Трис Мерригольд
Женщина – (не)кошка

Глава 1. Нюркино Сердце

Нюрка была кошкой. Не просто кошкой, а кошкой с Большой Мечтой. Она жила в уютной квартире с хозяином, которого звали Денис. Денис был тихим, добрым человеком с глазами, в которых иногда пряталась грусть, как тень от облака. Нюрка знала его запах лучше своего – запах свежего кофе и чего-то теплого, родного. Она безошибочно чувствовала его настроение: когда он расстроен, она терлась о его ноги, как пушистый комфортер; когда радостен – носилась по комнатам, исполняя дикий танец с бантиком.

Но Нюрке этого было мало. Она хотела большего. Она видела, как Денис смотрел на фотографию улыбающейся женщины на комоде – взглядом, полным такой нежности и тоски, которую Нюрка, казалось, чувствовала кожей. Она видела, как он гладил экран телефна, разговаривая с кем-то голосом, похожим на шелест шелка. И Нюрка понимала: вот оно, настоящее. Человеческая любовь. Со словами, объятиями, взглядами, которые говорят больше тысячи мурлыканий.

Она пыталась. Изо всех сил. Смотрела в его глаза долго-долго, пытаясь передать всю свою кошачью преданность. Толкала головой в ладонь, требуя поглаживаний, надеясь, что он прочтет в этом «я люблю тебя». Но лапы были лапами, а не руками, чтобы обнять. Звуки – мяуканьем и мурлыканьем, а не словами. Она была лишь кошкой, а он – человеком. Пропасть между их мирами казалась Нюрке глубже любой реки.

Однажды, сидя на подоконнике и наблюдая, как Денис снова смотрит на ту фотографию, Нюрка приняла Решение. Она должна стать Человеком. Хотя бы на время. Хотя бы на один день. Чтобы сказать ему все то, что клокотало в ее маленьком пушистом сердце. Чтобы обнять его по-настоящему. Чтобы его грустные глаза засияли для нее.

Слухи о бабушке Агафье, живущей этажом ниже, ходили среди дворовых котов. Говорили, она – ведунья, что водит кошек по Мирам. Нюрка, подкупив старушку мышиным хвостиком (найденным, не добытым!), изложила свою просьбу жалобным мяуканьем и таким пронзительным взглядом, что Агафья только крякнула: «Эх, дура ты, кисонька… Любовь-то твоя и так настоящая. Но вижу, не успокоишься».

Ритуал был прост и странен: лунный свет в полнолуние, сон на кухонном столе рядом с заваренной мятой (в чашку бабушка добавила три серебристых волоска с Нюркиного бока), и шепот Старых слов, похожих на шорох сухих листьев. Нюрка заснула, вдыхая аромат мяты и чего-то древнего, землистого.

Проснулась она от нестерпимой ломоты во всем теле. Кости хрустели, выворачиваясь наизнанку. Мышцы горели огнем. Она попыталась встать на четыре лапы, но рухнула на что-то твердое и холодное – на пол. Вокруг был странный, приглушенный мир. Запахи… они почти исчезли! Только пыль, металл холодильника и слабый аромат вчерашнего супа. Зато звуки! Скрип половицы в другой комнате, тиканье часов – все громкое, резкое. Она открыла глаза (как это тяжело!) и увидела перед собой… руки. Длинные, бледные, с тонкими пальцами. Она пошевелила одним – он послушно согнулся. Сердце заколотилось, как бешенный мотор.

Нюрка (или теперь уже не Нюрка?) доползла до зеркала в прихожей. В отражении на нее смотрела девушка. Худенькая, лет восемнадцати, с нелепо торчащими в разные стороны темно-русыми волосами и огромными, испуганными оливково-зелеными глазами – точь-в-точь ее кошачьи. На плечах лежала серая шаль – остаток былой шубки? Тело было странным, голым, уязвимым. Но главное – она могла говорить!

Но как трудно было ходить! Вся ловкость Нбрки куда-то пропала, она так и не смогла добраться до квартиры Дениса на ногах и была вынуждена опуститься на четыре конечности.

Дверь в квартиру Дениса открылась, когда она, с трудом балансируя, позвонила. Он вышел, потягиваясь, и замер, увидев незнакомую девушку на полу. Глаза его расширились от шока и недоверия.

– Кто… кто вы? Как вы сюда попали? – голос его дрогнул.

Нюрка открыла рот. Теперь! Сейчас она скажет! Скажет все то, что копилось годами: о тепле его рук, о безопасности его запаха, о том, как ее сердце сжимается, когда ему грустно, как оно поет, когда он смеется. О своей преданности, которая сильнее всех кошачьих жизней, вместе взятых. Слова рвались наружу, путались, сталкивались.

– Д-денис… – прохрипела она незнакомым, скрипучим голосом. – Это я… Нюрка… Я… я хотела… сказать… – Она подняла дрожащие руки, пытаясь обнять его, выразить то, что не лезло в слова. Но жест вышел неуклюжим, угловатым. Ее новое тело не слушалось. Человеческий язык был беден и неточен. Как передать запах любимого плеча? Как описать вибрацию мурлыканья, рожденную от его прикосновения?

– Нюрка? – Денис отшатнулся, глядя на нее с ужасом и недоумением. – Что… что с тобой? Что ты наделала? – В его глазах не было той нежности, которую он дарил фотографии. Только страх и растерянность перед чем-то чудовищно неправильным.

И тут Нюрку накрыло волной. Волной запахов, которые она почти потеряла. Но сильнее всего – волной чувств, идущих от Дениса. Страх, растерянность, беспокойство… и под ними – глубокая, острая тревога за нее. За свою кошку, которая куда-то пропала, а на ее месте появилось… это. В его сердце не было места для этой странной девушки. Там жила его кошка. Его пушистая, мурлыкающая Нюрка.

Боль ударила сильнее, чем боль превращения. Она поняла. Поняла страшную, простую вещь. Любить «по-настоящему», по-человечески, значило перестать быть собой. Перестать быть той, кого он любил. Его любовь была к кошке. К ее теплу, мурлыканью, к ее беззвучному языку прикосновений головой. А она… она хотела стать не собой ради его любви и потеряла все.

– Про… прости… – выдохнула она, и слезы хлынули из ее чужих человеческих глаз. – Я… я хотела как лучше… любить… по-настоящему…

Силы покинули ее. Мир поплыл. Она почувствовала, как странные кости снова начинают ломаться и сжиматься, как шерсть пробивается сквозь кожу, как хвост, такой родной и нужный, скручивается обратно. Боль была огненной, но она шла к облегчению. К себе.

Очнулась она на своей любимой подушке рядом с диваном. Тело было маленьким, гибким, родным. Запахи вернулись во всей своей потрясающей сложности: кофе, пыль на книгах, Денис… Он сидел рядом на полу, бледный, с красными от бессонницы глазами. В руке он держал ту самую серую шаль. Он смотрел на нее не с ужасом, а с такой глубокой, бездонной тревогой и нежностью, что у Нюрки снова подступил комок к горлу.

– Нюрочка? – тихо позвал он, протягивая руку. Голос дрожал. – Это… это ты? Настоящая?

Нюрка не стала мяукать. Она подошла, вложила всю свою кошачью грацию и нежность в движение, и ткнулась головой в его ладонь. Тепло, знакомое, родное. Потом легла ему на колени, разлилась тяжелым, довольным пудингом и завела свое самое громкое, самое искреннее мурлыканье. Оно гудело, как маленький моторчик счастья, заполняя всю комнату.

Денис замер, потом осторожно, будто боясь спугнуть, опустил руку ей на бок. Его пальцы погрузились в теплую густую шерсть. Он глубоко, с облегчением выдохнул. В его глазах стояли слезы, но теперь это были слезы радости и узнавания.

– Дурочка ты моя… – прошептал он, почесывая ее за ухом так, как она любила больше всего. – Разве тебе мало… быть собой?

Нюрка прикрыла глаза, уткнувшись мордой в его теплую жилетку. Мурлыканье нарастало, превращаясь в гулкий, счастливый рокот.

Глава 2. Нюркина ошибка

Прошло полгода с того лунного превращения. Нюрка старалась быть идеальной кошкой. Она мурлыкала громче, терлась настырнее, ловила каждую тень грусти в глазах Дениса и растворяла ее теплом своего бока. Но тень с фотографии на комоде не исчезла. А однажды пришла в гости Женщина с Фотографии. Ее звали Оля. И Нюрка, затаившись под креслом, видела, как преображался Денис. Как его глаза загорались, как он смеялся громко и беззаботно, как его пальцы нежно касались руки Оли. Видела, как Оля поцеловала его в щеку, а потом они ушли… И вернулся Денис. радостно улыбаясь, счастливый, как никогда…

Этот случай стал для Нюрки раскаленным ножом. "Вот оно, настоящее!" – пронеслось в ее кошачьей голове. Любовь-то Дениса к ней, Нюрке, была теплой, уютной, но… другой. А к Оле – такая, как в фильмах, которые он смотрел. Страстная. Человеческая. И Нюрку снова охватило жгучее, нестерпимое желание. Она забыла боль первого превращения, забыла страх в его глазах. Она решила: в первый раз просто не успела, не подготовилась. На этот раз все будет иначе. Она выучит человеческие слова любви. Она станет красивой.

Она снова спустилась к бабушке Агафье. На этот раз принесла не мышиный хвост, а почти целую, только чуть помятую, котлету, стащенную со стола Дениса (совесть мучила, но Любовь оправдывала все!). Бабушка покачала седой головой, вздохнула так, что задрожали все баночки с травами на полке.

– Опять ты, глупышка? Не наелась страданий? Любовь кошачья – чище человечьей, без обмана, без слов-пустышек…

Но Нюрка смотрела на нее непреклонным, горящим зеленым взглядом. Она должна попробовать еще раз. Должна подарить Денису ту самую, человеческую страсть.

Полнолуние. Та же кухня, та же чашка с мятой и тремя серебристыми волосками. Тот же шепот и та же мучительная боль перестройки костей и мышц. На этот раз Нюрка была готова. Она встала на дрожащие ноги и сразу пошла к зеркалу. Она сосредоточилась. Вспомнила Олю – ее платье, ее движения, ее улыбку. И в отражении появилась не нелепая девчонка, а… другая. Волосы, темно-русые, но аккуратно лежащие по плечам. Черты лица мягче, губы чуть припухшие, глаза все те же – огромные, оливково-зеленые, но с попыткой загадочного прищура. На ней было что-то вроде платья – серый, струящийся наряд, отдаленно напоминающий ее шерсть, но явно женственный. Она даже попыталась улыбнуться. Получилось странно, напряженно.

"Теперь, – подумала она, сжимая тонкие пальцы. Теперь я знаю слова. Слышала их много раз".

Денис вернулся с работы поздно. Он устало скинул куртку и замер на пороге кухни, увидев ее. На этот раз шока не было. Был… ужасающий, ледяной ужас и гнев.

– Ты… – голос его был тихим и страшным. – Ты снова? После всего? После обещания? – Он не узнавал в этой неестественно грациозной фигуре свою Нюрку. Это был призрак, кошмар.

Нюрка сделала шаг навстречу, стараясь двигаться плавно, как Оля. Она улыбнулась своей напряженной улыбкой.

– Денис, – сказала она, и голос звучал уже увереннее, но все равно чужим. – Я… я вернулась. Бабушка Агафья сделает меня девушкой! Для тебя. Я хочу… быть с тобой. По-настоящему. Любить тебя.

Она подошла ближе, подняла руку, чтобы коснуться его щеки, как делала Оля. Денис резко отпрянул, как от огня. В его глазах горели боль и предательство.

– По-настоящему? – он засмеялся горько. – Ты смотришь на меня чужими глазами, говоришь чужим голосом, ты… ты не Нюрка! Моя Нюрка мурлыкала мне на коленях, когда мне было плохо. Моя Нюрка тыкалась лбом в мою ладонь. Моя Нюрка принесла мне дохлую мышь, как самый ценный подарок! А ты… кто ты? Притворщица? Кукла? Ты украла моего друга!

Его слова били, как кнутом. Нюрка почувствовала, как ее красивое человеческое лицо искажает гримаса боли. Она пыталась объяснить!

– Но я… я хочу то же, что и Оля! Я хочу целовать тебя, обнимать, говорить слова… я выучила! – Она лихорадочно вспоминала фразы из фильмов. – Ты… ты свет моей жизни! Я не могу без тебя дышать! Я…

– Хватит! – Денис крикнул, и в его голосе слышались слезы и злость. – Это не любовь! Это пародия! Любовь Оли… это ее выбор, ее чувство. А твоя "любовь" – это насилие! Ты ломаешь себя, ломаешь то, что между нами было! Ты пытаешься подменить нашу настоящую близость дешевым подражанием! Я не хочу эту… эту игру! Я хочу свою кошку! Ту, которая была собой! Которая любила меня по-кошачьи – искренне, без фальши, без этих жалких попыток быть кем-то другим!

Он отвернулся, его плечи дрожали. Нюрка стояла, ошеломленная. Все ее "выученные" слова рассыпались в прах перед его искренней болью и гневом. Она хотела дать ему счастье, а причинила такую муку. Она хотела быть ближе, а оттолкнула его дальше, чем когда-либо. Она смотрела на свои человеческие руки – инструменты для объятий, которые стали инструментами разрушения. На платье – маскарадный костюм, скрывающий ее суть.

Боль превращения на этот раз была невыносимой не физически, а морально. Она поняла свою чудовищную ошибку. Она не просто хотела любить по-человечески – она отказалась от своей сути, от своего дара, от самого языка их любви. Она предала себя и предала его доверие.

– Прости… – прошептала она, и голос сорвался в кошачий всхлип. – Я… я не хотела… Я просто… так хотела быть *достаточно*…

Силы покинули ее. Она рухнула на пол, чувствуя, как огненная волна боли смывает человеческий облик. Кости ломались и сжимались, шерсть пробивалась сквозь кожу. На этот раз это было не освобождение, а кара. Катастрофа.

Она очнулась маленьким, дрожащим комочком на холодном линолеуме кухни. Шерсть взъерошена, лапы подкашиваются. Она была собой. Униженной, разбитой, бесконечно виноватой.

Денис стоял над ней. Он не плакал. Он смотрел на нее с бесконечной усталостью и… жалостью. Жалостью, которая резала больнее крика.

– Нюрка… – его голос был пустым. – Зачем? Почему тебе мало того, что есть? Почему ты считаешь, что твоя любовь – не настоящая?

Он не протянул руку, чтобы погладить. Он просто повернулся и ушел в комнату, закрыв дверь. Тихий щелчок замка прозвучал для Нюрки приговором.

Она осталась одна. На холодном полу. Со своей кошачьей любовью, которая внезапно показалась ей ничтожной и жалкой. Она потеряла его. Не потому, что была кошкой, а потому, что не смогла принять и ценить то, что дано. Потому что возжелала чужого, фальшивого счастья, презрев свое собственное, настоящее. И теперь это настоящее, это теплое, мурлыкающее счастье, лежало разбитым вдребезги у закрытой двери.

Глава 3. Нюркино Искупление

Тишина после захлопнувшейся двери была гулкой, как пустота после взрыва. Холод линолеума проникал сквозь шерсть Нюрки, но это было ничто по сравнению с ледяной пустыней в душе. Слова Дениса висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые: "Зачем? Почему тебе мало того, что есть?" Она свернулась в тугой, дрожащий комок под кухонным столом, в самом темном углу. Не для того чтобы спрятаться – просто не было сил держаться на лапах. Вина, стыд и осознание сокрушительной ошибки давили сильнее любого плена.

Дни, последовавшие за второй катастрофой, были похожи на жизнь в черно-белом фильме. Денис ходил по квартире тенью. Он кормил ее, менял воду, автоматически, без слов, без взгляда. Рука, которая раньше сама тянулась погладить, теперь висела плетью. Он не запирал дверь в спальню на ключ, но эта открытость была страшнее любого замка – это была пропасть. Нюрка поняла: словами, даже кошачьими мяуканьями, ничего не исправить. Нужны поступки. Настоящие, кошачьи. Без претензий на человечность.

Она перестала навязываться. Не бросалась к двери, не мяукала требовательно. Она просто была. Терпеливо. Как тень с зелеными глазами. Она заметила, как он стал забывать вещи: ключи на тумбочке, телефон в ванной, очки на книжной полке. Раньше она, возможно, смахнула бы их лапой из любопытства. Теперь она осторожно подходила, брала в зубы (ключи звенели тихо, телефон был тяжелым) и аккуратно клала на видное место у его кресла. Без фанфар. Просто делала.

Однажды он пришел домой позже обычного, пахнущий чужим парфюмом и чем-то горьковатым – Олиным запахом плюс что-то еще. Он был рассеян, раздражен. Уронил папку с важными бумагами (Нюрка по тону его бормотания поняла, что они важные). Листы разлетелись по полу. Денис просто махнул рукой и ушел в комнату, не собрав их. Нюрка всю ночь дежурила у рассыпанных бумаг, отгоняя несуществующих похитителей. Утром, когда он вышел, она сидела рядом с аккуратной, насколько это было возможно, стопкой листов, сложенных мордой и лапами. Он остановился, посмотрел на нее, потом на бумаги. Ничего не сказал. Но в его взгляде мелькнуло что-то кроме усталости – недоумение? Минутное размышление? Она не надеялась на большее.

А потом пришла Оля. Не в гости, а с бурей. Нюрка, затаившись за диваном, слышала все.

– Ты стал совершенно невыносимым, Денис! – голос Оли звенел, как разбитое стекло. – Вечно в себе, вечно мрачный! После всей этой истории с твоей… твоей помешанной кошкой! Это же ненормально! Я пыталась понять, поддержать, но ты… ты как будто с другой планеты! И эта вечная грусть, эти взгляды в никуда… Мне нужна жизнь, Денис! Яркая, нормальная! А не сидеть и гадать, не превратилась ли твоя кисуля опять в девушку! И вообще, тебе надо обратиться к врачу с такими фантазиями!

Денис молчал. Слишком долго. Когда он заговорил, его голос был тихим и очень усталым:

– Я не помешанный, Оля. Она… она просто очень сильно любила. Неправильно, больно, но… искренне. А я… я не смог ей этого объяснить так, чтобы она поняла. И теперь не могу просто выбросить ее из сердца, как испорченную вещь. Она часть моей жизни. Не самая простая, но… часть.

– Часть? – Оля засмеялась резко. – Твоя часть – это кошка, которая превращается в девушку? Извини, но я не подписывалась на такой цирк! Мне нужен мужчина, а не… псих! Я ухожу. Окончательно. Ищи себе кого-то, кто разделит твою любовь к фантастическим тварям!

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Нюрка видела, как Денис медленно опустился на диван, закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись – один раз, другой. Он не плакал громко. Он просто… разваливался.

Нюрка сидела за диваном, парализованная. Оля ушла. Из-за нее. Из-за того монстра, в которого она превращалась, из-за боли, которую причинила. Ее "настоящая любовь" разрушила то, что было у Дениса. Слова Оли жгли: "псих", "фантастическая тварь". Она все испортила. Не только их с Денисом доверие, но и его человеческое счастье.

Отчаяние сменилось жгучей, чистой яростью. Не на Олю. На себя. Но и на желание защитить. Защитить Дениса от этой боли, от этой пустоты, которую она же и создала. Она не могла вернуть Олю. Не могла стать человеком. Но она могла быть собой. До конца. Даже если он ее ненавидит.

Она вышла из-за дивана. Не крадучись, а твердо. Подошла к дивану. Он не поднял головы. Нюрка запрыгнула на диван, но не к нему на колени, а рядом. На безопасном расстоянии. Она уставилась на него своими огромными зелеными глазами, полными немой скорби и решимости. Потом ткнулась лбом в его сжатый кулак. Нежно. Настойчиво. Один раз. Два. Как в старые, добрые времена, когда он грустил, и она знала, что ему нужно.

Он вздрогнул, отнял руку от лица. Его глаза были красными, опухшими. Он посмотрел на нее. Не сквозь нее, а на нее. Впервые за долгие недели.

– Нюрка… – прошептал он хрипло.

Она не отводила взгляда. Потом медленно, очень медленно, перевернулась на спину, подставив ему свой самый уязвимый, мягкий живот – жест абсолютного доверия и подчинения кошачьего мира. Она не просила прощения. Она предлагала мир. Себя. Такую, какая есть. Со всеми ошибками, со всей своей кошачьей, несовершенной, но бездонной любовью.

Денис замер. Потом его рука, медленно, нерешительно, протянулась. Не для того чтобы оттолкнуть. Он коснулся кончиками пальцев ее белой шерстки на животе. Легко, как пух. Нюрка не дернулась, не закрылась. Она доверчиво прикрыла глаза и издала тихое, сдавленное урчание. Не победное, а… извиняющееся. Грустное. Робкое.

Он провел рукой по ее животу, потом по боку, к загривку. Движение было неуверенным, как будто он заново учился ее гладить. Но это было его движение. Не автоматизм, а выбор.

– Дурочка… – прошептал он, и в его голосе снова появилась знакомая нота – усталая, но теплая. – Что же мы с тобой натворили-то… Обоим больно… Обоим одиноко…

Он заплакал. По-настоящему. Тихо, но глубоко. И Нюрка, не раздумывая, встала, подошла ближе и уткнулась влажным носом в его мокрую щеку. Она не лизала, как раньше, пытаясь "по-человечески" утешить. Она просто была там. Теплым, живым комочком, принимающим его слезы. Ее мурлыканье стало громче, утробным, успокаивающим гулом, наполнявшим тишину комнаты.

Он обнял ее. Не как девушку, а как кошку. Крепко, прижимая к груди, уткнувшись лицом в ее шелковистую шерсть на загривке. Она чувствовала, как дрожат его плечи, как бьется его сердце – часто, сбивчиво.

– Прости меня… – прошептал он в ее шерсть, и это было неожиданно. – Я… я тоже не понимал… Я испугался… Оттолкнул… Заставил тебя чувствовать себя… ненужной. А ты… ты просто любила. Как умела.

Нюрка мурлыкала изо всех сил. В этом гуле было все: и боль, и раскаяние, и бесконечное облегчение, и обещание. Обещание больше никогда не пытаться быть кем-то другим. Обещание любить его по-кошачьи – беззаветно, преданно, без слов, но всем своим пушистым естеством. Она поняла главное: Оля ушла не из-за нее. Она ушла потому, что не смогла принять всю его жизнь, со всей ее сложностью и болью. А Нюрка… Нюрка была частью этой боли, но она же была и частью его исцеления.

Денис не сразу отпустил ее. Они сидели так долго – он, обнявший свою кошку, она, урчащая ему в грудь. За окном стемнело. Тень от фотографии Оли на комоде казалась теперь просто тенью, а не призраком упущенного счастья. Было тихо, больно, но… цельно. Настояще.

Когда он наконец разжал объятия, Нюрка не спрыгнула. Она устроилась у него на коленях, свернулась клубочком, как в лучшие времена. Он медленно, задумчиво гладил ее по спине, от загривка до хвоста. Его пальцы снова узнавали каждый позвонок, каждый пучок шерсти.

– Больше никаких превращений? – тихо спросил он, и в его голосе слышалась тень старого страха, но уже без гнева.

Нюрка в ответ лишь ткнулась лбом в его ладонь и заурчала еще громче. Нет. Никогда. Она нашла свой путь обратно к его сердцу. Не через волшебство и подражание, а через терпение, маленькие кошачьи поступки и мужество оставаться собой – пушистой, мурлыкающей, бесконечно преданной Нюркой. Этого было достаточно.

Глава 4. Нюркина Жертва

Тишина в квартире больше не была уютной. Она стала густой, тягучей, пропитанной запахом лекарств и страхом. Нюрка лежала на своей подушке, но это была лишь тень прежней упитанной, мурлыкающей кошки. Шерсть, некогда лоснящаяся, потускнела и свалялась. Ребра проступали резкими тенями под кожей. Самое страшное были глаза – огромные, оливково-зеленые, но лишенные былого огня, мутные от боли и слабости. Она почти не реагировала на ласку, лишь слабо шевелила хвостом, когда Денис садился рядом, его лицо изможденное, с темными кругами под глазами.

Он прошел все круги ветеринарного ада. Уколы, капельницы, дорогущие анализы, консилиумы специалистов. Диагнозы звучали зловеще и расплывчато: "тяжелая почечная недостаточность", "возможно, аутоиммунное", "прогноз осторожный". Лекарства помогали ненадолго, лишь оттягивая неизбежное. Деньги таяли, надежды – тоже. Ветеринары разводили руками: "Мы сделали все, что могли в рамках возможного. Остается только поддерживающая терапия…"

Однажды ночью, когда Нюрка дышала прерывисто, с хрипом, а ее тело сотрясали слабые судороги, Денис понял: он теряет ее. Совсем. Обычными путями. И эта мысль, холодная и окончательная, сломала в нем что-то. Страх перед магией, отвращение к прошлым превращениям, разумные доводы – все рухнуло перед лицом ее угасания. Остался только слепой, животный ужас потери и безумная, отчаянная идея, проросшая из самой глубины отчаяния.

"Человеческая медицина! – подумал Денис. – Бесконечно более развитая. Диализ. Трансплантация. Сложнейшие операции. То, что недоступно кошке. Если она станет человеком… хотя бы на время лечения… Шанс. Пусть мизерный. Пусть чудовищный. Но шанс!.. Что она там говорила про Агафью Петровну!?"

Он завернул Нюрку в ее старую, любимую серую шаль – ту самую, что оставалась от первого превращения. Она была легкой как пушинка. Ее слабое тельце почти не ощущалось в руках. Не думая, не позволяя себе сомневаться, Денис понес ее вниз, к бабушке Агафье. Стучал в дверь кулаком, невзирая на ночной час, его голос был хриплым от бессонницы и слез:

– Агафья! Откройте! Ради всего святого, откройте!

Старуха открыла, увидела его лицо и сверток в руках, и все поняла без слов. Ее старые глаза, обычно колючие, смягчились бесконечной грустью.

– Не выходит, сынок? – тихо спросила она, пропуская его внутрь, в тесную, пропахшую травами комнату.

– Они говорят… конец, – голос Дениса сорвался. Он развернул шаль, показав Агафье маленькое, безжизненное тельце. – Но я не могу! Понимаете? Я НЕ МОГУ! Сделайте… сделайте ее снова человеком. Хотя бы на время. Чтобы… чтобы отвезти в больницу. К людям. У них… у них больше возможностей они спасут ее!

Агафья долго смотрела на Нюрку, потом на Дениса. В ее взгляде не было осуждения, лишь глубокая, древняя скорбь.

– Дитя, – прошептала она. – Да разве ты не видишь? Первые два раза – это была ее воля. Ее страсть, ее заблуждение. Сила шла из нее. А теперь… это твоя воля. Твоя боль. Твое отчаяние. Ритуал… он требует ее жизни, ее желания. Сейчас… у нее нет сил даже на это. Ты хочешь вытащить ее душу из умирающего кошачьего тела и впихнуть в человеческое? Это не спасение. Это… насилие над самой природой. Цена будет страшной. Для нее. И для тебя.

– Я заплачу любую цену! – выкрикнул Денис, и в его глазах горела безумная решимость. – Любую! Вытащите ее! Заставьте! Пусть ненавидит меня потом! Пусть проклинает! Но пусть она будет жива! У нее должен быть шанс!

Он плакал. Громко, без стыда, как ребенок. Его слезы падали на тусклую шерсть Нюрки. Агафья смотрела на него, потом закрыла глаза, бормоча что-то старое, горькое. Потом кивнула. Всего раз.

– Не благодари, – сказала она глухо. – Проклинать будешь. И я себя прокляну. Но… твоя боль… она сильнее моих страхов. Говорил же тебе – любовь кошачья чище. Вот и довелось увидеть, до чего доводит любовь человеческая… до насилия.

Ритуал в эту ночь был не похож на прежние. Не было лунного света, только тусклая лампочка под потолком. Не было мяты – Агафья использовала что-то темное, горько пахнущее, смешивая с тремя последними серебристыми волосками с бока Нюрки. Шепот старухи звучал не как шорох листьев, а как стон умирающего ветра. Она влила отвар в безвольно открытый рот Нюрке. Денис держал ее, чувствуя, как слабое тельце вдруг напряглось в последнем, судорожном порыве.

И началось. Но не так, как прежде. Не ломка костей изнутри, а… выворачивание. Как будто что-то темное и липкое вытягивало душу Нюрки из ее кошачьей оболочки, насильно втискивая в другую форму. Звук был ужасен – не хруст, а влажный, рвущийся скрежет тканей и тихий, нечеловеческий визг, который вырывался не из горла, а из самого воздуха. Тельце в руках Дениса дергалось, как на токе, затем стало неестественно вытягиваться, кости вылезали наружу под кожей, которая рвалась и срасталась снова, уже бледной, гладкой. Шерсть впитывалась обратно, оставляя кровавые подтеки. Это было не превращение. Это была казнь.

Когда все закончилось, на кухонном полу Агафьи лежала девушка. Та же, что и раньше – худенькая, с темно-русыми волосами, огромными оливково-зелеными глазами. Но теперь эти глаза были полны не любви или страха, а немой, абсолютной пытки. Она не кричала. Она не могла. Она просто лежала, содрогаясь в беззвучных рыданиях, ее новое, голое человеческое тело покрывали синяки и кровоподтеки, как после жестокого избиения. Дыхание было хриплым, прерывистым. Взгляд, полный непонимания и чудовищной боли, уставился на Дениса. В нем не было упрека. Был вопрос: "Зачем?"

Дениса стошнило прямо на пол. Он упал на колени, отползая от этого зрелища, от воплощенного кошмара, который он сам и создал. Агафья стояла, отвернувшись к стене, ее плечи тряслись.

– Вези… – прохрипела старуха. – Быстро. Пока… пока она не умерла в этой шкуре. Человеческая болезнь… она теперь с ней в новой форме. Лечи. Если сможешь. И помни… – она обернулась, и в ее глазах горел адский огонь, – ты вырвал ее. Силой. Ты сломал самое святое – ее право уйти своей тропой. Теперь ты обязан. Обязан вернуть ей жизнь. Ценой всего! Она больше не сможет стать кошкой!

Денис, дрожа, накинул на дрожащее, изуродованное болью человеческое тело Нюрки старую шаль. Поднял ее на руки. Она была легкой, как и кошка. Он вынес ее в холодную ночь, к своей машине. Весна? Лето? Он не чувствовал. Мир сузился до хриплого дыхания на своей груди и немого, полного невыразимой муки взгляда огромных зеленых глаз, которые смотрели на него сквозь пелену боли.

Он вез ее в больницу. Не ветеринарную. В человеческую. Где будут лечить почечную недостаточность у девушки с несуществующей историей болезни. Где зададут вопросы, на которые у него не было ответов. Где начнется новая, еще более страшная глава их кошмара. Он вез ее, зная, что даже если человеческая медицина совершит чудо и спасет это насильно созданное тело, он, возможно, уже убил самое главное – ту самую Нюрку, которая тыкалась лбом в его ладонь и мурлыкала ему на коленях. Он выиграл шанс на жизнь, заплатив за него ее душой и своим собственным кусочком человечности. И теперь этот долг висел на нем тяжким, кровавым грузом. Он должен был заставить ее жить. В чужой шкуре. Ради спасения, которое могло оказаться худшей пыткой, чем сама смерть.

Глава 5. Нюркины Оковы

Стены больничной палаты были не белыми, а ядовито-зелеными. Цвет тошноты и отчаяния. На узкой койке, опутанная трубками капельниц и датчиков монитора, лежала девушка. Нюрка. Но это была не Нюрка. Это был ходячий – точнее, лежачий – памятник жестокости и отчаянию Дениса. Человеческое тело сопротивлялось кошачьей болезни по-своему, страшнее. Почечная недостаточность в человеческом обличье требовала агрессивного лечения: диализ, который оставлял ее изможденной и полумертвой после каждой процедуры, коктейли из лекарств, вызывающих новые побочные эффекты. Ее глаза, все те же огромные оливково-зеленые, смотрели в потолок пусто. Иногда в них вспыхивал дикий, животный страх – когда приходили медсестры с уколами, когда грохотал аппарат ИВЗЛ у соседней койки, когда слишком громко говорили. Она вжималась в подушку, пытаясь стать меньше, незаметнее. Инстинкт кошки кричал: спрячься!

Она молчала. Совсем. Не потому, что не могла говорить физически. Горло работало. Но слова застревали где-то глубоко внутри, в клубке боли, страха и абсолютной потери себя. Кто она? Кошка, запертая в чужой, больной, ненавистной плоти? Человек, которого никогда не было? Врачи качали головами.

– Психогенная амнезия на фоне тяжелой соматической травмы, – констатировал главный нефролог, сухой, как гербарий, доктор Свешников. – Или посттравматический мутизм. Органика – почки, сердце – страдают, но сознание… Оно словно отключилось. Защитная реакция. – Он бросил тяжелый взгляд на Дениса, дежурившего у койки днями и ночами, обросшего, с впалыми щеками. – А вы уверены, что ничего не знаете о ее прошлом? Травме? Насилии? Как вы ее нашли в таком состоянии в парке? Полураздетую, в синяках? Это похоже на…

– Я уже говорил! – голос Дениса сорвался, он сглотнул ком в горле. – Я шел поздно, услышал стон. Она лежала под кустами… Без сознания. Больше я ничего не знаю! Ни имени, ни откуда она… Ничего!

Ложь обжигала изнутри. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба их доверия. Но правда была невозможна. Он видел, как медсестры перешептываются, как на него смотрят врачи – с подозрением, с осуждением. "Жених? Муж? Брат? А почему не в базе? Почему отпечатки пальцев не совпадают ни с одной без вести пропавшей?"

Полиция пришла на третий день. Двое. Следователь Калинин, с усталыми, но цепкими глазами, и молодой опер, записывающий все на видео.

– Денис Владимирович, – начал Калинин без предисловий, усевшись на стул у койки. Его взгляд скользнул по неподвижной фигуре Нюрки, по капельницам, вернулся к Денису. – Ситуация… нестандартная. Девушка без документов, без памяти, с тяжелейшими травмами внутренних органов и явными следами насилия на теле. Вы – единственный свидетель и, по сути, единственная зацепка. Нам нужно понять, кто она. И что с ней случилось.

Денис чувствовал, как по спине потек пот. Он повторял заученную легенду: парк, ночь, стоны, вызов скорой. Говорил монотонно, глядя в пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.