Алексей Боровков
Притчи. Новый формат

Притча – это небольшой рассказ, наполненный мудростью и несущий в себе, как правило, некое наставление или поучение. Часто именно через разнообразные притчи и легенды проще донести до собеседника свои мысли и переживания.

Притча о Купце, Метели и Печке

Заплутал богатый купец Еремей в страшную пургу. Кони выбились из сил, сани перевернулись у самого края глухой деревеньки. Выбрался он, весь в снегу, еле жив от холода, постучался в первую избу – низенькую, покосившуюся, крытую соломой.

Отворила дверь женщина, Агафья, за спиной у нее кучка испуганных ребятишек жмется. Изба бедная, но чистая, и от печи – жар так и пышет.

– Чай, замерз, путник? Заходи, грешный, с дороги-то! – даже не спросив, кто да откуда, втолкнула она его в избу. – Скидавай-ка мокрое, да к печи скорей!

Еремей, привыкший в городах к чинности и расчету, растерялся. Снял дорогую, но промокшую шубу, сапоги. Агафья тут же сунула ему валенки – стоптанные, мужа ее: – На, обуй, пока свои просохнут. Да садись за стол!

На столе – не богатая снедь, а самое простое: черный хлеб, пареная репа, квашеная капуста да чугунок с дымящейся картошкой в мундире. Самовар на углях уже запел.

– Чем богаты, тем и рады, батюшка, – сказал хозяин, Федот, входя с дровами. *– Милости просим, отогревайся да подкрепляйся.

Ели просто, молча. Детишки, сначала робкие, разглядывали незнакомца. Потом младшая, Машутка, сунула ему в руку деревянную лошадку: – На, поиграй, тебе холодно… Еремей, человек суровый, почувствовал, как комок подступил к горлу.

Ночью легли спать. Тесно в избе – семья большая. Еремея уложили на лучшем месте – на печи, устроив по-хозяйски. Сам Федот ушел спать в холодные сени, на лавку. – Там, глядишь, и скотина спокойней будет, – отмахнулся он на возражения купца. – Ты гость. Гостю – честь, да и место теплее.

Проснулся Еремей утром от тишины. Метель утихла. Солнце било в окошко. На столе уже дымилась каша. Дети шептались в углу. Агафья суетилась, собирая ему в дорогу узелок: – Возьми, родимый, лепешек наших, сальца кусочек… Дорога дальняя. Федот уже чинил его сани, подтягивал упряжь.

Собираясь уезжать, Еремей достал туго набитый кошель:

– Благодарю за хлеб-соль, за ночлег, за теплоту вашу. Позвольте отблагодарить…

Федот нахмурился, а Агафья и вовсе всплеснула руками:

– Что ты, барин! Да мы не за то! Разве гостю не рады? Разве христарадничать?

– Но я пользовался вашим добром, вашим теплом…

– Добро не продается, батюшка, – твердо сказал Федот, засовывая кошелек обратно в рукав купца. – Рады были помочь. С Богом поезжай!

Еремей сел в сани. Тронул коней. Оглянулся на избу. На крыльце стояла вся семья – Федот, Агафья, ребятишки, махали ему вслед. Никто не просил ничего. Просто провожали.

Проехал он версту, остановился. Достал кошель – не тронутый. Достал свою дорогую шубу – она сохла у печи, и ее аккуратно уложили в сани. Он смотрел на нее, потом оглянулся на едва видную сквозь деревья бедную избу. Снял шубу, свернул, положил обратно в сани. А потом… снял с себя теплую лисью доху, в которой ехал, вернулся обратно.

Федот вышел на скрип саней, удивленный.

– Забыл что, барин?

Еремей молча протянул ему доху – добрую, теплую, дорогую.

– Возьми. Не тебе. Детям. На печи… чтобы ножки не мерзли.

Федот хотел отказаться, но увидел глаза купца – не просящие, не гордые, а отдающие. Так же просто, как ему вчера дали валенки и место у печи.

– Ну что ж… Спасибо, что помянул, – взял он доху. – Заходи, коли опять метель застанет.

Еремей кивнул, тронул коней. На душе у него было тепло – не от дохи, а от той щедрости, что не купишь ни за какие деньги. Он понял истинную цену словам: "Гость на порог – Бог на порог" и "Не красна изба углами, а красна пирогами". Красна она была не угощением, а открытым сердцем и готовностью отдать последнее, не ожидая ничего взамен. Вот оно, самое дорогое богатство Руси – душа, шире распахнутая, чем ворота.

Суть русского гостеприимства в притче:

1. "Милости просим!" без условий: Гостя впускают сразу, не спрашивая чинов и целей, видя прежде всего человека в беде.

2. "Чем богаты – тем и рады": Делятся самым скромным, без стыда за бедность. Честность и искренность важнее изобилия.

3. Тепло души важнее тепла вещей: Лучшее место (печь), последние валенки, сон в сенях – готовность к жертве ради комфорта гостя.

4. "Хлеб-Соль" – святое: Угощение – символ мира и доверия, а не услуга. Отказ от платы – защита достоинства дающего.

5. Долг чести, а не расчета: Помощь рождает не обязанность, а желание ответить добром на добро, но по-своему и от души (дар дохи детям).

6. "Заходи еще!": Гостеприимство не заканчивается с уходом гостя. Дверь остается открытой в сердце.

Эта притча – не о богатом столе, а о том, что истинное русское гостеприимство меряется широтой души, готовностью поделиться последней крохой и согреть не только тело, но и сердце странника, попавшего в беду. Оно превращает самую бедную избу в богатый дом, где главное сокровище – люди.

Притча о Садоводе, Ученике и Дожде

В селении у подножия древних гор жил старый Садовод по имени Линь. Славился он не столько урожаями (хотя его персики были слаще меда), сколько необыкновенным спокойствием и умением находить красоту в малом. К нему пришел юноша из шумного приморского города, жаждущий Мудрости. Он мечтал о тайных знаниях, о сложных медитациях, о словах, разбивающих иллюзии.

"Учитель," – поклонился юноша, едва переступив порог скромного домика, окруженного садом. – "Я пришел постичь Истину. Открой мне сокровенные законы мироздания! Научи меня великим учениям Востока!"

Линь молча указал на низкий стул у плетеного стола. Сам сел напротив. На столе стояла чашка с простым чаем и лежала спелая хурма. Минуту, другую, третью царила тишина. Юноша ерзал, глотал воздух, его ум лихорадочно искал скрытый смысл в безмолвии.

Наконец, Линь взял хурму. Медленно, с наслаждением очистил ее от тонкой шкурки. Не спеша отломил кусочек и подал юноше. Тот машинально взял, ожидая, что сейчас последует наставление.

Но Линь просто съел свой кусочек. И подал юноше следующий. Так, в полной тишине, они съели всю хурму. Сок стекал по пальцам, сладость наполняла рот. Юноша чувствовал себя все более обескураженным.

"Учитель…" – снова начал он, но Линь поднял руку, указывая в окно. Начинался дождь. Тихий, мерный, теплый летний дождь. Капли застучали по крыше, зашелестели по листьям персиков. Линь встал, вышел под навес крыльца и сел на ступеньку. Юноша последовал за ним.

Они сидели и смотрели, как дождь омывает листья, как наполняется водой глиняный кувшин у дорожки, как земля темнеет, напитываясь влагой. Ни слова. Только шум дождя и запах мокрой земли. Юноша, сперва напряженный, постепенно начал расслабляться. Суета мыслей понемногу утихала. Он стал замечать, как капля за каплей падает с края крыши, образуя ровную лужицу; как стрекоза, промокнув, присела на лист лотоса в бочке; как меняется свет сквозь пелену дождя.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Солнце пробилось сквозь тучи, заиграло на тысячах капель. Сад засиял изумрудом. Линь глубоко вдохнул влажный воздух и повернулся к юноше. Глаза его светились тихой радостью, как у ребенка.

"Ну вот," – сказал Линь просто. – "Ты видел дождь?"

Юноша растерялся: "Да, Учитель… Но… где же мудрость? Где великие знания? Где слова о Дао, о Дхарме, о Пути?"

Линь улыбнулся, и в его улыбке была вся глубина горного озера.

"Мудрость Востока, юноша, не в словах, которые ум создает и ум же разрушает. Она – в этом," – он обвел рукой сияющий сад, мокрую землю, капли на листьях. – "Она – в умении быть *здесь и сейчас*. В способности очистить хурму и вкусить ее сладость без мысли о прошлом или будущем. В тишине, которая говорит громче тысячи сутр. В наблюдении за дождем без желания, чтобы он шел или прекратился, а просто потому, что он есть."

Он поднялся, взял лейку и начал осторожно поливать рассаду, которую дождь мог пропустить.

"Ты искал сложное, а Истина проста, как дыхание. Она – в осознанности каждого мгновения. В гармонии с тем, что есть, а не с тем, что должно быть по нашим планам. В принятии дождя и солнца, как они приходят. Вот корень. Все остальное – лишь листья на этом дереве. Ухаживай за корнем, и листья будут зелеными сами."

Юноша стоял, смотря на старого Садовода, поливающего землю. И впервые за долгое время его ум не рвался вперед, не цеплялся за прошлое. Он просто был. И чувствовал прохладу после дождя, слышал пение проснувшихся птиц, видел, как вода из лейки Линь впитывается в темную почву. И в этом простом присутствии родилось понимание, тихое и глубокое, как корень старого дерева.

Суть: Восточная мудрость – не в накоплении знаний или сложных философствованиях. Она – в осознанном проживании настоящего момента, в гармонии с естественным ходом вещей (У-вэй – "не-деяние" как действие без насилия), в тишине ума, которая открывает истинную природу реальности. Она учит видеть великое в малом, находить покой в простоте и понимать, что Истина не где-то там, а здесь, в дыхании, в капле дождя, в спелой хурме, если только быть достаточно внимательным, чтобы ее увидеть и принять. Это путь не к обладанию знанием, а к состоянию бытия.

Притча о Камне и Источнике Мудрости

В древнем городе Мемории, где жили величайшие философы, звездочеты и толкователи снов, молодой ученый по имени Элиас погрузился в пучину отчаяния. Он прочел все свитки в библиотеке, выслушал всех мудрецов, но чем больше он знал, тем больше запутывался. Его ум, перегруженный теориями и сомнениями, был как застоявшееся болото. Бессонница, тревога и чувство бесполезности съедали его. "В чем смысл?" – этот вопрос звенел в его голове, парализуя волю.

Однажды, отчаявшись, он покинул город и забрел в горную долину, где жил отшельник Феокт, известный не книгами, а удивительным покоем и ясностью духа. Элиас нашел старика не в размышлениях, а за тяжелой работой: Феокт вручную вырубал из скалы гигантскую глыбу, чтобы расширить крохотный садик у своего источника.

"Учитель!" – воскликнул Элиас, едва переводя дух от крутого подъема. – "Мой ум в тисках! Я задыхаюсь от знаний, не приносящих покоя! Открой мне истину, укажи путь к мудрости!"

Феокт не поднял глаз от камня. Он вставил железный клин в трещину и ударил по нему тяжелым молотом. Тонг! Звук эхом разнесся по долине. "Видишь этот камень, юноша?" – спросил он, вытирая пот со лба. "Он мешает воде течь свободно и земле принять семена. Помоги мне его сдвинуть."

Элиас растерялся. Он ждал притчи, тайного знания, а не… ломания камней. Но, не смея ослушаться, он взял заступ и начал копать землю у основания глыбы. Работа была невыносимо тяжелой. Казалось, камень врос в скалу намертво. Ладони молодого ученого, привыкшие лишь к перу и свиткам, быстро покрылись волдырями. Спина горела, мышцы дрожали от непривычного напряжения. Сначала Элиас копал со злостью и разочарованием, думая о напрасно потерянном времени.

Но постепенно случилось нечто странное. С каждым ударом заступа о землю, с каждым напряжением мышц, навязчивый шепот его ума – "В чем смысл? В чем смысл?" – начал стихать. Его сознание сузилось до простых задач: вот корень, который надо перерубить; вот камень поменьше, который надо откатить; вот место, куда вбить следующий клин. Мир стал состоять из тяжести молота, запаха влажной земли и камня, звона железа и собственного ровного, глубокого дыхания.

Они трудились весь день. Солнце клонилось к закату, когда огромная глыба наконец сдвинулась с места и покатилась вниз по склону, освобождая пространство. Элиас стоял, опираясь на заступ, весь в грязи и поту. Его тело ныло от усталости, но внутри… внутри была невероятная тишина. Пустота, но не пугающая, а светлая и чистая. Тревога, мучившие его вопросы – все куда-то испарилось. Он смотрел на выровненную землю, на чистый источник, бьющий теперь свободнее, и чувствовал глубочайшее, немыслимое прежде удовлетворение.

Феокт подошел к источнику, зачерпнул деревянным ковшом чистой воды и подал Элиасу. "Пей, юноша. Это твоя первая мудрость."

Элиас жадно выпил. Вода была ледяной, живительной и невероятно сладкой. Ни один изысканный напиток в Мемории не мог сравниться с ней.

"Но… где же истина, Учитель?" – спросил Элиас, все еще ожидая словесного откровения.

Феокт улыбнулся, указывая на освобожденный источник, на гладкую площадку земли, на заступ в руках юноши и на его усталое, но спокойное лицо.

"Истина в действии, Элиас. В союзе рук, тела и воли с реальным миром. Ум твой был болен не от недостатка знаний, а от избытка бесплодной мысли и отсутствия дела. Физический труд – не рабство, а великий целитель. Он:

1. Очищает ум: Усталое тело не дает мысли метаться. Тяжесть молота разбивает иллюзии. Простота задачи усмиряет хаотичный поток слов и теорий.

2. Землит дух: Возвращает тебя из облаков абстракций в твердую почву настоящего. Ты чувствуешь камень, землю, ветер – ты есть здесь и сейчас.

3. Дает видимый плод: Ты видишь результат своих усилий – освобожденный источник, расчищенную землю. Это рождает глубокое удовлетворение, которого лишены умствования.

4. Укрепляет волю: Преодоление сопротивления камня, усталости – это победа, которая делает душу сильнее.

5. Наполняет энергией: Усталость от здорового труда – это не истощение, а заряд. Она сменяется глубоким покоем и обновлением, как земля после дождя. Ты почувствовал сладость воды?"

Элиас кивнул. Он понял. Он провел день, не прочитав ни строчки, не услышав ни одной лекции, но постиг больше, чем за годы учебы. Он ощутил мудрость не головой, а всем существом.

Вернувшись в Меморию, Элиас не бросил книги. Но каждый день он находил время для физического труда: строил, копал, мастерил, работал в саду. И его ум, очищенный и укрепленный работой рук, обрел невиданную ясность и глубину. Он стал истинным мудрецом, знавшим, что источник живой мудрости бьет не только в библиотеках, но и в потной рубашке, в натруженных руках, в усталом, но довольном теле, вернувшемся с честной работы.

Мораль: Физический труд – не противоположность уму, а его союзник и целитель. Он врачует душу от тревог, возвращает ум на землю из облаков бесплодных размышлений, дает силу видимого свершения и ту глубинную усталость, что рождает истинный покой и вкус к простым радостям жизни. Не гнушайся работы рук – в ее ритме и усилии сокрыт древний секрет ясности духа и крепости воли. Разум, не омытый потом труда, рискует стать болотом; тело, не знающее усилия, – храмом безжизненной лени. Истинная гармония рождается там, где мысль направляет руку, а рука, в труде, питает мысль силой и простотой бытия.

Притча о Гончаре и Чернильном Узоре

В городе, славном своими мастерами, жили два гончара. Старший, Лорен, был признанным виртуозом. Его кувшины пели тонким звоном, вазы дышали изяществом линий, а глазурь на них переливалась, как крылья тропических бабочек. Люди приходили в его мастерскую, как в храм красоты, и платили щедро. Младший, Кай, был талантлив, но его дар еще зрел. Его работы были добротны, крепки, но лишены того волшебства, той невесомости, что покоряла в творениях Лорена.

Сначала Кай учился у старшего мастера с благодарностью. Но постепенно в его сердце, как чернильное пятно на чистой бумаге, стала расползаться Зависть. Он видел восхищенные взгляды, слышал звон монет в кошельке Лорена, наблюдал, как тот легко творит шедевры, над которыми Кай бился бы днями. "Почему ему все дается так легко? – шептала Зависть. – Почему его труд ценят выше? Разве мои кувшины хуже? Нет, просто люди слепы!"

Зависть росла, питаясь каждой удачей соседа. Она стала его тенью, его навязчивой мыслью. Кай перестал видеть красоту в работах Лорена. Он видел только несправедливость. Он искал изъяны: "Ага, здесь едва заметный пузырек в глазури! Вот тут линия чуть кривовата!" Но люди этих "изъянов" не замечали, восхищаясь целым.

Однажды, в приступе горечи, Кай взял тушь и нарисовал на стене своей мастерской уродливый, корявый узор – сплетение колючих шипов и кривых линий. Это был портрет его Зависти. Узор был безобразен, но Каю он почему-то нравился. Он казался ему символом "правды", которую другие не видят. Он стал добавлять к узору каждый день: все больше шипов, все больше черного.

Странное дело: с тех пор, как появился узор, Каю начало казаться, что на *идеальных* творениях Лорена проступают трещины. Сначала едва заметные, как паутинка. Потом – явные, глубокие. "Видите?! – восторженно шептал он редким покупателям, заглядывавшим к нему. – Его работы – брак! Они рассыплются! Смотрите, какие трещины!" Но люди смотрели на вазы Лорена и видели лишь гладкую, сияющую поверхность. Они качали головами, думая, что Кай сходит с ума от работы.

Чернильный узор на стене рос, становясь все гуще и мрачнее, заполняя все пространство. И трещины на работах Лорена в глазах Кая становились все больше, уродливее. Он уже не видел красоты вообще. Мир для него покрылся паутиной мнимых изъянов. Его собственные работы, лишенные вдохновения, которое съела Зависть, стали грубыми, тяжеловесными. Покупатели отвернулись от него окончательно.

Однажды ночью, охваченный навязчивым видением – будто одна из ваз Лорена, выставленная на площади, покрылась огромной трещиной и вот-вот рухнет, – Кай схватил молот. Он выбежал в темноту, подкрался к витрине… и с диким криком обрушил молот на сияющий шедевр соседа. Хрустальный звон разбитой вазы оглушил ночную тишину.

Но когда Кай, тяжело дыша, посмотрел на осколки, он застыл в ужасе. В свете луны он увидел, что ваза была… идеальна. Ни одной трещины. Ни одного изъяна. Она была разбита его рукой, его молотом. Ослепляющая правда ударила его сильнее молота: трещины были только в его больном воображении, искаженном завистью.

Он вернулся в свою мастерскую. Чернильный узор на стене казался теперь живым чудовищем, смотрящим на него насмешливыми черными глазами. Кай схватил тряпку, ведро воды, пытаясь смыть ненавистный рисунок. Но узор, въевшийся в штукатурку за долгие месяцы, не смывался. Он лишь расплывался, становясь еще больше, еще уродливее, заполняя все стены, потолок, окна. Мастерская погрузилась во тьму, кромешную, как сама зависть.

Люди, пришедшие утром, нашли мастерскую Кая запертой изнутри. Сквозь замазанное черным окно ничего не было видно. Когда дверь выломали, внутри не нашли ни Кая, ни его работ. На полу лежала груда черепков – его собственных, некогда добротных, но теперь разбитых кувшинов и мисок. А на стене… на стене во всю ее высоту стояла статуя. Она была вылеплена из глины, почерневшей, будто пропитанной тушью. Статуя изображала человека с лицом, искаженным гримасой не то ярости, не то бесконечной муки, с руками, застывшими в попытке что-то схватить или оттолкнуть. И это лицо, сквозь слой черной глины, было жутко знакомо. Это был Кай. Казалось, он навеки вмуровал себя в материю собственной зависти и горечи.

Говорят, если поднести к этой статуе светильник, в черной глазури кое-где проступают жалкие проблески белой глины – остатки того, чем Кай был до того, как Зависть поглотила его целиком. А уродливый чернильный узор на стене так и не сошел, напоминая каждому, кто осмелится зайти в опустевшую мастерскую:

Мораль: Зависть – это чернила души. Она не вредит тому, кому завидуют, но отравляет взгляд завистника, заставляя видеть несуществующие изъяны в чужом совершенстве. Она рисует уродливые узоры на стенах разума, пока не погружает весь мир во тьму. И самое страшное: зависть, доведенная до предела, не разрушает объект ненависти – она превращает самого завистника в вечный памятник собственной погибшей душе, слепленный из глины горечи и черноты. Истинное богатство не в том, что есть у другого, а в свете собственного таланта, который зависть неминуемо гасит.

Притча о Мастере, Ученике и Бамбуке

В горах, где туманы цепляются за сосны, жил старый художник Сэн. Писали его тушью на шелке, и слава о его бамбуке гремела далеко: казалось, ветер шелестит в его стеблях, а роса вот-вот скатится с листа. К нему пришел юный Рэн, сын богатого купца, уверенный в своем даре. Рука его была тверда, линии точны. Он принес свиток с бамбуком: "Учитель! Скажи, разве не совершенен мой бамбук? Каждый узел, каждый лист – как в жизни!"

Сэн взглянул. Бамбук был выписан безупречно, технически безукоризненно. Но он был… мертв. Точная копия, лишенная дыхания.

"Пойдем," – лишь сказал Сэн.

Он привел Рэна к горному источнику, где росла роща бамбука. Дни напролет юноша сидел среди стеблей. Сначала он смотрел с нетерпением художника: «Вот изгиб… вот утолщение… вот как ложится тень». Но Сэн молчал. Неделя прошла. Две. Рэн рисовал, но бамбук на шелке оставался точным, но бездушным. Отчаяние росло.

"Учитель! Я вижу все! Я копирую в совершенстве! Чего не хватает?!"

Сэн поднял упавший сухой лист бамбука. "Ты видишь форму, Рэн. Но слышишь ли ты песню?"

Однажды перед рассветом, когда горы были напоены тишиной, а туман стлался по земле, Рэн сидел у рощи. Усталость от борьбы и тишина сделали свое дело. Его ум утих. Он перестал наблюдать бамбук. Он стал его чувствовать.

Он ощутил, как молодой побег пробивает камень – не силу, а устремление. Как зрелый стебель гнется под ливнем – не слабость, а мудрость гибкости. Как старый бамбук скрипит на ветру – не жалобу, а песню прожитых бурь. Он почувствовал сок, бегущий по невидимым каналам – жизнь внутри строгой формы. Он услышал, как ветер не бьет о бамбук, а играет на нем, как на флейте тысячи стеблей.

Слезы текли по его щекам, но это были не слезы отчаяния. Это был восторг причастности. Он не думал о кисти, о туши, о шелке. Он был бамбуком – и молодым, и старым, и гнущимся, и несгибаемым.

Когда рассвет окрасил вершины в розовое, Рэн, не говоря ни слова, вернулся в мастерскую. Он не "рисовал бамбук". Он отпускал его на шелк. Кисть двигалась не от руки, а от сердца. Линии были не идеальны – где-то дрожали, где-то ломались. Тень легла не по правилам перспективы. Но в этом бамбуке жил горный ветер. В его изгибе чувствовалась воля к солнцу. В сочленениях стеблей читалась *память* о бурях. Казалось, капли росы вот-вот упадут с шелка на пол.

Сэн подошел, посмотрел долгим взглядом. Ни слова похвалы не сорвалось с его губ. Он лишь кивнул, и в его глазах Рэн увидел отражение горного утра и тихое понимание.

С тех пор Рэн стал великим мастером. Но когда ученики спрашивали о секрете его живого бамбука, он отводил их к роще и говорил:

"Искусство – не в том, чтобы изобразить форму. И даже не в том, чтобы владеть кистью. Искусство – это мост. Мост между твоей душой и душой того, что ты видишь. Бамбук, камень, птица, человек – у всего есть своя песня, свое дыхание, своя суть. Техника – лишь инструмент, чтобы услышать, и сосуд, чтобы эту суть впустить в себя, раствориться в ней, и потом отпустить на холст, в камень, в танец, в слово."

Он брал сухой лист бамбука:

"Сначала ты учишься видеть. Потом – слышать. Потом – чувствовать. А когда исчезнешь ты, художник, и останется лишь бамбук, поющий свою песню через тебя – вот тогда родится истина. Искусство – не обладание формой, а исчезновение в сути. И лишь тогда форма оживает."

Суть: Искусство – не ремесло копирования и не демонстрация виртуозности. Это глубочайший диалог с сутью вещей, требующий растворения эго художника. Это умение услышать и воплотить невидимое: дыхание жизни, порыв ветра, зов души предмета или явления. Истинный шедевр рождается не из руки, а из сердца, открытого миру, и становится мостом, по которому зритель может прикоснуться к той же вечной сути. Техника важна как язык, но душа искусства – в сопереживании и воплощении незримой истины, что скрыта за формой. Великое искусство не изображает жизнь – оно становится ею, на миг остановленной и явленной во всей ее глубине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.