления:

– Интересная конструкция… А это что за рычаг?

– Это… – начал Алексей, но голос сорвался, когда её волосы коснулись его щеки.

Сергей снимал, бормоча что-то о диафрагме и выдержке, но слова постепенно стихали – сцена набирала градус. Воздух наполнился электричеством предвкушения, смешанным с запахом нагретой солнцем травы и машинного масла.

В кабине Алексей притянул Машу к себе. Их губы встретились в поцелуе – сначала робком, затем страстном. Его руки скользнули по её талии, притягивая ближе. Девушка тихо вздохнула, запрокидывая голову. Алексей покрывал поцелуями её шею, опускаясь ниже. Пространство кабины стало одновременно тесным и бесконечным.

– Подожди, – прошептала она, но руки, зарывшиеся в его волосы, говорили другое.

Он опустился на колени, нежно проводя ладонями по её бёдрам, задирая платье, под которым не было ничего. Он исследовал её тело с трепетом дирижёра, извлекая отклик на каждое прикосновение. Платье плавно скользнуло вверх, обнажая её бёдра, и солнечные зайчики свободно заиграли по коже, освободившейся от ткани. Алексей двигался с грацией поклонника классического искусства, воплощая страсть в каждом жесте.

Его ладони осторожно обвили её ноги. В кабине комбайна царила интимная тишина, нарушаемая только дыханием и шорохом одежды. Это было время вне времени – вызов окружающему миру.

– Я всегда думала, ржавчина – это про старость и упадок, – прошептала Маша, полузакрыв глаза. – А это, оказывается, ещё и про страсть.

Алексей улыбнулся, продолжая своё медленное исследование. Его губы скользили по внутренней стороне её бедра, дразня, доводя ожидание до невыносимости. Его язык двигался, словно кисть художника, оставляя невидимые штрихи наслаждения.

Маша прислонилась к ржавой стенке, её дыхание участилось. Когда губы коснулись нежной кожи бедра, она издала тихий стон. Его язык двигался медленно и дразнил, исследуя каждую складочку и изгиб. Маша извивалась, пальцы судорожно сжимали его волосы, направляя движения. Кабина наполнилась звуками её прерывистого дыхания и тихих всхлипов удовольствия.

Тем временем у борта комбайна разворачивалась другая сцена. Ольга прижалась к Михаилу, а её рука медленно скользнула вниз по его груди. Она опустилась на колени с грацией танцовщицы, не отрывая взгляда от его лица. Неторопливо и дразняще расстегнув ремень, она на мгновение замерла, выдохнув не по-утреннему горячий воздух.

– Ты сводишь меня с ума, – прошептал Михаил охрипшим от желания голосом.

Ольга улыбнулась, провела языком по губам и наклонилась ближе.

Её губы сперва лишь робко прикоснулись к нему, пробуя на вкус каждый миг. Это было деликатное касание, подобное дуновению ветра. Затем её нежность перешла в более уверенное движение, губы обвили его с нарастающей жаждой. Переход от лёгкости к глубине был едва заметным, но именно в нём скрывалась магия момента.

Сначала её губы двигались осторожно, изучая границы дозволенного, затем погружались глубже. Её движения были медленным, тщательно выверенным и страстным танцем. Она управляла ими с ловкостью балерины, знающей каждую ноту партитуры.

Её язык стал дирижёром этого симфонического акта, совершая круговые движения, очерчивая узоры на коже. Он то замедлялся до течения весеннего ручья, то ускорялся до полёта ласточки – ритм её действий повторял биение их сердец. Это была музыка, не слышимая ухом, но ощущаемая всем телом.

Солнечный свет проливался сквозь пыльное стекло кабины комбайна, золотя фигуры тёплым сиянием. Михаил откинул голову назад, полностью отдаваясь моменту – он был пленником её страсти и собственного желания. Его рука невольно двигалась по её волосам, лаская и поддерживая заданный ею темп.

Её язык совершал медленные кружащие движения, то ускоряясь, то замедляясь, подстраиваясь под ритм его дыхания. Михаил откинул голову назад, нежно гладя её волосы. Утреннее солнце золотило их силуэты, превращая происходящее в подобие языческого ритуала.

Сергей, забыв о технических сложностях, продолжал съёмку, интуитивно находя лучшие ракурсы. Остальные наблюдали с интересом и волнением, готовые включиться в процесс по знаку режиссёра.

Утро набирало силу, обещая день, полный открытий и неожиданностей.

На следующий день небо затянуло низкими облаками, придавая полю сходство с декорацией к фильму о конце света или начале коллективизации – что, по сути, одно и то же. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахом надвигающегося дождя и неизбежности. Комбайн казался ещё более апокалиптичным, как последний памятник ушедшей цивилизации механизаторов.

Михаил приехал первым, держа в руках новый сценарий, нацарапанный ночью на обрывке газеты «Правда».

– Сегодня снимаем обучение! – объявил он, когда группа собралась. – Катя, ты стажёрка, приехала осваивать комбайн. Ваня, ты главный герой дня – будешь обучать молодое поколение тонкостям управления техникой.

Ваня покраснел до корней волос:

– Так я ж… стесняюсь малость.

– Отлично! – воскликнул Михаил. – Стеснительный учитель и любознательная ученица – классика жанра!

Катя хихикнула, поправляя белую блузку, заправленную в практичную синюю юбку – образ идеальной комсомолки, если не считать того, что блузка была расстёгнута на три пуговицы больше положенного.

Сергей возился с камерой, приматывая объектив изолентой:

– Держится, зараза. Если что, доснимем на честном слове и партийном билете.

Катя подошла к комбайну с видом человека, впервые увидевшего чудо техники. Она обошла машину кругом, трогая ржавые детали с таким благоговением, будто это были мощи святого механизатора.

– Товарищ комбайнёр, – обратилась она к Ване, который нервно курил у гусеницы, – научите меня управлять этим… этим железным конём!

– Конь тут ни при чём, – буркнул Ваня, затушив папиросу. – Это комбайн, тут всё сложнее. Пойдёмте, покажу.

Они забрались в кабину, где места хватало ровно на полтора человека. Ваня объяснял, указывая на рычаги и кнопки:

– Это сцепление. Это подача. А это лучше не трогать, а то как тронете, так потом не остановите.

Катя слушала с преувеличенным вниманием, то и дело наклоняясь ближе, чтобы «лучше разглядеть» механизмы. При каждом движении Ваня вздрагивал, словно от удара током.

– Можно я попробую? – спросила она, положив руку поверх его ладони на рычаге переключения передач.

– М-можно, – выдавил Ваня, сглотнув.

Следующие минуты прошли в попытках научить Катю переключать несуществующие передачи на сломанном комбайне. Она путала рычаги, и каждый раз Ване приходилось поправлять её, обхватывая сзади руками.

– Нет, не так, – шептал он, его дыхание щекотало ей ухо. – Надо плавнее, нежнее. Комбайн ласку любит.

– Ласку? – переспросила Катя, оборачиваясь. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. – Какую именно ласку?

Воздух в кабине сгустился. Сергей, снимавший через открытую дверцу, инстинктивно приблизил камеру. Даже ветер, кажется, затих.

Ваня не ответил. Он притянул Катю к себе, их губы встретились в поцелуе, полном неуклюжей страсти и искреннего желания. Девушка с энтузиазмом ответила, развернувшись к нему всем телом.

– Подожди, – прошептал Ваня, усаживаясь удобнее на изношенном сиденье.

Катя поняла без слов.

В тесном коконе кабины она медленно выпрямилась. На мгновение задержала дыхание, как пловец перед прыжком в неизвестность. Затем её пальцы ловко скользнули к молнии, преломляя свет, словно солнечные лучи на воде. Раздался шорох ткани, когда она расстегнула юбку; её движение было столь же уверенным, как у танцовщицы, исполняющей давно заученные па.

Юбка сползла вниз, каскадом струясь по ногам, оставляя её без защиты перед миром. Под ней не было ничего, кроме нежного трепета кожи под утренним светом. Волосы упали мягкими волнами на плечи, обрамляя лицо загадочным ореолом.

Тишина обволакивала их, останавливая дыхание времени. Очертания её ног напоминали античную скульптуру – совершенную и неподвластную времени. Ваня смотрел на неё, пытаясь впитать каждое мгновение.

Её движения были одновременно решительны и грациозны. Устроившись на его коленях лицом к нему, она на мгновение замерла. Их взгляды встретились.

Ваня глубоко вдохнул, когда Катя, наклонившись к нему, шепнула слова, полные невинной лукавости:

– Научи меня, – её губы коснулись мочки его уха, и в этих словах была вселенная ожиданий и обещаний. Она плавно уселась на его колени, так что точно попал внутрь неё. С каждым движением она становилась увереннее, как будто с каждым движением всё лучше вспоминала хореографию своих чувств.

Едва ощутимое движение её тела вызвало у него вспышку удовольствия; мир вокруг исчезал, оставаясь лишь ритмом сердец и шорохом одежды о сиденье. Её кожа была тёплой на ощупь, излучающей радость свободы. Симфония приглушённых звуков окружала их: скрип сиденья, дыхание и тихое пение ветра за пределами кабины.

Она двигалась, словно вспоминая забытые аккорды старого романса. Её руки мягко обвили его шею, пальцы зарылись в короткие волосы со страстью и нежностью одновременно. Эта близость контрастов захватила их целиком. Ваня инстинктивно обхватил её талию крепким кольцом рук, помогая ей задавать идеальный темп этого танца двоих.

Сиденье комбайна скрипело под ними, добавляя свою ноту к мелодии страсти и нежности. Этот дуэт казался живым существом со своей волей и ритмом. Их дыхание было мерным и глубоким, как шум моря – каждая нота звучала точно, создавая неповторимую мелодию любви.

Катя начала двигаться медленно и осторожно, находя ритм. Её руки обвили шею Вани, пальцы зарылись в его волосы. Он обхватил её талию, помогая ей задавать темп. Старое сиденье комбайна скрипело в такт их движениям, дополняя симфонию их дыхания.

Она откинула голову назад, волосы рассыпались по плечам. Движения Кати стали увереннее: её бёдра описывали плавные круги, то ускоряясь, то замедляясь. Ваня целовал ей шею, его руки скользили под блузкой по спине, чувствуя, как напрягаются и расслабляются мышцы.

– Да… вот так… – выдыхала она, пока голос срывался на стон.

Ритм становился интенсивнее. Кабина комбайна, прежде знавшая только запах солярки и пшеничной пыли, наполнилась звуками страсти. Катя двигалась почти дико и раскованно, Ваня поднимал бёдра навстречу. Их тела слились в механизм, работающий в идеальной синхронности.

Кульминация накатила волной. Девушка вскрикнула, содрогаясь, её ногти впились в плечи комбайнера. Он крепче прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит.

Они замерли, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу. Капли пота блестели на их коже, смешиваясь с пылью кабины.

– Урок окончен? – прошептала Катя с озорной улыбкой.

– Это только начало, – ответил Ваня, пытаясь отдышаться. – У комбайна много секретов.

Сергей опустил камеру, вытирая лоб:

– Если все уроки в сельхозтехникумах такие, срочно иду учиться на механизатора.

Все рассмеялись, разряжая обстановку окончательно. Но день был не окончен, впереди ждала главная сцена – на сеновале.

Переход туда был естественным, словно прописан невидимым сценарием судьбы. Старый сарай стоял в полукилометре от поля; его покосившиеся стены помнили времена, когда здесь хранили надежды на светлое будущее вместе с сеном. Теперь он служил декорацией для совсем других надежд.

Процессия двигалась по просёлочной дороге под аккомпанемент старого магнитофона «Весна», который Алексей нёс как знамя. Из динамиков неслась ABBA.

– Мани, Мани, Мани, – подпевала Глаша, игриво покачивая бёдрами.

Сеновал встретил запахом прошлогодней травы и пыли, танцующей в лучах солнца сквозь щели в крыше. Сено лежало мягкими холмами, создавая естественные ложбины и возвышенности – идеальный ландшафт для того, что должно было произойти.

Сергей установил камеру на импровизированный штатив из старых вил и досок, бормоча:

– Освещение, как у старых мастеров. Жаль, мастера такого не снимали.

Атмосфера менялась постепенно, как тональность в музыкальной пьесе. Шутки стихали, взгляды становились длиннее, прикосновения – осознаннее. Магнитофон заиграл томную инструментальную мелодию, идеально подходящую к происходящему.

Михаил первым нарушил невидимую границу. Он подошёл к Ольге, обнажённой полулежавшей на сене, подперев голову рукой. Её поза была расслабленной и приглашающей, как у кошки, притворяющейся спящей.

– Кажется, пора снимать главную сцену, – сказал он, опускаясь рядом.

– Мы её уже снимаем, – ответила Ольга, притягивая его к себе.

Их поцелуй был неспешным, глубоким, полным обещаний. Михаил осторожно уложил её на мягкое сено, пока его руки скользили по её телу с благоговением археолога, открывающего древнее сокровище. Он покрывал поцелуями её шею, спускаясь к ключицам, а каждое прикосновение губ вызывало тихий вздох. Ольга выгибалась навстречу его ласкам, пальцы чертили узоры на его спине.

Неподалёку Алексей увлёк Катю в свой танец страсти. Они переплелись на душистом сене; их движения были страстными, почти неистовыми. Алексей исследовал её тело с жадностью человека, открывающего новый континент. Его руки были везде одновременно – в её волосах, на талии, на бёдрах. Катя отвечала с не меньшим энтузиазмом; ногти оставляли следы на его спине, губы шептали его имя как заклинание.

– Ты сводишь меня с ума, – выдохнул он ей в ухо.

– Это взаимно, – ответила она, обвивая его ногами.

В другом углу сеновала разворачивалась сцена, достойная древнегреческих вакханалий. Обнажённая Маша оказалась в объятиях двух комбайнёров. Ваня целовал её плечи, его руки ласкали её грудь. Второй комбайнёр – крепкий парень по имени Степан, приглашённый специально для этой сцены, – покрывал поцелуями её спину, сильные руки обнимали её талию.

Маша млела, запрокинув голову и прикрыв глаза. Она была подобна богине плодородия, принимающей поклонение своих жрецов. Их руки и губы создавали симфонию прикосновений, от которых по её телу пробегали волны наслаждения.

– Да… вот так… не останавливайтесь, – шептала она хриплым от желания голосом.

Глаша и Дуняша, поначалу стеснявшиеся, вскоре тоже оказались втянутыми в чувственный водоворот. Михаил, оставив ненадолго Ольгу, подошёл к ним с очаровательной улыбкой:

– Красавицы, присоединитесь к искусству?

Глаша рассмеялась, и её смех напоминал звон колокольчиков:

– Искусство требует жертв?

– Искусство требует страсти, – ответил Михаил, обнимая её за талию.

Вскоре все границы стёрлись. Тела переплетались в причудливых комбинациях на мягком сене. Воздух наполнился вздохами, стонами, шёпотом имён и бессвязных слов. Солнечные лучи играли на обнажённой коже, превращая происходящее в языческий ритуал празднования жизни и плоти.

Алексей теперь ласкал Дуняшу. Его опытные руки заставляли её извиваться от наслаждения. Она цеплялась за его плечи, а чёрные волосы рассыпались по золотому сену, словно воронье крыло. Рядом Глаша оседлала одного из комбайнёров, двигаясь в древнем ритме, и её светлые косы подпрыгивали в такт движениям.

Михаил вернулся к Ольге. Их соитие было неспешным, почти нежным на фоне общей вакханалии. Они смотрели друг другу в глаза, тела двигались синхронно, словно в медленном танце, известном только им двоим.

Время потеряло значение. Существовал только этот момент и эти ощущения. Сено шуршало под телами, пыль кружилась в солнечных лучах, стены сарая одобрительно поскрипывали, будто благословляя происходящее.

Постепенно страсть достигла пика. Стоны слились в единый хор экстаза, тела содрогались в финальных судорогах наслаждения, имена выкрикивались в пространство, растворяясь в пыльном воздухе сеновала.

Потом наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и редкими смешками. Участники лежали вперемешку на сене, словно солдаты после битвы – усталые, удовлетворённые.

Сергей выключил камеру: его движения были механическими, словно он не мог поверить в то, что снял. Он снял очки, протёр их, надел обратно и негромко произнёс:

– Ну, если это не шедевр, то я лично сниму продолжение.

Михаил лежал рядом с Ольгой; её голова покоилась на его плече. Он устало рассмеялся:

– Кажется, Серёга, продолжение мы только что отсняли.

Он окинул взглядом своих актёров – растрёпанных, но умиротворённых. В этот момент они были не просто участниками подпольных съёмок, а частью чего-то большего – акта творчества и свободы в мире, где и то, и другое в дефиците.

Снаружи начал накрапывать дождь, барабаня по ветхой крыше. Но внутри было тепло – от тел, от сена, от той странной близости, возникающей между людьми в моменты абсолютной откровенности.

– Надо бы это проявить, – наконец сказал Сергей, похлопав камеру. – И смонтировать. Будет что показать ценителям искусства.

– Искусства, – повторила Маша, лежавшая между двумя комбайнёрами. – Мы ведь снимали высокое искусство, правда?

Все рассмеялись. Конечно, искусство. Самое высокое и древнее из искусств – искусство любви и человеческой близости, запечатлённое на плёнку в старом колхозном сарае под аккомпанемент песен из восьмидесятых и дробных звуков летнего дождя.

Пар висел в воздухе бани густыми клубами, превращая фигуры в призрачные силуэты, скользящие в молочной дымке. Берёзовые веники источали терпкий аромат, смешанный с запахом разогретого дерева и влажных простыней. Михаил лежал на верхней полке, чувствуя, как жар растворяет напряжение последних дней.

Когда Ольга поднялась по ступенькам с грацией кошки, простыня была обёрнута вокруг её тела небрежным узлом. Капельки пота блестели на её плечах, словно россыпь жемчуга. Она устроилась рядом, подтянув колени к груди.

– Миша, – начала она тем особым тоном, всегда предвещавшим необычную просьбу, – ты ведь современный человек?

Михаил приоткрыл один глаз, наблюдая за ней сквозь пар.

– Смотря что ты подразумеваешь под современностью, – осторожно ответил он.

Ольга рассмеялась, и её смех эхом отразился от деревянных стен.

– Понимаешь… Сергей предложил и мне снять особенную сцену. С двумя комбайнёрами.

Михаил почувствовал, как напряжение вернулось, несмотря на расслабляющий жар:

– И?

Ольга провела пальцем по его руке, оставляя влажный след:

– Я подумала, это было бы интересно. Новые ощущения, понимаешь? Два сильных мужчины, золотая пшеница в волосах… Очень поэтично.

Михаил сел прямее, изучая её лицо сквозь пелену пара:

– Ты спрашиваешь моего разрешения?

– Не разрешения, – поправила она. – Скорее… не будешь ли ты ревновать? Это просто работа. Ну, почти работа. Ладно, это удовольствие, замаскированное под работу.

Её откровенность была обезоруживающей. Михаил обдумал ответ, наблюдая, как капля пота медленно скользит по её ключице:

– А что конкретно планируется?

Ольга наклонилась ближе, её дыхание обожгло его ухо:

– Классическая композиция. Я на четвереньках, один спереди, другой сзади. Машка будет работать веником для атмосферы, а Дашка… она хочет участвовать по-своему.

– Целовать твою грудь? – предположил Михаил.

– Ты проницателен, – улыбнулась Ольга. – Так что? Не превратишься в ревнивого медведя?

Михаил взял берёзовый веник и задумчиво провёл им по воздуху:

– Знаешь, в моём состоянии я научился ценить искренность выше собственничества.

– Это да или нет? – Ольга нетерпеливо покачала ногой.

– Да, – кивнул он. – Но с условием – я буду оператором.

Дверь бани распахнулась, впуская клуб холодного воздуха. Два широкоплечих парня вошли, их загорелые тела контрастировали с белыми полотенцами. За ними проскользнули Машка с охапкой веников и Дашка с хитрой улыбкой.

– Готовы к творческому эксперименту? – весело спросила Машка, взмахнув веником, словно дирижёрской палочкой.

Пространство бани преобразилось. Пар сгустился, создавая интимную атмосферу. Ольга сбросила простыню с естественностью полного принятия своего тела. Комбайнёры переглянулись, их уверенность слегка пошатнулась от её спокойствия.

– Без лишних церемоний, – предложила Ольга, опускаясь на тёплые доски. – Просто плывите по течению.

Первый комбайнёр, мощный и статный, словно вылепленный из земли, шагнул вперёд. Его русые волосы блестели золотом в тёплом свете, глаза горели яркими звёздами. Он был воплощением грубой силы и простой мужской привлекательности. Каждое его уверенное движение было гармоничным, мышцы играли под кожей аккордами неиссякаемой энергии.

Ольга встретила его взгляд без колебаний, словно момент был давно предопределён. Она потянулась к нему, губы её раскрылись, будто цветок под солнцем, принимая его с чувственной решимостью. Почти мгновенно комбайнёр ответил тихим стоном удовольствия, погружаясь в её тепло.

Сзади приблизился второй комбайнёр – стройный, с движениями опытного танцора. Его тело отбрасывало длинную тень на влажные доски, и он без промедления занял позицию. В отличие от товарища, его сила была утончённой, но столь же ощутимой. Он обхватил бёдра Ольги с уверенностью давно известной роли и без задержки присоединился к первому в этом танце удовольствия.

Дашка, словно искусный дирижёр спектакля, проскользнула под Ольгу с грацией пантеры. Её руки легко и естественно скользнули по коже партнёрши, словно давно ждали именно этого места. Дашка оказалась прямо под ней, обеспечивая ощущение поддержки и тепла. Ольга вскрикнула – это был сигнал к новой симфонии ощущений.

Смесь удовольствий ударила по нервам главной героини сцены, вызывая вибрации почти музыкального характера. Она почувствовала себя центром стремительно раскрывающегося мира наслаждения. Каждое движение мужчин и прикосновение Дашки вызывало мгновенные реакции, подобные электрическим импульсам, проникающим в саму её сущность.

Машка принялась за работу веником, задавая ритм взмахами и поднимая волны горячего воздуха. Капли воды с берёзовых листьев падали благословенным дождём.

Ольга закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Жар бани смешался с жаром тел, создавая головокружительный коктейль чувств. Губы Дашки были нежны, как лепестки, контрастируя с грубой силой мужских прикосновений.

– О-о-ох! – вырвалось у неё, когда особенно удачный взмах веника совпал с глубоким движением.

Пар кружился вокруг сплетённых тел, превращая сцену в импрессионистскую картину. Михаил, державший камеру, почувствовал, что профессиональная отстранённость борется с первобытным возбуждением.

Ольга выгнулась дугой, а её крик удовольствия эхом разнёсся по бане. Это был не просто звук физического наслаждения – в нём слышалось торжество свободы и радость открытия новых граней себя.

Комбайнёры, сначала скованные необычностью ситуации, расслабились, найдя общий ритм. Их движения синхронизировались с ударами веника, создавая первобытную симфонию.

Пар сгустился до такой степени, что фигуры напоминали мазки кисти на полотне. Машка, размахивавшая веником с энтузиазмом дирижёра Большого театра, внезапно остановилась и провозгласила:

– Товарищи! Предлагаю сменить диспозицию! Как говорил великий Ленин, в каждой позиции есть своя диалектика!

Первый комбайнёр откинулся на спину на широкой лавке, его мускулистое тело блестело от пота и воды. Он устроился с комфортом человека, привыкшего к долгим часам в кабине комбайна, но теперь вместо рычагов его руки нашли более приятное занятие.

– Эх, – выдохнул он философски, – жизнь-то какая многогранная. Утром пшеницу убираешь, вечером… тоже своего рода урожай собираешь.

Ольга, с грацией балерины Мариинского театра в экспериментальной постановке, плавно изменила позицию. Она оседлала его с уверенностью наездницы, покоряющей дикого скакуна. Её движения были медленными и дразнящими, словно под музыку, слышимую только ей.

– Знаешь, – прошептала она, начиная покачиваться, словно спелые колосья на ветру, – это как управлять комбайном. Главное – найти правильную скорость.

Её бёдра описывали круги с математической точностью, то ускоряясь до стремительного галопа, то замедляясь до ленивой поступи. Комбайнёр под ней стонал с напряжением человека, выращивающего новую сельхозкультуру.

Второй комбайнёр подошёл ближе, встав так, чтобы его бёдра оказались на уровне лица Ольги. Она подняла на него взгляд, полный озорства и желания.

– А ты, – промурлыкала она, – будешь моим вторым рычагом управления?

Не дожидаясь ответа, она наклонилась вперёд, её губы приоткрылись, принимая его с мастерством, достойным лучших традиций московского метрополитена – глубоко, основательно и с полной самоотдачей. Её язык двигался по спирали, создавая ощущения, от которых комбайнёр схватился за деревянную балку.

– Ох, мать честная! – выдохнул он. – Это ж как первый день уборочной страды!

Дашка, наблюдавшая за ними с хитрой улыбкой человека, знающего секрет вечного двигателя, решила внести свою лепту в эту симфонию плоти. С кошачьей грацией она перешагнула через лежащего комбайнёра, развернулась и медленно опустилась на его лицо.

– Товарищ механизатор, – пропела она, – покажи-ка, на что способен твой язык, кроме философских рассуждений о марках комбайнов.

Ответ последовал незамедлительно. Комбайнёр, словно вспомнив навыки точной настройки техники, принялся за дело с энтузиазмом первооткрывателя. Его язык двигался методично, как при проверке натяжения приводных ремней – тщательно, внимательно и с полным погружением.

Дашка извивалась, её движения становились хаотичными, будто она пыталась станцевать все части «Лебединого озера» одновременно. Её стоны смешивались со звуками, издаваемыми Ольгой, создавая дуэт, достойный экспериментальной оперы.

Баня превратилась в котёл чувственности, где четыре тела двигались в сложной хореографии, и каждое движение отзывалось эхом в других. Ольга продолжала двойной танец, сохраняя ритм и даря наслаждение обоим мужчинам. Её техника была безупречна: то глубоко погружаясь, заставляя стоящего комбайнёра хвататься за стену, то выпрямляясь и концентрируясь на движениях бёдер.

– Да… да… вот так! – выкрикивала Дашка, и её голос срывался на высоких нотах. – Ещё… не останавливайся!

Машка, забыв о роли банщицы, стояла с открытым ртом, а веник выпал из рук. Даже пар, казалось, замер в воздухе, наблюдая за этой вакханалией.

Первый комбайнёр, несмотря на занятость важной работой, умудрялся издавать звуки одобрения, вибрация которых дарила Дашке дополнительные ощущения. Его руки крепко держали Ольгу за бёдра, помогая ей поддерживать бешеный темп.

Кульминация приближалась неизбежно и величественно, как грозовая туча. Первым не выдержал стоящий комбайнёр. С криком, похожим на боевой клич древних воинов, он содрогнулся всем телом. Ольга приняла его дар с достоинством жрицы древнего культа, не прерывая своих движений на том, кто лежал под ней.

Дашка была следующей. Её тело выгнулось дугой, она схватилась за деревянные перила, и её крик эхом разнёсся по бане. Комбайнёр под ней продолжал работу с упорством стахановца, доводя её до пика снова и снова.

Ольга почувствовала волну наслаждения, поднимавшуюся из глубины всего её существа, похожую на цунами – сначала море отступает, а затем обрушивается с невероятной силой. Она закричала, её тело сотрясалось в экстазе, который, казалось, длился вечность.

Последним сдался первый комбайнёр. Его стон, приглушённый телом Дашки, прозвучал далёким громом. Тело напряглось, а затем расслабилось, будто из него выпустили весь воздух.

Четвёрка замерла в причудливой скульптурной композиции, тяжело дыша. Пар начал оседать, открывая картину полного изнеможения и удовлетворения. Дашка первой пришла в себя, слезая с лица комбайнёра с ленивой грацией сытой кошки.

– Ну что, товарищи, – прохрипела она, – кажется, мы только что изобрели новый метод повышения производительности труда.

Все рассмеялись устало и искренне. Когда Ольга соскользнула с комбайнёра и растянулась на лавке, её тело всё ещё подрагивало от отголосков наслаждения.

– Знаете, – философски заметил первый комбайнёр, вытирая лицо полотенцем, – если бы в колхозе так работали, мы бы все пятилетки за два года выполняли.

Машка наконец-то подняла веник и легонько стукнула его по плечу:

– Эх вы, теоретики! Практики, можно сказать, диалектического материализма!

Баня наполнилась смехом, паром и странным чувством товарищества, возникающим между людьми, разделившими нечто одновременно абсурдное и прекрасное.

Когда всё закончилось, они лежали на полках в изнеможении, а пар медленно рассеивался. Ольга, раскинувшись звездой, тихо смеялась удовлетворённым смехом.

– Знаете что? – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Советская власть многое у нас отняла, но умение получать удовольствие в самых неожиданных обстоятельствах – не смогла.

Михаил отложил камеру и подал ей полотенце:

– Философия постоптимизма в действии.

– Пост-что? – переспросил один из комбайнёров.

– Неважно, – махнула рукой Ольга. – Важно, что мы живы, и у нас есть эта баня. И ещё мы есть друг у друга.

Машка собрала веники, Дашка поправила влажные волосы. Комбайнёры, всё ещё слегка ошеломлённые, начали одеваться. Михаил смотрел на Ольгу и думал, что ревность – слишком мелкое чувство для того космического абсурда, в котором все они оказались.

Через месяц, когда фильм был смонтирован, а за стенами кипела Олимпиада-80, в посольстве Муамбы началась подпольная премьера «Комбайнёров любви». Москву переполняли иностранцы и официальные мероприятия, а здесь, за тяжёлыми шторами и закрытыми дверями, расцветала другая жизнь, где главными героями были не спортсмены и рекорды, а ржавые комбайны и советские механизаторы.

Советские гости – торговцы, чиновники, партийные функционеры – осторожно пробирались в посольство, будто разведчики в глубоком тылу. Каждый нервничал и озирался, хотя прекрасно знал, зачем он здесь и что именно его ждёт.

– Ты точно уверен, что здесь показывают то самое? – шептал кто-то из прибывающих.

– Самое, то самое, товарищ, держись крепче за партбилет, – успокаивал другой.

Один из зрителей охнул и полез на четвереньках, растерянно шаря по ковру:

– Партбилет, партбилет уронил!

Зал сдержанно загудел от смеха и советовал не волноваться – партбилет обязательно найдётся, как и положено при социализме, случайно, но вовремя.

В кинозале, украшенном советскими и муамбийскими флагами, под портретами лидеров обоих государств, рассаживались гости. Толстый директор овощебазы застрял между рядами, и его вытаскивали общими усилиями. Кто-то язвительно заметил из глубины зала:

– Аккуратней, товарищи! Стулья – это международная собственность!

Зал снова загудел от хохота, а директор, красный от натуги и смущения, пробормотал:

– Ничего, я привык к тесноте. У нас и на овощебазе склады под завязку.

Алексей, исполнявший роль ведущего, вышел к экрану – важный и взволнованный одновременно. Поправив галстук, он объявил, слегка картавя от волнения:

– Товарищи! Сегодня вы увидите не просто фильм, а глубокое, можно сказать, проникновенное произведение советского искусства, вскрывающее… хм… скрытые резервы нашего сельского хозяйства.

– А почему премьера подпольная? – громко спросил кто-то из задних рядов.

Алексей, не моргнув, ответил:

– Потому что резервы глубоко скрыты и доступны не каждому.

Зал взорвался дружным смехом и окончательно расслабился, предвкушая показ.

Когда на экране появилась сцена секса на комбайне, зрители вздрогнули от напряжения. Камера двигалась плавно, словно сама была участницей действа. Катя с обнажёнными плечами и поднятыми волосами поднималась по ступенькам в кабину, где её ждал Ваня – загорелый, мускулистый, больше похожий на античного кузнеца, чем на комбайнёра. Их тела соприкасались, будто передавая друг другу энергию пашни и тепло чернозёма. Стон Кати разнёсся по кинозалу, словно звук флейты в пустом актовом зале сельского ДК. Камера зафиксировала, как она оседлала Ваню, и зрители затаили дыхание, будто наблюдая открытие нового физического закона.

Реакция была разной: кто-то покраснел и закусил губу, кто-то снял очки, чтобы их протереть, хотя они и не запотели. Комсомолки снова прикрыли глаза ладонями с щелями между пальцами. Пожилой снабженец серьёзно прошептал: «Вот она, переработка сельхозсырья». В дальнем ряду кто-то фыркнул, вызвав цепную реакцию приглушённого смеха. Но когда в кадре прозвучало: «Комбайн любит ласку», зал взорвался хохотом – сначала неловким, затем оглушительным, с ударами по коленям и икотой. Кто-то выкрикнул: «Такое не напишешь в заявке на финансирование!» – и зал аплодировал стоя, будто их освободили от идеологической диеты.

– Вот это да! Никогда бы не подумала, что комбайн настолько универсален! – восхищённо шепнула зрительница.

– Это и есть механизация сельского хозяйства в её высшей форме, – философски ответила другая.

В самый напряжённый момент плёнка оборвалась. Сергей, отчаянно ругаясь, принялся чинить проектор.

– Срочный перерыв! – объявил Алексей и, чтобы избежать неловкости, попросил кого-нибудь выступить.

Из зала поднялся известный в узких кругах сатирик – невысокий, плотно сбитый, с чуть лысеющей макушкой и ехидными глазами, всегда прищуренными, словно искал в происходящем подвох. Его круглая голова напоминала телеграфный аппарат, улавливающий нелепости жизни. Серый костюм выглядел так, будто пережил не одну редакционную чистку и пару идеологических кампаний. Бархатный, ироничный голос звучал, словно из ламповой радиоточки. Вычеркнутый из всех литературных списков за «чрезмерную любовь к бюрократическим документам и нижнему белью», он вышел на импровизированную сцену и начал монолог:

– Товарищи! Я не просто работаю в отделе по борьбе с бездуховностью – я ею живу! Меня не возбуждают ни женщины, ни мужчины, даже бланки строгой отчётности. Меня возбуждает графа «Примечания», оставленная пустой, но с огромным потенциалом!

Публика засмеялась, а он продолжил:

– Я не знаю, что такое любовь, но знаю, что такое тройное согласование по линии отдела, секции и отдела контроля за секцией!

Смех нарастал, и сатирик мечтательно добавил:

– Однажды я остался с актом приёма-передачи тет-а-тет. Подписал его четырьмя подписями – за себя, за начальника, за приёмную комиссию и за чувство вины.

Зал взорвался аплодисментами и смехом. Комсомолка в первом ряду удивлённо зашептала соседке:

– Это же тот самый, который про «ящики и интим» в Самиздате писал!

Сергей наконец починил проектор и дал сигнал продолжать. С облегчением публика снова устремила взгляды на экран.

Сцена в бане разворачивалась с почти гипнотической силой. Камера скользила сквозь пар, где тела казались призрачными, словно в сказке, не одобренной Главлитом. Комбайнёры двигались с торжественной сосредоточенностью людей, занятых великим делом, а Ольга, Машка и Дашка дирижировали коллективным хозяйством страсти. Веник Машки взлетал с точностью метронома, удары пара ложились ритмично, и кто-то в зале шепнул: «Это же настоящая партитура».

Публика не смеялась – зал погрузился в плотное молчание, будто участвовал в древнем обряде. Комсомолки одновременно краснели и вытягивали шеи. Представитель снабженческого аппарата достал блокнот и начал делать пометки. Директор овощебазы, вытирая пот, прошептал соседу:

– Вот это пропарка по пятилетке!

Когда сцена достигла кульминации, и вся баня на экране заполнилась стонами, по залу разнёсся глухой вздох – аудитория поняла, что увидела нечто необратимое.

– Ну, товарищи, после такого даже партийные взносы хочется сдавать досрочно! – громко сказал кто-то.

Фильм завершился. На экране остался только пар и удовлетворённые лица героев. В зале грянул шквал аплодисментов, зрители вскочили со своих мест.

– Браво комбайнёрам! Браво дояркам! – звучали восторженные крики.

Один из зрителей торжественно поднял руку и заявил:

– Товарищи, предлагаю включить баню в программу обязательной подготовки комбайнёров!

Смех, аплодисменты и одобрительные выкрики поддержали предложение. Алексей наклонился к Михаилу и прошептал с облегчением:

– Теперь точно успех. Это даже не кино, а инструкция к счастью.

Премьера завершилась глубокой ночью. Расходясь по домам, зрители чувствовали сопричастность к чему-то важному – безумному, новому, абсурдному, но человечному и живому. Но самое главное – никто из них уже никогда не сможет смотреть на комбайн как прежде.

Глава 2. Овощной контракт

Михаил, Сергей, Алексей, Ольга и Катя собрались в квартире Михаила за столом, заваленным купюрами – выручкой от премьеры «Комбайнёров любви». В комнате витал запах кофе, смешанный с дымом сигарет, и ощущалась лёгкая, звенящая эйфория.

Сергей сосредоточенно и деловито пересчитывал деньги, едва шевеля губами. Купюры шелестели в его пальцах, словно попадая в некий тайный архив. Остальные с трудом сдерживали улыбки, наблюдая эту бухгалтерскую церемонию.

Алексей вытянул шею и театрально вздохнул:

– Серёг, пока ты считаешь, деньги уже успеют обесцениться. Пошевеливайся!

Оператор спокойно поднял взгляд и, не торопясь, отложил пересчитанную стопку:

– Миш, тут ещё билеты с боковых мест не учтены, – заявил он, игнорируя Алексея. – Я же говорил: скамейки считать отдельно.

Михаил усмехнулся, откинулся на стуле и оглядел друзей с хитринкой в глазах:

– А теперь слушайте, товарищи кинематографисты. У меня появилась идея.

В комнате повисла тишина. Михаил выдержал паузу, словно дирижёр перед взмахом палочки, и буднично объявил:

– Нужно снять эротическую пародию на «Служебный роман».

Молчание длилось ровно секунды три, после чего все разом взорвались хохотом. Алексей поперхнулся кофе, Катя спрятала лицо в ладонях, а Ольга сквозь смех выговорила:

– Боже, Миша, куда ты хочешь встроить эротику в эту советскую классику?

Михаил спокойно пожал плечами:

– Анатолий Ефремович придёт устраиваться к Людмиле Прокофьевне со специальным заданием от профсоюза – повысить её удовлетворённость.

Друзья снова захлебнулись смехом. Сергей, включившись в игру, продолжил:

– Она ему строго: «Вы по служебному вопросу?» А он ей: «По самому что ни на есть интимно-служебному». И сразу по протоколу, прямо на столе секретаря.

– А секретаршу отвлечём на что-то техническое, – подхватила Ольга, закуривая и сдерживая очередной приступ смеха.

Катя оживилась, широко распахнув глаза:

– Представьте только, голосом Фрейндлих: «Новосельцев, что-то у вас дикция не та!» А он ей: «И вы сегодня не по ГОСТу, Людмила Прокофьевна!»

Алексей, вытирая слёзы, добавил почти без дыхания:

– А Шурочка входит невовремя со словами: «Людмила Прокофьевна, вам телеграмма!» И застывает от нарушения служебной дисциплины.

Отсмеявшись вместе с остальными, Михаил принял серьёзный вид и постучал карандашом по столу:

– Шутки шутками, но нужна площадка. Без павильона это останется лишь разговором в прокуренном кабинете, да и пародия слишком подвязана к оригиналу!

Когда веселье улеглось, Сергей перестал считать деньги и поднял взгляд:

– Точно, не на твоей же кухне снимать. Тут даже актёрам тесно, а оператор и вовсе ноги сломает.

Возникла короткая, мучительная пауза. Все смотрели на Михаила с ожиданием указаний. Тот нахмурился, затем вдруг озарился догадкой:

– Помните, на премьере в посольстве Муамбы был Владимир Фёдорович с овощной базы? Он ещё визитку оставил. Вот он-то и нужен!

Друзья переглянулись. Алексей снова прыснул от смеха:

– Ты в своём уме? Овощной ангар? Эротика среди кабачков и морковки? Михаил, ты гений!

Катя мечтательно закатила глаза:

– Там ящики, а на них… вы поняли, да? Интим среди социалистического овощеводства, очень концептуально.

Сергей вновь посерьёзнел, поглаживая подбородок:

– И правда, интересно. Антураж готов, реквизит под рукой. Лишь бы крысы не бегали под ногами.

Ольга улыбнулась, покачав головой:

– Тогда нужно больше ламп, иначе интим при тусклом свете Ильича будет так себе.

Смех вновь заполнил комнату. Михаил удовлетворённо откинулся на стуле:

– Завтра поеду договариваться с Владимиром Фёдоровичем лично. Думаю, коробка финского кофе, армянский коньяк и регулярный просмотр наших фильмов сделают своё дело. Глядишь, студия и появится.

Сергей кивнул и снова потянулся к деньгам:

– Название придумай сразу, чтобы рекламировать проще. Например, «Овощной роман» – двойной смысл и пикантность. Народ потянется.

Весёлое обсуждение прервал звонок в дверь. Все сразу притихли, переглядываясь напряжённо, словно школьники, застигнутые врасплох.

Михаил поправил воротник рубашки, неторопливо встал и пошёл открывать. На пороге стояла молодая девушка, тревожно переминаясь с ноги на ногу и глядя на Михаила широко распахнутыми глазами.

– Здравствуйте… Я от Фрола Евгеньевича. Он сказал, у вас пробы… в кино.

Её звали Елена Сидорова. Женщина яркая, природно-привлекательная: зелёные глаза, каштановые волосы, аккуратно зачёсанные назад, простая, но изящная одежда. В ней соединились внутренняя сила и ненавязчивая женственность, не выставленная напоказ, а будто случайно проявляющаяся между делом.

Двигалась она спокойно и уверенно, словно уже бывала здесь раньше, хотя фамильярности себе не позволяла. Говорила прямо, дипломатично, слегка иронично, как будто скрывала за этой лёгкой усмешкой усталость и накопленное годами разочарование. В её взгляде мелькнул профессиональный навык быстро оценивать мужчин, будто Елена уже привыкла к чужим взглядам и знала, как считывать их намерения. Не пытаясь понравиться, она притягивала взгляд сильнее любой наигранной позы.

Михаил тепло улыбнулся, жестом приглашая её войти, и произнёс с едва заметной иронией:

– Конечно, проходите. У нас тут творческое совещание. Присоединяйтесь, мы вам рады.

Осторожно переступив порог, девушка старалась не задерживать взгляд на разбросанных купюрах и удивлённых лицах новых знакомых. Михаил закрыл дверь, и квартиру вновь заполнил гул голосов и смеха, словно её появление дало старт новому приключению.

Девушка на мгновение замялась, неловко улыбнулась и негромко произнесла приветствие, будто не хотела тревожить общее веселье, или же вовсе собиралась развернуться и уйти. Но Михаил уверенно закрыл за ней дверь, отрезав пути к отступлению. Катя, уловив её замешательство, ласково указала на свободный стул рядом:

– Присаживайтесь, не стесняйтесь. У нас тут почти семейная атмосфера. Только дядя Серёжа деньги прячет, а так – все свои.

Елена села осторожно, поправила юбку и аккуратно сложила руки на коленях. Михаил с видом хозяина торжественно представил её компании:

– Друзья, это Елена Сидорова. С этого момента утверждаю её на роль секретарши Верочки в нашей грядущей картине по мотивам «Служебного романа». Поздравим!

Компания взорвалась дружными аплодисментами, будто вручалась награда на тайном кинофестивале. Елена смущённо улыбнулась и слегка покраснела от такого приёма. Ольга с ироничной ухмылкой наклонилась к Михаилу и спросила:

– С секретаршей понятно. А кто же исполнит роль Людмилы Прокофьевны? Только не Катя – слишком молода для начальницы.

Михаил слегка удивлённо приподнял бровь, затем внимательно посмотрел на Ольгу и улыбнулся с тонким прищуром:

– Тут даже обсуждать нечего. Оля, ты – единственная женщина, которая сможет убедительно изобразить начальственную строгость, скрывающую пылкую страсть. Людмила Прокофьевна – это ты, без вариантов.

Ольга распахнула глаза, будто такая перспектива была неожиданной, но уголки её губ тут же дрогнули в улыбке. Она поправила волосы и с притворным сожалением вздохнула:

– Конечно, Миша. Кто ещё сыграет суровую начальницу, мечтающую о любви на рабочем месте? Видимо, я слишком часто хмурюсь при твоём появлении.

Очередной взрыв смеха не дал Михаилу возможности ответить, и комнату снова наполнил весёлый шум. Однако вскоре веселье стихло, уступив место лёгкой задумчивости. Тишину нарушил Алексей, задумчиво постучав пальцем по столу:

– С Верочкой и Людмилой Прокофьевной разобрались. А кто будет Новосельцевым? Персонаж-то ключевой, не поручим же его кому попало.

Сергей, продолжая машинально перебирать деньги, пробормотал что-то невнятное, а Катя задумчиво водила пальцем по скатерти, будто решая судьбу кастинга. Вдруг лицо Алексея озарилось восторгом:

– Подождите-ка… У меня есть кандидат! Мой бывший учитель истории, Дмитрий Андреевич Тюрин. Он идеально подходит: возраст, кроткий характер, советский интеллигент – чуть помятый, но очень настоящий.

– Учитель истории? – прищурился Михаил. – Лёша, ты уверен, что он потянет такую роль?

Алексей решительно отмахнулся от сомнений:

– Абсолютно! Дмитрий Андреевич – стеснительный, рассеянный, интеллигентный. Настоящий Новосельцев! Ему даже играть не нужно – достаточно просто быть самим собой и немного удивляться происходящему.

Компания улыбалась, представляя эту картину. Сергей перестал считать деньги и подтвердил коротким кивком:

– Действительно, может сработать. Получится совершенно натуральный Новосельцев – без пафоса, один чистый стыд и неуверенность.

Алексей, почувствовав поддержку, окончательно воодушевился:

– Лично поговорю с Дмитрием Андреевичем. Завтра поеду и всё ему объясню. Убедить не составит труда, особенно если скажу, что роль ему идеально подходит.

Все снова рассмеялись, а Ольга, притворно возмутившись, заметила:

– Значит, мне предстоит интимный роман с бывшим учителем истории? Прелестно! Теперь боюсь в школу заходить – у меня же там сын учится, вдруг дразнить будут.

– Не переживай, Оль, ты и так уже легенда! – парировал Алексей, рассмешив её ещё сильнее.

Когда смех немного стих, Михаил решительно встал, взял со стола несколько купюр и, встряхнув плечами, заявил с воодушевлением:

– Итак, товарищи, идея утверждена. Пора действовать! Я отправляюсь на овощебазу к Владимиру Фёдоровичу. Там, небось, уже заждались кабачки, грезящие о большой кинематографической судьбе.

– Миш, ты хоть кабачки помягче выбирай, – вставил Сергей, – а то актёры жаловаться будут.

Веселье не утихало, пока Михаил не исчез за дверью, попрощавшись театральным жестом. Он оставил за собой ощущение эйфории и предчувствие чего-то по-настоящему великого и одновременно абсурдного. Друзья продолжали обсуждать детали будущих съёмок, не подозревая, что их шутки скоро станут реальностью нового приключения.

На овощебазу Михаил приехал ближе к полудню. Солнце успело разогреть асфальт до липкости. Высокие массивные ворота встретили Михаила скрипом, полным усталой настороженности, словно давно уже отвыкли открываться перед кем-то.

Михаил оглянулся в поисках помощи, но, как это обычно бывает в подобных местах, никого рядом не оказалось. Недолго думая, он упёрся плечом в створку, которая с неохотой поддалась, пропуская его внутрь овощного царства.

Из-за ящиков с капустой навстречу вышел Владимир Фёдорович – человек внушительного роста, лет пятидесяти с хвостиком, с глазами, которые читали собеседника быстрее, чем тот успевал понять самого себя. Его галстук комично застрял в молнии ватника, что странным образом сочетало офисную серьёзность с пролетарской простотой.

– А-а-а, Михаил! – Владимир Фёдорович протянул руку, улыбнувшись так, будто встречал старого знакомого, которому вчера одолжил деньги и теперь ждёт возврата. – Какими судьбами? На складской инвентарь поглазеть пришли, или решили меня в сценарий вставить?

Михаил улыбнулся, пожимая протянутую руку:

– Нет, Владимир Фёдорович, никаких сценариев. Просто подумал, может, найдётся у вас подходящее помещение для небольшого… культурного проекта. А ваша реакция на премьере – помню до сих пор. Вы тогда первым и громче всех смеялись.

– Было дело, – кивнул директор, пожимая плечами. – Признаюсь, кое-какие эпизоды даже вдохновили. Правда, жена всю неделю после этого подозрительно смотрела и допытывалась, почему я вдруг на овощебазе задерживаться стал. Чуть не подвели вы меня, Михаил.

Оба рассмеялись, направляясь к административному корпусу. Кабинет директора располагался в самом центре овощного мира, в небольшом здании, строгом и нелепом одновременно. Внутри пахло солёными огурцами, машинным маслом и густой бюрократической тоской. Радиола тихо хрипела голосом Марии Пахоменко про девчонок, стоящих в сторонке, которых здесь сроду не бывало.

Владимир Фёдорович жестом указал Михаилу на старое кресло, которое, похоже, скучало по советским трудящимся и лекциям о трудовой дисциплине.

– Так что же, Михаил, – директор положил руки на стол, как врач перед диагностикой. – Чем могу быть полезен, какие подвиги планируете совершить на моей овощебазе?

Михаил наклонился вперёд, понизив голос до доверительного тона:

– Нужен ангар с высоким потолком, чтобы кадры были широкие и размах чувствовался. И минимум свидетелей, сами понимаете: творчество – дело тонкое, не всякий зритель поймёт.

Директор медленно кивнул, выдержав небольшую паузу, хотя в глазах уже читалось полное понимание:

– Есть такой ангарчик, номер три. Правда, предупреждаю сразу: уже лет пять служит культурным центром местным крысам и сквознякам. Но потолок высокий, а свидетелей – только крысы и сторож Васька. Впрочем, он надёжный человек – никому ничего не расскажет, потому что всё время спит.

Михаил довольно улыбнулся, показывая, что условия его устраивают:

– Отлично! Крысы нам не помеха, а Ваську будить не станем. Главное, пусть не удивляется, если проснётся и увидит что-то необычное среди овощей.

Директор усмехнулся и чуть наклонился вперёд:

– Тогда условия простые. С вас – коробка финского кофе, бутылка армянского коньяка и еженедельный просмотр ваших, скажем так, художественно-философских творений. Мне тоже после трудового дня необходим культурный досуг.

Михаил, не раздумывая, протянул руку:

– Владимир Фёдорович, договорились. Будете нашим постоянным зрителем и первым критиком.

Директор крепко пожал руку и подмигнул:

– Учтите, Михаил, такой кинематографической судьбы наша овощная база ещё не знала. Не разочаруйте уж меня!

– Не разочаруем, – серьёзно ответил Михаил, подмигнув в ответ и направляясь к выходу из кабинета.

Оказавшись на улице, Михаил вдохнул полной грудью, чувствуя себя героем маленького дипломатического триумфа. Он остановился перед дверями ангара №3, внимательно их оглядел и произнёс задумчиво, с лёгкой иронией:

– Готовьтесь, милые кабачки и морковки, скоро станете звёздами советского кино. Главное, чтобы крысы по старой дружбе не потребовали процент от прибыли.

Решительно толкнув тяжёлую металлическую дверь, Михаил шагнул в полутёмный, холодный мир, где овощи и эротика должны были впервые слиться в абсурдном и дерзком союзе.

Ржавые петли двери отозвались резким, почти неприличным визгом, нарушив тишину промышленной окраины. Михаил вошёл в ангар, воздух которого был густ от земли, картофельной пыли и чего-то ещё – влажного, первобытного и живого.

Официальная версия осмотра ангара для людей несведущих, но проверяющих: поиск локации для агитационного фильма о трудовых подвигах. Настоящая цель была иной, но её знали лишь посвящённые.

Внутри ангар походил на индустриальную пещеру: высокие бетонные своды тонули в полумраке, а ряды деревянных контейнеров и мешков с овощами образовывали лабиринт теней. Сквозь грязные окна под потолком пробивались тусклые лучи света, вырисовывая косые линии в пыльном воздухе. Где-то в глубине капала вода, и этот мерный звук гулко разносился эхом.

Михаил медленно продвигался вдоль стен, профессионально оценивая пространство: углы для установки света, акустику, скрытые от посторонних глаз места. Место идеально подходило для съёмок – достаточно уединённое, но не настолько заброшенное, чтобы вызывать лишние подозрения. Михаил достал блокнот и стал делать пометки. Северная стена – хороший фон, да и фактура бетона создаст нужный контраст. Штабеля мешков сгодятся как естественные декорации. Главное – согласовать время, когда здесь никого не будет.

Неожиданный звук заставил Михаила замереть. Поначалу ему показалось, что это гуляет ветер, но нет – звук был слишком ритмичным, человеческим. Он осторожно закрыл блокнот и прислушался. Из глубины ангара, за штабелем мешков, доносилось тяжёлое дыхание, прерываемое сдавленными стонами.

Инстинкт требовал немедленно уйти, но любопытство подтолкнуло Михаила двигаться дальше – бесшумно и осторожно, словно кот. Опыт двух прожитых жизней приучил его оставаться незамеченным. Он обогнул штабель ящиков с морковью и увидел их.

На разложенном брезенте, поверх мешков с картошкой, двое слились в древнем танце. Грузчик, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти с огрубевшими руками, прижимал к себе женщину в синем рабочем халате фасовщицы. Халат был расстёгнут, обнажая белую комбинацию, задранную до самых бёдер.

Их движения были грубыми, почти животными, но в этой грубости была подлинная красота – красота чистой, необузданной страсти. Мужчина двигался мощно, каждым движением заставляя женщину выгибаться дугой и цепляться пальцами за мешковину. Пот блестел на его лбу, а тёмные волосы прилипли к вискам.

Женщине было около тридцати; лицо её было мягким, но уже огрубевшим от жизни и тяжёлой работы. Она запрокинула голову, обнажая белую шею. Губы её приоткрылись, и из них вырывались низкие, первобытные звуки. Ноги крепко обвивали талию мужчины, пятки упирались в поясницу, побуждая его двигаться глубже и сильнее.

Воздух вокруг них дрожал от жара тел. Запах пота смешивался с картофельной пылью и влажной мешковиной, образуя странный и пьянящий коктейль. Мужчина наклонился, губами касаясь ложбинки между грудей женщины, и она вздрогнула всем телом, выгнувшись ещё больше.

– Тише, – хрипло прошептал он, но в его голосе звучал скорее вызов, чем предостережение.

Она не сдержалась. Когда он сменил угол, нашёл нужное место, женщина задрожала и издала низкий, гортанный стон. Звук прокатился по ангару, отражаясь от стен, и вернулся эхом, усиленным бетонной акустикой.

Михаил наблюдал заворожённо. Он видел многое в прошлой жизни – дорогие оргии в элитных особняках, изысканные развлечения высшего общества. Но в этой сцене было что-то более подлинное и честное. Никаких масок и притворства. Просто двое людей, укравших миг счастья посреди серой советской повседневности.

Ритм их движений ускорялся. Когда мужчина опёрся руками о мешки по бокам от женщины, мышцы его рук напряглись до предела. Капли пота падали на вздымающуюся грудь женщины. Она подавалась навстречу каждому движению, её бёдра двигались в древнем танце, который тело знало само по себе.

Брезент под ними промок от пота, прилипая к коже. Грубая мешковина оставляла красные следы на её спине, но женщина не замечала этого, словно боль лишь усиливала наслаждение. Пальцы её запутались в волосах мужчины, притягивая его голову ниже. Их губы встретились в голодном, почти отчаянном поцелуе.

Михаил почувствовал, как его тело реагирует на эту сцену – жар поднялся снизу живота, участился пульс. Он сжал кулаки, удерживая контроль. Терять его нельзя – не здесь и не сейчас.

Женщина первой достигла пика. Тело её напряглось, выгнулось дугой. Из горла вырвался крик – негромкий, но такой силы, что Михаил ощутил вибрацию ангара. Мужчина зажал ей рот ладонью, но было поздно – звук уже улетел в пространство.

Несколько последних толчков – и мужчина последовал за ней. Тело его содрогнулось, он уткнулся лицом в её шею и сдавленно зарычал – звук скорее животный, чем человеческий.

Потом наступила тишина. Лишь тяжёлое дыхание нарушало покой ангара. Они лежали, не желая или не имея сил разъединиться. Женщина нежно гладила мужчину по влажной спине, её прикосновения были почти материнскими.

Михаил наблюдал несколько мгновений, испытывая одновременно неловкость от собственного присутствия и искреннее восхищение их неподдельной страстью. Особенно поразили его языки – движения губ и кончиков языков обоих любовников выглядели столь живописно и старательно, что Михаил невольно подумал, будто они репетируют давно отложенную, но наконец-то разрешённую сцену из запрещённого советского кино.

«Вот тебе и актёры, – усмехнулся Михаил про себя, чувствуя, как по лицу расплывается улыбка. – Такие таланты среди овощей пропадают!» Не удержавшись, он произнёс вслух достаточно громко, чтобы быть услышанным:

– Ну, товарищи, вы приняты!

Парочка одновременно вздрогнула и резко обернулась. В глазах грузчика на мгновение вспыхнуло недовольство, смешанное с испугом, но он тут же справился с собой, хмуро рассматривая незнакомца и прикрывая женщину, которая поспешно поправляла халат, избегая смотреть в глаза Михаилу.

– Извините, товарищ начальник, мы тут… – начал было грузчик, но запнулся, не найдя подходящего объяснения.

Михаил, спокойно подняв ладонь в примирительном жесте, слегка улыбнулся:

– Спокойно, товарищи, я вас не осуждаю. Наоборот, скажу прямо – такого реализма и эмоций я давно не видел. И если уж вы можете быть настолько естественными здесь, среди картошки и мешковины, то на настоящей съёмочной площадке вам вообще цены не будет.

Грузчик удивлённо вскинул брови, переглянувшись с женщиной, которая наконец осмелилась посмотреть на Михаила с осторожным интересом:

– На съёмочной площадке? В смысле, в кино что ли? – спросил он, постепенно осознавая, что наказания не будет.

Михаил кивнул, сохраняя доброжелательность и лёгкость тона:

– Именно так. Завтра заходите, обсудим детали. Поверьте, вам понравится.

Женщина тихо хихикнула, приободрившись и окончательно справившись с замешательством, а грузчик, скрывая улыбку, пробормотал уже совсем другим тоном:

– Ну, раз уж такой разговор, почему бы и не попробовать.

Он тактично отвернулся, позволив парочке привести себя в порядок. Пока они тихо переговаривались, приводя одежду в приличный вид, Михаил отошёл в сторону и задумчиво провёл рукой по мешку с картошкой.

«Идеальное начало, – подумал он. – Вот и первые новые звёзды нового кино. Голливуд рядом не стоял.»

Уже предвкушая, как будет пересказывать друзьям это яркое пополнение актёрского состава, Михаил вышел из ангара с победной улыбкой.

Вернувшись домой, он с видом полководца, взявшего неприступную крепость, сообщил друзьям о своей безоговорочной победе. Он с удовольствием описал переговоры с Владимиром Фёдоровичем, комично подчёркивая его суровый галстук, застрявший в молнии ватника.

– Представьте себе картину, – живо рассказывал он, разводя руками, – стою я в кабинете, вокруг огурцы, масло машинное и Пахоменко из радиолы на полную мощность. А Владимир Фёдорович мне говорит: «Учтите, Михаил, такой кинематографической судьбы наша овощная база ещё не знала». И я понял – место у нас золотое!

Все рассмеялись, но быстро стихли, позволяя ему говорить дальше:

– Но это ещё не всё, – продолжил Михаил, выдержав паузу. – Захожу в ангар, темно, пыльно, картошка, крысы бегают. И вдруг слышу звуки… не совсем складские. Продвигаюсь осторожно, и что вы думаете? Прямо на мешках, на брезенте грузчик с фасовщицей отмечают конец смены. Причём так отмечают – Тарковский обзавидовался бы таким крупным планам! А как языками работают – идеальная сцена для кульминации! Даже свет через окно упал, словно из софита.

Компания разразилась громким смехом. Катя уронила подушку, Алексей подавился чаем, а Сергей с серьёзным видом спросил:

– Надеюсь, ты предложил им контракт?

– Разумеется! – торжественно кивнул Михаил. – Сказал прямо: «Вы приняты! В ангаре снимать вам привычно, сценарий обсудим позже». Женщина хихикнула, а грузчик ответил, что у него смена, но ради репетиций он готов остаться. Я чуть не рухнул со смеху, но держался! В общем, актёрский состав у нас почти укомплектован. Осталось найти оператора, который не засмеётся во время дублей, – и строго посмотрел на Сергея.

Тот, не отрываясь от пересчёта денег, весело заметил:

– Судьбоносная встреча, Михаил. Теперь табличку повесим: «Культурный объект. Овощи не кантовать, эротический антураж не ломать!»

Смех вновь заполнил комнату. Катя, отсмеявшись, восторженно хлопнула по столу:

– Представляю, как Владимир Фёдорович каждую неделю будет приходить на просмотры наших шедевров. Он ведь жену приведёт, чтобы дома не скандалила! Семейный кинопросмотр на овощебазе – новая советская традиция!

– Особенно учитывая твои планы на эротический подтекст, – многозначительно подняв бровь, добавила Ольга. – Представьте, приходишь ты за картошкой, а там тебе эротическое кино с твоей начальницей. Причём в роли начальницы я!

– Не беспокойся, Оль, – успокоил Алексей, притушив смех. – У тебя роль важная, благородная. Людмила Прокофьевна – не шуточки, это серьёзный образ, а твои строгие взгляды уже легендарны.

Катя с наигранной серьёзностью процитировала:

– Представьте, приходит Людмила Прокофьевна в бухгалтерию и голосом Ольги говорит Новосельцеву: «Товарищ Новосельцев, вы нарушили мой трудовой ритм!»

Ольга подхватила, кокетливо грозя пальцем:

– А он ей: «Простите, Людмила Прокофьевна, хотел повысить вашу производительность и лично заняться вашим трудовым вдохновением!»

Компания согнулась от хохота, а Алексей со слезами на глазах повторял:

– Гениально! Оля, Катя, записывайте эти реплики, потом не вспомните!

Новенькая девушка, до этого тихо наблюдавшая за всеми, робко улыбнулась, почувствовав себя почти своей в этой необычной компании. Ольга заметила её и дружески подмигнула:

– Леночка, ты у нас Верочка, секретарша. Будешь милой и игривой, но строгой настолько, чтобы все боялись предложить тебе кофе вне очереди.

– Но с тайной мечтой о служебном романе, – важно добавила Катя, – это важный аспект!

– И обязательно сделай умное лицо, чтобы сразу было ясно: Верочка со скрытым подтекстом.

Елена смущённо рассмеялась, прикрыв лицо ладонями:

– Постараюсь соответствовать вашим ожиданиям. Интеллектуальный подтекст – это моё.

Комнату накрыла новая волна смеха. Алексей внезапно вспомнил о завтрашних планах и, хлопнув себя по лбу, серьёзно объявил:

– Чуть не забыл! Завтра иду к Дмитрию Андреевичу Тюрину, моему бывшему учителю истории. Буду уговаривать его сыграть Новосельцева. Пожелайте мне удачи, товарищи кинематографисты!

Друзья тут же принялись давать шуточные советы. Михаил, вдохновлённо протягивая руку, произнёс:

– Лёша, сразу объясни, что его имя золотыми буквами войдёт в историю советского кино! Только про овощебазу не упоминай – вдруг испугается.

Сергей усмехнулся и добавил:

– И намекни, что это не просто роль, а вклад в культурное развитие всей страны. Маленький личный подвиг.

Алексей поправил рубашку и торжественно ответил:

– Шутки шутками, а Дмитрий Андреевич – человек интеллигентный. Его надо тонко подготовить, объяснить, что роль требует глубокого понимания психологии советского служащего, заплутавшего в бюрократическом лабиринте.

– Главное, уточни, что это комедия, – подхватила Катя, – а то он запутается в мыслях и правда начнёт переживать.

Ольга хитро улыбнулась:

– И сразу скажи, что его главный служебный роман случится именно со мной. Пусть морально подготовится.

Компания снова разразилась смехом. Алексей поднял руки, сдаваясь:

– Всё, понял! Завтра беру дипломат, серьёзный вид и иду просить руки Дмитрия Андреевича для нашего искусства.

Веселье стало ещё громче. Атмосфера в квартире Михаила была наполнена радостным возбуждением, и даже новенькая девушка уже полностью погрузилась в происходящее, явно не жалея, что пришла. Друзья продолжали обсуждать комичные сценарии, чувствуя себя на пороге яркой и дерзкой авантюры.

Наступил вечер, и компания постепенно стала расходиться, провожая друг друга последними шутками и ленивыми прощаниями. За окном давно стемнело, а в квартире постепенно воцарилась тишина, в которой ещё ощущался шёпот недавнего веселья. Михаил и Ольга остались одни, словно актёры, которых специально оставили на сцене после спектакля, когда занавес уже опущен, а зрители не хотят расходиться, пытаясь уловить последние эмоции.

Они долго смотрели друг на друга молча – слова казались лишними. Михаил осторожно коснулся руки Ольги, провёл ладонью по её плечу и едва ощутимо коснулся волос. Она тихо вздохнула и прикрыла глаза. Это было несказанное вслух приглашение, которое оба приняли без колебаний. Он медленно притянул её к себе, и их губы встретились одновременно мягко и настойчиво, словно вспоминая давно знакомый вкус.

Дыхание Ольги участилось, губы раскрылись навстречу его поцелую с нежной страстью, будто это был их последний вечер, шанс полностью отдаться чувствам. Михаил бережно подхватил её на руки и отнёс на кровать, ощущая, как трепещет её тело, как едва уловимо напрягаются и расслабляются мышцы в ожидании близости.

Положив её на кровать, он замер, разглядывая её лицо, освещённое тусклым светом ночника, и волосы, разметавшиеся по подушке. Затем губы его медленно двинулись вниз, оставляя лёгкий влажный след на шее, скользнули по линии ключиц, касаясь кожи с трепетной нежностью. Она тихо застонала, выгибаясь, позволяя ему продолжить путь по знакомой только им двоим тропинке.

Его губы ласково исследовали каждый изгиб её тела. Дыхание становилось глубже, жарче, словно он навсегда впитывал её стоны и аромат. Когда губы достигли самого сокровенного, Ольга задрожала, подаваясь навстречу его ласкам.

Его язык двигался неторопливо, уверенно, рисуя невидимые узоры наслаждения, погружая её сознание в сладкий дурман. Она дышала прерывисто, её грудь поднималась и опускалась в такт его движениям, а стоны становились всё громче и настойчивее.

Когда Ольга приблизилась к пику наслаждения, Михаил медленно поднялся. Его дыхание смешалось с её дыханием, и он вошёл в неё с медленной, глубокой нежностью, пронзившей обоих. Их тела двигались синхронно, словно отражая друг друга, создавая ритм, в котором каждый вздох был гармонией.

Движения становились увереннее, страстнее, комната наполнялась шёпотом, стонами и дыханием, образуя свою собственную мелодию. Взгляды встречались и растворялись, губы снова и снова искали друг друга, не в силах насытиться близостью.

Постепенно напряжение достигло кульминации, пока воздух вокруг словно дрожал в ожидании финала. Михаил почувствовал, как Ольга мягко отстраняется, и, следуя её безмолвному желанию, позволил ей изменить положение. Теперь её губы и язык взяли инициативу на себя, завершая близость с той особой чувственностью и уверенностью, которая была свойственна только ей.

Её губы касались его кожи с мягкостью и жаром, язык двигался с таким изяществом и настойчивостью, что Михаил оказался на грани сознания и реальности, полностью отдавшись её власти. Когда всё же настала кульминация, он застонал, низко, сдавленно, будто внутри него что-то сорвалось. А она в этот миг жадно, с нежной решимостью, проглатывая его самое сокровенное, словно хотела сохранить его внутри навсегда – с каждой каплей, с каждым стоном, с каждым дрожащим эхом, наполнявшим комнату звуками тихой радости и освобождения.

Они ещё долго лежали рядом, переплетённые, дыша счастливо и тяжело, пока реальность постепенно возвращалась, забирая с собой ту особую магию, которая принадлежала только им. Но это уже не имело значения. Сейчас существовали лишь они двое, тепло их тел и дыхание, звучащее тихим, умиротворённым эхом недавно завершившейся симфонии.

Когда дыхание восстановилось, а тишина снова заняла комнату, Ольга с улыбкой прищурилась и подтолкнула Михаила локтем, убирая с лица прядь тёмных волос:

– Слушай, Миш, а тебе не неловко, что я на площадке занимаюсь любовью со всеми подряд? У нас ведь с тобой уже целая производственная драма получается.

Михаил лениво раскинулся на кровати, разглядывая потолок так, будто размышлял о чём-то вселенски важном, и театрально вздохнул:

– Оля, дорогая моя, ты забываешь самое главное. У нас же кино! А кино – это не просто удовольствие, это настоящая советская работа. Ты разве спрашиваешь токаря, ревнует ли он свой станок к мастеру соседнего цеха? Нет, конечно. Вот и тут то же самое. Искусство требует жертв, а актёрская профессия – это комплекс производственных обязанностей.

Ольга звонко рассмеялась, толкнула его плечом и снова устроилась рядом, внимательно изучая лицо Конотопова, будто искала признаки лукавства:

– Вот не верится мне, Михаил Борисович, что ты совсем не ревнуешь. Мне-то, знаешь ли, было бы неприятно увидеть тебя в объятиях какой-нибудь доярки, особенно если она перепутает тебя с комбайном и проявит излишний производственный энтузиазм.

Михаил задумчиво погладил себя по подбородку и иронично ответил:

– Ну, во-первых, доярки пока не предвидится. А во-вторых, даже если бы такое и случилось, я подхожу к делу исключительно профессионально и строго. Мы же с тобой люди просвещённые и творческие, наше искусство выше мелких бытовых дрязг и ревности.

Ольга снова рассмеялась, подперев щёку ладонью и заглянув ему в глаза с притворным подозрением:

– Ах вот как? Ты у нас теперь выше всего этого? Просветлённый товарищ получаешься, буддист советского кинематографа!

Михаил театрально приложил руку к сердцу:

– Могу заверить тебя совершенно искренне: дай мне хоть сотню сисястых доярок – никогда тебя не променяю. И в самых пикантных сценах я всегда рядом как товарищ, режиссёр и партнёр.

Ольга притворно обиженно отвернулась:

– Вот оно как! Значит, я всё же в массовке с механизаторами и комбайнёрами участвую? Приятно осознавать такое доверие режиссёра!

– Оля, что ты, – с улыбкой оправдывался Михаил, притягивая её обратно к себе, – у нас задача не просто кино снять, а потрясти зрителей до глубины души. И только ты подходишь для этой серьёзной и ответственной роли.

Ольга ласково улыбнулась, но решила поддразнить его ещё немного:

– Значит, мне теперь потрясать советскую аудиторию? Спасибо, удружил! А если кого-нибудь потрясу настолько, что у него проблемы со здоровьем начнутся, кто отвечать будет?

– Ну что ты, дорогая, – притворно обеспокоился Михаил, – каждому зрителю валерьянки и корвалола нальём. А для особо чувствительных напишем в титрах: «Просмотр фильма может быть опасен для морально неподготовленных».

Ольга снова рассмеялась, ткнув его пальцем в грудь:

– Эх ты, режиссёр! Всегда найдёшь ответ. Но поверь мне: дай мне хоть тысячу комбайнёров, хоть десять тракторных бригад – я тебя ни на кого не променяю.

Михаил тихо засмеялся и шепнул с притворной серьёзностью:

– Тогда вопрос решён окончательно. Завтра в сценарий внесём поправку, что главная героиня остаётся верна своему режиссёру. Пусть вся страна знает, что настоящие советские женщины выбирают только интеллигентных кинематографистов вроде меня.

Они снова рассмеялись и долго ещё шутили, представляя комичные ситуации будущих съёмок.

Ольга заснула первой – ровно и мирно, как засыпают люди, знающие, что завтра их ждёт что-то приятное. Михаил осторожно выбрался из постели и босиком прошёл по прохладному паркету, будто проверяя, не исчезнет ли внезапно эта уютная, нелепо-прекрасная реальность, созданная ими за последние недели.

Подойдя к окну, он некоторое время молчал, разглядывая ночную Москву, раскинувшуюся перед ним океаном огней. Город казался живым существом, дышащим, светящимся, шепчущим тысячи историй – о простых людях, случайных встречах и нежданных мечтах. В этот миг Михаил ощутил себя частью чего-то значительного, большого и одновременно смешного.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу, он невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри пробуждаются новые идеи – яркие, дерзкие, полные жизни и абсурда. Сценарии и сюжеты вспыхивали перед глазами, словно кадры фильмов, ещё не снятых, но уже ставших легендарными. Михаил вздохнул с удовлетворением, окончательно убедившись, что всё идёт именно так, как и должно.

Стоя у окна и вглядываясь в калейдоскоп ночных огней, Михаил мысленно перенёсся обратно в ту жизнь, где он был всесильным и безжалостным олигархом, распоряжавшимся чужими судьбами и живущим строго по графику без права на ошибки. Он представил эти роскошные офисы, бессмысленные совещания и тяжёлый груз ответственности, который постепенно превращал его в машину, лишённую простых человеческих радостей.

Конотопов тихо усмехнулся, подумав, как отреагировал бы прежний Михаил Борисович, узнав, что его новая версия снимает дерзкую эротическую пародию в советском ангаре среди кабачков и морковки.

«Вот тебе и жизнь, – подумал Михаил, покачав головой, – вещь, оказывается, совершенно непредсказуемая. Кто бы мог представить, что вместо банков, оффшоров и бесконечных совещаний я буду радоваться старому ангару, пыльным овощам и нелепым любовным сценам на киноплёнке?»

Он снова посмотрел на город – знакомый и одновременно загадочный, полный возможностей и тайн, которые ждали смелых и немного безумных людей вроде него. Москва дышала вдохновением, растекавшимся по улицам и переулкам, наполняя головы дерзкими и абсурдными идеями.

– Готовьтесь, товарищи зрители, – прошептал Михаил, усмехнувшись своему отражению в стекле, – скоро вы увидите такое, чего советская власть не могла себе представить даже в страшном сне.

Он решительно закрыл окно, словно поставив точку в долгой истории своей прежней жизни. Повернувшись в комнату, Михаил почувствовал себя лёгким и странно счастливым – как ребёнок, которому подарили игрушку, о существовании которой он даже не подозревал.

Михаил осторожно лёг рядом с Ольгой и с облегчением закрыл глаза, чувствуя, как его накрывает волна уверенности и спокойствия. Перед мысленным взором мелькали кадры будущих фильмов, и он внезапно понял, что теперь никто и ничто не сможет помешать ему воплотить самые дерзкие и невероятные мечты.

«Теперь, – шепнул он в темноту, улыбнувшись себе, – теперь это уже точно кино».

Эти слова прозвучали в тишине с такой уверенностью, будто всё уже было отснято и жило своей жизнью на секретных ночных показах, о которых никто не знал, но мечтал попасть.

Засыпая, Михаил вдруг подумал, что, если бы год назад ему сказали, будто он окажется в Москве восьмидесятых, будет снимать эротические пародии на советские фильмы и заниматься любовью с женщиной, которая в прошлой жизни была бы для него простым, самым простым человеком, он рассмеялся бы прямо в лицо этому фантазёру и посоветовал бы ему лечиться.

Но теперь это была реальность – смешная, абсурдная, но оттого ещё более прекрасная и захватывающая. Михаил впервые за долгое время чувствовал себя полностью счастливым и абсолютно уверенным в деле, которым занимался.

И уже почти заснув, бывший олигарх иронично сказал сам себе:

«Ну что, Михаил Борисович, вот тебе и новая жизнь, полная творчества, комедии и невообразимых приключений. Не подведи уж, товарищ режиссёр, зрители такого разочарования не простят».

С этой мыслью он уснул – крепко и спокойно, как засыпают люди, знающие, что завтра их ждёт что-то удивительное, весёлое и невероятно увлекательное.

Глава 3. Служебный разврат

Алексей шёл к школе с настроением дипломата, которому поручили тонкое задание. Уже издали старое здание, слегка облупленное и насквозь пропитанное запахом краски, мела и столовских котлет, вызвало лёгкую ностальгию и почти детское волнение. Внутри привычно царила сонная тишина перемены, и даже вечная вахтёрша Валентина Фёдоровна с видом всезнающего оракула тихо листала толстый том «Войны и мира».

Увидев гостя, та с тихим вздохом подняла взгляд поверх очков и слегка нахмурилась:

– Лёша, надеюсь, сегодня без революций и прочих художественных эксцессов?

Алексей шагнул навстречу с обезоруживающей улыбкой:

– Исключительно мирная миссия, Валентина Фёдоровна. Мне бы Дмитрия Андреевича Тюрина застать между уроками. Вопрос деликатный и сугубо культурный.

Вахтёрша вздохнула и покачала головой:

– Культурный? Аккуратнее с ним. Тюрин у нас интеллигентный и переживательный, нервы у человека не железные.

Алексей понимающе кивнул и отправился дальше. Кабинет истории находился в самом конце коридора. Сквозь приоткрытую дверь уже можно было увидеть фигуру Дмитрия Андреевича: не грузный, слегка сутуловатый, с растрёпанными волосами и старыми очками, из-за которых учитель постоянно щурился, он задумчиво перебирал стопку исписанных тетрадей.

– Дмитрий Андреевич, добрый день! – Алексей вошёл бодро и театрально развёл руки, словно приветствуя давно не виденного друга.

Тюрин вздрогнул, резко поднял глаза и, узнав гостя, настороженно вздохнул:

– Алексей, здравствуй… Что-то ты подозрительно весел. Случилось что?

– Случилось, Дмитрий Андреевич, ещё как случилось! Но исключительно хорошее. – Алексей уверенно присел напротив. – Дело невероятной важности, без вас никак. Роль будто специально для вас написана!

Тюрин откинулся назад, тревожно всматриваясь в гостя:

– Роль? Какая ещё роль? Я ведь учитель истории, а не артист драмтеатра.

Алексей слегка наклонился вперёд и понизил голос до заговорщического шёпота:

– Дмитрий Андреевич, вы вылитый Новосельцев! Та же интеллигентность и очаровательная растерянность. Мы решили снять лёгкую пародию на фильм, сатирическую и юмористическую, и ваша роль – главная!

Тюрин замахал руками, словно отгоняя наваждение:

– Алексей, помилуй! Я человек серьёзный, учитель! Какая пародия? Это совершенно невозможно!

Но гость терпеливо дождался конца возмущения и проникновенно продолжил:

– Дмитрий Андреевич, дослушайте: фильм будет немного пикантным, с лёгкими элементами эротики.

Тюрин побагровел, резко вскочил и ударил кулаком по столу, отчего стопка тетрадей едва не рухнула на пол:

– Эротики?! Ты в своём уме? У меня репутация, авторитет! А ты предлагаешь мне сняться в пошлости?

– Дмитрий Андреевич, я прекрасно вас понимаю и разделяю переживания, – мягко продолжил Алексей. – Именно поэтому я лично гарантирую абсолютную конфиденциальность. Всё будет максимально художественно, почти классика советского кинематографа. Тонко и культурно.

– Прекрати это безобразие! – перебил Тюрин, размахивая руками. – Ты совсем меня не слушаешь. Я могу лишиться работы, уважения коллег и учеников!

Алексей выдержал паузу и медленно достал из внутреннего кармана конверт, осторожно положив его перед учителем на стол:

– Дмитрий Андреевич, я понимаю серьёзность вопроса. Поэтому предусмотрен достойный гонорар. Вот ваш аванс. Просто загляните в конверт. Без обязательств.

Тюрин замер на мгновение, затем медленно опустился в кресло и осторожно открыл конверт. Он резко втянул воздух, забыв про своё возмущение:

– Алексей… – почти шёпотом произнёс учитель, поправляя очки и моргая от волнения. – Тут какая-то ошибка?

– Ошибки нет, Дмитрий Андреевич. Мы ценим ваш талант и понимаем, на какие жертвы вы идёте. Это аванс, сумма удвоится после съёмок. Может, ещё раз подумаете?

Тюрин глубоко вздохнул, потёр лоб дрожащими пальцами и, отводя глаза в сторону, тихо пробормотал:

– Я… наверное… всё-таки подумаю. Но если хотя бы намёк на чрезмерность…

– Торжественно обещаю, всё будет прилично и культурно, – Алексей уверенно пожал руку учителю и широко улыбнулся, понимая, что решение уже принято, хоть вслух Тюрин этого пока не произнёс.

Сумерки осторожно проникли в небольшую квартиру Михаила, наполнив её театральным полумраком, в котором фигуры казались чуть нелепыми и таинственными. Вокруг стола собралась привычная компания, объединённая любовью к творческому риску и тонкому абсурду: Сергей сосредоточенно настраивал сложную аппаратуру, Ольга с любопытством наблюдала за происходящим, а Алексей осторожно вводил в этот круг явно взволнованного и растерянного Дмитрия Андреевича Тюрина.

Михаил встал во главе стола и окинул собравшихся цепким взглядом, словно проверяя боеготовность своей маленькой армии.

– Итак, друзья, что мы имеем? Бесценную классику советского кино, любимый фильм «Служебный роман». Но наша версия придаст ему новый оттенок. Свежий, слегка пикантный, с доброй иронией над советскими производственными отношениями.

Он сделал паузу, давая всем привыкнуть к идее, и продолжил проникновеннее:

– Аккуратно, с уважением, но откровенно доведём отношения героев до логического завершения. Лёгкая эротика, но с юмором и сатирой. Это будет совершенно новый уровень советского кинематографа.

Услышав слова про эротику, Дмитрий Андреевич нервно кашлянул и вжался глубже в кресло, словно искал спасения. Ольга, улыбнувшись, бросила ему игриво:

– Дмитрий Андреевич, так это мы будем делать шпили-вили под камеру? Надеюсь, застенчивость не помешает естественности.

Тюрин густо покраснел и забормотал, поправляя очки:

– Нет-нет, Ольга, вы меня неправильно поняли… Я воспитанный человек, педагог, всё будет прилично…

Компания рассмеялась, окончательно разрядив атмосферу. Сергей, оторвавшись от настройки камеры, задумчиво оглядел гостиную и предложил:

– Миш, а почему бы нам не снять эпизод с балконом прямо здесь? Это добавит естественности, да и твой балкон вполне аутентичен – чисто советский, с геранью и банками для закаток огурцов.

Михаил критически прищурился и убедительно кивнул:

– Ты прав. Герань, огурцы – это же квинтэссенция советской романтики! У зрителя непременно ёкнет сердце. Снимаем здесь – и актёрам проще войти в роли.

Алексей нахмурился и вставил сомнение:

– Идея отличная, но хватит ли нам актёров? Эротика, юмор, балконные сцены – не перебор ли?

Михаил спокойно достал из кармана аккуратно сложенный листок, словно генерал, раскрывающий план операции:

– Вот список тщательно отобранных людей. Я всё предусмотрел. Проверенные актёры, которым по плечу любые абсурдные ситуации и роли. Можешь не переживать – состав идеальный.

Алексей взял список, пробежал глазами и уверенно согласился:

– Что ж, Михаил, ты прав. Всё готово, чтобы начать работать.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату стремительно вошла Катя, запыхавшись, свалила на диван сумки с одеждой, бутылки вина, старомодный портфель и очки в толстой оправе:

– Друзья, я принесла всё, что просили! Одежда, реквизит, алкоголь для вдохновения. Надеюсь, ничего не забыла, иначе снова придётся бегать.

Михаил одобрительно улыбнулся и принялся раздавать актёрам сценарии, сопровождая каждую пачку ёмким комментарием:

– Ольга, твоя задача – показать характер сильной женщины-руководителя, но с подавленным эротизмом. Дмитрий Андреевич, вы воплощаете нелепость, робость, беспомощность. Алексей, ты – катализатор абсурда, не бойся переигрывать и доводи комизм до предела.

Сергей привычно перемещался по комнате, проверяя свет, звук и ракурсы с профессиональной точностью.

Михаил, подводя итог, с удовлетворением сообщил:

– Директор овощебазы Владимир Фёдорович в курсе и завтра подготовит ангар для остальных сцен. Организационные вопросы решены, приступаем.

Все радостно зашумели. Михаил открыл принесённую Катей бутылку вина и торжественно предложил:

– Выпьем за успех, вдохновение и за то, чтобы наша маленькая комедия превзошла все ожидания!

Под дружный смех и звон бокалов команда Михаила начала путь к новому, абсурдному, но многообещающему творению.

На следующий вечер Сергей возился с камерой на балконе; ветер, играя с занавесками, создавал ощущение живой, естественной сцены. Михаил суетился вокруг актёров, поправляя костюмы с дотошностью перфекциониста:

– Так, очки съехали… Тюрин, сутультесь сильнее! Вы же затюканный статистик, а не гвардеец на параде!

Учитель послушно ссутулился, становясь классическим Новосельцевым – нескладным, нервным, готовым провалиться от одного взгляда начальницы.

Ольга Петровна стояла у балконной двери, застёгнутая на все пуговицы строгого серого костюма. Она глубоко дышала, входя в роль железной леди советской статистики. Катя помогла ей собрать волосы в тугой пучок, добавив образу необходимой строгости.

– Помните, – шепнула Катя, – вы Снежная Королева статистического управления. Ледышка, которую предстоит растопить нашему герою-любовнику.

– Герой-любовник, – нервно хихикнул Тюрин, услышав это. – Я скорее герой-мученик.

Алексей устроился в углу комнаты с блокнотом, готовый фиксировать удачные дубли и технические замечания. Остальные члены импровизированной съёмочной группы замерли у стены, стараясь не шуметь.

– Внимание, – скомандовал Михаил, отходя за камеру. – Сцена на балконе, дубль первый. Мотор!

Камера зажужжала, словно разбуженный улей. Тюрин и Ольга вышли на балкон, и ветер тут же взъерошил его аккуратно уложенные волосы, добавив образу естественной растрёпанности.

– Людмила Прокофьевна, – начал Тюрин дрожащим голосом, хватаясь за перила, словно они могли спасти его от неминуемого позора. – Я… я хотел с вами поговорить…

Ольга повернулась к нему с выражением арктической зимы на лице:

– Говорите, Новосельцев. Только быстро.

Тюрин сглотнул так громко, что Сергей поморщился, думая о качестве звука. Учитель начал мять в руках воображаемый платок, хотя по сценарию никакого платка не было:

– Вы… вы любите собирать грибы?

– Что?! – Ольга изобразила такое искреннее изумление, что даже Михаил за камерой едва сдержал восхищённый возглас.

– Г-г-риб-бы собирать… – Тюрин заикался так натурально, будто действительно стоял перед грозной начальницей, а не коллегой по подпольному кино. – П-п-подб-березовики, п-п-подосиновики, п-п-под… опята…

– Нет, – отрезала Ольга ледяным тоном. – Я к этому равнодушна.

– Это… Я вам искренне сочувствую, – Тюрин вытер вспотевший лоб, хотя на балконе было прохладно. – Это удивительно – собирать грибы, знаете… Это… Возьмем, к примеру, опят…

И тут произошло то, чего не ждал никто, включая самого Тюрина. Вместо того чтобы продолжить нести околесицу стоя, он вдруг опустился на колени перед Ольгой, продолжая бормотать:

– Они растут на пнях… Если придешь в лес…

Его руки, дрожа от волнения и адреналина, коснулись края её юбки. Ольга застыла, но не отстранилась – это было в сценарии, хотя выглядело настолько неожиданно, что Катя ахнула за кадром.

– …и тебе повезет с пнем, – продолжал Тюрин, осторожно приподнимая подол, – то можно набрать целую гору пней… ой, опят…

Его губы коснулись её колена через тонкий чулок. Ольга вздрогнула – прикосновение было одновременно нелепым и волнующим. Камера запечатлевала каждое движение, каждую эмоцию на её лице – от изумления через растерянность к чему-то более глубокому.

– Новосельцев, что вы делаете? – её голос дрогнул, теряя начальственную уверенность.

Но Тюрин уже вошёл в роль. Его поцелуи поднимались выше, к бёдрам, пока он продолжал бормотать свою грибную мантру:

– Подосиновики особенно хороши… после дождя… такие крепкие, упругие…

Ольга схватилась за балконные перила, её дыхание участилось. Строгая причёска начала распадаться, выпуская непослушные пряди. Она попыталась сохранить характер Калугиной:

– Новосельцев, немедленно прекратите! Это… это неподобающее поведение для советского служащего!

Но её протест звучал всё менее убедительно. Тюрин, воодушевлённый её реакцией, продолжал своё абсурдное восхождение, бормоча всё более бессвязно:

– А лисички… золотистые такие… растут семейками… тёплые, влажные после росы…

Его руки уже забрались под юбку, и Ольга не смогла сдержать тихий стон. Её колени дрогнули, и ноги слегка раздвинулись, давая ему больше доступа. Голова запрокинулась, открывая белую шею ветру.

– О господи, – выдохнула она, забыв о роли. – Что вы со мной делаете…

В комнате началось движение. Алексей, изображавший любопытного Самохвалова, подкрался к балконной двери. За ним потянулись Катя и остальные «гости», создавая комичную толпу подглядывающих.

Тюрин между тем достиг своей цели. Его язык коснулся самого сокровенного места через тонкую ткань белья, и Ольга вскрикнула, вцепившись в его волосы:

– Ах! Новосельцев! Вы… вы…

– Белые грибы, – пробормотал он невнятно, продолжая своё занятие. – Самые ценные… редкие… надо искать в особенных местах…

Толпа у двери ахала и хихикала. Сергей, забыв о своих операторских обязанностях, снимал с выражением полного восторга на лице. Михаил едва сдерживался, чтобы не расхохотаться – сцена получалась одновременно абсурдной и неожиданно эротичной.

Ольга уже не играла – её тело реагировало само. Она раздвинула ноги шире, позволяя Тюрину лучший доступ, и начала тихонько постанывать в такт его движениям. Юбка задралась почти до пояса, открывая вид на происходящее.

И в момент высшего напряжения, когда казалось, что Ольга вот-вот достигнет пика, она вдруг дёрнулась и закричала, как и полагалось по сценарию:

– Уберите его от меня! Немедленно!

Тюрин отшатнулся, растерянный и взъерошенный. Очки съехали набок, губы блестели, а в глазах плясали искры азарта. Он посмотрел на неё и произнёс коронную фразу:

– Вы сухая, Людмила Прокофьевна. Совсем сухая.

Ирония этих слов в данном контексте была настолько очевидна, что вся съёмочная группа не выдержала. Первым прыснул со смеха Алексей, за ним захихикала Катя, и скоро вся комната сотрясалась от хохота.

– Стоп! – крикнула вдруг Катя сквозь смех. – Стоп! Свет упал!

Действительно, одна из ламп с самодельным абажуром покосилась, бросая странную тень на балкон. Это стало удобным поводом для паузы – всем нужно было отдышаться и прийти в себя после увиденного.

Тюрин, всё ещё стоя на коленях, суетливо поправлял Ольге юбку и бормотал извинения вперемешку с грибными ассоциациями:

– Простите, Людмила Прокофьевна… я увлёкся… эти опята… то есть, бёдра… ой, то есть грибы… совсем запутался…

Раскрасневшаяся и растрёпанная Ольга не могла сдержать улыбку и погладила его по голове, будто нашкодившего ученика:

– Ничего, Новосельцев. Для первого дубля весьма убедительно.

– Убедительно? – Михаил наконец отлип от камеры. – Друзья, это было гениально! Тюрин, ты прирождённый эротический комик! А Ольга Петровна – просто браво!

Все захлопали, актёры смущённо поклонились. Сергей полез поправлять злополучную лампу, бормоча о надёжности креплений.

– Так, – деловито сказал Михаил, – перерыв пять минут. Поправим свет, освежим грим и снимем ещё раз. Теперь, когда все расслабились, получится ещё лучше!

– Ещё лучше? – простонал Тюрин. – Я не переживу ещё один такой дубль!

– Переживёшь, – подмигнула ему Катя. – Искусство требует жертв. А Людмила Прокофьевна, кажется, не против повторить урок грибоведения.

Ольга покраснела сильнее, но в её глазах плясали весёлые искорки. Первая сцена удалась на славу, и всем стало ясно: дальше будет только интереснее.

Старенький «Жигуль» Алексея подпрыгивал на ухабах подъездной дороги к овощебазе, отчего съёмочная группа подлетала, словно картошка в кузове грузовика. Серое августовское утро окутывало окраины Москвы промозглым туманом, придавая индустриальному пейзажу вид декораций к фильму о конце света.

– Романтичное место, – иронично заметил Сергей, прижимая сумку с камерой. – Прямо ощущается аромат большого искусства. И капусты. В основном капусты.

У ворот их ждал Владимир Фёдорович – крупный мужчина в телогрейке, с лицом человека, всю жизнь решавшего нерешаемые задачи советского овощеснабжения. Он нервно потирал руки и озирался, словно ожидая внезапной ревизии.

– Алексей! – воскликнул он с наигранной радостью. – И товарищи киношники! Добро пожаловать в наше скромное овощехранилище!

Команда выбралась из машины и огляделась. База была типичным образцом советской промышленной архитектуры: серые бетонные ангары, штабеля деревянных ящиков и вездесущий запах квашеной капусты и гниющей картошки.

– Спасибо, что согласились помочь, – дипломатично сказал Михаил, пожимая влажную от волнения руку директора.

– Да что вы, какая помощь! – Владимир Фёдорович явно репетировал эту фразу. – Мы всегда рады поддержать… э-э… культурные инициативы. Образовательное кино о правильном хранении овощей – это же так важно для народного хозяйства!

Алексей похлопал его по плечу, словно старого друга:

– Вот именно, Владимир Фёдорович. Образование – наше всё. Покажите, что вы для нас подготовили.

Директор повёл гостей мимо штабелей моркови и свёклы к дальнему ангару. По пути он нервно пояснял:

– Я всё сделал, как вы просили. Ангар номер три, самый дальний. Там редко кто бывает, только старые поддоны. Ну и того… декорации соорудил из подручных материалов. Вроде похоже получилось…

Открыв скрипучие ворота, Владимир Фёдорович включил свет, и все ахнули от удивления. Пространство преобразилось до неузнаваемости.

Из ящиков от помидоров соорудили офисные перегородки, старые двери от холодильников превратились в кабинеты, а мешки с картошкой под брезентом сгодились на диваны. На стенах висели советские плакаты о пользе витаминов и своевременной уборке урожая – идеальный фон для пародии на статистическое управление.

– Владимир Фёдорович, вы художник! – восхитилась Катя, разглядывая импровизированный офис. – Готовые декорации для абсурдистской пьесы!

Директор покраснел от похвалы:

– Старался… Тут кабинет начальника, там – приёмная, а вон там, за капустой, – зал заседаний. Столы из поддонов сколотил, стулья, списанные из соседнего цеха, притащил. Можете не церемониться.

Сергей уже деловито ходил по площадке, прикидывая ракурсы:

– Освещение слабоватое. Михаил, поставим лампы здесь и здесь, отражатели к той стене, чтобы убрать тени от ящиков.

Работа закипела. Режиссёр с оператором с маниакальной дотошностью выставляли свет, споря о расположении камеры и ракурсах. Их профессионализм абсурдно контрастировал с окружающей обстановкой.

– Нет-нет! – возмущался Сергей, передвигая лампу. – Если поставим здесь, тень от картофельного мешка упадёт прямо на лицо актёра! Это же не немецкий экспрессионизм!

– А может, это и будет наша фишка? – предложил Михаил. – Тени от овощей как метафора советской действительности!

– Метафора метафорой, а Людмилу Прокофьевну зритель должен разглядеть во всей красе!

Катя и Алексей занимались реквизитом. На самодельные столы выкладывались старые накладные на овощи, печатные машинки из конторы базы, телефоны довоенного образца и прочие атрибуты офисной жизни.

– Смотрите, что нашла! – Катя подняла над головой пыльную папку. – «Нормы усушки и утруски картофеля за 1975 год»! Идеально для кабинета Калугиной!

– А я откопал счёты! – ответил Алексей. – Настоящие, деревянные! Теперь наша статистика будет убедительной.

Актёры уже переоделись в принесённые костюмы. Тюрин в мешковатом пиджаке с заломленными лацканами выглядел ещё нелепее, чем накануне, а Ольга Петровна в строгом костюме и с папкой под мышкой стала идеальной советской начальницей.

– Давайте прорепетируем диалоги, – предложил взволнованный Тюрин. – Я всю ночь не спал, грибы снились.

– Бедняга, – Катя сочувственно похлопала его по плечу. – Профессиональная травма эротического актёра.

Владимир Фёдорович, делавший вид, будто проверяет ящики неподалёку, не удержался и хихикнул. Заметив на себе взгляды, он поспешно сделал серьёзное лицо:

– Я это… пойду проверю, чтобы грузчики сюда не заходили. Мало ли что…

– Оставайтесь, Владимир Фёдорович! – позвал Михаил. – Нужен взгляд со стороны, вы же наш первый зритель.

Директор разрывался между любопытством и осторожностью, но любопытство победило. Он устроился на ящике в углу, будто зритель в театральной ложе.

Голоса актёров гулко отражались от металлических стен ангара.

– Новосельцев, объясните мне смысл этой докладной! – грозно начала Ольга.

– Э-э… Людмила Прокофьевна… это статистика по… по усушке…

– По усушке?! – она возмутилась так искренне, что Тюрин отшатнулся. – Вы хотите сказать, что наши нормативы неверны?!

Но тут он забыл текст и беспомощно захлопал глазами:

– Я… я… ёшки, что там дальше?

Напряжение спало, все рассмеялись. Даже Владимир Фёдорович позволил себе улыбнуться шире.

– Перерыв! – объявил Михаил. – Выпьем чаю и обсудим план съёмок.

Чай из предусмотрительно захваченного Катей термоса разлили по гранёным стаканам. Команда устроилась на ящиках, будто у пионерского костра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.