# Игры, в которые играют боги

Эбигейл Оуэн

ГРОМКАЯ НОВИНКА РОМЭНТЕЗИ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА, ВЫПУСТИВШЕГО «ЧЕТВЕРТОЕ КРЫЛО» ЗА РУБЕЖОМ

Тигель богов. Турнир на выживание. Одна сцена – множество смертей.

Олимпийцы веками развлекаются нашими жизнями. Их Тигель – это шоу, где смертные-чемпионы сражаются за право подарить своему богу трон Олимпа. Проигравшие не просто выбывают. Они умирают. Публично. Зрелищно.

Меня зовут Лайра Керес. Я собиралась жить тихо: воровать понемногу, держаться в тени, не попадаться на глаза богам. Но Аид, владыка мертвых, разрушил все мои планы. Впервые за века он вступает в игру. И выбирает меня.

Почему воровка, проклятая Зевсом? Почему не герой, не воин?

Аид играет по своим правилам. Он не простил миру смерть Персефоны. И в этом кровавом представлении у каждого участника есть роль.

Я просто еще не знаю свою.

Добро пожаловать в Тигель, где боги делают ставки, а мы умираем под их аплодисменты.


Фишки книги

• Горячая любовная линия между богом смерти и человеком

• Фастберн с древнегреческими героями

• Специальное издание с цветным обрезом

• От издательства, выпустившего «Четвертое крыло» за рубежом


Для кого эта книга

Для любителей историй о богах и смертных.

Для тех, кто соскучился по обжигающим страстям.

Для тех, кто хочет прочитать романтическое фэнтези с элементами древнегреческой мифологии.

Для поклонников «Голодных игр», «Четвертого крыла» и «Преданий Олимпа».

# Эбигейл Оуэн. Игры, в которые играют боги

Original title:

THE GAMES GODS PLAY

Abigail Owen


На русском языке публикуется впервые


Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.


Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


Copyright © 2024 by Abigail Owen

All rights reserved.

Translation copyright © 2025

This edition is published by arrangement with Alliance Rights Agency c/o Entangled Publishing, LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *


> Посвящается Робби – моему мужу, моей опоре, моему напарнику в «Своей игре», моему сногсшибательному герою, моей звезде.

> Всего одной жизни с тобой мне мало


## Пролог

На хрен богов.

Я была так близка. Так близка, будь оно все проклято, к тому, чтобы наконец добиться своей цели, наконец снять проклятье и, может быть, – лишь может быть – наконец ощутить любовь того единственного, по кому я так тоскую.

Когда я оседаю на пропитанную кровью землю, я могу думать лишь одно: «Что, если?»

Что, если бы я не попыталась разнести храм Зевса?

Что, если бы я не встретила Аида?

Что, если бы я не пыталась получить больше, чем этот мир был готов мне предложить?..

Из уголка моего глаза просачивается слеза. А потом прямо передо мной появляются ноги Зевса. Скорее всего, он собирается закончить работу.

Честно говоря, я все равно предпочту уйти быстро, а не сидеть здесь и истекать кровью.

– Ну давай, ублюдок.

## Часть 1. Тигель

> Боги любят поиграть с нами, простыми смертными.

> И каждые сто лет… мы им это позволяем.

1

Очень плохая идея

Шипящий разряд электричества вспыхивает прямо над храмом Зевса, и я вздрагиваю, а толпа охает и ахает. В Сан-Франциско живут люди из всех слоев общества, культур и пантеонов, но никто не отрицает, что этот город находится под покровительством Зевса.

Мне не нужно лишний раз смотреть на святилище, чтобы знать, как оно выглядит: чистейший белый камень с классическими каннелированными колоннами, озаренный фиолетово-белыми вспышками и искрами, что испускают нескончаемые дуги молний, собранные над крышей.

Я качаю головой. Он очень гордится своими молниями: это единственный город в мире, который снабжает энергией бог. Хотя если Зевс в дерьмовом настроении… Что ж, это обычно отражается на освещении. Могу только представить, сколько времени те, кто наслаждается бесперебойным электричеством, должны проводить на коленях в этом храме.

Я лучше буду жить в темноте.

– Зря мы сюда пришли, – бормочу я себе под нос, проставляя галочку на планшете, а потом оглядываю многолюдную толпу, пытаясь заметить одного из карманников, ныряющего в ничего не подозревающие массы народа и выныривающего обратно.

Моя единственная работа на сегодня – наблюдать, и обычно меня просят только об этом. Наблюдать и записывать. Но из всех хреновых планов, которые мой босс Феликс придумывал за годы, этот стоит вровень с попыткой поймать пегаса, чтобы продать на черном рынке. После этого наше логово на много лет попало в черный список Посейдона. Да, логово. Не слишком творческое название, но мы воры, а не поэты.

Я мысленно пожимаю плечами. Феликс хотя бы больше не пытается украсть зерна граната у Аида. Ходят слухи, что Аид еще злопамятнее Посейдона.

И потом, не то чтобы заложники могли выбирать, за какую работу браться.

Нас предложили как залог, чтобы отработать своего рода долг наших родителей, и большинство воров с радостью берут какую угодно работу. Любая работа делает тебя на шаг ближе к тому, чтобы списать долг. Но не мой. У меня долга больше нет. Я была так мала, когда семья сдала меня Ордену, что не помню своего родного имени. Но сейчас мне двадцать три, так что это было довольно давно, и я не люблю об этом размышлять.

Короткая вспышка на секунду освещает висящие над головой облака, а потом рокот грома заставляет детей и сигнализации машин заорать.

В этот раз я и правда подпрыгиваю, но умудряюсь и дальше смотреть вперед.

– Молнии испугалась, Лайра? – ворчит слева от меня Шанс, мастер-вор. Он сегодня выступает в роли приемщика всего подрезанного, но отвлекается от работы, чтобы одарить меня снисходительной улыбкой. Мудак.

Один из старейших воров в нашем логове, он уже должен был расплатиться с долгом, но не сделал этого, и тот факт, что я секретарь нашего логова и точно знаю, сколько ему осталось выплатить, его злит. А еще делает меня его любимой целью.

Но самый простой способ справляться с его тупорылостью – игнорировать.

Так что я сосредоточиваюсь на ничего не подозревающей толпе подхалимов, волны которых все прибывают и прибывают к подножию храма, заполняя извилистую улицу, опоясывающую гору под ним. Они все пришли занять лучшие места, чтобы полюбоваться на церемонию открытия Тигля сегодня в полночь. Возможность была слишком хороша, чтобы Феликс упустил ее: идеальный случай как следует полазать по карманам. Кражи так близко от священного здания – большой риск, но босс убедил нас рискнуть попасть под гнев богов, сказав, что это и испытание для новой кучки заложников, и шанс урвать последний куш перед началом церемоний.

Из-за него кого-нибудь убьют. Или хуже…

Видимо, поэтому Феликсу нужен скромный секретарь, а точнее – я, которая работает сегодня нянькой при всем этом безобразии. Учитывая повышенную опасность, ему был нужен тот, кто присмотрит за делом и сможет – дословно – «любой ценой не дать никому вызвать гнев богов», конец цитаты.

И он прав. Я бы не пожелала ярости богов даже худшему врагу. Даже Шансу.

Как мой старый наставник, Феликс это знает. По сути, он единственный, кто точно знает, почему так.

Небольшая группа гуляк в толстовках с символикой Зевса проталкивается мимо меня, чтобы забраться повыше на холм, и несколько тычков плечами сдвигают меня левее, а потом правее, пока они пробиваются сквозь толпу. Я непринужденно использую эту возможность, чтобы оказаться на пару метров дальше от Шанса. Он и правда неприятнее всех для меня. Я все равно присматриваю за ним на случай, если он начнет расстраивать бога, но я могу с легкостью заниматься этим и на расстоянии.

Я бросаю на него взгляд и с облегчением вздыхаю. Он больше не ухмыляется мне и снова занялся работой.

Юная заложница с мягкими каштановыми кудрями проскальзывает к Шансу и касается рукава его пальто, роняя негромкое «простите», прежде чем двинуться дальше. Несмотря на лето, сейчас достаточно прохладно, чтобы никто не обратил внимания на выбор одежды мастера-вора, и это хорошо. Ему нужно много карманов.

Я даже не заметила заброс, а ведь смотрела внимательно. Раньше я надеялась, что когда-то и сама стану вором, но, к сожалению, мне не хватает одного важного навыка – тонкости.

Не оглядываясь, заложница растворяется в толпе; на нее никто не обращает внимания. Шанс сует руку в карман, потом хмурится. Ему приходится обыскать еще два кармана, прежде чем он обнаруживает добычу. А значит, даже он сам не заметил передачу.

Новая заложница хороша. Но опять же, ее наставник – лучший из нас.

На секунду я предаюсь мечтаниям, каково было бы работать рядом с ней как одной из воров, а не наблюдать за тем, как это происходит, со стороны. Но это не мой удел. Я с этим смирилась. Я хотя бы дожила до своих лет, не голодая, не оказалась в канаве, меня не убили… или чего похуже.

У меня все путем.

И даже припрятана небольшая заначка там, где ее никто не найдет. Наличка, а не какие-то цифры на экране. Однажды я могу отказаться от этой жизни, и у меня будут на это средства.

«Но тогда ты будешь совсем одна», – шепчет голосок сомнения.

Я переступаю с ноги на ногу. «Да. Ну… Может, я заведу кошку. Или нет. Собаку».

Нельзя ведь быть одиноким с собакой, правда?

Я бросаю взгляд на легендарный мост Золотые Ворота с его блистающе-белыми коринфскими колоннами под стиль храма, висящий на массивных стропах. В полночь мост перекроют для машин и позволят людям заполнить его. Мост тянется от мыса Миноса, где в устье залива стоит храм, до сверкающего города с другой стороны. Там мерцают огни, а сам залив черен, как ночь, и тьму разрезает свет прожекторов проходящих кораблей.

Краем глаза я замечаю, как одна из молодых заложниц нацеливается на пожилую пару. Они идут рука об руку, явно влюбленные, и я не могу ничего поделать с давящим чувством в груди. Женщина с тростью старается не отставать, а джентльмен рядом шаркает ногами, делая каждый шаг вдвое медленнее, чтобы подстроиться под нее. Она поднимает взгляд и привычно улыбается ему, и я знаю: последнее, что им нужно, чтобы испортить вечер, – это понять: чьи-то ловкие пальцы стащили у них бумажник или часы.

Прежде чем молодая воровка подбирается слишком близко, я высвистываю сигнал, значение которого знают все заложники: «Стой».

Вот тебе и пришла только наблюдать и записывать. Надеюсь, Феликс не узнает и не накажет меня за то, что я вмешалась.

Воровка останавливается, оглядывается, а потом ее лицо проясняется, и она с готовностью машет рукой. Не мне. Кому-то за моей спиной.

– Привет, Бун! – окликает заложница. Видимо, она подумала, что это он свистел.

Я заставляю себя не оглядываться.

Бун – одно из лиц, которое я ищу каждый день, но это мое дело. Сделав пометку в планшете поговорить потом с девочкой о том, что на работе не стоит привлекать к себе внимание, я позволяю себе оглянуться и вижу его слева от себя.

Бун Рунар.

Мастер-вор. Фантазия всех и каждого и кошмар любого родителя.

И я ничего не могу поделать со своим сердцем, которое неуклюже сбивается с ритма при виде Буна. Особенно когда он ухмыляется ученице, припадает на колено, чтобы быть с ней наравне, и говорит что-то, отчего она смеется, а потом они оба вновь становятся серьезными. Вероятно, он сам напомнил ей о привлечении внимания.

Я опускаю планшет и пользуюсь возможностью насладиться видом.

Почти два метра мышц, грубой силы и ощущения «только попробуй ко мне полезть – и увидишь, что будет» благодаря тем же мышцам и недавнему приобретению в виде неряшливой каштановой бороды на тон темнее волос. А еще он одевается как байкер. Много джинсы и кожи. И аура, которая его окружает, вовсе не ложна. Он может за себя постоять.

Когда смотришь на него, можно подумать, что он круглые сутки ведет себя как та еще сволочь. Большинство мастеров-воров вроде Шанса именно такие. Это защитный механизм. Тактика выживания. Но не в случае Буна. Больше всего мне нравится, как он ведет себя с учениками: как терпеливый советчик.

Спустя секунду он отправляет ученицу дальше. А когда поднимается во весь рост, то осматривает все вокруг, и мой желудок сжимается в предчувствии. Нет, конечно, он не ищет меня. Без сомнений, он пытается найти либо свою ученицу – первую девушку, которая уже сбросила улов, – либо одного из других мастеров-воров.

Несмотря на то что взгляд Буна направлен прямо в мою сторону, он проскальзывает то место, где я стою. Дважды.

Потом Бун уходит.

Я делаю долгий глубокий выдох, смотрю, как он прокладывает путь обратно через толпу, пока не перестаю его видеть, и в миллиардный раз жалею, что воды моей матери отошли в храме Зевса в день, когда я была рождена.

В день, когда я была проклята.

2

А дальше только хуже

– Охренеть… – Шанс издает кашляющий смешок прямо у меня над ухом.

Я подпрыгиваю: понятия не имела, что он снова подойдет ближе, тем более – Аид его забери – встанет рядом.

– Теперь понятно, – хитро говорит он как будто в сторону. – Лайра Керес, ты влюблена в Буна?

Его слова падают между мной и остальными заложниками, как бомбочки.

Каждая взрывается у меня в груди. Прямые попадания.

Можно подумать, что сейчас у меня уже должен быть иммунитет. Но разве можно забить на желание быть любимой – и проклятье, которое не позволяет любить тебя в ответ? Если боль, отдающаяся рикошетом в моей груди, хоть что-то значит, то ответ на этот вопрос – громовое «нет».

Волны придушенных ахов и бормотаний расходятся среди заложников настолько громко, что их слышно за постоянным шумом людского моря, и минимум двое бросают в нашу сторону любопытные взгляды.

«Не давай ему насладиться твоей реакцией».

Мучительно осознавая, что на нас смотрят, я пялюсь на планшет в своих руках, и унижение ползет по мне, как толпы муравьев.

Да будь он проклят.

Было бы неплохо сейчас сбежать, но я не могу. Слабостью всегда пользуются.

Я запахиваюсь в гордость, как в знакомый и уже потрепанный плащ, подбочениваюсь и улыбаюсь самой сладкой улыбкой:

– У тебя есть вся жизнь на то, чтобы быть ублюдком, Шанс. Не хочешь взять выходной?

Пара смешков звучит со стороны заложников, а то и незнакомцев, окружающих нас, и на его шее начинает пульсировать вена. Шанс весь состоит из острых углов – от носа до излома бровей, от скул до колен и локтей. Обычно его голос под стать телу. Даже если он в хорошем настроении, его речь резка и отрывиста.

Но вот когда он становится плавным и милым, а зрачки поглощают бледно-голубую радужку глаз на еще более бледном лице, вот тогда стоит поостеречься. Как сейчас.

– Думаешь, он заметил? – Его слова звучат так, что у меня волосы встают дыбом. – Неудивительно, что ты всегда умудряешься давать ему лучшие задания.

– Ты должен быть подальше в толпе, – говорю я сквозь зубы. Отступаю в сторону, чуть повыше по склону горы, и отставляю ногу влево, будто пытаясь получше разглядеть виды.

Разумеется, Шанс не обращает внимания на мою попытку увеличить дистанцию между нами и снова подходит ближе.

– Не волнуйся, – говорит он. – Встречу его снова – обязательно все расскажу. Кто знает? Может, он трахнет тебя из жалости.

Мне приходится постараться, чтобы не скорчиться от этого удара.

О боги. Я начинаю дрожать. Да ну, на хрен. Ради этого я тут торчать не собираюсь.

– Ты козел, Шанс, – бормочу я.

И, прижимая планшет к груди, будто броню, я ухожу, зная, что он не сможет последовать за мной: ведь ему сдают добычу.

– Не, вряд ли тебя хоть кто-то трахнет из жалости, – выдает он мне вслед. – Ведь для этого ты должна быть хоть кому-то небезразлична.

Все мое тело охватывает леденящий холод, а потом меня бросает в жар. Шанс с тем же успехом мог бы достать лук, которым так умело владеет, и пустить стрелу мне прямо в сердце. Чистое убийство одним ударом.

И он сказал это так громко. Нельзя не услышать даже на довольно большом расстоянии.

Я дышу через нос и поднимаю подбородок с фальшивой уверенностью. Не оборачиваясь, показываю Шансу через плечо средний палец и заставляю ноги работать и нести меня прочь.

Потом за эту перепалку накажут не только его. Я только что нарушила одно из главных правил Ордена: никогда не уходи с работы, пока хоть кто-то из воров еще в игре. Феликс будет взбешен.

Но мне плевать.

Опустив голову, я иду дальше, прочь от них, прочь от толпы, вверх по склону горы в рощицу декоративных деревьев, окружающих храм, где царит благословенная пустота и тишина. И как только я понимаю, что меня не видно, вся та натянутая гордость, что привела меня сюда, испаряется, и я мешком сползаю по стволу дерева, не обращая внимания на сучок, впившийся мне в спину.

Никто не приходит меня проведать.

Потому что Шанс был прав в одном. У меня нет друзей. По крайней мере, тех, кому действительно не плевать на то, что я могу сегодня не вернуться.

И что плохо, Бун об этом услышит. А это значит, мне придется видеться с ним каждый день, зная, что он знает. И еще хуже: зная, что в нем никогда не смогут пробудиться ответные чувства.

Забери меня прямо сейчас, Нижний мир. Я даже не против уголка Тартара.

Я смахиваю влагу, которой плевать на мои усилия, и злобно смотрю на слезы на руке, скатывающиеся вдоль широкого шрама на моем запястье. Давным-давно, когда я чуть не погибла из-за сорванного уличного мошенничества, когда в итоге мне располосовали руку и ни один человек не пришел ко мне в больницу, я поклялась, что моя проблема ни в коем случае не стоит моих слез. Но вот, пожалуйста…

– Ну все, – бормочу я.

Надо что-то менять.

Резко повернув голову, я со злостью смотрю на храм, сверкающий над ветвями. На хрен Шанса. На хрен это проклятье. И определенно на хрен Зевса.

Я сую планшет в карман куртки и отталкиваюсь от дерева. Жар моего гнева подбрасывает дрова в костер боли и унижения, но также наполняет меня стремлением к новой цели.

Так или иначе, я покончу с этим сволочным проклятьем… и уже нахожусь в идеальном месте для этого.

Пора выяснить отношения с богом.

3

Последняя ошибка в моей жизни

Неприкрытые эмоции бурлят во мне, как ядовитое зелье в котле ведьмы.

Я еще не до конца решила, что буду делать, когда войду в храм. Либо буду умолять этого эгоистичного сучьего бога Зевса отменить свое наказание, либо сделаю что-нибудь похуже.

Так или иначе, моя проблема будет решена.

И, в отличие от того, что было раньше, мне будет плевать, что в полночь начнется Тигель, и плевать на все «правила», которые прилагаются к этому таинственному празднику.

Мы, смертные, знаем только, как начинается праздник, как он заканчивается и как отмечают в промежутке. Все начинается с того, что все крупные боги и богини Олимпа выбирают смертного поборника во время ритуала в самом начале. Торжества заканчиваются, когда кто-то из избранных смертных возвращается. А кто-то нет. Те, кто умудряется вернуться, ничего не помнят, а может быть, слишком напуганы, чтобы говорить об этом. А те, кто нет, – что ж, их семьи осыпают благословениями, так что быть избранным вроде как честь в любом случае.

В общем, смертные устраивают этот праздник каждые сто лет, кажется, с самого начала времен и все надеются, что будут избраны своим любимым богом. Что я могу сказать? Люди – дураки.

Зевс, скорее всего, сидит в своем небесном городе на Олимпе и занят подготовкой к началу Церемонии избрания, но я разберусь с ним прямо сейчас.

Это не может ждать. Мне просто нужно привлечь его внимание, вот и все. К счастью, все знают, что единственная вещь, к которой Зевс привязан больше всего в нашем мире, – его гребаный храм.

Пока я бегу среди деревьев, в моих жилах пульсирует адреналин. Храм уже окружен охраной, но я достаточно долго училась на вора, чтобы пройти кордоны никем не замеченной.

Я огибаю ряд идеально подстриженных кустов и подхожу к храму с задней стороны, где у меня меньше шансов быть увиденной. Дуги молний над головой наполняют воздух рядом с храмом зарядами электричества, скрывая звуки моих шагов, а волоски у меня на руках встают по стойке смирно, как солдатики.

Надо бы счесть это предупреждением.

Я не делаю этого.

Я иду дальше.

Только рядом с древними колоннами, окружающими отгороженные помещения внутреннего храма в центре, я пытаюсь сформулировать план. Просьбы и мольбы для начала были бы хорошим ходом. Но теперь, когда я стою здесь одна в темноте, сжимая и разжимая кулаки, каждая невыносимая, мучительная миллисекунда страданий, вызванных проклятьем Зевса, проносится в моей голове.

Меня так сильно трясет от жуткой смеси злости, боли и унижения, что у меня подкашиваются ноги. Но хуже всего то, что – кажется, впервые в жизни – я сама признаю, насколько мне охренительно одиноко.

Я никогда не знала, что значит доверять другу секреты, или держать кого-то за руку, или чтобы со мной просто кто-нибудь сидел, когда мне плохо. Не обязательно даже было бы разговаривать.

А я просто…

Как в тумане, как будто наблюдая за собой со стороны, я обыскиваю землю вокруг и подбираю камень. Замахиваюсь и собираюсь швырнуть его в ближайшую колонну.

Вот только на середине движения мое запястье перехватывает чья-то ладонь, и меня рывком прижимают спиной к широкой груди. Вокруг меня смыкаются сильные руки.

– Я так не думаю, – говорит мне на ухо глубокий голос.

Я забываю все приемы самообороны, которые в меня вбивали, и вместо этого трепыхаюсь в руках пленителя.

– Отпусти!

– Я не собираюсь тебе вредить, – говорит он, и по какой-то причине я ему верю. Но это не значит, что я не хочу освободиться. Мне надо разобраться с этой хренью.

– Я сказала… – я выделяю каждый слог, – от-пус-ти.

Его хватка становится крепче.

– Нет, если ты собираешься швырять камни в храм. У меня нет желания связываться с Зевсом сегодня.

– А у меня есть! – Я пинаюсь, пытаясь выкрутиться.

– Он тварь, я в курсе. Поверь мне, – бормочет мой похититель своим низким голосом. – Но если бы я считал, что истерика может это изменить, – снес бы этот храм голыми руками много лет назад.

Не только слова – нечто в его тоне заставляет меня застыть в его хватке, как будто мы оба разделили одну эмоцию. Одну и ту же злость. Это чувство лишает меня дыхания, и я понимаю, что откидываюсь назад, наслаждаясь моментом. Как будто впервые в моей жизни я не совсем одна.

Так вот, значит, что такое внутренняя связь с кем-то?

Вдалеке стрекочут сверчки, ритм их неторопливой песни вторит его спокойному дыханию. И я понимаю, что и моему тоже.

– Если я отпущу тебя, ты обещаешь больше не нападать на беззащитное здание? – мягко спрашивает он.

– Нет, – признаю я и чувствую перекат вздоха в его груди. Так что добавляю: – Этот ушлепок не заслуживает никаких молитв.

– Осторожнее. – Его голос подрагивает. Он что, смеется?

– Почему? – спрашиваю я, и удивленная усмешка пробегает по моим губам, хотя несколько секунд назад я была готова схватиться с богом. – Боишься, что кто-нибудь может ударить меня молнией, пока я в твоих объятьях?

– Такие речи могут завоевать некоторые сердца. – Его голос тих и мягок, и дыхание шевелит волосы у моего уха.

Я цепенею в его руках, подбородок падает на грудь.

– Крайне маловероятно, – бормочу я земле под ногами. – Зевс постарался, чтобы никто никогда не полюбил меня.

Мою горечь встречает зияющая дыра молчания. Мой непрошеный благодетель отпускает меня и делает шаг назад, скорее всего в страхе, потому что проклятья заразны. Мне немедленно начинает не хватать его тепла, и я сую руки в карманы.

– Я… – Он смолкает, как будто обдумывая свои слова. – Я нахожу это маловероятным.

Я так отчаянно хочу избежать этой сцены, что перемена в тоне не совсем доходит до меня, когда я разворачиваюсь к нему:

– Слушай, я уже в норме. Можешь идти по своим…

Остаток фразы увядает на моих губах.

Если раньше я замерла, то сейчас я как будто заглянула в глаза Медузы. Единственное, что двигается во мне, – это кровь, зато так быстро и мощно, что у меня гудит в ушах. Мой разум отчаянно пытается осознать то, что видят глаза.

«О нет. Этого не может быть».

Внезапно все эмоции, которые привели меня сюда, словно злобную банши, как будто улетучились, оставив во мне пустоту.

Я наконец ощутила хоть какую-то связь хоть с кем-то, и это… то есть… Да, я пришла сюда, чтобы разобраться с богом. Только не с этим.

Даже в темноте, нарушаемой лишь постоянными вспышками молний, я вижу совершенство его скульптурного лица: твердую челюсть, высокий лоб, темные глаза и губы, почти слишком красивые для всех остальных строгих черт, – как намек на то, что он такое. Только боги и богини могут похвастаться такой красотой. Но выдает его бледная прядь, завивающаяся надо лбом на фоне черноты остальных волос.

Каждый смертный знает историю, как некогда его пытался убить брат, обрушив ему на голову топор, пока он спал, но смог лишь оставить шрам, который изменил цвет его волос в одном месте. Недвусмысленно. Не говоря о том, что незабываемо – и невероятно неудачно для меня.

Столкнуться с этим богом – гораздо хуже, чем воплотить мой изначальный план.

«Беги». Этот рефлекс наконец доходит до меня пинком, призывая заставить ноги двигаться. Но смысла нет. И потом, инстинктивное желание застыть на месте много сильнее.

– Боюсь, одному из нас здесь не место, – острю я. Мой язык всегда опережает мысли, когда я нервничаю.

«Не помогаешь, Лайра».

Но я не так уж и неправа. Что он делает возле этого храма?

Он ничего не говорит, стоит со скрещенными на груди руками, осматривая меня так же, как я его, только с напряжением, от которого в воздухе больше электричества, чем от молний Зевса.

Я знаю, что он видит: сомнительную девицу с короткими волосами цвета воронова крыла, узковатым лицом, острым подбородком и кошачьими глазами. Единственная моя гордость. Глубокого зеленого цвета, с темным внешним ободком и золотом в центре, обрамленные длинными черными ресницами. Может, ему ими похлопать? Вот только флирт не входит в число моих навыков, так что я отбрасываю эту мысль.

Он все еще пялится.

В нем есть некая энергия, которая с каждой секундой все больше натягивает мои нервы. Я чувствую покалывание по всему телу.

Молчание заполняет расстояние между нами так долго, что я повторно обдумываю вариант с побегом.

– Ты знаешь, кто я такой? – спрашивает он наконец. Его глубокий голос был бы ровным, если бы не резкий рык в самой глубине. Как спокойное шелковистое озеро, гладь которого омрачает бурление на дне.

Он вообще всерьез задает этот вопрос? Все знают, кто он такой.

– А должна?

«Великие преисподние, хватит нести дичь, Лайра».

Глаза бога чуть сужаются в ответ на мое легкомыслие. С лицом, будто отлитым из твердой стали, он делает два медленных длинных шага, вторгаясь в мое пространство.

– Ты знаешь, кто я такой?

Все внутри меня съеживается, как будто мое тело уже поняло, что я все равно мертва, и действует с опережением. У страха более чем знакомый вкус: металлический, как вкус крови. Или я просто язык прикусила.

Боги наказывали смертных за куда меньшее, чем я успела сделать и наговорить за сегодняшний вечер.

Все мое тело сотрясает дрожь. Милосердные боги.

– Аид. – Я сглатываю. – Ты – Аид.

Бог смерти и сам царь Нижнего мира.

И он не выглядит довольным.

4

Прекрасная, дразнящая Смерть

Еле заметная улыбка Аида становится снисходительной:

– Это было так сложно?

Это слишком… нарочито. Как будто он должен вести себя по-другому. Только это бессмыслица какая-то.

Но, видимо, богам здравый смысл иметь не обязательно.

Привлекать внимание любого из них – плохая идея. Эти капризные создания могут проклясть, а могут благословить в зависимости от настроения и того, куда дует ветер. Особенно этот бог.

– А теперь давай поговорим о том, что ты тут затеяла, – говорит Аид.

Я хмурюсь в замешательстве:

– Я думала, ты уже…

– Еще и учитывая, что сегодня начинается Тигель, – продолжает он разочарованно, как будто я и не заговорила.

Я вздыхаю:

– Ты ждешь извинений перед тем, как меня покарать, или что?

– Почти все упали бы передо мной на колени. Молили бы о милосердии.

Сейчас он играет со мной. Я – мышь. Он – кот. И я его ужин.

Я сглатываю твердый комок, пытаясь заставить сердце вернуться в глотку и дальше.

– Я наверняка и так и этак покойница. – Ну разумеется. Не будем еще больше унижаться в процессе моей безвременной кончины. – А падание на колени поможет?

Его серебристые глаза – не темные, как я сперва подумала, а будто ртутные – искрятся холодным весельем. Я сказала что-то смешное?

– Ты поэтому здесь? – спрашиваю я. – Из-за Тигля?

Аид никогда не участвует, и Зевс – вряд ли его любимый брат, так почему он в принципе сейчас у храма?

– У меня свои причины оказаться здесь сегодня.

Иными словами: «Не задавай богам вопросов, безрассудная смертная».

– Почему ты остановил меня? – Я бросаю взгляд на храм, совершенно забивая на тон Аида.

Вместо ответа тот постукивает большим пальцем по подбородку:

– Вопрос в том, что мне теперь с тобой делать?

Он что, наслаждается моим затруднением? Я никогда особо не думала о боге смерти – мне бы сперва смертность пережить, – но он начинает мне серьезно не нравиться. Если бы Бун вел себя примерно так же, я бы сто лет как его разлюбила.

– Я так понимаю, ты сейчас пошлешь меня в Нижний мир.

«Серьезно, Лайра, хватит болтать».

Аид протяжно хмыкает:

– Я могу поступить и хуже.

Как и в случае с Шансом, отступить – не вариант.

– О? – Я наклоняю голову, как будто впервые об этом слышу. – А говорят, ты творчески относишься к наказаниям.

– Я польщен. – Он отвешивает легкий издевательский поклон. – Я бы мог заставить тебя остаток вечности катить камень на гору, и никогда не добираться до вершины, и повторять это каждый день.

Это уже было с Сизифом сотни лет назад.

– Я уверена, что это придумал Зевс.

Губы Аида сжимаются в линию:

– Ты была там?

Я пожимаю плечами:

– В любом случае это похоже на отпуск. Мирный, безмятежный труд. Когда начинать?

Рано или поздно мой язык доведет меня до смерти – без шанса на перерождение.

Я жду, что окажусь в Нижнем мире в любую секунду или, быть может, у Аида в руке появится его знаменитый двузубец, которым он меня проткнет.

Но вместо этого бог качает головой:

– Я не буду тебя убивать. Пока.

Серьезно? А я ему верю?

Видимо, он замечает опаску в моих глазах, поскольку его челюсть каменеет, как будто он раздражается из-за того, что я сомневаюсь в его словах:

– Расслабься, звезда моя.

Я колеблюсь, услышав ласковое обращение. Оно явно ничего для него не значит. Аид не продолжает разговор немедленно, и я как-то тоже умудряюсь промолчать, внимательнее разглядывая бога, стоящего передо мной.

Он не совсем такой, как я ожидала. Ну, помимо очевидного мрачно-задумчивого типажа.

Дело в его одежде. На нем поношенные ботинки и джинсы, Элизия ради! Джинсы низко сидят на узких бедрах, к ним в пару небесно-голубая рубашка с закатанными рукавами, и загар на его предплечьях темнее, чем я ожидала от жителя Нижнего мира. Кто бы знал, что предплечья могут быть сексуальными?

Поверх рубашки Аид носит винтажные кожаные подтяжки, которые, наверное, пересекаются над лопатками, типа как ремни кобуры. Металлические кольца на подтяжках явно предназначены для чего-то, для чего он сейчас их просто не использует. Они для оружия? Или у него спина болит?

– Я прошел проверку? – лениво спрашивает Аид.

Я резко перевожу взгляд на его лицо:

– Ты выглядишь иначе, чем я думала.

Обе брови вздергиваются.

– А что ты ожидала? Сплошь черную одежду? Возможно, кожаный прикид?

Жар проносится вверх по моей шее. Вообще-то что-то вроде того.

– Не забудь про рога. И, возможно, хвост.

– Это другой бог смерти. – Он раздраженно фыркает, а потом бормочет что-то про отвратительные ожидания.

Видимо, имеется в виду соответствие этим ожиданиям. Странно, что у меня есть нечто общее с богом. Пусть я проклята, но хрена с два я позволю проклятью диктовать, кем мне надо быть.

– Твой дом в Нижнем мире – Эреб, – подчеркиваю я.

– И?

– Он называется… Погоди. – Я поднимаю руку. – Земля теней.

Кто-нибудь, заклейте мне рот скотчем.

Аид сует руки в карманы, небрежно расслабляясь, как будто хищник на поводке:

– Я всегда считал это название неоригинальным. Это же Нижний мир. Разумеется, там есть тени.

Похоже, этот разговор немножечко сходит с рельс.

– Наверное. – А потом я действительно обдумываю его слова, потому что мой мозг не может иначе. – Ну, фактически ты не бог теней и даже не богиня ночи. – Вот теперь меня понесло. – А если фигня про огонь и серу – правда, то, похоже, там должно быть неплохое освещение.

Его глаза вспыхивают, словно блики на отточенном лезвии.

Не могу понять, оскорбляет или удивляет его мое наблюдение.

К несчастью для нас обоих, у меня хорошее воображение – и куча бесценных комментариев:

– Если так подумать, у тебя проблема с восприятием.

– У меня проблема с восприятием, – повторяет Аид.

– Да, естественно. Смертные поверят тому, что им говорят, если не увидят это собственными глазами. Мне всегда говорили, что Аид окутан тьмой, пахнет огнем и покрыт татуировками, которые оживают по его воле.

Его взгляд скользит вниз по моему телу с такой взвешенной медлительностью, что давешний жар ползет выше по моей шее и переходит на щеки.

– Но все же это ты одета во все черное и носишь татуировки, звезда моя, – указывает Аид.

Я следую за его взглядом на мою облегающую черную водолазку и джинсы: я не во всем черном. Один рукав слегка задрался и обнажает бледную кожу запястья, откуда выглядывает чернильная татуировка. Две звезды. Третья звезда на втором запястье, а когда я свожу руки вместе, получается Пояс Ориона.

Одно из немногих моих воспоминаний до того, как меня забрали в Орден: я смотрела из окна спальни на то, как по небу движется Орион. Это созвездие – неизменная, закрепленная навеки отметина в ночи.

Так вот почему он уже дважды назвал меня звездой? Я натягиваю рукав пониже.

– Что ж…

Аид подходит ближе, оставив небрежность позы. Настолько близко, что я чувствую его запах – и именно тогда понимаю, что бог смерти пахнет самым темным, грешным и горьким шоколадом.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Я определенно не хочу, чтобы бог знал мое имя.

– Феликс Аргос.

Аид не ловит меня на лжи. Просто смотрит оценивающим взглядом, как будто что-то обдумывает. Возможно – новое креативное наказание для меня.

– Что ж… – Я попугайничаю, повторяя его фразу, и бросаю взгляд на стену храма и спуск с горы. Выход так близко. Только до него не дотянуться: это как открытая дверца в птичьей клетке, снаружи которой сидит кошка. – Что теперь будет?

– Что ты имела в виду, говоря, что ты проклята?

Ох. Я не хочу говорить об этом. И пытаюсь юлить:

– А ты не знаешь?

– Расскажи, как будто не знаю.

– А если я не хочу?

Аид поднимает бровь, и я улавливаю смысл послания. Пытаясь не стискивать зубы, я отказываюсь думать о том, что Аид – второе существо, с которым я когда-либо делилась этой историей.

Сделав глубокий вдох, я торопливо говорю:

– Двадцать три года назад, когда я была у матери в утробе, они с моим отцом пришли сюда принести жертву и помолиться о благословении для родов. У нее отошли воды, а твой брат, похоже, оскорбился, ведь она осквернила его святилище. В качестве наказания он проклял ее ребенка – получается, меня, – чтобы никто никогда его не полюбил. Всё. Вот и сказке конец.

Взгляд Аида холодеет и становится таким расчетливым, что я делаю шаг назад.

– Он сделал тебя недостойной любви? – спрашивает бог, как будто не до конца верит мне.

Я резко киваю.

Это из-за проклятья родители отказались от меня. Они говорили, что из-за долга, но я-то знаю. Из-за него я оказалась в Ордене воров в три годика. Из-за него у меня нет преданных друзей. Из-за него Бун…

До сегодняшнего вечера я пыталась убедить себя в том, что могло быть и хуже. Я ведь могла пойти на корм кракену или получить змей вместо волос и каменные статуи в качестве друзей.

Но проклятье привело меня к этому моменту. К другому богу. А он еще хуже.

Этот бог явно считает мое проклятье интересным. Почему? Потому что меня проклял Зевс? Нынешний царь богов – козел. В этом мы с Аидом тоже согласны. Вопрос в другом: что он теперь будет со мной делать?

Аид машет мне рукой почти апатично:

– Можешь идти.

Могу…

Стоп… Что?!

5

Не спрашивай бога о причине

– Я могу… идти? Серьезно…

Аид медленно поднимает брови:

– Желаешь поспорить?

– Нет. – Никогда не смотри в зубы дареному коню… или дареной лазейке.

– Сюда, – говорит бог.

Он поворачивается к тропинке, которая ведет нас к другому спуску с горы. Видимо, мне стоит следовать за ним? Аид идет легким стелющимся шагом. Я сосредоточиваюсь на его ботинках, потому что таращиться на его спину – те кожаные полоски встречаются у него между лопаток – или на его идеальную задницу, если уж на то пошло, просто не вариант.

Я задерживаю дыхание; каждый сантиметр моей кожи пощипывает от неуютного ощущения, которое лишь растет, пока я тороплюсь за Аидом. Это вся эта тема с «сырой силой богов». Я говорю себе, что пощипывание только из-за этого.

Я не уверена, что верю самой себе.

Мы молчим, пока не показывается тротуар, идущий параллельно центральной улице. Вместе с толпами. Я останавливаюсь. Аид тоже – и оборачивается.

– Проблемы?

– Э-э… – Я таращусь за его спину, и он прослеживает мой взгляд. Еще метр – и все смогут увидеть нас вместе. Увидят меня… с богом гребаной смерти.

– Не волнуйся из-за них, – говорит Аид, как будто прочитав мои мысли. – Только ты видишь, кто я на самом деле такой. Все остальные видят обычного смертного мужчину.

Ясно. Шикарно. Разве что заложники, которые еще крутятся рядом, могут заметить меня со странным мужиком и начать задавать вопросы. Я смогу выкрутиться?

– Идем.

Кажется, не смогу.

Мы выходим на многолюдный тротуар, и я приостанавливаюсь. Мне попрощаться, прежде чем мы разойдемся… или еще что?

Я коротко салютую:

– Спасибо, что не покарал меня.

Я думаю, что все проблемы позади, когда поворачиваюсь, чтобы уйти, но Аид разворачивает меня к себе, крепко схватив за плечи. Внезапно я смотрю в глаза цвета расплавленного металла. Они мерцают, словно горящий уголь.

– Будь осторожнее со словами, звезда моя, – говорит он уже не таким ровным голосом, как раньше: сейчас это уже шелк-сырец. – Тебе не угадать, когда боги могут поднять брошенную тобой перчатку… В любой другой день я мог бы сделать это.

Струны нервов натягиваются так туго, что я могу лопнуть в любую секунду; адреналин в жилах такой горячий, что сжимается кожа. Но проблема не в этом. В этот момент я чувствую себя более… живой. Как будто каждая оставшаяся мне секунда бесценна, потому что секунды эти сочтены.

– Кара – это быстрая смерть, – шепчу я. – Есть вещи и похуже.

Глаза Аида вспыхивают, когда он исследует выражение моего лица, и я задерживаю дыхание в ожидании вспышки боли перед пустотой смерти. Так я себе это представляю.

Она не приходит.

Вместо этого его лицо меняется. Эта перемена настолько тонкая, настолько медленная, что сперва я даже не уверена, что вижу ее, но предупреждающее пламя становится… мягче. Совсем другим видом жара.

Аид поднимает руку, чтобы провести кончиком пальца от моего виска к челюсти; прикосновение к коже совсем легкое, опьяняющее меня. Бог смотрит на меня, а я таращусь на него и знаю, что должна отвести взгляд. Из нас двоих смертная я, так что это я должна ломаться, сдаваться, признавать поражение.

Не могу. Не буду.

– Ты права, звезда моя, – тихо рокочет он. Его взгляд спускается ниже и задерживается на моих губах. – Есть вещи и похуже.

Потом его взгляд в мгновение ока становится из пламенного ледяным. Аид внезапно выпрямляется, разворачивает меня и слегка подталкивает в толпу, как будто выпуская слишком мелкую рыбешку обратно в океан.

Каким-то образом, хотя все остальное во мне полностью отключилось, ноги умудряются унести меня прочь. Я отхожу на десяток метров, прежде чем он окликает меня:

– Не нарывайся на неприятности, Лайра Керес.

Я столбенею, но не оборачиваюсь. Это не то имя, которое я ему назвала.

Я бы с удовольствием поинтересовалась, откуда он его знает или зачем спрашивал, поскольку очевидно, что знал его заранее, но наконец во мне включается инстинкт самосохранения – хоть и поздновато, – а я уже почти ушла.

Так что я поднимаю руку в знак того, что слышала… и иду дальше, считая шаги так, будто они могут быть последними.

6

Горстка избранных

Присутствовать на ритуале открытия Тигля – хуже, чем скататься на прогулку по реке Стикс.

У Феликса срывает крышу. Я это знаю, потому что каждый раз, когда замечаю его в толпе, он скрежещет зубами и дико оглядывается. Как мило, что он появился наконец-то. У меня хотя бы получилось воссоединиться с остальными на городском конце моста, не попавшись ему на глаза.

Это простое крохотное чудо.

Бун и Шанс меня тоже не заметили. Я планирую продолжать в том же духе. Как только тут все начнется, я тихой сапой вернусь в логово. Не только затем, чтобы избежать различных столкновений, но и чтобы переварить все, что я пережила сегодня. Особенно встречу с конкретным богом.

Феликс кидает взгляд в моем направлении, и я пригибаюсь, пытаясь стать как можно меньше. Может, он и не знает, что я бросила свои обязанности, но сейчас не время выяснять. Когда он отворачивается, не заметив меня, я испускаю тихий вздох облегчения – и не могу слегка не улыбнуться про себя. Раздражение не очень-то идет неровным чертам лица Феликса.

Не то чтобы я могла его винить. Это рай для воров. Карманы так и просятся быть обчищенными, а у всех его заложников связаны руки, поскольку полночь уже миновала и празднество официально началось. Собравшиеся люди сбились в плотную толпу.

Такое ощущение, что сюда пришли все до одной живые души в радиусе полутора тысяч километров от Сан-Франциско – даже те, кто не поклоняется этому пантеону богов.

Если подумать, все логично.

Большинство смертных лично заинтересованы в назначении следующего царственного правителя олимпийских богов по нескольким причинам: это может быть бог или богиня, которых больше всех любят, ненавидят или боятся, – или определенный бог-покровитель (это мой случай). На других же избрание одного из богов оказывает более сильное влияние. Я так понимаю, многие фермеры хотят, чтобы победила Деметра, благословила их посевы и урожай. Солдаты предпочитают Ареса. Ученым и учителям нужна Афина. И так далее.

Любопытно даже смертным, которые поклоняются другим богам, ведь зрелище красочное. Или, возможно, им не нравится собственный бог с похожими или противоборствующими силами. Или, что куда проще, они элементарно не хотят оскорбить упомянутых богов.

Но как ни посмотри, а мир наблюдает с интересом.

И несмотря на это, все до единой ценности в безопасности.

Неудивительно, что мой старый наставник так издерган. Ни единого свиста. По крайней мере, из тех, какими общаются наши заложники, обсуждая потенциальную цель.

И так будет целый месяц.

Я покачиваюсь на носочках, разглядывая храм Зевса, а там не видно ничего, кроме обычных молний.

В этом храме смертные служители богов сжигают приношения, шепчут молитвы и проводят ритуалы, которые считают необходимыми. Поскольку это случается всего лишь раз в сотню лет, держу пари, что их выдумывают на ходу.

Не то чтобы отсюда я могла хоть что-нибудь разглядеть. В храмах запрещены записывающие устройства (еще один эдикт богов). Но это значит, что я застряла вместе с миллионами людей, пялящихся на здание с белыми колоннами на вершине горы на той стороне моста так, как будто оно может внезапно превратиться в дракона и извергнуть пламя.

Пока все, что было, – это одинокое облако белого дыма, вознесшегося к небу, возможно, от жертвоприношения.

Люди заполонили улицу вдоль залива до границ самого города, задним рядам приходится втискиваться между домами. Там стою и я.

Остальные заложники разбились по группкам, обсуждая, выберет ли Гермес вора. Такое случалось и раньше. После первого круга усмешек и взглядов в мою сторону меня снова игнорируют, и это хорошо для моего плана побега.

Несколько человек вокруг пялятся в телефоны, смотря разные варианты «прямых трансляций», где еще больше людей по всему земному шару стоят на улицах в других городах, глядя на различные храмы этих богов. Там и сям я ловлю пару комментариев, но пока никто не сообщает ничего нового.

– Легенды гласят, что боги и богини так устали от Зевса в качестве царя, что стали сражаться меж собой за право его свергнуть, что привело к Анаксианским войнам, – говорит ведущий новостей из девайса рядом со мной. – Все стало настолько скверно, что они изуродовали чудеса, сбив с ног Колосса Родосского и превратив сотни воинов в терракоту.

Я фыркаю от смеха. Очевидно, это разозлило совершенно другой пантеон богов.

Ведущий продолжает:

– Они уничтожали города вроде Атлантиды и Помпей, а в итоге обрушили собственный дом, Олимп, который позже восстановили.

Все знают эту историю. После этого боги заключили пакт о том, что больше никогда не будут сражаться друг с другом, и тогда создан был Тигель – состязание, в котором они позволяли нам, смертным, выяснять отношения от их имени.

По толпе вокруг меня проносится аханье.

– Зевс! – кричит кто-то. – Зевс выбирает!

– Где? – громко спрашивает еще пара человек.

После этого голоса поднимаются пестрой звуковой волной. Я подбираюсь ближе к мужчине слева от меня, который с жадным интересом смотрит в свой телефон.

И мне видно, как у простого храма, который я не опознаю, расположенного непонятно где, с ясного синего неба срывается огромная молния и поражает его с таким грохотом, что кажется, будто содрогается сама земля. И раздается оглушительный глубокий голос – возможно, из самого строения, потому что я нигде не вижу бога:

– Я Зевс, первый царь богов, бог небес, грома и молнии, бог погоды, закона и порядка, правления, судьбы и предназначения.

Я закатываю глаза. Судьба и предназначение – это одно и то же. Разве нет? Напыщенный болван.

И кстати, надо говорить «царь олимпийских богов». Но все боги в моем пантеоне настолько эгоистичны, что претендуют на все целиком. Ну что же, пусть будет царь богов.

– И ныне, в первый день Тигля, я буду выбирать первым.

Бог делает паузу, как будто ждет аплодисментов. Учитывая, что мы все толком не знаем, как это работает и что означает, и, я так понимаю, толпам, собравшимся вокруг того храма, сейчас плохо слышно из-за звона в ушах после грома, все они хранят молчание и внимают.

– Я выбираю…

7

Прочь с дороги

Тишина как будто выползает из видео и повисает над нами, пока мы вместе стоим и смотрим, затаив дыхание от любопытства, и никто не смеет даже кашлянуть. Кого он выберет?

Бьет еще один разряд молнии, на этот раз возле храма, на самом верху лестницы, между двумя колоннами главного входа. Несколько человек вскрикивает от грохота. И там, где ударила молния, из ниоткуда появляется явно ничего не понимающий человек.

Голос Зевса гремит вновь:

– Сэмюэл Себина.

Я таращусь в телефон. Избранный Зевсом смертный оказался еще выше и мускулистее Буна, с черной как смоль кожей и короткими черными волосами. Он явно оглушен и может только озираться вокруг. И пропадает так же быстро, как появился. Кто знает куда?

Снова поднимается крик.

– Гера! – орет кто-то. – Гера выбирает!

Люди смотрят, не поднимая головы от телефонов.

– Я Гера, богиня брака, женщин и звезд на небесах. – Из ближайшего телефона я слышу сладострастный женский голос, скорее подходящий Афродите: он раздается из одного из храмов Геры, тоже находящегося непонятно где. – Я выбираю…

Остального я не слышу, потому что справа ко мне проталкивается Шанс. Внутри зудящей волной поднимается тревога. Опять позорище, наказание или привлечение внимания Феликса к тому, что я оставила свой пост, – все это вполне может случиться, если он меня найдет. Пора убираться отсюда.

Я ныряю вбок, в узкий переулок между зданиями. Когда я оглядываюсь, Шанс тянет шею. Да. Он определенно ищет меня. Я провожу пару маневров уклонения, но наконец сворачиваю за угол и почти врезаюсь в широкую мужскую грудь.

– Эй, эй, эй! – восклицает Бун преувеличенно веселым голосом. – Помедленнее, Лайра-Лу… – Он так внезапно обрывает прозвище, которое сам дал мне в детстве, что оно режет уши.

«О боги. Он знает. Про Шанса. Про мою влюбленность. Про все».

Не то чтобы я удивлена.

– Ты снова напевала, – замечает он с ухмылкой. – Я думал, Феликс вытравил это из тебя.

Я прижимаю руку к губам, как будто могу загнать звуки обратно. Эта привычка появилась у меня, когда я была еще маленькой заложницей. Я даже не заметила, как снова начала мычать что-то. Но дни моего обучения давно закончились, так что, видимо, привычка вернулась.

– Прости, – бормочу я и протискиваюсь мимо него.

Бун сдвигается, перекрывая мне путь:

– Куда это ты так торопишься?

Я абсолютно уверена, что за всю историю нашего знакомства он никогда не удосуживался спрашивать меня о подобном. Я сдаю назад и заставляю себя посмотреть ему в глаза. Темно-карие глаза. Мне они всегда нравились.

Тут остается только истерически хихикать. Столько лет ожидания, что он обратит на меня внимание, – и он выбрал сегодняшний вечер. Единственный раз, когда я этого не хочу. Я бросаю взгляд назад, но не вижу Шанса. Пока.

– Никуда, – говорю я.

Я делаю шаг. Бун тоже, снова преграждая мне путь.

– Извини. – Я снова делаю шаг.

Он снова мешает мне пройти.

– Что? – огрызаюсь я.

Он удивленно моргает – скорее всего, потому, что я никогда на него не огрызалась. Затем его лицо пятнами заливает краска, и Бун неловко потирает заднюю сторону шеи.

О… нет. Он ведь не хочет говорить об этом, верно? Я бы очень, очень, очень не хотела. Особенно здесь и сейчас.

У Буна в глазах вспыхивает странный огонек, и он открывает рот, только чтобы снова его закрыть. Ну конечно.

– Лайра…

В толпах на улицах по обеим сторонам переулка поднимается громкий гул.

– Я не хочу пропустить. – Я умудряюсь обогнуть его, в кои-то веки застав врасплох.

– Стой.

Он перехватывает меня за руку и разворачивает обратно, напоминая другого мужчину, который поступил так со мной сегодня. Я начинаю чувствовать себя тряпичной куклой и собираюсь сказать об этом, но Бун настолько близко, что я ощущаю характерный аромат мыла, которое в логове лежит в умывальных. На секунду я застываю, потом встряхиваю головой. Я должна выбраться отсюда, пока меня не догнал Шанс и не стало еще хуже. Я пристально смотрю на руку Буна.

Он следит за моим взглядом, потом торопливо отпускает меня.

– Послушай. Я… Сука… Прости. Шанс – ублюдок. И, будь я рядом, я бы что-нибудь с этим сделал.

Все становится хуже с каждой секундой. Я не хочу, чтобы он жалел меня. А дело именно в этом.

– Ничего страшного, Бун, – говорю я. – Я справилась.

– Я слышал. – Он снова корчит гримасу. – Ты уверена…

– Да. Это все мелочи. И по-любому не твоя проблема. – В этот раз, когда я огибаю его, он меня не останавливает.

Я отхожу достаточно далеко и уже думаю, что Бун оставил меня в покое, но он неожиданно возникает рядом, не пытаясь меня остановить, но сопровождая.

– Ты не пытаешься смотреть. – Утверждение, не вопрос. Теперь в его голосе сквозит любопытство. – Так куда ты идешь?

Я искоса бросаю на него взгляд:

– Мне не нужна твоя дружба из жалости, Бун. Все в порядке. Серьезно.

– Это не жалость. – Он выдавливает кривую, полную раскаяния улыбку.

Я хотела бы не понимать. Но он не виноват.

– Я думал, у нас все путем, – говорит он.

Ясно. Раньше я бы бросила ему жизнерадостное саркастическое замечание. Просто сейчас меня на это не хватает. Так что я пробую другой подход и говорю ему правду:

– Я собираюсь вернуться в логово.

– Ты возвращаешься сейчас? – В его голосе появляется сомнение, и он оглядывается на толпу, которую мы оставили позади. – А как же праздник? Боги выбирают.

– Потом посмотрю нарезку с лучшими моментами. – Если Зевс снова не станет царем, мне откровенно наплевать на результаты. Но если победит Гермес, это будет полезно для Ордена.

Я указываю на храм:

– Феликсу не понравится, что мы оба это пропускаем. Высшее начальство сказало, что мы все должны почтить Гермеса.

Бун становится серьезным:

– От Шанса непросто прятаться так долго. Давай я тебя провожу.

Стоило догадаться, что он сообразит.

– А ты не хочешь посмотреть?

От этой нахальной ухмылки меня каждый раз пробирает. Бун достает смартфон.

– Все схвачено. И все равно вид с того места, где мы стояли, был отстойный.

Прицепившись ко мне, как репей, Бун одним глазом смотрит на меня, а другим на трансляцию выбора богов, пока мы идем по почти пустым городским улицам. Наш путь – самый короткий – ведет нас мимо башни Атланта.

Стиль жизни сверхбогатых и сомнительно могущественных. Несмотря на все богатства, которые скрывают квартиры в этом небоскребе, он неприкосновенен для всех заложников. У его обитателей достаточно времени, денег и злобы, чтобы обеспечить ужасающий финал любому нарушителю, если он будет пойман. А еще все знают, что пентхаусом владеет Аид.

Когда я задумываюсь, там ли он, волосы на загривке встают дыбом.

Почему я думаю о нем сейчас? Вот о ком волноваться надо в последнюю очередь. Я живу с ублюдком по имени Шанс, и, сколько бы я ни пряталась от него сегодня, я точно знаю: когда он снесет мою жизнь, словно старый дом, – это вопрос времени.

Я бросаю еще один быстрый взгляд на Буна и испускаю долгий вздох. Как бы ни было ужасно раньше, я уверена, что тайная влюбленность в парня будет бесконечно менее болезненной, чем та, над которой сможет издеваться заклятый враг.

Когда мы добираемся до забора из проволочной сетки, который перекрывает вход в тоннели, ведущие под городские улицы, Бун отпирает ворота и снова запирает их за нашими спинами. Сразу за входом в тоннель мы вытаскиваем резиновые сапоги из тайника за кучами мусора. Работа заложников – следить, чтобы на разных точках входа в наше подземное логово были такие сапоги и фонарики.

Я натягиваю их и выпрямляюсь, и тут Бун говорит:

– Судя по всему, готов еще один. Кажется, Артемида.

Я морщу нос. Если они придерживаются иерархии, то первые десять смертных уже выбраны. Это было быстро. После Артемиды останется выбрать только одному богу. Я снова вздыхаю. Я думала, у меня будет больше времени до того, как все вернутся.

Я беру фонарик и прохожу в цементные, раскрашенные граффити катакомбы.

Бун держит телефон перед нами, чтобы обоим было хорошо видно.

Без лишней помпы и фанфар из ниоткуда прилетает одна из знаменитых золотых стрел Артемиды и втыкается в землю, а затем на экране в клубах дыма появляется смертный.

В толпе поднимается гвалт, а Бун бормочет:

– Ну ты посмотри-ка. Артемида выбрала мужчину.

– Ха, – говорю я и продолжаю хлюпать по воде глубиной до щиколоток, лишь бросив быстрый взгляд на экран, чтобы посмотреть, как не очень спортивный парень со светлой кожей и темными волосами хлопает глазами перед камерой.

Исторически богиня отдает предпочтение женщинам.

Бун, не сбиваясь с шага, только пожимает плечами.

С легкостью, достигнутой долгой практикой, мы добираемся до места нашего назначения – кажущейся незыблемой стены с героическим изображением Гермеса со шлемом, зажатым под одной рукой, и в талариях – крылатых сандалиях. Конечно, в стиле граффити, чтобы не отличаться от других местных художеств.

Я делаю паузу, чтобы повести фонариком из стороны в сторону, проверяя, не следили ли за нами, но вижу только свечение крысиных глаз, после чего выключаю свет. Бун тоже выключает телефон. В кромешной темноте я прижимаю ладонь к цементной стене, ощупывая знакомую тайнопись; это маленькие скрытые неровности, система букв, незаметная для смертного взгляда, но мы, воры, знаем, как находить их и читать прикосновением. Способ оставлять подсказки друг другу: каких зданий избегать, где есть дыры в системе видеонаблюдения и так далее.

Эту надпись я даже не тружусь прочесть, поскольку и так знаю, что там написано. Но после букв есть кнопка, также скрытая от глаз, которую я нажимаю, заставляя толстую цементную дверь распахнуться с легким порывом ветра. Мы поспешно заходим внутрь, прежде чем дверь так же быстро захлопывается за нами. Каждые год-два новичок-заложник не успевает сделать это достаточно быстро, и получается кровавое месиво, которое мне приходится убирать, – и каждый раз очень жалко очередного бедолагу.

Как только мы оказываемся внутри, созданные богом тайные комнаты, из которых состоит наше логово, немедленно освещаются светом синего неугасающего огня. Говорят, сам Гермес даровал Ордену этот огонь, чтобы тот освещал логова по всему миру.

Бун снова включает телефон.

– У тебя есть здесь сигнал? – спрашиваю я.

– Я спер у Феликса пароль от вайфая. – Он кладет телефон на пол, и мы оба останавливаемся, чтобы снять сапоги.

Закончив, я убираю свои сапоги и фонарик на полку, открытую для всех заложников на входе и выходе. Бун все еще ковыряется, а я разглядываю его склоненную голову. Он не был обязан помогать мне прятаться от Шанса.

Бун смотрит в телефон:

– Похоже, Гермес сделал выбор.

Я сглатываю и спрашиваю:

– Вор?

Бун щурится на экран и качает головой.

– Зэй Аридам?

Я делаю паузу.

– Где я раньше слышала это имя?

Бун переворачивает телефон, чтобы показать мне, и, естественно, имя проезжает на фоне картинки, а я наконец соображаю, почему оно мне знакомо. На прошлом Тигле, сто лет назад, человек по имени Матиас Аридам был выбором Зевса. Он так и не вернулся. Вообще, тогда не вернулся ни один смертный. Но и семьи получили благословения сверх меры.

Аридам. Та семья получила благословение и переехала подальше от всех, кто был с ними знаком. Совпадение? Не думаю.

– Вот все и выбрали, – говорит Бун. – Надеюсь, в итоге все смертные вернутся домой.

Он сейчас явно в меньшинстве, поскольку мы все еще наслаждаемся результатами кучи благословений, потому что из последнего Тигля никто не вернулся. Я не говорю этого вслух.

– Готова? – Бун поднимается на ноги.

Я глубоко вздыхаю:

– Конечно. Почему нет?

Мой желудок падает в яму, когда я вижу, что Бун собирается ответить на мой совершенно риторический вопрос, но из динамиков телефона раздаются шокированные вопли, и мы оба переводим взгляд вниз.

– Какого…

Мы таращимся на экран.

– Милосердные преисподние, – бормочу я.

Перед входом в храм Зевса воздвиглась огромная клубящаяся колонна красного пламени, выбрасывающая в небеса столб черного дыма. Только один бог оформляет свой выход именно так.

Аид.

Держу пари, он и правда осматривал храм тогда именно для этого. Ну конечно, мне так повезло. В тот единственный раз в моей жизни, когда я решила подойти к этому месту, я наткнулась на него.

– Что он-то задумал? – бормочу я, игнорируя брошенный на меня вопросительный взгляд Буна.

– Приветствую, живущие смертные. – Голос Аида не гремит. Он течет. Желудок сводит от острого узнавания этого характерного, непостижимо текучего голоса.

– Как вы все знаете, недавно я потерял любимую – мою милую Персефону.

Я плотно зажмуриваюсь.

Персефона. Его мрачно и страстно любимая царица – Персефона.

Его мертвая царица.

Я вздрагиваю.

– В ее честь… я тоже выберу себе поборника, – объявляет он.

Твою мать. Аид не участвует в Тигле. Фактически он даже не входит в число главных олимпийцев. Здесь, в Верхнем мире, бродят слухи, что это потому, что он и так царь мира Нижнего и остальные в пантеоне не хотят давать ему еще больше власти, так что ему не позволено становиться еще и царем богов Олимпа.

Волна ропота от толпы вокруг храма становится достаточно громкой, чтобы ее было слышно в прямом эфире.

И смертный, которого он выберет. Быть избранным богом смерти… фу. Мне в целом плевать, чем боги заставляют заниматься тех, кого выбрали в поборники, – но этому конкретному смертному будет просто полный атас.

Аид дарит толпе ленивую улыбку:

– И мой выбор…

Внезапно густой черный дым закручивается у моих ног, наполняет помещение, и мгновенное ужасное понимание начинает прогрызать дыру у меня в животе. Я вскидываю голову, чтобы уставиться на Буна, который пялится на меня в ответ, и глаза его расширяются от ужаса.

– Лайра?

О боги.

– Да вы издеваетесь, чтоб…

Дым полностью скрывает меня, и перед глазами чернеет. Всего на секунду. Как будто я медленно моргнула, а когда зрение возвращается, то я уже не в логове и не смотрю на все это на крошечном экране.

Вместо этого я стою у входа в храм Зевса в рассеивающемся облаке черного дыма, пахнущего пламенем и серой, а рядом со мной стоит Аид.

Этот ублюдок вытащил меня сюда в самый неподходящий момент, посреди фразы, и мои губы завершают то, что я уже начала говорить:

– …меня.

Эти два слова падают в шокированную тишину, которая царит над храмом и всем Сан-Франциско. Возможно, над всем миром, мать его.

Аид улыбается мне хитро и крайне довольно, как будто я ничем не могла порадовать его больше, чем этими идиотски непристойными словами. Потом он берет меня за руку, поднимает ее и поворачивается к толпе.

– Лайра Керес!


## Часть 2. Добродетель Смерти

> Эта преступная душа хотела бы поблагодарить Смерть за оказанную честь… но отказаться.

8

Шуты судьбы

«Мне конец. Конец. Конец по полной программе».

– Не делай этого, – шепчу я, втягивая голову в плечи и надеясь, что никто не прочтет по губам и не услышит, как я фактически умоляю Аида меня отпустить. Мы все еще стоим перед толпой, ожидая незнамо чего.

– Уже все сделано. – Ни уступчивости. Ни жалости.

Он наконец-то сообразил, как меня наказать. Наверняка дело в этом. Как же мне не везет с мелочными богами и этим клятым храмом.

– Улыбнись, звезда моя, – приказывает Аид мягко, но настойчиво. – Весь мир рассматривает тебя перед тем, как я тебя заберу.

И тут вдруг вспышка, путающая восприятие, а вслед за ней немедленный удар грома, от которого у меня звенит в ушах… и рядом с нами встает кто-то еще.

Зевс.

Нынешний царь богов, жадный до власти. Мне нравится считать его нарциссичным карапузом.

Как и в случае с Аидом, с этим богом невозможно ошибиться: бледные кудри, как будто вставшие дыбом, формируя ореол надо лбом, странным образом не заставляют его светлую кожу казаться выцветшей. На вид ему нет и тридцати… А Аид выглядит еще младше, несмотря на то что старший из них. Видимо, не врет народ про хорошие гены и физкультуру. Но Зевс слишком миловидный, на мой вкус, хоть и говорят, что на его коже остались шрамы от Анаксианских войн. Что-то насчет Гефеста и вулкана.

Он одет в безупречный костюм-тройку, сплошь белый, только галстук зеленый – и кажется, что у него с шеи свисает водоросль.

Надменным взглядом – глаза настолько голубые, что в них почти больно смотреть, – он окидывает Аида с головы до ног.

Если бы я не так старалась не обделаться от ужаса из-за собственного положения, меня бы позабавила комическая смесь раздражения и ярости, искажающая ангельские черты Зевса. Выходит, красота, даже богоподобная, оборачивается уродством из-за гадких мыслей.

Толпы, усеявшие склон горы, мост и предместья города, взрываются воплями при его появлении.

– Тигель тебе не интересен, брат, – говорит Зевс с улыбкой, и голос его грохотом отдается по всему мысу, когда он начинает заигрывать со своей аудиторией.

– И все же мы оба знаем, что тебе меня не остановить, – с какой-то рассеянной задумчивостью отвечает Аид, и его слышим только мы. А потом произносит голосом, что тоже скатывается со склона холма: – Мой брат не станет бояться толики конкуренции, ведь верно?

Ответное ликование заставляет ангельское лицо Зевса хмуриться, и электричество искрит над его головой крохотными вспышками света.

Я наклоняюсь в сторону Аида:

– Ты активно пытаешься сделать так, чтобы тебя поджарили?

Он смотрит на Зевса, и я не могу сказать точно, кому предназначена презрительная усмешка на его губах: его брату или мне.

– Не знал, что тебе есть до этого дело.

Видимо, мне. Я фыркаю совершенно не утонченно.

– Мне – нет. Но рядом с тобой я нахожусь в зоне поражения и, в отличие от тебя, являюсь смертной.

Аид до сих пор не смотрит на меня.

– Инстинкт в первую очередь спасаться самой хорошо тебе послужит.

Во имя Нижнего мира, а это что еще значит? Пусть я проклята и меня никогда не полюбят, но мне не плевать на других. На самом деле во многом я даже слишком запариваюсь, ставя счастье всех прочих выше моего собственного. Но сейчас это не самая моя большая проблема…

Я открываю рот, чтобы сказать Аиду, что если он считает, будто я собираюсь принимать участие в этом фарсе, он же соперничество богов, или что тут происходит, то он ошибается.

Но прежде чем успеваю ответить я и даже Зевс, голос Аида перекрывает рев толпы:

– Да начнутся игры!

И новая молния вспыхивает в тот самый момент, когда я опять начинаю мерцать и исчезать, на сей раз без дымовых эффектов. Это мерцание длится чуть дольше, и, честное слово, я ощущаю на пояснице касание, как будто меня придерживают.

Когда я промаргиваюсь, мы с Аидом больше не стоим перед храмом в ночном Сан-Франциско. Мы находимся на широкой полукруглой платформе, выдающейся из горного склона и как будто парящей над крутым обрывом, ведущим в облака, а над ней сияет солнце.

Мы одни, но это явно ненадолго.

Мне нужно выкрутиться. Быстро. Я оглядываюсь в поисках идей и застываю. Все мысли о побеге уходят на задний план, а я пялюсь на пейзаж, который простые смертные лишь мечтали лицезреть.

Олимп – дом богов.

Построенные на вершине и вдоль вздымающихся горных вершин девственно белые здания кажутся частью самих скал. Явственно древнегреческого происхождения, они демонстрируют идеальную симметрию и, разумеется, отчетливо видимые высокие колонны из различных эпох.

Я не замечаю следов или застарелых шрамов от Анаксианских войн.

– Хватит глазеть, – говорит Аид.

– Я никогда ничего подобного не видела, – выдыхаю я, на микросекунду забыв, с кем рядом я нахожусь.

– Это не настолько впечатляет.

Я бросаю на него косой взгляд. Он – единственный бог, кто не строил себе тут дом. Никогда.

– У тебя обиженный голос. Зелен виноград?

Возможно ли, чтобы в серебристых глазах полыхнула кромешная тьма? Аид улыбается, скалясь, как акула, которая вот-вот тебя сожрет.

– Вовсе нет. – Он отворачивается, и взгляд его скользит по пейзажу перед нами. – Я видел и лучше. Поверь мне.

Лучше, чем это? Не уверена, что это возможно.

– Поверю, когда увижу.

– Я могу это устроить.

Это была угроза?

Я притворяюсь, что не слышала, поднимая взгляд все выше и выше, до одного огромного храма на вершине высочайшего пика. Прямо под ним в гору врезаны друг рядом с другом три лица. Зевс, Посейдон и Аид – три брата, победившие и заточившие титанов, что правили миром до них. Из открытого рта каждого льется водопад.

Вода, текущая изо рта Зевса, почти радужно белая и превращается в туманные облака, что, кружась, спускаются к горе, укрывая Олимп от глаз обитателей Верхнего мира. Воды Посейдона бирюзовые, как Карибское море на фотках, такие чистые, что даже отсюда я могу детально рассмотреть склон под ними.

А вода изо рта Аида…

Я наклоняюсь над обрывом.

– Твой водопад питает реку Стикс?

– Да.

– Вода черная.

Судя по тому, как изгибаются его губы, мне можно не уточнять, к чему я веду.

– В Нижнем мире она не черная.

– Правда? А какого цвета? Пожалуйста, скажи, что розовая.

Аид склоняется ближе, пристально глядя на меня:

– Скоро узнаешь, если не будешь осторожна.

Я скрываю дрожь, отворачиваясь и глядя вдаль.

Водопад Аида невысок, он превращается в реку, которая вроде как исчезает в недрах горы, но река Посейдона вьется по поверхности, разделяясь, чтобы течь вдоль каждого пика. Она проходит под прекрасными изогнутыми мостами, питая роскошную зелень, покрывающую горы, и исчезает, чтобы потом низринуться из резных статуй, стоящих ниже.

И все здесь вроде как… светится. Странно, что не слышно небесного хора. Олимп ошеломляюще идеален. Я внезапно чувствую себя маленькой. Незначительной.

«Я не должна быть здесь.

Я – последняя, кто должен быть здесь. Наверняка можно как-то выкрутиться».

– Я… – Я что? Сожалею? В ужасе? Страдаю от синдрома «не то место, не то время»?

Но я не успеваю подобрать правильные слова. Аид загораживает мне вид и говорит:

– У нас мало времени. Ты должна меня выслушать.

9

Дразнить богов

Я проглатываю то, что собиралась сказать дальше, и вверх по моему позвоночнику взбирается страх.

– Ла-адно, – выдавливаю я, пока мой взгляд мечется вокруг в поисках тех, кто, судя по всему, идет за нами.

Аид поднимает бровь, скорее всего, в ответ на мое немедленное согласие, но никак не комментирует.

– То, во что я нас втравил… важно.

Выборы нового правителя богов? Да, можно и так сказать, но у меня такое впечатление, что он не об этом.

– В смысле «важно»?

Он качает головой:

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Единственное, что тебе надо знать прямо сейчас: до конца Тигля…

Я, моргая, смотрю на него:

– До конца… Что?

Он на секунду ловит мой взгляд:

– Ты моя.

Мое горло немедленно сжимается, хотя глупое нутро решает встрепенуться. Я никогда не была чьей-то. И, несмотря на недавние события, у меня есть чувства к Буну. Нечего тут трепыхаться.

– Мы должны выступить единым фронтом, если ты хочешь победить. Поняла?

Я трясу головой.

– Я ничего не понимаю. Почему единым фронтом?

– Совсем скоро узнаешь. Но прежде чем сюда прибудут другие, я заключу с тобой сделку… Победи – и я сниму твое проклятие.

С тем же успехом он мог дать мне пощечину. Я отшатываюсь так быстро, что спотыкаюсь, и он хватает меня за руку, чтобы удержать в вертикальном положении. Он может это сделать? Я могу избавиться от проклятья?

Я все еще перевариваю это открытие, когда без единого звука прибывают остальные божества и их избранные поборники. Вот только что мы были одни. И через секунду – уже нет.

И они все таращатся на наши руки.

Вместо того чтобы отпустить меня, Аид делает шаг ближе и поворачивается так, что мы оба оказываемся лицом к лицу с новоприбывшими. У меня создается впечатление, что он смотрит всем остальным богам и богиням прямо в глаза, тогда как его собственные напоминают два кусочка льда.

Он бросает им вызов, чтобы они остановили его? Протестовали? Высказались?

Они ничего не делают.

Даже Зевс, несмотря на весь яростный блеск и треск. Впрочем, Аид бросил перчатку своему брату перед всем миром.

Гера стоит ближе всех к нам. Элегантно-величественная, многострадальная супруга Зевса одета в замысловато украшенную многослойную золотую броню поверх лавандового нижнего платья. Короткий взгляд по сторонам говорит мне, что все боги и богини теперь в доспехах, включая Зевса.

Смертный, стоящий возле Геры, выглядит самым молодым здесь. С угловатым подбородком, выставленным с показным высокомерием, которое, как мне кажется, скрывает страх. Он одет в пурпурный костюм и впечатляющее пальто, полы которого подметают землю. Золотые лавровые листья примостились в его шелковистых темных волосах.

Я оглядываюсь: разумеется, все смертные наряжены в шикарные одежды в цветах своих богов: зеленый, пурпур, бирюзовый и бордовый.

Какой цвет получила я?

Я опускаю взгляд, и во мне вспыхивает, а потом привычно гаснет раздражение. В то время как все остальные одеты с блеском, я все еще в джинсах и футболке. В очередной раз отличаюсь от остальных.

– Эй. – Я показываю жестом на себя и на других.

Аид смотрит на меня пустым, безразличным взглядом:

– Тебе и так нормально.

Кто-то поблизости щелкает пальцами, и вот я уже одета в черное, усыпанное блестками подобие платья из невесомой газовой ткани, оставляющее очень мало простора для воображения.

– Серьезно? – бурчу я себе под нос. – Ну ладно, как скажете.

Аид резко хмурит брови:

– Афродита. – Ее имя из его уст звучит как ругательство.

Богиня любви и красоты отвечает невозмутимой улыбкой, явно не обращая внимания на оттенок гнева в голосе Аида. Ее броня не украшена миленькими сердечками, как я отчасти ожидала: она выполнена из розового золота, и узоры на ней изображают людей, занимающихся… всяким.

Рядом с ней стоит очень высокая светловолосая смертная в атласном наряде винного цвета, с разрезом до бедра, демонстрирующим самые красивые ноги, какие я когда-либо видела, и даже она не настолько… обнажена.

Аид указывает обвиняющим перстом в мою сторону.

– Что? – Афродита невинно хлопает длинными ресницами. – Ты не слушал, я подумала помочь. Так намного лучше, ты так не считаешь? – Потом она склоняет голову набок. – А где твоя броня?

Аид засовывает руки в карманы – кажущийся обыденным жест, но вблизи это выглядит, как будто тигра взяли на поводок.

– Я надеваю броню, только когда собираюсь сражаться.

За спиной Афродиты кто-то вздрагивает – кажется, Дионис, – но богиня лишь выгибает брови дугой:

– Как скучно.

И вот тут до меня наконец доходит, во что одет Аид. Никаких больше джинсов и тяжелых ботинок. Я пробегаю взглядом сверху – от его сияющих черных волос с единственным белоснежным локоном, ниже – по строгому черному бархатному пиджаку с воротником-стойкой, с едва заметной вышивкой черной же нитью: одинокая бабочка на вороте и звезды по обшлагам и нижней кайме – и наконец до самого низа (я чуть не смеюсь) – до полированных черных туфель.

– Вот это я себе представляла. Ну, только хвоста не хватает.

Аид безразлично пожимает плечами:

– Иногда надо поиграть на публику. Верхним миром правит стадное чувство, разве не так?

Он не так уж ошибается.

– И миром бессмертных тоже?

– Определенно.

– Помнишь, что я говорила о твоей проблеме с восприятием? – Я оглядываюсь вокруг. – Возможно, здесь она у тебя тоже есть.

Губы Аида продолжают улыбаться, но смотрит он на меня сузившимися глазами. Легкий взмах рукой – и шум водопадов, как и все прочие звуки, кроме его голоса, исчезают.

– Ты пытаешься мной управлять?

У меня ребра сжимаются вокруг легких.

– А ты управляем?

– Нет.

Он щелкает пальцами.

Единственное, что отмечает изменения, – это шелест ткани. Я бросаю взгляд вниз и обнаруживаю, что одета в строгий брючный костюм с коротким пиджаком, а на ногах – серебряные туфли на шпильке. Ткань костюма мягкая и шелковистая на ощупь и выглядит настолько роскошно, что мне хочется провести по ней руками. Длинные рукава и воротник-стойка придают наряду почти невинный вид. На лацканах серебром вышиты звезды: две на одной стороне, одна на другой, напоминая о моих татуировках.

Просто и совсем не так шикарно, как у остальных.

Маленькая девочка во мне, привыкшая восхищаться красивыми нарядами, которые заложники таскали у богатых целей, хочет посмотреться в зеркало и оценить полный эффект. Хоть раз забавы ради почувствовать себя симпатичной.

Аид замер настолько, что я не уверена, что он дышит. Я поднимаю голову и обнаруживаю, что он смотрит на меня. На меня. Как будто пытается разглядеть каждый сантиметр.

Я тихонько выдыхаю и говорю первую отвлекающую фразу, которая приходит мне в голову:

– Может, в следующий раз, когда щелкнешь пальцами, отправишь меня домой?

– Этого не случится.

Я не сдаюсь:

– Еще не поздно отказаться от всего этого.

– Нет, Лайра.

Я вздергиваю подбородок:

– Тогда не жди, что я пойду тебе навстречу.

Он замирает совсем иначе, парализуя меня взглядом.

– Ты будешь повиноваться мне во всем, Лайра Керес.

Не вопрос – приказ, и с полной уверенностью в том, что я подчинюсь.

Во мне расцветает маленький цветочек любопытства. А каково было бы просто… повиноваться ему?

«Небеса, помогите мне».

Прятать реакцию под маской безразличия – все равно что уговаривать сердце не биться.

После стольких лет в Ордене я знаю, как действовать у кого-то под башмаком. Но это по-другому. Я, и только я сама, берегла себя и принимала решения за себя, несмотря на вмешательство Ордена, с трех лет. Кто бы знал, что простая мысль о подчинении такому могущественному существу, как Аид, будет настолько… манящей?

А не должна бы.

Может, я сломалась.

– Из меня лучше партнер, чем марионетка, – настаиваю я.

Совершенно неуловимым движением Аид оказывается возле меня, его плечи закрывают от меня всех остальных. Он не говорит ни слова, изучая меня серебряными глазами, взгляд которых сделался острым и твердым, как алмаз, как будто пытаясь понять, где находятся мои самые мягкие, ранимые, уязвимые места. Потом Аид плавно наклоняется вперед, и я понимаю, что следующие слова предназначены мне одной.

– У меня не бывает партнеров.

Я еще не растеклась лужицей по полу? Я откашливаюсь:

– Это звучит… нерационально.

Я собиралась сказать «одиноко», но у меня есть ощущение, что он поймет: я говорю и о себе тоже.

Его губы едва заметно изгибаются в улыбке, но он тут же становится серьезным.

– Для тебя же будет лучше… если ты будешь меня слушаться.

Почему у меня такое чувство, что в его словах есть смысл глубже? Предупреждение, но несущее в себе помощь мне. Что-то Аид не кажется мне способным на помощь. Это опять что-то насчет игр и победы?

Шум водопадов возвращается с резким «вжухом».

– Что ты делаешь, брат? – окликает Посейдон через всю платформу. – Твоя смертная выглядит испуганной до полусмерти.

Аид не двигается, даже не смотрит на своего брата. Вместо этого он поднимает одну бровь, глядя на меня.

– Вот как, звезда моя? Ты напугана?

10

Скала. Жесткач. И я

Что-то за секунду изменилось в лице и голосе Аида. Или, может, я неверно его читаю. Сложно сказать, но я уверена, что он надевает маску для других. Играет для них роль. Мне это не нравится.

Тем временем они с Посейдоном все еще ждут моей реакции.

Какой ответ будет самым безопасным? Аид только намекал мне на то, что происходит, но чутье подсказывает: если остальные божества увидят слабость во мне или раскол между нами, то набросятся. Я росла одиночкой в Ордене и усвоила этот урок на своей шкуре.

Я прочищаю горло и повышаю голос:

– Он просто… излагал мне основные правила.

Медленная и довольная улыбка Аида пробуждает во мне такие чувства, о существовании которых я не подозревала. Он наклоняется, мазнув губами по моему уху, и от его дыхания по мне бегут табуны мурашек.

– Умница, девочка моя.

Ненавижу, когда из меня делают несмышленыша… но все же до моего тела послание не дошло. Я притворюсь, что Аид не подергал за кучу ниточек, которых я в себе не осознавала до этой секунды.

– Я не твоя кто-то там, – шепчу я в ответ.

Он наконец-то отстраняется, но явно ничего не замечает, лишь улыбка сходит с его лица, когда он поворачивается к Посейдону, который смотрит на нас с острым любопытством.

– Ты выбрал интересную поборницу, брат. – Бог океанов оглядывает меня с ног до головы. – Еще и воровку, судя по виду.

Козлина. Мои глаза сужаются, и я просто не могу остановиться.

– А ты часто пользуешься услугами воров? – спрашиваю я.

Глаза Посейдона темнеют за полсекунды до того, как он поднимает руку, чтобы ударить меня наотмашь. Аид вклинивается между нами с такой скоростью, что едва не становится невидимым. Он ничего не говорит, никого не трогает, но его брат бледнеет до цвета пепла. Через секунду Посейдон сердито щерится и отходит.

Я только стою и моргаю. Аид защитил меня.

Меня.

Логика подсказывает: все потому, что я должна выиграть тупое состязание, – но я не могу не чувствовать, как мне становится чуточку легче дышать.

Лишь на мгновенье.

Все, кто стоит рядом, тоже отодвигаются подальше; возможно, потому, что напряжение исходит от Аида, как пар из гейзера.

Нервным, опасливым движением я поднимаю руку к волосам, до сих пор коротким, но закудрявившимся сверху и вроде как уложенным с эффектом закручивания… И делаю паузу. А потом резко роняю руку.

– Это тиара?

Я смотрю на других смертных. Все до единого носят головной убор под стать одеянию, но все они выполнены в стиле древнегреческих лавровых венков. То, что ношу я, явно не ощущается как листья.

Моя нервозность как будто успокаивает Аида, его напряженность спадает. Перемена еле заметна, но не вблизи.

– Я думал, женщины любят тиары. – Голос его теперь скучнее некуда.

– Смысл в том, чтобы не выделяться.

– Почему?

Не может же он настолько ничего не знать.

– А что, историки правы и ты никогда не выбирал поборника во время Тигля?

– Да.

– Значит, это уже делает меня иной. – «И не в хорошем смысле». Но я так не говорю. Мне жить не надоело.

Эта логика не оставляет в его броне даже малейшей трещинки.

– Значит, нет резона сливаться с толпой. Верно?

Я скрежещу зубами, издавая тихое раздраженное рычание.

Аид говорит тише, и голос меняется, становится искреннее:

– Ты бы выделялась, даже если бы я одел тебя в тряпки и измазал в грязи.

Только потому, что я его избранная смертная, вот он о чем. Не нужно никакого трепетанья в животе.

– По крайней мере, постарайся не сделать хуже, – бормочу я в ответ, проводя ладонями по штанам.

Аид усмехается. Не злобно, не расчетливо – он искренне забавляется. Внезапная волна ужаса охватывает меня, ведь смешок громкий, другие его слышат, и я чувствую, как все взгляды, что еще не были направлены на нас, устремляются сюда.

Ненавижу это ощущение.

– Звезды – мой символ, – говорит Гера Аиду голосом, похожим на сладчайший крем, ровным и милым.

Я присматриваюсь к ее лицу. Что-то в ее интонациях… Интересно, а то, что она царица Зевса, не заставляет ее чувствовать, будто в этом мире мало что ей принадлежит? Я знаю, каково это.

– И? – Даже я вздрагиваю от тона Аида. Он опускает руку в карман, и Гера с опаской за этим наблюдает. – Пусть ты и богиня звезд, – говорит он, – но все знают, кто управляет тьмой.

Вот те на. Ему обязательно делать врагами каждого бога и богиню прямо с самого начала?

Если я вернусь домой, когда все закончится, точно переключусь на другой пантеон.

Я вздыхаю:

– Не обязательно провоцировать их намеренно.

Аид не отвечает.

Дело в том… что кое-чему в его отношении я завидую. Ему все равно. Ему просто плевать на то, рады ли ему здесь, не говоря о том, принимают ли его или любят.

А Зевс как будто терпеть не может быть не в центре внимания, и ему нужно снова направить его на себя. Он хлопает в ладони, и на одной стороне платформы появляются два ряда золотых кресел.

– Занимайте свои места, – говорит нынешний царь богов.

Аид немедленно подхватывает меня под руку – ощущение его теплой шероховатой кожи даже как-то успокаивает, несмотря на твердую хватку, – и сопровождает к креслу, как будто я королевских кровей. Он не выбирает места в заднем ряду или сбоку. Не-а. Аид размещает нас впереди и в центре.

Зевс, не успевший туда со своим смертным, снова яростно глядит на нас и садится слева от меня, пусть даже Сэмюэл – так его зовут, верно? – кивает мне. Потрясающе. Я сижу прямо между двумя богами, которые, похоже, устроили какой-то немой поединок воли. Явно лучшее место из всех. Ну, чтобы убиться, прежде чем вообще понять, что происходит.

– В какой же я заднице, чтоб меня, – бормочу я, а потом пришпиливаю к губам улыбку, да так, что лицо вот-вот треснет.

Аид нагибается ко мне, но говорит так, чтобы услышал Зевс:

– Только если ты изъявишь желание.

«О. Мои. Боги».

Позвоночник вытягивается в струнку, как будто Зевс ткнул в него громоотводом, и я отказываюсь смотреть на Аида. Или отвечать ему, если на то пошло. Он не всерьез. Я это знаю. А еще он не знает, какие жалкие реакции вызывает у меня. Это просто чушь, чтобы позлить Зевса, и она не заслуживает внимания.

Я чувствую, как Аид наблюдает за мной, возможно, с тем самым ехидным выражением лица, которое начинает меня возмущать.

– Нет? – уточняет он. – Какая жалость.

А потом он откидывается на спинку кресла, явно готовый наслаждаться очередной новенькой пыткой.

– Зелес, – приказывает Зевс, – объяви нам правила Тигля.

11

Всегда есть подвох

Тигель.

Вот теперь до меня доходит по-настоящему. Меня избрали участвовать в состязании, с которого возвращаются не все, – и у меня не осталось никого, чтобы их можно было осыпать благословениями, если я не вернусь. Сердце начинает стучать как бешеное, но я стараюсь успокоить его, воображая, что соревнования будут играми, вроде шахмат или «Твистера». В шахматы я играть умею. Может, спортивная ходьба?

Я наклоняюсь к Аиду и шепчу:

– Это как Олимпийские игры?

Между бегом с препятствиями и прыжками с шестом, а тем более смешанными единоборствами, лежит целая пропасть. Я стараюсь даже не думать о чем-то, связанном с чудовищами.

Аид указывает на даймонов, кружащих над нами.

Зелес широко расправляет черные крылья и в мгновение ока разрезает воздух, чтобы приземлиться прямо напротив нас. Он определенно не из тех, кто любит улыбаться. Его коричневую кожу теплого оттенка можно рассмотреть во всей красе, поскольку на нем нет рубашки и впечатляющий рельефный торс выставлен на всеобщее обозрение. Может, просто с крыльями неудобно носить рубашки?

Отчетливо осознавая, что рядом со мной сидит Аид, а вокруг – все остальные, я заставляю себя сосредоточиться, пока за спиной Зелеса выстраиваются еще три даймона.

– Добро пожаловать, поборники, – говорит Зелес. Все еще никакой улыбки. – Поздравляю. Вы удостоились чести быть избранными для Тигля и представлять тех бога или богиню, которые выделили вас.

Состязание, с которого возвращаются не все смертные, не упоминается, как будто этот факт для богов не имеет значения. Это будет куда хуже, чем я думала.

– Вы не только представляете вашего покровителя или покровительницу – вы также соревнуетесь вместо них. Так мы выбираем нашего следующего правителя. Так мы можем быть уверены, что Анаксианские войны больше никогда не повторятся.

Используя смертных как шахматные фигурки, которые боги двигают по лишь одним им видимой доске. Чем это меня делает?

Пешкой.

Я закрываю глаза. Именно это я и есть. Пешка в мелочных играх богов, на кону которых – трон.

Зелес поднимает руки, как будто благословляя нас:

– Пусть время, проведенное в блеске Олимпа, вдохновит вас как можно лучше играть за ваших богов и богинь, а в итоге оставит вам нечто прекрасное, что вы заберете с собой в Верхний мир или в мир Нижний, если вы падете.

Э-э-э… Это должно было быть вдохновляющей и жизнеутверждающей речью? Я оглядываю тех поборников, которых могу увидеть: они все таращатся на Зелеса с пустыми лицами. Или они настолько выбиты из колеи, что в шоке? Он только что подтвердил, что наша смерть более чем возможна. Верно?

– Прежде чем мы установим Подвиги и правила, – продолжает даймон, – давайте представим всех, раз мы собрались вместе.

Он сказал «Подвиги».

Как у Геракла? Скверно.

Я бы лучше побольше послушала про правила и игры, но теперь хотя бы я буду знать имена и пойму, кто относится к какому богу или богине. Полезной информации много не бывает.

Одно за другим тринадцать божеств представляют своих поборников по именам и странам и рассказывают их краткую биографию. Я запоминаю про каждого все, что могу. Мы и правда группа людей, собранных по всему миру, разных полов, возрастов, статусов, навыков и жизненных укладов. И похоже, что в нас нет ни единой общей черты. По крайней мере, очевидной, которую я могла бы заметить.

Зелес подходит ближе к нам, его великолепные крылья с шелестом подметают пол.

– Смертный, который поможет своему покровителю получить корону, удостоится награды, – объявляет он.

Один из поборников, сидящий за моей спиной, что-то заинтересованно бормочет. Остальные ерзают в креслах. Даймон поводит рукой, и группа людей спускается по лестнице, огибающей гору. Они собираются в самом низу между витых перил.

– Позвольте представить вам Матиаса Аридама и его семью.

– Твою мать, – шокированно бормочу я.

Мужчина выглядит таким же молодым, как и – я полагаю – в день победы: не старше лет сорока с лишним. Видимо, благодаря провидению богов. Остальная его семья, похоже, тоже не состарилась. Не то чтобы я знала их раньше, но были же фото. Ходили слухи, что все его семейство так расстроила его смерть, что они переехали куда подальше, и, судя по всему, слухи оказались правдивы. Упустили только, что семейство перебралось на Олимп.

Зелес продолжает:

– Как победитель предыдущего Тигля, Матиас мог попросить любой награды у богов. По его просьбе он жил на Олимпе последние сто лет вместе со своей семьей. В это время его родина в Верхнем мире полнилась изобилием и миром по благословению богов. Зэй, его сын, теперь получил шанс продолжить дело отца.

Я не единственная, кто поворачивается к Зэю, сидящему во втором ряду рядом с Гермесом. Его светло-коричневая кожа стала землистого оттенка, темные глаза запали, как если бы он не высыпался ни разу в жизни, и он выглядит слишком тощим для своей комплекции. Кажется, он хочет исчезнуть из кресла.

Тем временем семья Зэя предпочитает не смотреть на него, но каждый бросает хотя бы по взгляду. Если я правильно понимаю, они поражены.

– Еще никогда не был избран ребенок предыдущего победителя.

Зелес жестом отсылает Аридамов прочь, и после того, как Матиас кидает на своего сына до странности острый взгляд, они уходят вверх по лестнице.