Люська Томич
Минус одна секунда

Пролог: Минус Одна Секунда

(Начало: 07:48:31 утра. Обычный вторник.)

Воздух в спальне был еще теплым от сна, пропитанным сладковатым запахом детского шампуня «Медвежонок» и пылинками, танцующими в косой полосе утреннего солнца, пробившейся сквозь щель между неплотно сдвинутыми шторами. Вера приоткрыла один глаз, мгновение борясь с липкой паутиной недосыпа. Вторник. Совещание. Девять тридцать. Ключевое. Возможность возглавить новый отдел. Голова гудела от вчерашнего позднего разбора сложного диагентального кода – фонемы и морфемы кружились в сознании, как назойливые мошки. Она потянулась рукой на соседнюю подушку – холодную, пустую. Алексей ушел раньше, на ранний авиарейс. Опять командировка. Мелькнула знакомая иголочка раздражения, тут же заглушенная привычной волной усталости.

Затем – звук. Негромкий, но отчетливый. Шуршание, сопение, топот маленьких босых ножек по паркету в коридоре. Вера улыбнулась, не открывая глаз. Тёма. Ее солнышко. Ее вселенная. Ее четырехлетний ураганчик с глазами цвета спелой черники и неугомонными пальчиками, вечно что-то разбирающими, строящими, рисующими. Он всегда просыпался первым, как маленький будильник с неиссякаемым зарядом. Она услышала, как он остановился у двери, его дыхание стало тише, настороженным. Он подглядывал. Ждал, когда мама «проснется».

– Ма-ам? – шепот был громче обычной речи, полный ожидания и заговорщической радости. – Ты спишь? Я уже проснулся! Совсем!

Вера притворно засопела, изображая глубокий сон. Слышала, как он замер, затаил дыхание. Потом – осторожный скрип двери, едва слышный топоток ближе. Он подкрадывался. Она чувствовала его присутствие у кровати, его теплый, сладкий запах, смесь молока, печенья и чего-то неуловимо детского, чистого. Потом – легкое дуновение воздуха, и маленькая теплая рука легла ей на щеку.

– Мамуля… – прошептал он, уже почти вплотную. – Пора вставать. Сегодня же важный день! Ты говорила!

Вера не выдержала. Она открыла глаза и поймала его в охапку, прижав к себе, зарываясь лицом в его мягкие, всклокоченные волосы. Он залился смехом, звонким, как колокольчик, беззаботным, заполняющим всю комнату, весь мир.

– Ага, поймала сонного разведчика! – засмеялась она, щекоча его. – Кто это тут будит маму так рано?

– Я не рано! Солнышко уже высоко! – Тёма вырывался, смеясь, его глаза сияли. – Ты обещала, мы поедем на метро! И купим сок! И я возьму самолетик нового капитана! Ты не забыла?

– Не забыла, солнышко, не забыла, – Вера прижала его еще крепче, вдыхая этот детский запах, этот миг абсолютного, простого счастья. На мгновение вчерашний стресс, предстоящее совещание, даже легкое недовольство на Алексея – все растворилось в его смехе. Вот он – ее якорь, ее смысл, ее живая, дышащая радость. – Давай собираться, капитане. Миссия «Важное Совещание» начинается!

(07:55:17. Кухня. Хаос утра.)

Кухня превратилась в полигон легкого хаоса. На столе – недопитый стакан апельсинового сока Анны, крошки от тоста, раскрытая коробка с мюсли. Тёма, уже одетый в свои любимые синие джинсы и ярко-желтую футболку с ракетой, сидел на высоком стуле, болтая ногами, и с энтузиазмом, достойным лучших поваров, размазывал сливочный сыр по рогалику. Половина сыра оказалась у него на носу и щеке.

– Мам, смотри! Я делаю лодочку! – объявил он, тыча пальцем в творение. – Это авианосец! А сыр – это… это взлетная полоса! Бррррррр! – Он издал звук реактивного двигателя, размахивая рогаликом, с которого капнул сыр на стол.

– Отличный авианосец, капитан! – Вера улыбалась, наливая себе кофе. Ее взгляд упал на часы на микроволновке. 07:58. Сердце едва заметно екнуло. Опаздываем. Нужно выйти через десять минут, чтобы успеть на нужную электричку. Она быстро допила кофе, ощущая его горьковатый привкус на языке. – Тёмочка, давай быстрее с лодочкой. Нам пора. Одевай курточку и… Где твой рюкзак?

Найти и н

– Он там! – Тёма указал пальцем, испачканным в сыре, в сторону прихожей. – Я уже сложил самолетик капитана! И сменку! И динозавра Борю! Он тоже едет на совещание!

Вера вздохнула, но улыбка не сходила с ее лица. Его энергия была заразительной, даже когда она торопилась. Она схватила свой портфель, проверила на ощупь папку с распечатками – вот она, главная по сей день. Распечатки анализа фонетических паттернов редкого наречия – ее пропуск к повышению. Мысленно она уже прокручивала ключевые тезисы, пытаясь заглушить легкую тревогу. Все будет хорошо. Подготовилась отлично. Просто донести мысль четко.

(08:05:42. Прихожая. Точка невозврата.)

Прихожая была узкой ловушкой. Куртки, шарфы, ее пальто, ботинки Тёмы, его ярко-синий детский рюкзак с вышитой на лямке красной ракетой – все это создавало ощущение тесноты и спешки. Воздух пахло кожей и запахом улицы, принесенным с вчерашней обуви.

– Рука, Тёма! – Вера автоматически протянула руку, натягивая перчатку левой рукой. Ее мысли все еще были наполовину в распечатках, наполовину в списке дел: купить сок Тёме, позвонить Алексею насчет оплаты садика, проверить, взяла ли она пропуск… – Крепко держись. На улице много людей.

Маленькая, теплая, чуть липковатая от остатков сыра ладошка уверенно вложилась в ее руку. Это ощущение – доверие, хрупкость, невероятная связь – пронзило ее на мгновение, как всегда. Она сжала его пальчики. Ее мальчик. Ее жизнь.

– Я крепко держусь, мам! – Тёма серьезно посмотрел на нее, подбоченившись свободной рукой, на которой болтался рюкзак. – Я же капитан! Капитаны не теряются!

– Молодец, капитан, – Вера открыла дверь. Поток прохладного утреннего воздуха, смешанный с выхлопными газами и далеким запахом свежей выпечки из булочной на углу, ударил им в лицо. Шум большого города, еще сонный, но уже набирающий обороты, обрушился на них: гул машин, гудки, чьи-то шаги, отдаленный грохот трамвая. – Поехали!

(08:12:15. Улица. Нарастающий гул.)

Они шагали по тротуару, мимо знакомых витрин: аптека с зеленым крестом, круглосуточный магазин с мигающей неоновой вывеской, цветочный киоск, где только что выставили ведра с тюльпанами. Тёма то и дело пытался отвлечься: то на голубя, ковыряющего что-то у водосточной трубы, то на яркую рекламу нового мультфильма на остановке, то на огромную собаку, которую вел прохожий.

– Мам, смотри! Динозавр! Настоящий! – он восторженно указал на граффити на глухой стене – стилизованного тираннозавра.

– Очень страшный, – улыбнулась Вера, мягко, но настойчиво направляя его вперед. Она чувствовала, как его ручка в ее руке то расслаблялась, когда он увлекался, то снова сжималась, когда он возвращал внимание к пути. Ее собственные пальцы были напряжены. Время. Оно текло сквозь пальцы, как песок. 08:15. Электричка через 12 минут. Если не успеют – придется ждать следующую полчаса. А это значит – опоздание наверняка. Начальник, Михаил Сергеевич, терпеть не мог опозданий. Его холодный, оценивающий взгляд уже мерещился ей. "Вера Викторовна, пунктуальность – основа профессионализма. Особенно в криптолингвистике." Его голос, как наждачная бумага, скреб у нее в мозгу.

Она ускорила шаг. Тёма немного отстал, запнувшись о неровную плитку.

– Мам, слишком быстро! – он запротестовал.

– Прости, солнышко, маме надо успеть, – Вера сжала его руку чуть сильнее, почти потащив за собой. Ее сердце колотилось уже не только от спешки, но и от нарастающей тревоги. Не опоздать. Не опоздать. Эта мысль забивала все остальное.

(08:17:03. Перекресток. Звонок.)

Они подошли к оживленному перекрестку. Горел красный. Перед ними копилась толпа людей с утренними лицами – сосредоточенными, усталыми, торопливыми. Гул машин был оглушительным. Вера нервно посмотрела на часы. 08:17. Электричка через 10 минут. Бежать. Надо бежать, как только загорится зеленый.

Именно в этот момент зажужжал телефон в кармане ее пальто. Вибрация отозвалась гулким эхом где-то под ребрами. Вера вздрогнула. Кто? Михаил Сергеевич? Проверить, вышла ли она? Или Алексей? Сообщить, что прилетел?

Она вытащила телефон, не отпуская руки Тёмы. На экране – служебный номер. Михаил Сергеевич. Холодок пробежал по спине. Он знает. Чувствует, что я опаздываю.

– Мам, смотри, светофор! – Тёма дернул ее руку, указывая на загоревшийся зеленый человечек. Люди вокруг них тронулись с места, потоком устремившись через дорогу.

Телефон неумолчно вибрировал, настойчиво, требовательно. Звонит. Не отстанет. Вера колеблясь секунду. Поднять? Сказать, что уже в пути? Или проигнорировать? Но если проигнорировать… Андрей Петрович мог быть злопамятным. Это могло стоить ей проекта. Карьеры.

Инстинкт, вымуштрованный годами в строгой иерархии НИИ, взял верх. Одной рукой она крепче сжала портфель, другой поднесла телефон к уху, нажав кнопку приема вызова. Ее пальцы, державшие руку Тёмы, на мгновение ослабили хватку. Не отпустили совсем, но ослабили, переключив часть внимания на трубку.

– Алло? Андрей Петрович? – ее голос прозвучал чуть выше обычного, напряженно.

В трубке раздался его резкий, лишенный интонаций голос, заглушаемый городским шумом:

– Вера Викторовна? Вы где? Совещание перенесено на девять. Срочно. Прибыл представитель спонсора. Будет обсуждаться финансирование «Эхо-Сканера». Ваше присутствие критически важно. Будьте в кабинете к 8:45 для брифинга. Поняли?

Перенос? На 8:45? Вера растерялась, пытаясь перестроить планы в голове. Значит, электричка… еще есть шанс? Но к 8:45… Это впритык, если без задержек.

– Да, Андрей Петрович, поняла. Я как раз в пути. Буду к 8:45, – проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Ее мозг лихорадочно пересчитывал время. Сейчас 08:17… Электричка в 08:25… В пути 15 минут… Плюс 10 минут пешком от станции… Успеть можно. Только бы не задержали электричку…

– Хорошо. Не подведите. От этого зависит многое, – его голос не обещал ничего хорошего в случае провала. Связь прервалась.

Вера опустила телефон, облегченно выдохнув. Успеем. Она повернулась к Тёме, чтобы сказать, что все в порядке, что они успеют на метро и купят сок…

И в этот миг мир взорвался.

(08:17:48. Минус Одна Секунда.)

Это не был звук в привычном понимании. Сначала возникло ощущение чудовищного, всесокрушающего давления. Воздух сжался в плотную, невидимую стену и ударил в грудь, в уши, в лицо с такой силой, что Вера физически ощутила, как ее внутренности сместились, сжались в комок. Звук пришел позже – не грохот, а нечто гораздо более ужасное: оглушительный, рвущий барабанные перепонки хлопок, переходящий в низкочастотный рев, как будто сама земля разверзлась и завыла. Он не просто ударил по ушам – он проник в кости, в зубы, в самую сердцевину мозга, вытесняя все мысли, все чувства, кроме первобытного ужаса.

Вера не упала. Ее отбросило. Как тряпичную куклу. Ее тело, невесомое и беспомощное, описало короткую дугу в воздухе. Она не видела взрыва. Она не видела огненного шара, разорвавшегося в считанных метрах от них, у входа в станцию метро, куда они направлялись. Она не видела летящих осколков стекла, бетона, металла. Она не видела людей, исчезающих в этом аду.

Она ощутила только:

1. Тепло. Секундную, испепеляющую волну жара, обжигающую лицо и руки.

2. Удар. В спину, в затылок – как будто гигантский молот вогнал ее в асфальт.

3. Потерю. Ее пальцы, только что чувствовавшие маленькую, теплую ручку, пустые. Совершенно пустые. Никакого сопротивления, никакого веса. Только холодный уличный воздух, обжигающий кожу там, где мгновение назад было детское тепло.

4. Тишину. После чудовищного рева наступила абсолютная, звенящая, давящая тишина. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. Ее собственный крик, если он и был, она не слышала.

Она приземлилась на что-то твердое и шершавое – тротуар? Асфальт? – боком. Боль пронзила бедро, плечо, голову. Глаза заволокло белой пеленой, потом черными мушками. Она пыталась вдохнуть, но в горле стоял ком пыли и гари, едкий, химический запах, перебивающий все остальное – запах горящего пластика, металла, чего-то сладковато-приторного и отвратительного. Она закашлялась, судорожно, до рвотных спазмов, слезы ручьем текли по лицу, смешиваясь с грязью. В пыли и дыму, сквозь звон в ушах, перед глазами Веры вдруг всплыла картинка – такая яркая, что на миг заглушила хаос. Прошлым летом, на даче у родителей. Тёма, в панамке, съехавшей набок, бегает по траве с сачком, гоняясь за бабочкой. Его смех – звонкий, как бубенчик, – разносится над лугом. «Мам, смотри, она танцует!» – кричит он, запыхавшись, тыча пальцем в желтую капустницу, порхающую над ромашками. Вера сидит на крыльце с кружкой чая, улыбается, чувствуя, как солнце греет щеки. «Поймай, капитан!» – подначивает она. Он оборачивается, глаза сияют, как два спелых черничника: «Я поймаю! Для тебя!» Картинка мигнула и исчезла, вытесненная серой пеленой пыли. Вера зажмурилась, пытаясь удержать этот свет, этот смех, но реальность вгрызалась в нее, как зверь. Рюкзак. Лужа. Самолетик.

08:17:52. Первое осознание. Хаос.

Зрение возвращалось обрывками, как плохо настроенный телевизор. Белая пелена рассеялась, но картинка была смазанной, дерганой. Она лежала на боку, щекой прижавшись к холодному, пыльному асфальту. Перед глазами проплывали обрывки кошмара:

Пыль. Густая, серая, ядовитая пелена, застилавшая все, как туман. Она клубилась, оседала на ресницах, лезла в нос и рот.

Дым. Черные, едкие клубы дыма не давали вздохнуть.

Осколки. Мелкие осколки стекла, сверкающие на асфальте вокруг нее, как слезы. Крупные куски непонятного чего-то – обломки стен? Витрин? Машин?

Цвет. Ярко-желтый. Кусок ткани. Знакомая ткань. Рядом с ее лицом. Его футболка с ракетой? Нет… Просто похожий цвет. Просто тряпка.

Движение. Фигуры людей, мечущиеся в пыли и дыму, как тени. Кто-то бежал мимо нее, спотыкаясь. Кто-то сидел на корточках, раскачиваясь. Кто-то кричал, но звук доносился приглушенно, как из-под воды, сквозь звенящую тишину в ее ушах.

Тёма…

Мысль пронзила мозг, как раскаленная игла. Острая, ясная, несущая адскую боль. Тёма! Где Тёма?!

Она попыталась встать. Тело не слушалось. Нога горела, рука онемела. Голова раскалывалась от боли. Она уперлась локтями в асфальт, пытаясь приподняться. Пыль въедалась в порезы на ладонях. Она повернула голову туда, где должен был быть Тёма. Туда, где секунду назад он стоял, крепко держась за ее руку. До взрыва.

(08:18:03. Обретение. Конец света.)

Взгляд упал на объект в метре от нее. Ярко-синий. Знакомый синий. С вышитой красной ракетой на лямке.

Рюкзак Тёмы.

Он лежал на боку, как брошенная игрушка. Одна лямка была порвана. Из открытого основного отделения вывалилось несколько предметов:

1. Пластиковый игрушечный самолетик нового капитана – ярко-оранжевый, с белыми звездами на крыльях. Он лежал на асфальте, неподалеку от рюкзак, словно совершивший аварийную посадку.

2. Маленькая коробочка сока с трубочкой – помятая, но целая.

3. Плюшевый динозавр Боря – серый, с одним оторванным глазом, утыканный мелкими осколками стекла, словно в страшных колючках.

4. И… Лужа. Темная, почти черная в серой пыли, медленно растекающаяся под рюкзаком. Она имела странный, маслянистый отблеск. От нее шел слабый, но отчетливый, тошнотворно-медный запах. Запах свежей крови.

Вера замерла. Весь мир сузился до этого пятна синего пластика рюкзака, оранжевого самолетика и черно-красной лужи, медленно ползущей по асфальту, подбираясь к игрушкам. Звуки – крики, сирены где-то вдали, треск огня – доносились как сквозь толстую ватную стену. Ее собственное дыхание остановилось. Сердце, которое бешено колотилось секунду назад, замерло, превратившись в ледяной ком в груди.

Она не видела тела. Она видела только рюкзак. Его рюкзак. И лужу. Его кровь.

"Я крепко держусь, мам! Я же капитан! Капитаны не теряются!"

Слова прозвучали в ее голове с леденящей ясностью. Ирония была чудовищной, невыносимой.

Она отпустила его руку.

Всего на секунду. На одну роковую, ничтожную, бесконечно растянувшуюся сейчас в вечность секунду. Она отвела взгляд. Отвлеклась на телефон. Ослабила хватку.

Ее пальцы, которые только что чувствовали его тепло, сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, в порезы от стекла. Боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало ее изнутри. Это не было чувством. Это было знанием. Физическим ощущением пустоты, провала, абсолютной, бесповоротной потери. Как будто у нее вырвали часть души, часть плоти, оставив кровавую, дымящуюся рану.

Она не закричала. Не зарыдала. Она просто смотрела. Смотрела на синий рюкзак. На оранжевый самолетик. На черно-красную лужу, которая росла, медленно поглощая отражение серого неба в своих маслянистых разводах. Ее сознание отказывалось обрабатывать реальность. Это был сон. Кошмар. Скоро она проснется, и Тёма будет будить ее своей теплой ручкой…

Сирена "скорой помощи", резкая, пронзительная, ворвалась в ее вакуум тишины. Она завыла совсем близко, заставляя вибрировать асфальт под ее щекой. Кто-то схватил ее за плечо, пытаясь перевернуть на спину. Голос, мужской, напряженный, доносился как издалека:

– Девушка! Девушка, вы слышите? Где болит? Можете двигаться? Девушка!

Вера не реагировала. Ее взгляд был прикован к рюкзаку. К луже. К самолетику. Ее рука, словно сама по себе, медленно, преодолевая сопротивление онемевших мышц, потянулась вперед. Не к рюкзаку. К маленькому оранжевому самолетику, лежащему на краю ужасной лужи. Пальцы дрожали, покрытые пылью и кровью – ее собственной? Его? – коснулись холодного пластика.

Она подобрала его. Зажала в кулаке. Пластик был холодным. Совершенно холодным. Ни капли тепла.

– Тёма… – ее губы шевельнулись, издав хриплый, беззвучный шепот. Не крик. Не вопль. Просто имя. Прощальное. – Тихий час… уже?

Потом черная волна накрыла ее с головой, смывая синий рюкзак, оранжевый самолетик, черно-красную лужу и весь мир в небытие. Последним ощущением был холод пластика в ее сжатой ладони и ледяная пустота там, где секунду назад билось ее солнце. Минус одна секунда. Навечно.

Глава 1: Осколки Вечности

(08:18:07. Адрес: Перекресток. Асфальт.)

Холод. Первое отчетливое ощущение после немого ужаса и оглушающей тишины. Холод асфальта, въедающийся в щеку, холодный пластик самолетика, впившийся в ладонь так, что костяшки побелели. Он был крошечной, нелепой точкой отсчета в рушащемся мире. Оранжевый. Яркий. Холодный. Как космос, куда улетел ее капитан.

Звуки возвращались не волной, а обломками. Нестройный хор человеческих стенаний – низкий стон мужчины, переходящий в икоту, пронзительный, нечеловеческий визг женщины, детский плач, прерывающийся кашлем. Где-то близко шипело и потрескивало – огонь пожирал что-то. Над всем этим, пробивая звенящую глухоту в ушах Веры, нарастал вой сирен. Не одна, а множество – скорые, полиция, пожарные. Они сливались в один протяжный, животный вопль города, получившего смертельную рану.

Пыль. Она была везде. Серый, едкий туман, оседающий на ресницы, забивающий носоглотку сладковато-горькой смесью гари, бетонной крошки, сгоревшей изоляции и того самого, тошнотворно-медного запаха, что исходил от лужи под синим рюкзаком. Вера попыталась вдохнуть глубже, чтобы крикнуть имя, но пыль впилась в горло, спровоцировав новый приступ судорожного, рвущего кашля. Каждый спазм отдавался острой болью в боку, в бедре, в затылке. Слезы текли ручьями, оставляя грязные борозды на щеках, смешиваясь с пылью в липкую кашу.

Тёма.

Имя пронеслось в сознании не мыслью, а физическим ударом под дых. Она зажмурилась, вжимаясь лицом в асфальт, пытаясь сбежать от картинки: синий рюкзак, оранжевый самолетик, черно-красная лужа. Но картинка жгла сетчатку изнутри, ярче любого взрыва. Его кровь. Теплая, живая, пульсирующая секунду назад в крошечной ручке, впитанная в пыльный асфальт. Остывающая.

"Я крепко держусь, мам! Я же капитан! Капитаны не теряются!"

Голосок. Чистый, звонкий, полный наивной уверенности. Он звучал внутри ее черепа, обжигая больнее пламени. Ирония была чудовищной. Она отпустила. Всего на секунду. На одну проклятую, роковую секунду внимания к телефону, к голосу Михаила Сергеевича, к своей проклятой карьере. Ее пальцы, которые должны были быть щитом, крепостью, опорой – ослабили хватку. И Вселенная упала в эту щель.

Чья-то рука, сильная, грубая, схватила ее за плечо, пытаясь перевернуть на спину.

– Девушка! Эй! Слышишь? – Голос мужчины, хриплый от пыли и напряжения, пробивался сквозь вой сирен и звон в ушах. – Открой глаза! Где болит? Ноги чувствуешь? Девушка!

Вера не сопротивлялась. Ее тело было тряпичной куклой, наполненной свинцовой тяжестью и болью. Она позволила перевернуть себя. Небо над ней было не голубым, а грязно-серым от дыма и пыли. Солнце, которое еще недавно ласкало Тёму в спальне, исчезло, затянутое саваном катастрофы. В лицо ударил запах гари – едкий, химический, с нотками горелого мяса. Она снова закашлялась, выплевывая комки пыли.

– Глаза открыла, хорошо, – мужчина склонился над ней. Его лицо было покрыто серой взвесью, как маской, только глаза, воспаленные, испуганные, выделялись красными пятнами. На нем была куртка курьера, порванная на плече, под ней виднелась окровавленная футболка. – Держись, скорая уже тут. Где болит больше всего?

Вера не отвечала. Ее взгляд, мутный, невидящий, скользнул мимо него. Он искал только одно. Синий. Красную ракету. Рюкзак был всего в метре, но казался недостижимым островом в море хаоса. Рядом с ним мелькнул белый халат. Медработник? Кто-то склонился над… над лужей? Над тем местом? Вера рванулась вперед, забыв о боли.

– Тёма! – Хрип вырвался из ее пересохшего горла, больше похожий на стон раненого зверя. – Мой… сын… Там! Рюкзак!

Она попыталась встать, опираясь на локоть. Острая боль пронзила левую ногу от бедра до колена. Она ахнула, рухнув обратно. Мужчина-курьер удержал ее.

– Лежи! Не двигайся! – прикрикнул он, но в его глазах мелькнуло понимание и жалость. Он посмотрел туда, куда указывала Вера. Увидел рюкзак. Увидел медсестру, которая осторожно, с каменным лицом профессионала, отодвигала его в сторону, освобождая доступ к тому, что было под ним. Медсестра мельком посмотрела в их сторону, и в ее взгляде не было надежды. Только тяжесть и сосредоточенность. Она что-то сказала другому медику, который подбежал с носилками.

– Там… ребенок? – тихо спросил курьер, уже зная ответ.

Вера завыла. Низко, протяжно, откуда-то из самой глубины развороченной души. Это был звук абсолютной, бесповоротной потери. Звук разрываемой материнской утробы. Она забилась в истерике, пытаясь вырваться, доползти, увидеть, прикоснуться, отменить этот кошмар. Курьер, сильный мужчина, с трудом удерживал ее, прижимая к асфальту.

– Успокойся! Нельзя двигаться! Ты ранена! – Он почти кричал, но его голос тонул в ее рыданиях и общем гуле катастрофы. – Они помогут! Дай им помочь!

Но Вера не слышала. Она видела только, как двое медиков что-то осторожно поднимали с земли и быстро, почти бегом, понесли к одной из уже стоящих "скорых". Не к носилкам – к чему-то маленькому, завернутому в серебристое термоодеяло, небрежно наброшенное. Один угол одеяла откинулся, и Вера мельком увидела клочок ярко-желтой ткани. Его футболка. Ракета. Заляпанная серой грязью и… красным.

– Нет! – Ее крик перекрыл все звуки. – Нет! Тёма! Отдайте его! Мой сын! ОТДАЙТЕ ЕГО МНЕ!

Она вырвалась. Нечеловеческая сила боли и отчаяния подбросила ее тело. Она вскочила, не чувствуя боли в ноге, и бросилась за медиками. Прошла три шага. Четвертый нога подломилась. Она рухнула лицом вниз на острые осколки стекла и бетона, расцарапав руки, лицо. Кровь горячей струйкой потекла из надреза на лбу, смешиваясь со слезами и пылью. Она ползла. Царапая асфальт ногтями, уже обломанными и кровоточащими, оставляя кровавые полосы. К "скорой". К двери, которая захлопывалась перед тем серебристым свертком.

– Остановитесь! Пожалуйста! Он мой! Тёма! – Она била кулаками в закрытую дверь машины, в колесо. – Откройте! Я его мама! Я должна быть с ним! ТЁМААА!

Дверь "скорой" не открылась. Машина, мигая синим, с воем сирены, тронулась с места, объезжая завалы. Она увозила то, что осталось от ее солнышка. Без нее. Вера застыла на коленях, глядя вслед удаляющимся огням. Ее тело тряслось в немой истерике. Слезы перестали течь. Казалось, высохли все источники влаги в теле. Во рту стояла горечь пепла и безысходности.

(08:22:11. Переход. Руки.)

Сильные руки подхватили ее под мышки. Не курьера. Двое мужчин в форме спасателей МЧС, их лица скрыты респираторами, глаза – защитными очками.

– Живая! Нога травмирована, возможно перелом бедра, множественные ссадины, резаные раны на руках и лице, вероятно сотрясение мозга, шок, – отчеканил один, оценивая ее состояние профессиональным, лишенным эмоций взглядом. – Необходима иммобилизация и срочная транспортировка. Голова!

Второй спасатель уже доставал шейный воротник и вакуумные шины. Вера не сопротивлялась. Она была пустой оболочкой. Ее взгляд блуждал по апокалиптическому пейзажу. Развороченная витрина булочной, из которой еще недавно пахло свежей выпечкой. Искореженный, дымящийся остов автобуса. Обломки бетонных плит. Клочья одежды. Кто-то сидел, прислонившись к разбитой машине, тупо глядя перед собой, держась за окровавленную руку. Девушка металась, крича одно имя: "Саша! Саша!". Пожарные бились со шлангами с языками пламени, вырывавшимися из подземного входа в метро – той самой станции, куда они с Тёмой спешили. И везде – серая пыль, как снег Судного дня, и черные клубы дыма.

Ей зафиксировали шею воротником. Прикосновение жесткого пластика к коже было чужим, враждебным. Осторожно, но твердо перевернули на спину. Боль в бедре вспыхнула с новой силой, заставив ее вскрикнуть. На ногу наложили шину. Каждое движение спасателей, каждое прикосновение к телу отдавалось не только физической болью, но и жгучим стыдом. Ее тело было здесь, его – увезли. Она была жива, он… Она не смела додумать.

– Рюкзак… – прошептала она, когда ее поднимали на носилки. – Его рюкзак… Синий… С ракетой…

Спасатели переглянулись.

– Потом, сестра, – глухо сказал один из-под респиратора. – Сначала тебя. Держись.

Носилки приподняли. Мир закачался. Серое небо, клубы дыма, развалины, чужие страдающие лица – все поплыло перед глазами. Она сжала в кулаке оранжевый самолетик. Пластик все так же ледяной. Единственная связь. Доказательство, что он был. Что это не сон. Ее пальцы свело судорогой от напряжения. Капитан.

(08:27:48. Скорая помощь. Движение сквозь боль.)

Ее погрузили в другую "скорую". Внутри пахло антисептиком, резиной и теперь уже явственно – кровью и горелым. Было тесно. Рядом на носилках стенала пожилая женщина, держась за бок. Напротив сидел парень с перевязанной головой, тупо уставившись в пол, трясясь. Фельдшер, молодой парень с усталым, осунувшимся лицом, сразу начал работать с Верой.

– Имя? – спросил он, накладывая ей на руку манжету тонометра. Его пальцы были холодными.

Вера молчала. Она смотрела в потолок машины, где мигал тусклый свет. Имя? У нее больше не было имени. Она была Никто. Пустота, обернутая в боль и вину.

– Имя, девушка, как зовут? – повторил фельдшер, чуть громче, прикладывая пальцы к ее запястью, считая пульс. Его прикосновение было чужим, оскорбительным. Только одна рука имела право касаться ее сейчас – маленькая, теплая, чуть липкая от сыра. Ее не было.

– Тёма… – выдохнула она.

– Тёма? Это имя ребенка? Твой сын? – Фельдшер встрепенулся, его взгляд стал внимательнее, жестче. – Он с тобой был? Где он?

Она закрыла глаза. Картинка: синий рюкзак, серебристое одеяло, мелькнувший желтый клочок. Гулкий стук ее сердца в ушах. Стук, который больше не отзывался эхом в маленьком, горячем сердечке рядом.

– Его… увезли… – прошептала она. – Другая… скорая… Рюкзак… синий…

Фельдшер кивнул, ничего не говоря. Но в его глазах она прочла то же самое, что видела у медсестры у рюкзака. Тяжесть. Предположение. Почти уверенность. Он быстро наложил ей давящую повязку на глубокий порез на предплечье, обработал ссадины на лице жгучим антисептиком. Уколол что-то в вену на неповрежденной руке.

– Обезболивающее и успокоительное, – коротко пояснил он. – Шок сильный. Нога, скорее всего, сломана. Сотрясение есть.

Жидкость, введенная в вену, начала действовать почти сразу. Острая боль в бедре притупилась, превратившись в глухой, давящий гул. Паника и истерика отступили, уступив место леденящей, всепоглощающей пустоте. Мысли стали вязкими, тяжелыми. Но образ Тёмы – его смех, его глаза, его рука в ее руке – не тускнел. Он горел в центре этой пустоты, как единственная звезда в черной дыре, причиняя нестерпимую боль своим светом. Ее рука ослабла хватку.

Машина резко дернулась, объезжая препятствие. Вера вскрикнула от боли в ноге. Парень с перевязанной головой вздрогнул. Старушка застонала.

– Скоро будем, – пробормотал фельдшер, глядя в окно на мелькающие в дыму и хаосе улицы. Его лицо было напряженным. – Держитесь.

Держаться? За что? Ее якорь, ее смысл, ее вселенная была завернута в серебристое одеяло и увезена в неизвестность. Она сжала самолетик так, что пластик впился в ладонь. Холодный. Безжизненный. Как все теперь.

(08:41:15. Городская Больница №1. Приемное Отделение. Преддверие Ада.)

Хаос. Если на улице был ад, то здесь, в приемном отделении, был его организационный центр. Гул голосов, плач, крики, стоны, лязг каталков, треск раций, резкие команды врачей и медсестер. Воздух был густым от запахов – антисептик, кровь, пот, лекарства, страх и отчаяние. Люди везде. На каталках, на носилках прямо на полу, на стульях. С перевязками, в гипсе, в крови, в пыли. Дети плакали, взрослые метались, искали своих. Рядом с Верой, на соседних носилках, лежал старик с перевязанной рукой. Его лицо, покрытое морщинами и пылью, было спокойным, почти отрешенным. Он заметил ее взгляд, пустой и неподвижный, и, кряхтя, протянул ей пластиковую бутылку воды, наполовину пустую. «Пей, дочка, – прошел он хрипло. – Горло промочи. Пыль эта… душу выедает». Вера машинально взяла бутылку, пальцы дрожали. Она не пила, просто сжала пластик в руке, чувствуя его прохладу. Старик кивнул, как будто все понял, и отвернулся, глядя в потолок. Этот маленький жест – бутылка воды, слово «дочка» – был как тонкая ниточка, связывающая ее с миром, который она уже считала потерянным.

Веру внесли на носилках и поставили у стены, рядом с другими "свежими" поступлениями. Фельдшер быстро передал ее дежурной медсестре – женщине лет сорока с усталым, но собранным лицом и острым взглядом.

– Женщина, примерно 30-35 лет. Состояние средней тяжести. Предположительно: закрытый перелом левого бедра, множественные ссадины и резаные раны лица, рук, туловища. Сотрясение головного мозга. Шок. Находилась в эпицентре взрыва на Комсомольской. Сын, 4 года, был с ней. Отдельно транспортирован другой бригадой в тяжелом состоянии. Точное местонахождение ребенка неизвестно.

Медсестра кивнула, ее взгляд скользнул по Вере, оценивающе, без лишней жалости, но и без черствости. Профессионально.

– Фамилия, имя, отчество пострадавшей? – спросила она четко, открывая историю болезни на планшете.

Вера молчала. Она смотрела на мельтешащих вокруг людей. На женщину, которая билась в истерике, крича: "Где мой муж? Он зашел купить цветы!". На мужчину, тупо смотрящего на свои руки, покрытые ожогами. На девочку лет пяти, сидящую на полу в разорванном платьице, обнимающую плюшевого зайца и тихо плачущую. Тёма плакал бы громко. Он не стеснялся своих слез.

– Фамилия, имя! – повторила медсестра громче, наклоняясь к ней.

– М… Морозова… – выдохнула Вера. Голос был чужим, хриплым. – Вера Викторовна…

– Дата рождения?

Она назвала. Механически.

– Адрес? Контактный телефон близкого родственника?

Адрес… Их квартира… Тёмина комната с машинками и рисунками на стене… Кухня, где он строил авианосец из рогалика… Телефон… Алексей. Муж. Отец. Он в командировке. Где-то в небе. Он не знает. Не знает, что его вселенная перестала существовать. Она назвала номер его мобильного. Медсестра быстро записала.

– Ваш сын? Тёма? Полное имя? Дата рождения?

Вопросы, как ножевые удары. Каждое слово о сыне – пытка.

– Морозов Артем Алексеевич… – голос сорвался. – Четыре года… 12 мая…

Медсестра записала. На планшете появилась новая строка. Исчезающе малая частица в этом море страданий.

– Хорошо. Сейчас вас осмотрит врач. Постараемся выяснить про сына. Держитесь.

Медсестра метнулась к следующему пострадавшему. Вера осталась одна в толпе страдающих незнакомцев. "Постараемся выяснить…" Эти слова не несли надежды. Они несли отсрочку приговора. Она знала. Знала костями, нутром, каждой клеткой своего изувеченного тела. Лужа крови. Серебристое одеяло. Отсутствие надежды во взгляде медиков. Она отпустила его руку.

Боль в ноге, притупленная уколом, начала возвращаться. Тупая, ноющая, навязчивая. Голова раскалывалась. Но это была ничтожная боль по сравнению с тем, что творилось внутри. Это была пустота, которая кричала. Черная дыра, засасывающая все светлое, все теплое, все смыслы. Она поднесла кулак с самолетиком к лицу. Прижала холодный пластик ко лбу. И зарыдала. Тихо, безнадежно, без слез. Только сухие, надрывные всхлипы, сотрясавшие ее сломанное тело. Рядом плакала девочка с зайцем. Кто-то громко звал врача. Мир продолжал рушиться.

(08:58:31. Кабинет первичного осмотра. Холодные Факты.)

Ее переложили на жесткую кушетку в маленьком кабинете, отгороженном лишь занавеской от основного хаоса приемного. Здесь было чуть тише, но гул и стоны проникали и сюда. Запах антисептика был гуще.

Врач был молод, лет тридцати, с острым, умным лицом и темными кругами под глазами. Он выглядел смертельно усталым, но его движения были точными и быстрыми. Он представился, но имя тут же вылетело у Веры из головы. Оно не имело значения.

– Вера Викторовна? – Он взглянул в планшет. – Морозова? Давайте посмотрим на вас.

Он начал осмотр. Свет фонарика в глаза – она зажмурилась от боли. Пальпация головы – она вскрикнула, когда он нажал на болезненную шишку на затылке. Осмотр ран на лице и руках – он промывал их, обрабатывал, накладывал повязки. Его прикосновения были профессиональными, без лишней нежности, но и без грубости. Он молчал, сосредоточенный. Потом добрался до ноги. Осторожно разрезал брючину по шву. Осмотрел деформированное бедро, уже распухшее и багровое. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Предварительно – закрытый перелом бедренной кости, – констатировал он. – Нужен рентген, операция. Сотрясение есть. Шоковое состояние. – Он сделал пометку в планшете. – Сейчас сделаем обезболивающее, наложим временную шину, потом на рентген и в травматологию.

Вера молча кивнула. Ей было все равно. Пусть ломают, режут, собирают. Ее тело больше не принадлежало ей. Оно было обузой, свидетелем ее предательства.

Врач взял шприц. Игла вошла в мышцу бедра с знакомым жжением.

– Ваш сын… – врач замялся, глядя на планшет, затем поднял глаза на Веру. – Артем Морозов, четыре года. Информация скудная. Его доставили сюда же, другой бригадой, в состоянии клинической смерти. Реанимационные мероприятия начаты немедленно.

Слова "клиническая смерть" повисли в воздухе, как гильотина. Вера замерла. Весь мир сузился до лица врача, до его губ, произнесших этот приговор.

– Где он? – выдохнула она.

– В детской реанимации. На третьем этаже. Но… – Он снова посмотрел в планшет, избегая ее взгляда. – Тяжелейшая политравма. Черепно-мозговая, повреждения внутренних органов, массивная кровопотеря… Шансы… крайне малы, Вера Викторовна. Минимальные. Вам нужно быть готовой…

Готова? К чему? К тому, что ее мальчик, ее ураганчик, ее солнышко с глазами спелой черники – умер? Потому что она ослабила хватку на одну секунду? Готовой к тому, что его больше не будет? Никогда? Ни его смеха, ни его вопросов, ни его теплой ручки в ее руке? Никогда не услышать: "Мамуля, пора вставать!"?

– Нет… – прошептала она. Потом громче, срываясь на крик, вскакивая с кушетки, невзирая на боль: – НЕТ! Он жив! Он должен жить! Он капитан! Капитаны не сдаются! Отведите меня к нему! СЕЙЧАС ЖЕ!

Она попыталась встать на поврежденную ногу. Острая, режущая боль пронзила ее, темнота поплыла перед глазами. Она рухнула бы, но врач и подоспевшая медсестра удержали ее, уложили обратно.

– Вера Викторовна, успокойтесь! – строго сказал врач, прижимая ее плечи к кушетке. – Вы ему не поможете сейчас! Вы только навредите себе! Вы в шоке, у вас перелом! Вам нужна помощь! Реаниматологи делают все возможное! ВСЕ! Поверьте!

– Я должна быть с ним! – рыдала Вера, вырываясь, но сил не было. Обезболивающее и успокоительное делали свое дело, смешиваясь с шоком и отчаянием. – Он один! Ему страшно! Он зовет маму! Я ОБЕЩАЛА ЕГО НЕ БОЯТЬСЯ! Я ОБЕЩАЛА!

– Его не оставили одного! Там лучшие врачи! – настаивал врач. – Как только вас стабилизируют, мы постараемся вас к нему пронести. Но сейчас – никак. Дышите. Глубоко. Постарайтесь успокоиться. Для него. Ради него.

"Для него". Эти слова проникли сквозь пелену истерики. Она замолкла, задыхаясь. Слезы хлынули с новой силой, но уже без криков. Беззвучные, отчаянные. Она закрыла глаза. Видела его испуганное лицо среди чужих людей, среди трубок и аппаратов. Мама, где ты? Ты обещала не отпускать руку!

Она сжала самолетик так, что пальцы онемели. Ее вина была огромной, вселенской. Она предала его в самый страшный миг. Оставила одного. Ослабила хватку.

– Сделайте… что-нибудь… – простонала она, открывая глаза, полные немой мольбы. – Пожалуйста… Спасите моего мальчика…

Врач тяжело вздохнул. В его глазах была усталость, сочувствие и… беспомощность.

– Мы делаем все, что в человеческих силах, Вера Викторовна, – сказал он тихо. – Держитесь. Сейчас наложим шину и на рентген. Попробуем узнать новости.

Он кивнул медсестре. Та начала накладывать более надежную шину на сломанную ногу. Боль была сильной, но Вера почти не чувствовала ее. Вся ее боль была там, на третьем этаже, в палате реанимации, где, возможно, угасала искра ее вселенной. И она была здесь, беспомощная, прикованная к кушетке, сжимая в руке холодный пластиковый самолетик. Минус одна секунда. Навечно разделившая их. Начало вечности без него.

Хорошо. Погружаемся в ад полностью. Глава 1: "Осколки Вечности" (Полная версия).

(Продолжение: 09:15:02. Рентген. Отсроченная Реальность.)

Перемещение в рентген-кабинет было коротким, но мучительным. Каждый толчок каталки отдавался гулкой болью в сломанном бедре, сотрясая и без того разбитую голову. Мир мелькал фрагментами: потолок с трещинами, усталые лица санитаров, полустертые предупреждающие знаки на стенах. Запах больницы – смесь хлорки, лекарств и страха – въедался в ноздри, перебивая на мгновение призрачный запах Тёминых волос.

В рентген-кабинете царила напряженная тишина, нарушаемая лишь жужжанием аппарата и короткими командами рентгенолога, женщины с острым взглядом за стеклом пульта. Веру переложили на холодный стол аппарата. Металл леденил кожу сквозь тонкую ткань халата. Боль при попытке уложить поврежденную ногу в нужное положение заставила ее вскрикнуть, вцепившись пальцами в край стола.

– Потерпите, – безлично бросила рентгенолог. – Быстро сделаем.

Аппарат загудел, над ней проплыла массивная головка. Вера зажмурилась, снова увидев не серую плитку потолка, а солнечную полосу на полу спальни, пылинки, танцующие в ней. Тёма подкрадывается… Его теплая рука на щеке… "Мамуля, пора вставать!" Образ был таким ярким, таким реальным, что она инстинктивно потянулась рукой туда, где должна была быть его голова. Встретила только холодный воздух. Самолетик в ее сжатой ладони впился в кожу.

– Готово. Лежите спокойно, – голос рентгенолога вернул ее в кошмар настоящего.

Обратный путь в приемный покой слился в один сплошной фон боли и тревоги. Ее снова поставили у стены, теперь уже рядом с парнем, у которого была перевязана вся грудная клетка, и он тяжело, со свистом дышал. Вера закрыла глаза, пытаясь отгородиться. Но звуки проникали сквозь веки: плач ребенка, резкий голос врача: "Группа крови срочно!", лязг металла, чей-то сдавленный стон: "Боже, за что?".

Каждая минута тянулась как час. Каждая секунда – вечность, в которой там, наверху, в реанимации, решалась судьба ее вселенной. Она представляла Тёму маленьким, беззащитным, привязанным к страшным аппаратам, среди чужих людей. Ему страшно. Он зовет маму. А ее нет. Вина, острая и жгучая, как раскаленный нож, вонзалась глубже с каждым ударом сердца. Она ослабила хватку. Она отвела взгляд. Всего на секунду. На одну, ничтожную, роковую секунду.

– Морозова Вера Викторовна? – Резкий голос медсестры заставил ее вздрогнуть. – Вас переводят в травматологическое отделение, в предоперационную. Собирайтесь.

"Собирайтесь". Абсурдное слово. У нее не было ничего, кроме порванной, залитой кровью и грязью одежды, которую уже сменили на больничный халат, и холодного оранжевого самолетика в кулаке.

(09:45:18. Предоперационная. Ожидание в Пустоте.)

Предоперационная была островком относительного спокойствия в море больничного ада. Небольшая комната с несколькими койками, отделенными ширмами. Здесь пахло более интенсивно антисептиком и… ожиданием. Вера лежала на одной из коек. На ноге – временная шина, боль притупилась после очередного укола, но не исчезла, пульсируя глухим напоминанием. Врач-травматолог, немолодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, осмотрел снимки на светящемся экране.

– Да, – вздохнул он. – Закрытый оскольчатый перелом средней трети бедренной кости. Сопоставить и зафиксировать можно только оперативно. Будем ставить пластину. Операция несложная, но необходимая. Согласны?

Вера кивнула, не глядя на него. Ее взгляд блуждал по потолку. Операция? Какая разница. Пусть режут. Пусть пилят кость. Ничто не могло сравниться с болью, разрывающей ее изнутри. Главная операция шла на третьем этаже, и она не знала ее исхода.

– Ваш сын… – врач положил снимки на стол, его голос стал тише, осторожнее. – Я звонил в реанимацию. Он все еще там. Борются. Но… ситуация крайне тяжелая. Очень.

"Борются". Это слово должно было дать надежду. Но оно звучало как приговор. Как признание, что шансов почти нет. Вера сжала самолетик. Пластик казался единственно реальным в этом плывущем мире.

– Я… я должна быть там… – прошептала она, голос предательски дрожал. – Когда операция? Долго?

– Час-полтора на саму операцию, плюс выход из наркоза, – объяснил врач. – Быстрее не получится. Ваше состояние тоже требует срочного вмешательства. Вы же понимаете?

Она понимала. Она понимала, что снова выбирают не его. Сначала телефон, теперь ее сломанная нога. Всегда что-то важнее Тёмы. Она его предает снова и снова. Слезы, горячие и беспомощные, снова потекли по вискам, впитываясь в подушку.

– Пожалуйста… – она повернула к нему лицо, искаженное горем и болью. – Узнавайте… звоните… каждую минуту… Пожалуйста… Если… если что-то… скажите мне сразу… Не прячьте…

Врач сжал ее плечо. Кратко, по-отечески.

– Постараюсь. Держитесь, мать. Сейчас анестезиолог подойдет. Вам нужно успокоиться.

Успокоиться. Как? Как успокоиться, зная, что твой ребенок умирает в одиночестве этажом выше, и ты не можешь даже держать его за руку? Как успокоиться с осознанием, что это ты виновата? Что твоя секунда невнимательности стоила ему… всего?

Анестезиолог, молодая женщина с короткими стрижеными волосами и быстрыми движениями, появилась как по расписанию. Она задала стандартные вопросы об аллергиях, хронических болезнях. Вера отвечала монотонно, автоматически. Единственное, что она просила – узнать о сыне. Анестезиолог кивнула, записала имя Тёмы на своем планшете рядом с именем Веры. Маленькая деталь, которая почему-то вызвала новый приступ слез.

– Сейчас введу легкий седативный препарат, – сказала анестезиолог, наполняя шприц. – Поможет расслабиться перед наркозом.

Игла уколола в вену. Прохладная волна разлилась по руке. Мир начал терять резкость. Звуки стали приглушенными, далекими. Тревога, паника, острая боль – все это отступило, уступив место тяжелой, ватной апатии. Но чувство вины никуда не делось. Оно стало глубже, темнее, как тень, накрывающая все. "Я крепко держусь, мам! Я же капитан!" Его голосок прозвучал в затуманивающемся сознании, ясно и пронзительно. Она сжала самолетик в последний раз перед тем, как сознание начало плыть. Прости, капитан. Мама прости…

(10:30:47. Операционная. Сон без Спасения.)

Наркоз не принес забвения. Она не спала. Она проваливалась в тяжелые, обрывочные кошмары, пронизанные чувством падения и ужаса.

Она бежит по серому, пыльному коридору. Стены обуглены. Впереди мелькает ярко-синий рюкзак с красной ракетой. "Тёма!" – кричит она, но звука нет. Рюкзак удаляется. Она бежит быстрее, но нога не слушается, она падает, падает в бездонную черную лужу, которая пахнет медью и смертью. Из лужи поднимаются руки – маленькие, с липкими от сыра пальчиками. Хватают ее. "Мама, почему ты отпустила?"

Она стоит на краю пропасти. Внизу бушует огненный шар. Андрей Петрович в белом халате врача держит ее за руку. "Пунктуальность – основа профессионализма, Вера Викторовна", – говорит он и разжимает пальцы. Она падает в пламя. Видит внизу Тёму, который тянет к ней ручки. Она не может дотянуться. Всегда не хватает одной секунды… одной миллиметра…

Она в их спальне. Солнечная полоса на полу. Тёма подбегает к кровати, но вместо улыбки на его лице – маска ужаса. "Мама, больно!" – кричит он, и из-под его желтой футболки с ракетой расползается черно-красное пятно. Оно растет, заливает пол, кровать, ее…

Она приходила в себя на мгновения, слыша приглушенные голоса, лязг инструментов, ощущая далекие толчки где-то в своем теле, но не чувствуя боли. Потом снова погружалась в кошмар. Самолетик был зажат в ее руке даже под стерильной простыней. Холодный. Безжизненный. Единственная константа в этом аду.

(12:15:03. Послеоперационная палата. Возвращение в Ад.)

Первое осознанное ощучение – боль. Глубокая, ноющая, всепоглощающая боль в бедре. Потом – сухость во рту, першение в горле от трубки. И… тишина. Относительная. Гул больницы был фоном, но здесь, в полутемной послеоперационной палате на несколько коек, было тише. Она открыла глаза. Белый потолок. Капельница. Шина на ноге под одеялом. И леденящее чувство пустоты.

Память вернулась лавиной. Взрыв. Синий рюкзак. Черно-красная лужа. Серебристое одеяло. Реанимация. "Крайне малы шансы…" Слова врача ударили с новой силой. Она повернула голову, преодолевая слабость и боль. Рядом на тумбочке лежал оранжевый самолетик. Кто-то аккуратно положил его туда.

– Тёма… – хрипло прошептала она. Голос был чужим. – Как… Тёма?

Медсестра, дежурившая в палате, молодая девушка с усталым лицом, подошла к ней.

– Очнулись? Не пытайтесь резко двигаться. Как себя чувствуете? Боль сильная?

– Сын… – Вера схватила ее за руку, слабо, но с отчаянной силой. – Мой сын… Артем Морозов… Реанимация… Детская… Как он?

Медсестра на мгновение замерла. Ее глаза избегали прямого взгляда. В них мелькнуло то самое, что Вера видела у всех – сочувствие и тяжелая правда.

– Я… я не в курсе конкретно, – сказала она осторожно. – Я постоперационная. Но… спрошу. Доктор скоро обойдет. Он знает. Постарайтесь успокоиться. Вам нельзя волноваться после наркоза.

"Не в курсе". "Спрошу". "Доктор знает". Это были слова-уходы. Слова, за которыми скрывалось худшее. Вера отпустила руку медсестры. Бессилие накрыло ее с новой силой. Она не могла встать. Не могла пойти. Не могла даже закричать. Она была прикована к койке болью и аппаратурой, пока там, наверху…

Медсестра ушла, пообещав узнать. Минуты превратились в пытку. Вера смотрела на самолетик. Вспоминала, как Тёма радостно размахивал им в прихожей: "Я возьму самолетик нового капитана! Ты не забыла?" Она не забыла. Она купила. Он взял. И этот самолетик пережил его. Абсурд. Чудовищная, несправедливая шутка.

(12:40:55. Приговор.)

Шаги. Несколько пар. Тяжелые, неспешные. Они остановились у ее койки. Вера медленно подняла глаза. Хирург, который оперировал ее, анестезиолог и… незнакомый мужчина лет пятидесяти в белом халате поверх зеленой хирургической одежды. У него было строгое, утомленное лицо, глубокие морщины вокруг глаз и скорбный, невероятно усталый взгляд. Он держал планшет, но не смотрел в него. Он смотрел на Веру. И в его взгляде не было ничего, кроме бездонной печали и окончательности.

Время остановилось. Шум больницы, стоны соседей по палате, тиканье часов – все исчезло. Остался только этот взгляд и ледяное предчувствие в ее груди, сжимающее сердце в тисках.

Хирург заговорил первым, голосом, пытающимся быть спокойным:

– Вера Викторовна, операция прошла успешно. Пластина установлена. Все стабильно. Это доктор Калинин, заведующий отделением детской реанимации. Он… хотел поговорить с вами.

Доктор Калинин сделал шаг вперед. Он не протягивал руку. Не улыбался. Он просто стоял, как памятник скорби.

– Вера Викторовна, – его голос был низким, глуховатым, но очень четким. Каждое слово падало, как камень. – Я должен сообщить вам… Ваш сын, Артем Алексеевич Морозов… Несмотря на все предпринятые реанимационные мероприятия и попытки стабилизировать его состояние… К сожалению… Он скончался пятнадцать минут назад.

Слова не были неожиданными. Она ждала их. Знала. Чувствовала каждой клеткой. Но когда они прозвучали вслух, оформленные в четкую, неопровержимую фразу, с ними пришла не боль, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Как будто в ее центре, в самой сердцевине, взорвалась вторая бомба, оставив после себя безвоздушное пространство, вакуум, где не могло существовать ни звука, ни света, ни чувств.

Она не закричала. Не зарыдала. Она просто перестала дышать. Мир вокруг потерял все цвета, став черно-белым и плоским, как декорация. Она видела лица врачей – хирурга с гримасой сочувствия, анестезиолога, отвернувшейся, доктора Калинина с его вечными глазами. Но они были как картинки. Без смысла.

– Причиной, – продолжал доктор Калинин, его голос звучал где-то очень далеко, сквозь толстый слой ваты, – стала несовместимая с жизнью политравма. Массивные повреждения внутренних органов, некупируемое внутреннее кровотечение, необратимые повреждения головного мозга… Мы боролись до конца. Но… шансов не было. Практически с момента поступления. Простите.

"Простите". Кому? Ему? Тёме? Или ей? За то, что не спасли? Но они не виноваты. Виновата она. Только она. Она отпустила руку.

Она почувствовала, как что-то горячее капнуло ей на руку. Слеза? Она не осознавала плача. Ее тело жило своей жизнью. Глаза смотрели в одну точку на одеяле. Доктор Калинин что-то еще говорил – про то, что тело… про необходимость оформления… про то, что приедет психолог… Слова пролетали мимо, не задерживаясь. Единственное, что она услышала:

– …вы сможете с ним попрощаться позже. Когда будете в состоянии. Его… переведут в патологоанатомическое отделение.

"Попробовать". "С ним". "Патологоанатомическое". Эти слова наконец пробили броню шока. Физическая волна тошноты подкатила к горлу. Она резко наклонилась над краем койки, но рвать было нечем. Только сухие, мучительные спазмы.

– Вера Викторовна! – встревожился хирург. – Сестра, противорвотное!

Она отмахнулась слабым движением. Отвернулась к стене. Уткнулась лицом в подушку. Не для того, чтобы плакать. Чтобы спрятаться. Чтобы исчезнуть. Чтобы этот мир перестал существовать. В кулаке, сжатом до боли, был оранжевый самолетик. Холодный. Мертвый. Как его капитан.

Врачи постояли еще минуту, что-то тихо сказав медсестре, и ушли. Их шаги затихли. В палате снова было относительно тихо. Только прерывистое дыхание соседки и гул вентиляции. Вера лежала неподвижно. Слезы текли молча, безостановочно, пропитывая подушку. Но внутри не было плача. Был вой. Немой, разрывающий душу вой в абсолютной пустоте, где раньше билось ее солнце. Тёмы больше не было. Навсегда.

(13:30:10. Палата. Приезд Алексея. Другой Ад.)

Время потеряло смысл. Она не знала, сколько пролежала так – минуту или час. Боль в ноге вернулась, но была лишь слабым эхом того, что творилось внутри. Медсестра ввела ей обезболивающее и успокоительное. Действие препаратов создавало ощущение отстраненности, будто она наблюдала за происходящим со стороны. За тем, как ее перевезли в обычную двухместную палату в травматологическом отделении. За тем, как мимо проносили каталку с другим пациентом. За тем, как медсестра поправляла ей подушку и ставила воду на тумбочку. Рядом с водой лежал самолетик.

Дверь палаты резко открылась. На пороге стоял он. Алексей.

Он выглядел как после долгого, изматывающего перелета – помятая рубашка, тени под глазами, волосы в беспорядке. Но это была лишь внешняя оболочка. Его лицо… Оно было искажено таким шоком, такой первобытной болью и вопрошающим ужасом, что Вера впервые за все это время по-настоящему увидела кого-то кроме своего горя.

– Вера… – его голос был хриплым, сдавленным. Он сделал шаг внутрь, шатаясь, как пьяный. Его взгляд метнулся с ее загипсованной ноги, перебинтованных рук, синяков на лице – на ее глаза. И в них он прочел все. Без слов. Без объяснений. Конец.

– Где… – он начал и замолчал, глотнув воздух. – Где Тёма? Мне… Мне позвонили из больницы… Сказали, что вы обе здесь… Что… что взрыв… Где он, Вера? Где мой сын?!

Последние слова сорвались на крик. Он подбежал к койке, схватил ее за плечи, не замечая, как она вскрикнула от боли. Его пальцы впились в ее кожу.

– Говори! Где Тёма?! – Его глаза, обычно такие спокойные, серые и надежные, были дикими, полными слепого животного страха.

Вера смотрела на него. Видела его боль, его надежду (такую тщетную!), его требование ответа. И она не могла вымолвить слова. Горло сжал спазм. Она лишь покачала головой. Медленно. Словно в замедленной съемке. И слезы снова потекли по ее щекам. Молча. Это было страшнее любых слов.

Понимание, медленное и неотвратимое, как ледник, сползло по его лицу. Надежда погасла, сменившись неверием, затем отрицанием, а потом… адской пустотой, зеркальной ее собственной.

– Нет… – прошептал он, ослабевая хватку. Его руки опустились. Он отступил на шаг, покачиваясь. – Нет… Не может быть… Ты… Ты лжешь! Где он?! ОТВЕЧАЙ!

– Алексей… – хрипло выдохнула она. – Он… Его не… – Она не могла произнести это слово. – В реанимации… Он… не выжил…

Он замер. Весь его мир рухнул в одно мгновение. Он стоял посреди палаты, огромный и вдруг такой беспомощный, как сломанное дерево. Потом его тело содрогнулось от первого, глухого, звериного стона. Он закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Стон перешел в рыдания – громкие, безутешные, полные такой же бездонной боли и отчаяния, какие терзали ее. Он плакал как ребенок, которого лишили самого главного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.