# Мудрец сказал…

Лао Шэ

Главный герой романа Чжао Цзы-юэ – студент-бездельник, его имя означает «Мудрец сказал», а его жизненное кредо – еда, одежда, женщины и азартные игры. На примере «Мудреца» и его окружения Лао Шэ показывает быт и нравы пекинского общества начала XX века, а в особенности золотой молодежи, которой в будущем предстоит стать частью правящей элиты страны.

Серия «Эксклюзивная классика»


Перевод с китайского В. Семанова


© Перевод. В. Семанов, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Глава первая

Есть в Пекине две башни – Башня колокола и Башня барабана [1]. Позади них стоит множество пансионов, один из которых зовется «Небесной террасой». На его узких и невысоких дверях красуется блестящая латунная дощечка с надписью: «Специально для студентов. Полное обслуживание и стол». В действительности же эта надпись ни к чему не обязывала. «Специально для студентов»? Но в комнаты, если они пустовали, могли поселить кого угодно, даже имеющих весьма отдаленное отношение к наукам. «Полное обслуживание и стол»? Но тому, кто не хотел сбросить лишний вес, не рекомендовалось столоваться в «Небесной террасе», хотя плата за еду здесь была так же высока, как и плата за жилье.

И все-таки дела пансиона не шли хуже от того, что вывеска оставалась только вывеской. Что и говорить, состав жильцов здесь был весьма пестрым, пища оставляла желать лучшего, но студенты валили в «Небесную террасу» валом, потому что здесь можно было насладиться вещами, не дозволенными в других пансионах. Если, к примеру, будущий ученый муж хотел сыграть в кости, хозяин предоставлял ему для компании девицу не первой молодости, зато уверял, что ее можно сравнить только с цветком или нефритом. Если клиент желал выпить, ему подавали настоящий «раскаленный нож» [2], который завозят контрабандой с севера, налитый в свиные пузыри.

В пансионе было всего двадцать комнат, а жильцов – примерно тридцать, поскольку некоторые жили по двое, а сразу двумя комнатами не владел никто. Двор делился пополам невысокой стенкой, разрисованной фигурами людей, чертей и лис. Говорили, будто это эпизоды из «Странных историй Ляо Чжая» [3], но, к несчастью, так никто и не мог определить, что это за эпизоды.

Внешняя и внутренняя части пансиона сильно отличались друг от друга. Передний дом был довольно чистым и состоял из пятнадцати комнат, выходивших окнами на три стороны – север, юг и запад. В заднем доме находились остальные пять комнат (две выходили на север, а три – на запад) и четыре подсобных помещения: контора, кладовая, кухня и уборная. Студенты, любители старины, не раз слышали от хозяина, что прежде в этих домах жили две семьи и что разрисованная стенка воздвигнута на месте прежней высокой стены. Еще хозяин со слезами добавлял, что, когда эту развалившуюся стену ломали, он обнаружил в ней небольшого медного бодхисаттву[4], продал его за три серебряных доллара, а потом кто-то перепродал божка одному американцу за шесть долларов… Любители старины до сих пор сочувствуют хозяину, но мало кто знает о том, какой эпохи этот бодхисаттва.

Внешний дом обитатели прозвали «запретным городом» [5] – за его строгость и официальность, а внутренний – сеттльментом[6], за тишину и уединенность. Следует признать, что эти названия были даны весьма метко, так как в переднем доме (там из пятнадцати комнат целых две не протекали во время дождя!) квартирную плату взимали более высокую и его жильцы чувствовали себя истинными аристократами, а в заднем доме, удаленном от улицы, было очень удобно пить вино и играть в кости. Особенно тихо и уединенно, словно в сеттльменте, было в уборной: там жилец мог отсидеться, если, скажем, не желал видеть кого-нибудь из приятелей или заимодавца – точь-в-точь как политики, скрывающиеся от властей, отлеживаются в иностранных больницах.

Описать обитателей «Небесной террасы» – дело нелегкое, поскольку они постоянно менялись и редко жили здесь больше полутора лет, исключая тех, кто не любил переезжать с места на место. Кроме того, каждый из них обладал особым обликом и характером, которые следовало бы изобразить подробно, так как биография любого человека не лишена интереса. Скажем, Ван Верзила, живший в заднем доме, любил распевать арии из музыкальной драмы «Рассечение желтого халата», а Сунь Мин-юань из переднего дома славился кашлем, напоминающим разрывы хлопушек. Глубокой ночью Ван своим пением старался заглушить кашель Суня, и об этом можно написать целый роман. Стоило бы изобразить и длинную трубку владельца пансиона Цуя, и не менее длинный синий халат слуги Ли Шуня – с короткими рукавами, широким воротом и вечно оторванными пуговицами. Но мы вынуждены отбирать главное и писать просто, хотя сознаем, что наше упрощенное изображение далеко от подлинной жизни «Небесной террасы». Очень хотелось бы, чтобы у читателя нашей книги в ушах все время стояли пение Вана и кашель Суня, а перед глазами – трубка Цуя и халат Ли Шуня, тоже не лишенный некоторой исторической ценности. Только так читатель сможет хотя бы в небольшой степени постичь сложную обстановку в пансионе «Небесная терраса».

Когда старуха покупает хурму, она выбирает самую крупную; когда историк пишет о прошлом, он предпочитает писать о людях необычных – к примеру, с красными бородами и синими лицами [7]. Естественно, что и прозаик часто впадает в такую же вкусовщину, хотя обычно он умнее старух и историков и понимает, что большая хурма может вдруг оказаться чересчур терпкой, а люди с красными бородами и синими лицами не обязательно героические личности. Так или иначе, но из всех обитателей «Небесной террасы» нам придется выбрать лишь нескольких.

Самой лучшей и самой просторной комнатой считался третий номер, то есть средняя из комнат переднего дома, выходящая окнами на север. Это были своего рода императорские покои, Дворец золотых колокольчиков, и жить в нем полагалось человеку незаурядному, способному властвовать над обоими домами пансиона. И он действительно был самым давнишним обитателем «Небесной террасы», живым носителем ее истории. Стоило ему шевельнуть пальцем, как атмосфера в пансионе резко менялась. Мало того, он был поистине скромным и благородным человеком, уважительно относившимся не только к друзьям, но и к слугам, которые редко слышали от него дурное слово. Лишь изредка, когда ему приносили чересчур жидкий чай или сверх меры подогретое вино, он ласковым голосом, напоминающим звон золотых и нефритовых украшений, говорил: «Мер- завец!»

Но это еще не все. Он был автором трактатов «Введение в игру в кости» и «Основные принципы музыкально-театральной критики», благодаря чему соседи не просто любили его, а гордились тем, что живут рядом с таким просвещенным человеком. Он учился в университете Прославленной справедливости, занимался философией, литературой, химией, социологией, ботаникой, изучал каждую по три месяца и не требовал после этого ни диплома, ни ученой степени: ведь он трудился ради науки. Но и это еще не все. Обитатель третьего номера был почтительным сыном, хотя его обуревали и новые идеи, направленные против конфуцианского принципа сыновней почтительности. Каждый месяц он писал родителям по крайней мере два письма и, торопя с высылкой денег, заканчивал оба свои послания так: «Низко кланяюсь, берегите себя!»

Кто же был этот таинственный обитатель третьего номера? Он носил фамилию Чжао – первую из «Ста фамилий» [8] – и имя Цзы-юэ, которое означало «Мудрец сказал…». Такими словами начиналась книга «Изречения и беседы» [9].

Все в Мудреце соответствовало его имени и фамилии. Его нос был первым во всей Поднебесной: острый и крючковатый, словно клюв коршуна, но отнюдь не уродливый. Глаза как у собаки, всю жизнь сторожившей один и тот же дом. Губы полные и выпяченные вперед, словно пятачок у Благочестивого кабана [10], ходившего на Запад за буддийскими книгами. Нос, похожий на клюв коршуна, собачьи глаза, свиной пятачок и нежное человеческое сердце – все это, вместе взятое, делало Мудреца не только душой общества, но и душой самого мироздания!

Щедро наделенный природой, Чжао Цзы-юэ прекрасно разбирался буквально во всем. Его зимний халат, который он носил, не снимая с первых холодов до летней жары, был подбит самой длинношерстной и белоснежной овчиной. Ультрамодные туфли – ни для зимы, ни для лета – были сделаны в Японии из английской кожи, запах которой разносился далеко вокруг… Мудреца нельзя было ни с кем сравнить ни в морали, ни в учености, ни в умении говорить, да и не стоило этого делать! Объясняя свое презрение к дипломам и ученым степеням, Мудрец заявил:

– Если когда-нибудь я и пожелаю получить ученую степень, то не доктора философии или литературы. Я стану первым в мире доктором всеобщих наук!

Лишь двумя обстоятельствами Мудрец был не совсем доволен: тем, что жил в третьем, а не в первом номере, и тем, что в прошлом семестре обнаружил свое великолепное, исполненное глубокого смысла имя в самом конце экзаменационного списка. Однако (и это очень важно!) соседи называли его третий номер Дворцом с золотыми колокольчиками, значит, фактически он был первым. То же самое можно сказать и об имени, если читать список с конца. Мудрец удовлетворенно смотрел в зеркало, и печали его таяли, словно снежинки. Еще бы! Ведь, по существу, для них не было никаких оснований.

Оставалась, правда, еще одна неприятность, от которой избавиться было не так легко, как от двух первых: десять лет назад, когда Чжао Цзы-юэ исполнилось пятнадцать лет, его женили на девушке с бинтованными ножками. Во время медового месяца, опьяненный любовью, он сочинил целую сотню четверостиший об этих ножках – «золотых лотосах»; еще и сейчас на книжных лотках за каких-нибудь три медяка можно купить его сборник «Маленькие ножки». Но с тех пор вкусы переменились, и почти никто больше не восхищался «золотыми лотосами», напротив, все в один голос твердили, что бинтованные ноги безобразны, и Мудрец, всегда тонко чувствующий эпоху, тоже не остался глух к новым веяниям. Чем чаще он любовался фотографиями обнаженных западных красавиц, выставленными в фотовитринах, тем с большим раздражением думал о «маленьком вонючем крабе» (так он называл свою жену), живущем у него дома.

Чжао Цзы-юэ был истым ученым с помыслами высокими, как небо, и безбрежными, как море, поэтому он хотел лишь наслаждаться подлинной красотой, найти смысл жизни и не исповедовал никакой религии, способной только одурманивать людей. Но с того дня, как Мудрец прозрел и увидел все недостатки собственной жены, он расстроился до такой степени, что перестал пренебрегать религией, дабы обрести душевное успокоение. Только он решил верить не в Будду, не в Конфуция, не в Маркса и не в священную девятихвостую лисицу даосов, а в безжалостного китайского сатану с непроницаемым, точно железо, лицом. Каждый раз после выпивки или игры в кости Мудрец чувствовал, что должен отдаться духовному совершенствованию и, простершись на полу, горячо молил:

– Почтительно прошу тебя послать хоть какого-нибудь беса, чтобы он призвал к тебе мою жалкую половину, а мне дал красавицу нового типа и позволил вкусить сладость истинной любви! Да здравствует сатана! Аминь!

Помолившись, Мудрец испытывал немалое облегчение, как будто душа его омылась в священном лотосовом пруду. Он прикрывал глаза, и ему казалось, будто ненавистная жена с маленькими ножками черной стрелой летит прямо в ад. Затем вокруг разливалось золотое сияние, на небе появлялись тысячи радуг, и с них плавно спускались бесчисленные феи нового образца. Становилось так радостно и светло, как бывает на лучших пекинских улицах, когда там зажигают стодвадцатисвечовые фонари. Сердце Мудреца начинало учащенно биться, кровь бурлила, и он в нетерпении восклицал: «Спускайтесь же скорее, скорее! Идите ко мне!» И очередная бутылка подогретой водки, приятно обжигая пухлые губы Мудреца, проникала в самые сокровенные тайники его души.

Бедный Мудрец!

## Глава вторая

Третья комната «Небесной террасы» почти всегда была местом собраний, так как одно имя Чжао Цзы-юэ притягивало к себе, будто магнит. Кроме того, это была самая большая комната в пансионе.

Собрания в третьей комнате чем-то напоминали волнующийся на ветру лес: издали видишь только зеленое пятно, а подойдешь поближе, смотришь: стоят сосны, ясени, вязы, ивы – каждое дерево со своими особенностями. Так же и студентов в третьей комнате вполне можно было принять за дружную компанию, однако в общем шуме слышались противоречивые взгляды, различные интонации:

– Ты говоришь, вчера игра шла здорово! А почему одна костяшка на полу оказалась?..

Кто-то перебивал:

– Хозяину постоялого двора, когда он пел, не следовало растягивать слово «конь». Вот при жизни Тань Цзяо-тяня… [11]

– Оказывается, эта красотка порвала с Чжаном! – вступал в разговор третий. – По существу…

Четвертый спрашивал:

– Как вы думаете, на литфак мне пойти или на философский? Мои природные склонности…

Тут все набрасывались на четвертого и кричали:

– Не смей говорить об учебе!

Когда страсти накалялись, Мудрец спешно убирал чашки, тушечницы – словом, все, что могло сойти за оружие и свободно летать по комнате. Мудрец не был трусом и не боялся кровопролития, просто ему не хотелось платить за разбитую посуду.

Порой шли разговоры и о вещах немаловажных: о государстве, обществе, образовании. Молодые люди говорили очень серьезно и искренне, предлагали свои методы спасения страны, но, к несчастью, такие споры иногда кончались дракой. В этих случаях Мудрец жертвовал несколькими чашками. Чего не пожалеешь для общества и государства!

* * *

С наступлением ночи Пекин, страдавший от холода и, как большой старый вол, давно мечтавший уснуть, затихал. Лишь изредка он что-то бормотал во сне на языке Башни колокола. Пронизывающий ветер подхватывал с земли редкие снежинки, и они плясали в свете фонарей, как расшалившиеся белые мотыльки. Зима еще только началась, но полицейский на посту зябко втягивал голову в воротник и то и дело скрывался в своей будке.

В пансионе тишины не было, потому что его обитатели отсыпались на лекциях, а к вечеру, напротив, ощущали особый прилив энергии. Ван Верзила уже трижды пропел от начала до конца «Рассечение желтого халата»; Сунь Мин-юань, желая сказать ему приятное, заявил, что Ван может принять его кашель за аплодисменты. Проигравшие в кости стали яростно швырять их на пол, а победители с веселой ухмылкой стучали костяшками по столу, аккомпанируя Вану Верзиле. В одной из комнат переднего дома философ с маленьким носом и маленькими глазками и философ с большим носом и большими глазами спорили о том, какая же, в конце концов, Земля – круглая или квадратная.

Не придя к единому мнению, они сменили тему и начали выяснять, какие у людей должны быть носы и глаза: большие или маленькие?.. Спал только старик Фан из северной комнаты, потому что был глухим и не слышал шума и гама.

В третьем номере, закончив грандиозную партию в кости, открыли собрание по поводу студенческой забастовки. Чжао Цзы-юэ возлежал на двух подушках; Чжоу Шао-лянь и У Дуань сидели на краю его постели, а Мо Да-нянь и Оуян Тянь-фэн – на стульях. Как видите, из трех десятков обитателей «Небесной террасы» в собрании на сей раз участвовали только пятеро: во‑первых, потому что далеко не все студенты учились в одном университете, а во‑вторых, потому что они принадлежали к разным партиям и провинциям. И если в собрании участвовало свыше десятка человек, оно редко приводило к какому-нибудь результату.

Чжоу Шао-лянь, скрюченный, как креветка, походил на молодого старика. Его худое желтое лицо напоминало сушеный мандарин, маленькие глазки постоянно улыбались, кончик носа был всегда красным, будто обладатель его долго плакал. Это полусмеющееся-полуплачущее выражение сбивало с толку. Голос у Чжоу был тонким, как у девочки, но на редкость противным. На верхней губе и щеках не виднелось ни единого волоска, однако над бровями лежали глубокие морщины, как у старика. Словом, ему можно было дать и семь лет, и полвека, ничуть не ошибившись. Студент философского факультета, он все свое время тратил на сочинение модных стихов, в которых, по его словам, стремился выразить собственную философию. К несчастью, поклонники Чжоу Шао-ляня, начитавшись его творений, неизвестно почему глупели. Говорил он только о поэзии и философии, и каждая красивая стихотворная строка (разумеется, чужая) становилась в его устах скучной и некрасивой. Сейчас на нем были серый ватный халат и старый пиджак европейского покроя, привлекавший его не только модным цветом, но и бесчисленными карманами, в которые он мог рассовывать свои стихотворные экспромты, чтобы они не были потеряны для человечества.

У Дуань и Мо Да-нянь, в отличие от Чжоу Шао-ляня, изучали политэкономию, так как слышали, что все западные банкиры и управляющие трестами были вначале экономистами. Еще они слышали, что сии достойные подражания люди, как правило, обладали блестящей лысиной, двойным подбородком и золотыми часами с длинной цепью, покоящейся на солидном животе. Поэтому оба они ходили, выпятив живот и надув шею, которая пока еще не успела обрасти жиром. Приятели почти ничем не отличались друг от друга, только у Мо Да-няня лицо было красное, как утреннее солнце, а у У Дуаня – желтое, словно осенняя луна. Правда, Мо Да-нянь был упитаннее У Дуаня, и его прозвали Толстячком. Желтолицый У Дуань тоже не страдал от худобы, некоторые даже называли его Пухлячком, но это прозвище не прижилось, потому что наводило на мысль об опухоли. Мо Да-нянь, открытая душа, всегда говорил то, что думал; У Дуань же был себе на уме и никогда ни о ком не сказал доброго слова, потому что считал более интересным говорить о людях дурно. Мо Да-нянь носил толстый халат на вате, а поверх халата – китайскую куртку, как приказчик мануфактурной лавки; У Дуань, напротив, предпочитал темно-синий европейский костюм, желтые французские туфли и даже в манерах подражал иностранцам.

Еще один из друзей, Оуян Тянь-фэн, уже, пожалуй, лет шесть учился на подготовительном отделении университета. Он был так беспредельно предан наукам, повторению старого и познанию нового, что никак не решался перейти на первый курс. Своими методами он резко отличался от Чжао Цзы-юэ, который посвящал любой науке не больше трех месяцев, но тоже учился ради знаний и за это заслуживал уважения. И лицо, и костюм у него были во сто крат красивее, чем у Мудреца, и именно поэтому они стали неразлучными друзьями: Чжао мог общаться только с таким красавцем, как Оуян, потому что, глядя на него, забывал о собственном уродстве, а Оуян – только с таким уродом, как Чжао, потому что тогда он с особой силой ощущал свою неотразимость. Вместе взятые, они напоминали изображения двух стражей у входа в буддийский храм и великолепно дополняли друг друга. Еще одно несходство между ними состояло в том, что Чжао получал деньги на учение из дома и добрую половину проигрывал в кости, для Оуяна же игра служила основным источником дохода. Если бы Союз содействия учащимся без отрыва от работы учредил премию своим членам, она, бесспорно, досталась бы Оуяну. И хотя экономическая политика у каждого из приятелей была совершенно особой, их союз все сильнее скрепляла игра. Стоило Чжао Цзы-юэ проиграть Оуян Тянь-фэну, как он тешил себя мыслью, что игра в кости – развлечение, достойное людей просвещенных, а также тем, что он исподволь занимается благотворительной деятельностью.

Итак, собрание в третьей комнате открылось.

– Ли Шунь! – точно из гаубицы, загрохотал возлежащий на постели председатель, то есть Чжао Цзы-юэ. – Ли Шунь! Ли Шунь!

Слуга не отзывался.

– Ли Шунь!!! – Мудрец заорал так, что казалось, вот-вот лопнет.

Опять никакого ответа.

– Зачем тебе понадобился слуга? – поинтересовался Мо Да-нянь.

– Купить семечек, сигарет! Без этого собрание не собрание. – Чжао Цзы-юэ вскинул брови, удивляясь, что приходится объяснять такие элементарные вещи.

– Но ведь поздно уже, он наверняка спит, – сказал Мо Да-нянь, взглянув на свою пухленькую руку с часами. – Десять минут третьего!

– Раз мы бодрствуем, то слуга тем более не должен спать! – с важностью заявил председатель.

– Не сердись. По трудовому законодательству работать свыше восьми часов запрещено.

– Выходит, из-за того, что он спит, мы не можем погрызть семечек?! – вскипел Мудрец.

Все были сражены таким убийственным доводом.

– Но нельзя забывать о гуманности! – пробормотал себе под нос Мо Да-нянь.

– Ладно, – смилостивился председатель. – От семечек можно отказаться гуманности ради, но от сигарет…

– Вот тебе сигареты, возьми! – У Дуань поспешно раскрыл свой серебряный портсигар и протянул Мудрецу. Тот взял сигарету, прикурил, затянулся, и его праведный гнев стал постепенно улетучиваться вместе с дымом.

– Я все же не умею владеть собой, – стал каяться Мудрец, – не могу сдержаться. Зато ты, старина Мо, воплощение благородства, как святой Конфуций. Ну, а теперь к делу. Почему не явился Ли?

– Ты еще удивляешься! – протянул У Дуань. – Он же против прекращения занятий. Очень хорошо, что не пришел.

– Председатель! – торжественно пропищал Чжоу Шао-лянь, раскрыв свой крохотный, как у рыбки, рот. – На сей раз забастовка необходима. Вспомните, как жестоки наши тупые преподаватели, как неумолим со своими приказами ректор. Если не сопротивляться, мы засушим в наших сердцах цветы свободы, заглушим доносящиеся до нас соловьиные трели. Долой! Долой экзамены, напоминающие экзаменационную систему в старом Китае, долой приказы, достойные только империалистов! – Он перевел дух. – Таково мое мнение как литератора. – Он снова перевел дух. – Что же касается действий и их последовательности, то они еще не сложились в моем сознании. Одно мне ясно – долой!

– Блестяще! – воскликнул председатель. Потом взглянул на дымящуюся сигарету и добавил: – Чтоб ее черти взяли! Чем больше куришь, тем противнее!

Презрительно скривившись, Мудрец швырнул окурок на пол, но этим воспользовался Чжоу Шао-лянь, поскольку чувствовал, что еще не выговорился:

– Ты, вероятно, забыл, старина Чжао, что это сигареты У Дуаня – тончайшего аромата золотистый табак в белоснежной бумаге, да еще с иностранными буквами.

– Да, я достоин смерти, – сокрушенно промолвил Мудрец, вспомнив, откуда у него сигарета. – Не сердись на меня, дорогой У. Пусть я буду последним мерзавцем, если со зла обругал твои сигареты!

У Дуань сунул руки в карманы и, слегка покраснев, гордо выпрямился:

– Если бы не Чжоу, ты бы и не подумал каяться. Вообразил себя героем и считаешь, что тебе все дозволено. Для тебя герой без ругани просто не герой. Что ж, председатель, продолжай в том же духе!

– Хватит вам! – с улыбкой попытался помирить их Мо Да-нянь. – Гораздо важнее обсудить наши дела. Говори, Оуян, не обращай на них внимания!

Оуян Тянь-фэн раскрыл было рот, но председатель не дал ему и слова вымолвить. Он хотел показать, что не только раскаивается в содеянном, но и готов наказать себя:

– Дорогой У, с нынешнего дня я вообще брошу курить, вот увидишь. Ведь в табаке – страшный яд, никотин! Торжественно заявляю: если кто-нибудь увидит, что я курю, пусть даст мне хорошего пинка!

Видя, что У Дуань по-прежнему молчит, Мудрец обратился к Оуяну:

– А теперь послушаем тебя.

– Я буду рассуждать не с литературной точки зрения, а с практической, – заявил Оуян, улыбаясь и в то же время сохраняя на своем красивом лице выражение древнегреческих статуй. – И ректор, и преподаватели, и служащие университета боятся силы. Так вот, если они снова устроят нам экзамены, мы будем бить их. – Он многозначительно засучил рукава своего халата и обнажил два белых кулачка, похожих на пампушки. Голубые жилки на лице у него вздулись и напоминали нежные стебельки лотоса, нарисованные акварелью. Красивый рот, из которого вылетали все эти резкие слова, казался бутоном, готовым вот-вот лопнуть. Это производило ошеломляющее впечат- ление.

– Браво, Оуян, ты абсолютно прав! – вытянув шею, заорал Мудрец и бешено зааплодировал – громче, чем если бы перед ним был знаменитый актер, исполняющий женские роли в китайском классическом театре.

Слово попросил У Дуань:

– У нас уйма причин выступать против ректора. Знаете, кто он по происхождению? Сын лоточника, торговца мануфактурой! – И У Дуань торжествующе обвел всех глазами, радуясь, словно путешественник, обнаруживший в море остров из чистого золота. – Конечно, все мы за равенство и демократию, но сын лоточника в роли ректора – это уже слишком!

– Он совершенно прав! – воскликнул председатель и вдруг зевнул.

Глядя на него, стали зевать и остальные.

– Может быть, откроем окно, господа? – спросил Мо Да-нянь, вставая.

Никто не ответил. Так и не дотянувшись рукой до окна, он неловко стряхнул с колен пепел и снова сел.

– Никому нет до тебя дела, Мо Да-нянь! – промолвил Чжоу Шао-лянь, с присущей ему поэтической наблюдательностью заметив, что Мо от духоты так раскраснелся, будто его нарумянили.

– Председатель! – взмолился Мо Да-нянь. – Я изнемогаю. Заранее присоединяюсь к вашему решению и отправляюсь спать, а вы тут совещайтесь на здоровье.

– Великий председатель, извини меня! Мои черные зрачки и белые белки больше не в силах противостоять натиску отяжелевших век! – нараспев произнес Чжоу Шао-лянь, следуя за Мо Да-нянем.

– До завтра! – едва успел бросить им Мудрец.

– Председатель! – недовольно воскликнул Оуян Тянь-фэн. – Не можем же мы просто так разойтись. Надо решить – будем мы бить или не будем…

– Конечно, будем! – твердо сказал Мудрец, обращаясь к Оуян Тянь-фэну и У Дуаню, поскольку в комнате никого больше не осталось. – Итак, на общем университетском собрании я могу сказать от имени всей «Небесной террасы», что мы решили бить?

– Да, другого выхода нет! – поддержал председателя Оуян Тянь-фэн.

Тем временем Мо Да-нянь с Чжоу Шао-лянем вышли во двор и увидели первый снег, стыдливо белеющий на земле. Чжоу Шао-лянь запрыгал от радости и завизжал своим тоненьким голоском:

– Эй, ребята, выходите полюбоваться первым снегом! Он такой белый!

Мудрец кубарем слетел с постели и ринулся во двор. За ним последовали У Дуань и Оуян Тянь-фэн, но Оуян был мерзляком и во двор не вышел, а юркнул в свою комнату – грациозно, как кошечка. Раскинув руки, юноши полной грудью вдыхали свежий, морозный воздух. Снежинки попадали Мудрецу в нос, таяли на пухлых губах, а он хохотал, приговаривая: «Ох как здорово!» Чжоу Шао-лянь, стоя на крыльце, силился срифмовать к случаю несколько стихотворных строк, но вспомнил лишь одну древнюю строчку и попытался выдать ее за свою собственную:

– Северный снег проник на юг…

– Варварский снег заморозил всех! – машинально продолжил Мудрец. – Правильно я говорю? Это, кажется, стихи Ду Фу? [12]

– Там не «варварский снег», а «варварские тучи». Снег ведь белый, значит, во второй строчке для разнообразия должно быть серое! – буркнул Чжоу Шао-лянь и, недовольный, вошел в дом.

– Старина У! – крикнул Мудрец, тут же забыв о Чжоу. – У тебя остались еще сигареты?

– Ну-ка, дай ему пинка! – крикнул У Дуаню Оуян, высунувшись из окна.

– Мне пинка? Смотри не сломай пальчики на своей белой ножке! – Мудрец возмутился было, но тут же захохотал. Вместе с ним рассмеялись остальные и сразу забыли все, о чем они только что рассуждали.

## Глава третья

Небольшие часы иностранного образца пробили шесть, и Чжао Цзы-юэ мужественно открыл глаза. «Пора вставать, – подумал он. – Рано вставать полезно для здоровья. Неплохо бы к тому же прогуляться по парку: у старых кипарисов, наверное, отросли седые бороды, а красные стены надели белые воротнички. Есть чем полюбо- ваться!»

В комнате напротив скрипнула дверь. Мудрец, не вылезая из-под одеяла, крикнул:

– Старина Ли! Ты куда?

– Хочу пройтись по первому снегу, – ответил Ли Цзин-чунь.

– Подожди, вместе пойдем!

– Ладно, встретимся у входа в парк. А то снега совсем мало – растает, как только взойдет солнце.

– Но не у входа, а в маленькой беседке на берегу озера! – крикнул ему вдогонку Чжао Цзы-юэ.

Хлопнула входная дверь. Ли Цзин-чунь, видимо, ушел. Мудрецу еще больше захотелось погулять, и он решил подняться, сосчитав до трех:

– Раз, два… Погуляем… по снегу… – Перед его глазами поплыли белые круги, они все уменьшались и уменьшались. Сосны вдруг стали красными, снег – зеленым, беседка – серой…

Солнце, медленно поднимаясь, выглянуло из еще не рассеявшихся облаков, с крыш закапали звонкие капли. Вошел слуга Ли Шунь, чтобы затопить печурку, и прервал сладкий сон Мудреца.

– Который час, Ли Шунь?

– Девятый, господин.

– На дворе распогодилось? – Чжао Цзы-юэ не спешил высовываться из-под одеяла, где было так приятно и тепло, хотя и не очень хорошо пахло.

– Давно уже, господин! Солнце высоко…

– Ну вот, теперь придется гулять не по снегу, а по грязи! – огорченно пробормотал Мудрец. – Впрочем, сон тоже полезен для здоровья. Какой же нынче день? Четверг! Утром занятий нет, так что можно и подольше поспать.

– Горячие бататы! – раздался из окна оглушительный, словно удары гонга, голос Чуня Второго – в прошлом влиятельного человека, принадлежавшего к окаймленному синему знамени [13], а теперь простого разносчика. Мудрец в отчаянии залез с головой под одеяло:

– У, мать твою, как будто обязательно надо орать! Сидел бы в такой холод дома и не мешал людям.

– Каштаны! С пылу с жару! – не унимался Чунь Второй, заполняя своим голосом всю комнату.

– Нет, не даст он мне уснуть! – разъярился Чжао Цзы-юэ. – Будь я проклят, если не вздую этого мерзавца!

Он вскочил, кое-как натянул штаны, накинул теплый халат и выбежал из дома.

– А, господин Чжао, мой бог богатства, – заулыбался Чунь Второй. – Окажите честь, отведайте каштанов, в самом деле отличные!

Его почтительный тон немного успокоил Мудреца. А Чунь продолжал:

– Подойдите поближе, господин, взгляните на бататы. Разве не чудо?

Мудрец милостиво кивнул и приблизился. Нежно-желтые бататы в котле, подернутые облачком серебристого пара, и в самом деле были очень аппетитны.

– Сколько стоит тот, что в самой серединке? – спросил Мудрец, облизнувшись и сглотнув слюну.

– Неужели я стану с вами торговаться! Любой берите, который на вас смотрит! – Речь Чуня была слаще самих бататов. Если бы уличные разносчики делились на просто торгующих и мастеров своего дела, Чунь, без сомнения, принадлежал бы к мастерам.

Не выдержав, Чжао Цзы-юэ довольно усмехнулся. Чунь понял Мудреца без слов, подхватил двумя ножами высочайше утвержденный батат, положил его на тарелочку и аккуратно разрезал на шесть ломтиков. Потом неторопливо, но делая вид, будто торопится, зачерпнул деревянной ложкой соус, полил все шесть ломтиков и почтительно, обеими руками, преподнес тарелочку Мудрецу. Тот, окончательно смягчившись, присел на корточки прямо у котла и начал есть. Напротив уселась дрожащая от вожделения черно-белая собачка. Сморщив нос и глотая слюну, она глядела на Мудреца во все глаза, надеясь, что ей достанутся объедки или хотя бы шелуха от батата.

– Смотри, снег выпал, а не холодно! – сказал Мудрец.

– И то правда, господин! – поддакнул Чунь Второй. – Помяните мое слово, раз снег выпал уже в октябре, следующий год будет урожайным. Даже бедняки смогут полакомиться белой лапшой!

– Но ведь снега выпало совсем мало.

– Да, маловато, господин, маловато. Пожалуй, и вершка не будет!

Мудрец искоса поглядел на разносчика, потом на батат, который был уже почти съеден, и вдруг плюнул:

– Тьфу! Ведь я же не прополоскал рот! Это негигиенично! Тьфу, тьфу!

– Что вы, господин! Батат лечит от всех болезней, стоит его съесть, и никаких полосканий не нужно! – всполошился Чунь, опасаясь, как бы из-за преступного нарушения правил гигиены он не лишился нескольких медяков.

– Чепуха! Так я тебе и поверил!

Чжао Цзы-юэ в сердцах швырнул тарелочку на землю. Чунь Второй и черно-белая собачка разом бросились к ней, но собачка вместо остатков батата получила лишь пинок. Мудрец пошел в дом, приказал Ли Шуню вынести торговцу гривенник и подумал: «А батат действительно был вкусным!»

* * *

Ли Цзин-чунь учился на философском факультете университета Прославленной справедливости. Из-за выпуклого лба и худого лица он выглядел тщедушным, но взгляд его глаз был живым и очень твердым. Невысокий, слегка сутуловатый, он почти никогда не расставался со своим простым синим халатом и темно-синей суконной курткой, которые еще больше делали его похожим на аскета. Одни обитатели «Небесной террасы» уважали его, другие относились к нему с завистью и даже с ненавистью, но он неизменно был мягок и вежлив со всеми.

– Что же ты не пришел в парк, старина Чжао? – спросил он, возвратившись с прогулки и заглядывая к Мудрецу.

– Заходи, дорогой Ли! Я сам себя ругаю: проспал все на свете! – сокрушенно говорил Чжао Цзы-юэ, зачем-то пожелавший изобразить страшное раскаяние.

– Ничего, в следующий раз сходим!

Ли Цзин-чунь вошел, придвинул стул к печурке и сел.

– Послушай, – не то иронически, не то заискивающе улыбнулся Мудрец, – почему ты вчера не пришел на собрание?

– А зачем? Я ведь всегда говорю только резкости. К тому же заранее было ясно, что вы решите бить преподавателей, а я никак не могу согласиться с этим!

– Правда? Ну ладно, тогда послушай, как я читаю по-английски, мне как раз нужно кое-что повторить. – Мудрец, сам не зная почему, робел перед Ли Цзин-чунем. Обычно он вообще не думал об учебе, но при Ли Цзин-чуне изображал из себя настоящего книжного червя. Взяв со стола учебник и солидно откашлявшись, Мудрец начал: – A boy, a peach… – Он снова откашлялся и задумчиво «перевел»: – Одна всеобщая любовь, один съеденный зад! [14]

Ли Цзин-чунь рассмеялся:

– Хватит, отложи книгу, я хочу поговорить с тобой.

– Ты сам советуешь мне отложить книгу?! – удивленно воскликнул Мудрец. – Хорошо, я готов. – Он бросил учебник на стол и взял сигарету. На сей раз он вспомнил о своей опасной клятве не курить, но ведь Ли, наверное, не знает о ней.

Ли Цзин-чунь помолчал, обдумывая то, что хотел сказать, и тихо спросил:

– Дорогой Чжао, в конце этого года тебе исполнится двадцать шесть?

– Совершенно верно!

Чжао Цзы-юэ потрогал верхнюю губу с едва пробивавшимися над ней волосками и с удовлетворением подумал о том, что он уже зрелый мужчина, настоящий герой с головой тигра.

– Ты старше меня на два года, – продолжал Ли Цзин-чунь.

– Да, я тебе в старшие братья гожусь! – захохотал Мудрец и указательным пальцем важно стряхнул пепел с сигареты, как бы подчеркивая, что если отцы вправе курить опиум, то старшие братья могут баловаться по крайней мере табаком, это не мешало бы записать в конституцию.

– А что старший брат собирается делать в будущем?

Ли Цзин-чунь встал и, опустив голову, заходил по комнате.

– Не знаю!

– И не должен знать? – взглянул на него Ли Цзин-чунь.

– Мм… Наверное, должен.

Мудрец почувствовал некоторую неловкость и заскреб в затылке мясистыми пальцами, похожими на бананы. Потом выбрал из этих пальцев один, все тот же указательный, и начал ковырять им в носу.

– Может, подумаешь и сейчас скажешь?

– Ну разве так сразу сообразишь! – ответил Мудрец, пытаясь тем не менее изобрести ответ на ходу.

– А хочешь, я за тебя соображу? – спокойно и в то же время участливо спросил Ли Цзин-чунь.

– Конечно, хочу!

Чжао Цзы-юэ бросил недокуренную сигарету, стараясь не встречаться с Ли взглядом. Ли Цзин-чунь снова сел у печки:

– Мы учимся вместе почти что два года, и если ты считаешь меня настоящим другом, то…

– Ли, дорогой! – воскликнул Мудрец со всей искренностью, на какую только был способен. – Скажу тебе прямо: если я не ценю тебя, то я просто собака… dog, – вдруг вспомнил он английское слово, которое должно было придать его заверениям особую убедительность.

– Тогда мне хотелось бы объяснить, как я к тебе отношусь, – сказал Ли Цзин-чунь. – Я человек не очень общительный, но, если кто-нибудь мне нравится, я охотно ему помогаю; не важно, богат он или беден, обладает способностями или нет. Ведь твои деньги фактически не твои, а твоего отца, а уж мне до них вообще нет никакого дела. Твое расточительство мне не по душе. И все же с тобой можно дружить, потому что у тебя доброе сердце…

Мудрец вдруг почувствовал, какое у него доброе сердце и как радостно оно колотится.

– …Учишься ты, откровенно говоря, из рук вон плохо, – продолжал Ли Цзин-чунь, – но ты не бездарен – иначе не смог бы написать «Введение в игру в кости» и так искусно распевать арии из пекинской музыкальной драмы. В общем, ты добр, не без способностей, и очень жаль, если ты и впредь будешь вести бессмысленное существование.

– Ли, ты проник мне в самую душу! – вскричал Мудрец. Он дрожал каждой клеточкой своего тела, пыхтел и сопел, как паровоз, поэтому и произнес такую необычную для него, чуть ли не революционную фразу.

– Кто же виноват в этом? – спросил Ли Цзин-чунь, пропустив мимо ушей крик души Мудреца.

– Пожалуй, я сам, – ответил Чжао Цзы-юэ. При этом он покраснел, потом побледнел, потом позеленел, как великолепная заморская ткань, отливающая то красным, то серебристым, то зеленым.

– Конечно, ты сам, – согласился Ли Цзин-чунь, – но не следует забывать о дурных влияниях и соблазнах. У тебя много друзей, а есть ли среди них настоящие? Есть ли хоть один, которому до конца можно верить и считать, что он тебе друг, а не враг?

– Есть, Оуян… – ответил Мудрец.

– Ладно, каков бы он ни был, главное сейчас – чтобы ты проникся решимостью творить добро и искоренять зло!

– Вот увидишь, старина Ли! Я всей своей жизнью отплачу тебе за то, что ты поверил в меня! – воскликнул Чжао Цзы-юэ, вдруг почувствовав себя совсем другим человеком, истинным Мудрецом, позабыв даже про свой нос, похожий на клюв коршуна, который нависал над свиным пятачком. Ведь если закрыть глаза и слушать не ушами, а сердцем, просто представить себе невозможно, чтобы свиной пятачок произносил все то, что он сейчас произнес.

– Прежде всего надо избавиться от дурного влияния, а уж потом искать себе настоящее дело, – говорил Ли Цзин-чунь, становясь все серьезней.

– Чем же, по-твоему, я смогу заняться? – спросил Чжао.

– Возможны три основных пути, – задумчиво ответил Ли Цзин-чунь, выставив вперед три пальца. – Первый – это целиком посвятить себя какой-нибудь науке. Для тебя это путь трудный, потому что ты не умеешь сосредоточиться. Второй путь… У твоих родителей есть земля?

– Есть больше десяти цинов! [15] – ответил Чжао и покраснел, вспомнив вдруг, как несколько дней назад он сражался в кости с сыном начальника земельного управления.

– Тогда накупи книг по агротехнике и разные сельскохозяйственные орудия, вернись домой, учись и одновременно практикуйся. Этот путь самый простой, надежный и в то же время полезный для крестьян. Третий путь… – тут Ли Цзин-чунь помедлил, – самый опасный, самый опасный! Я имею в виду общественную деятельность. Вести ее без настоящих знаний очень рискованно. Когда знания есть, но нет работы, можно умереть с голоду, но это почетная смерть. А невежда, жаждущий благополучия, похож на крысу, которая не только ворует еду, но и разносит чуму! Чтобы не уподобиться крысе, человек должен владеть собой и стараться приобрести хоть какой-нибудь опыт, поскольку опыт, даже отрицательный, безусловно полезен. В общем, надо во что бы то ни стало идти вперед в поисках истины! Доброе дело, пусть самое незначительное, всегда останется добрым делом!

Ли Цзин-чунь поставил локти на колени, подпер руками щеки и устремил взгляд на печку, где плясали огоньки, похожие на языки шаловливых мальчишек. Мудрец, приоткрыв рот, тоже смотрел на огоньки, и ему казалось, будто они его дразнят, смеются над ним…

– Ладно! – сказал Ли Цзин-чунь, вставая. – Извини, если я был слишком резок с тобой, надеюсь, ты меня правильно понял?

– Разумеется! – ответил Мудрец.

– Ты все же намерен выступить против экзаменов?

– Я тут ни при чем, ведь это целое движение.

– Хорошо, больше я об этом говорить не собираюсь!

– Спасибо тебе, старина Ли! – сказал Чжао, выходя вслед за Ли Цзин-чунем, и вдруг тихонько попросил: – Вернись!

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Вернись, ну, на одну минутку!

Ли Цзин-чунь вернулся. Чжао чувствовал, как глаза его наполняются слезами, и изо всех сил старался скрыть свою слабость.

– Я вот что хотел тебе сказать: ты очень похудел, надо беречь себя! – Мудрец растроганно заплакал. Он не плакал, когда каялся в своих грехах, когда благодарил Ли Цзин-чуня, но собственная заботливость и доброта так его растрогали, что он не выдержал и слезы хлынули из глаз. Они словно лились из самых сокровенных тайников его души, в них все смешалось воедино: и благодарность, и раскаяние, и стыд, и надежда. Обычно Мудрец любил смешить людей или пускать пыль в глаза, но в этих случаях действовали только губы и язык, душа молчала. Сегодня он впервые понял, что такое дружба, когда два сердца неукротимо тянутся друг к другу. И сердце Мудреца заговорило, прорвавшись через броню мышц; он не смог сдержать слез, но эти слезы принесли ему облегчение. Казалось, сердце Мудреца все двадцать с лишним лет было погребено в самом дальнем уголке его тела, насквозь проржавело, и вот сейчас, когда его оттуда извлекли, в нем снова забурлила кровь.

Но разговаривать с Ли Цзин-чунем в коридоре или во дворе Мудрец не решился, поэтому и попросил его вернуться в комнату. Пока еще Чжао не хватало смелости и он стыдился показывать свою искренность на людях.

– Если хочешь мне помочь, научил бы меня заниматься спортом, – сказал Ли Цзин-чунь и ушел.

* * *

Оуян Тянь-фэн и У Дуань вернулись из университета и, едва войдя в ворота пансиона, стали звать:

– Старина Чжао! Старина Чжао!

Оуян Тянь-фэн в три прыжка подскочил к двери, рванул ее – не открывается. Тогда он вернулся во двор, приник к оконному стеклу и увидел, что Мудрец неподвижно сидит, обхватив голову руками.

– Ты что, свихнулся, Чжао? Открой сейчас же! – заорал Оуян.

Чжао Цзы-юэ медленно встал, с понурым видом подошел к двери и откинул крючок. Друзья ворвались в комнату, У Дуань – с особым шумом, так как на нем были иностранные кожаные туфли, а не китайские тапочки с подошвой из прессованной материи.

– Ты что, в самом деле рехнулся? – спросил Оуян.

Тот ничего не ответил, потому что его сердце по-прежнему находилось как бы во рту, а язык – в сердце, и у него не было ни сил, ни желания разъединять их, чтобы говорить с кем-либо, по крайней мере с Оуяном, на лице которого застыла пленительная, словно нарисованная, улыбка. Оуян взял Мудреца за плечи и стал трясти, как трясет цветок пчела, стремясь высосать из него хоть капельку нектара и унести на своих мохнатых лапках немного пыльцы. Мудрец почувствовал, что должен подчиниться этой красивой пчеле, хоть он и не похож на цветок, а если и похож, то на самую простую астру. В общем, отмалчиваться было невозможно, и он промямлил:

– Прошу вас, не шумите, мне нездоровится… – Мудрец взглянул на розовощекого Оуяна и попытался улыбнуться, но губы его не послушались, и на лице застыла полуулыбка-полугримаса.

– Послушай, завтра мы играем с «торговцами», после обеда – тренировка, а ты, старый хитрец, главный нападающий, больного разыгрываешь! – кричал и ругался Оуян, но в его прекрасных устах любое слово казалось благозвучным.

– За футбол докторскую степень не получишь! – отрезал Мудрец, решив вдруг наказать нежные барабанные перепонки Оуяна, и его голос прозвучал не менее решительно, чем первый выстрел Синьхайской революции [16].

– Нечего с ним разговаривать, давай лучше потащим его на обед! – воскликнул У Дуань. – Тут наверняка какая-то тайна…

У Дуань недаром носил прозвище Секрет, потому что во всех явлениях, кроме тайн природы и премудростей науки, которыми совершенно не интересовался, видел скрытую сторону, подлежащую просвечиванию рентгеновскими лучами. Когда ему попадался хромой рикша, он, садясь в коляску и вылезая из нее, как бы ненароком пинал эту подозрительную ногу, чтобы проверить, в самом ли деле она хромая. Зато после проверки прибавлял рикше несколько гривенников. Таким образом, он и не думал обижать бедняка, а просто стремился до конца его понять; лишние гривенники У Дуань считал естественной платой за эксперимент. Сейчас он взял шапку из искусственного соболя, нахлобучил ее Мудрецу на голову, вынул из ящика стола кошелек и сунул ему в карман. Он отлично знал, где лежит кошелек и даже сколько в нем денег, – иначе не оправдал бы своего прозвища.

– Никуда я не пойду, мне действительно нездоровится! – запротестовал Мудрец, не понимая, зачем им понадобилось тащить его куда-то, когда можно было поесть прямо в комнате.

– Пойдем, пойдем! – засмеялись У Дуань и Оуян, подхватили Чжао под руки и буквально понесли, как драконы – жемчужину [17].

Едва они вышли на улицу, как к ним подлетели рикши:

– Господин Чжао, садитесь ко мне!..

– Нет, ко мне!

– Да вы не слушайте их, они хромые!

Взгромоздив сияющую жемчужину на одну из колясок, драконы рявкнули:

– Рынок «Восточное спокойствие»!

У Дуань, успевший удостовериться, что среди рикш нет хромых, сидел разочарованный.

Снег на улицах давно растаял; пешеходы, лошади и колеса смешали талую воду с землей и превратили ее в густое, липкое, блестящее месиво. Но рикши, демонстрируя ловкость ног (ведь бывает не только ловкость рук!), пробирались по этому месиву, балансируя, пританцовывая, разбрызгивая ногами грязь, и наконец добрались до «Восточного спокойствия».

– Вас ждать, господа? – спросили рикши.

– Вот еще выдумали! Вы хотите, чтобы мы вернулись домой грязные, как свиньи?! – отрезал У Дуань, опасаясь, как бы окружающие не поняли, что у него нет собственного, арендованного рикши – ведь это была его тайна!

– Куда же мы пойдем – в «Абрикосовые цветы» или «Сливу в золотой вазе»?

Это были харчевни, недавно открытые сучжоусцами – уроженцами города, славившегося своими красивыми женщинами.

– Все равно! – ответил Мудрец, с унылым видом протискиваясь сквозь толпу вслед за Оуян Тянь-фэном и У Дуанем. Все люди казались ему сейчас какими-то бездушными марионетками. В витринах мелькали флаконы парижских духов, пестрые резиновые игрушки, привезенные из Нью-Йорка. Кому все это нужно? Улыбающиеся красавицы, еще более ослепительные, чем манекены, алчно устремляли на витрины горящие, как алмазы, глаза. Одни, гордо вскинув голову, заходили в магазин, намереваясь удовлетворить свои агрессивные стремления; другие, щупая кошельки, украдкой глотали слезы и шептали:

– Ничего хорошего здесь нет…

«Разве это жизнь?» – думал Мудрец. Теперь ко всему, что он видел, мгновенно добавлялся вопросительный знак: «„Абрикосовые цветы“? „Слива в золотой вазе“? Я сам?»

– Пойдем в «Абрикосовые цветы», выпьем шаосинского желтого! – заявил У Дуань и подмигнул: – Тамошняя хозяйка – такая красотка!

Они поднялись на второй этаж и для начала заказали пачку сигарет. Мудрец закурил, морщины на его лбу разгладились, и он забыл, что к сигаретам тоже нужно добавлять философский вопросительный знак.

– Чжао, дорогой, открой нам свою тайну! – не выдержал У Дуань.

Оуян укоризненно взглянул на него, хотя его улыбающееся лицо тоже выражало любопытство, и спросил:

– Что будешь пить?

Мудрец откинул назад голову и выдохнул струйку дыма. Его намерение решать важнейшие проблемы человеческой жизни несколько ослабло, но он не собирался сразу от него отказываться, чтобы не прослыть легкомысленным.

Оуян Тянь-фэн едва заметно усмехнулся непонятно чем, даже не губами, и стал совещаться с У Дуанем насчет вина и закусок. Когда официант все принес и расставил на столе, Мудрец, сохраняя полное безразличие, немного закусил и стал изучать рекламу виноградного вина «Пять звезд», висящую на стене.

– Старина У, – предложил Оуян, – давай сыграем в фигуры! [18]

– Давай!

Мудрец, продолжавший изучать рекламу, надеялся, что его тоже пригласят и тогда он сможет отказаться, продемонстрировав тем самым свою твердость. Но его не пригласили.

– Ну вот, из трех раз ты проиграл всего один! – сказал У Дуань Оуяну, налил ему рюмку, а себе – две и повернулся к Мудрецу: – Ну, ты мастер отлынивать от выпивки.

Мудрец промолчал.

– Оставь его в покое, – вмешался Оуян. – Он явно нездоров. Раз уж он сказал, что не будет пить, значит, не будет. Видишь, он даже смотреть на вино не желает! Просто молодец!

Чжао почувствовал облегчение: Оуян Тянь-фэн умел подобрать ключик к его сердцу. Сообразительные люди не всегда стремятся радовать собеседника; порою они, напротив, разжигают его тоску или гнев и доводят их до высшей точки, после чего приходит неожиданное успокоение, слезы уступают место смеху. Так рассердившийся ребенок, не зная, на ком сорвать злость, горько плачет, а бабушка говорит ему: «Ну вот, поплакал, и полегчало!» Человеку, не привыкшему болеть, в критический момент полезно сказать, будто он выглядит гораздо лучше, и тогда лекарства начинают действовать с удесятеренной силой. Тому же, кто находит в болезнях удовольствие, надо порекомендовать еще какие-нибудь лекарства, пусть самые невероятные, и он обрадуется: ваше сочувствие и умение наслаждаться «красотой болезни» подействуют успокаивающе.

Оуян это отлично понимал. У Дуань снова проиграл ему, выпил штрафную рюмку и повертел ею перед Мудрецом: «Пустая!» Мудрец нахмурился и зажмурил глаза, продолжая играть роль тяжело больного, но винный запах уже ударил ему в нос и приятно защекотал в горле. Мудрец почесал кадык, желая показать, как сильно болит у него горло, но в это время У Дуань обратился к нему:

– Давай теперь с тобой на пару, Чжао, а то я никак не могу обыграть этого мошенника!

– У тебя что болит, живот или голова? – спросил Оуян.

– Все у меня болит! – мрачно ответил Мудрец, чувствуя, как боль из горла постепенно проникает в живот.

– И тело зудит?

– Ужасно.

– Не иначе как простуда, – с ходу поставил диагноз Оуян.

– Все этот чертов Чунь Второй! – воскликнул Мудрец. – На таком холоде всучил мне горячий батат!

– Может, вина выпьешь для профилактики? – предложил Оуян. Его заботливость была поразительна.

«Не пей, не пей!» – кричал разум Чжао, рассылая срочные телеграммы подчиненным частям тела. Но, к сожалению, центральное правительство в лице разума умело только издавать приказы, рука же Мудреца тем временем вцепилась в рюмку, словно голодный коршун – в зайца. Когда Мудрец поднес рюмку к губам, разум уже смирился: «В самом деле, это ведь для профилактики!» А когда рюмка была опрокинута в рот, все части тела радостно вскрикнули, засмеялись, мозг-правитель окончательно подчинился воле народа и отдал приказ рту выпить новую рюмку.

Еще рюмка, две, три, четыре, пять… Язык сначала одеревенел, потом размягчился, как ириска, и начал таять; кровь побежала быстрее, так что даже боль в застарелых мозолях показалась приятной.

– Ну, как живот? – участливо спросил Оуян таким тоном, словно разговаривал с младшим братишкой.

– Ничего, не помру! Правда, еще побаливает…

Снова выпили по три рюмки, потом еще и еще…

– Признайся честно, ты скис нынче утром не только из-за болезни?

– Ты угадал! Старина Ли меня пристыдил. Советовал уехать домой и заняться земледелием! Он парень что надо!

– Хорош парень, нечего сказать! – хмыкнул У Дуань. – Ты уедешь домой, а он женится на Ван!

– Да, у этой тощей обезьяны уйма всяких козней и хитростей! – засмеялся Оуян…

В пансион приятели пришли настолько захмелевшими, что с трудом зажгли лампу, а непослушные руки все время роняли на стол игральные кости. Сыграли подряд четыре партии. Мудрец налитыми кровью глазами уставился на пустышку:

– Еще четыре партии, и баста… Завтра матч, мне надо выспаться!..

Помолчав, Мудрец снова заговорил:

– Скоро светать будет, надо поберечь силы, чтобы поддержать честь университета! Говорю вам, братцы, спорт – дело важное!

Где-то прокричал петух. Мудрец начал было декламировать стихотворение о петушином крике, но умолк и повалился на кровать. Ему приснилось, что, играя в кости, он разгромил Ли Цзин-чуня своими пустышками и тот убежал без оглядки.

* * *

На стадионе Института торговли, посыпанном желтым песком, красиво выделялись синие футбольные ворота с белыми сетками. Поле было расчерчено светло-серыми линиями и огорожено столбиками с канатами. Студенты и студентки все прибывали и прибывали, оживленно разговаривали, и пар от их дыхания, смешиваясь с табачным дымом, поднимался, словно туман. Организаторы матча, среди которых были Оуян Тянь-фэн и У Дуань, с белыми флажками в руках и с трепещущими бледно-зелеными полосками шелка на груди, сновали в толпе, будто ткацкие челноки. В воздухе в лучах заходящего солнца парили бумажные змеи, подчеркивая тихую безоблачную красоту первых дней зимы. Солнце, казалось, не могло расстаться с этой стайкой юношей и девушек, как будто за миллионы лет своего существования оно впервые видело в Китае таких жизнерадостных и милых людей.

Вдалеке старый торговец сластями, растирая руками замерзшие уши и мотая косичкой, оставшейся еще со времен маньчжурской династии, кричал: «Засахаренные груши! Сливочные тянучки!» Мальчишки-школьники в толстых серых куртках на вате перебивали его: «Табак! Сигареты!» И туман над головами студентов все сгущался, потому что несколько сотен сигарет, дымивших разом, не уступали по мощности небольшой заводской трубе. Светло-серые линии по краям футбольного поля постепенно исчезали, стертые подошвами зрителей, забросанные шелухой семечек и арахиса.

Появились первые игроки. Команда Института торговли была в серых трусах и майках, коричневых гетрах и голубых шапочках, а команда университета Прославленной справедливости – в красной форме, черных гетрах и белых шапочках. Внимательный наблюдатель тотчас заметил бы, что на молодых людях нет ничего, что напоминало бы национальный костюм, хотя время от времени они из патриотических побуждений громили лавки с иностранными товарами.

Футболисты выбегали на поле, слегка согнув ноги, съежившись и потирая голые колени с выступившими от холода пупырышками. Это должно было символизировать твердость духа при кажущейся мягкости, свойственную спортсменам. Они подбегали к канатам, пожимали руки знакомым, а те кричали: «Чжан, поднажми!» – или: «Не жми, играй вполсилы!», «Сунь, какая у тебя красивая шапочка!», «Дай им как следует по копытам, старина Ли!» Игроки не всегда могли разобрать, что им кричат болельщики, но неизменно всем улыбались, демонстрируя только что вычищенные зубы. Они били по воротам, делали обманные движения, легко принимали мяч на носок бутсы, прижимали его к земле. Один из игроков, сделав вид, что поскользнулся, упал навзничь и задрал вверх ноги, другой свалился на него и посмотрел на зрителей. Те, конечно, захохотали.

Вратари старались не пропустить ни единого гола, действовали и руками, и ногами, прыгали то в одну, то в другую сторону. Иногда мяч уже оказывался в сетке, но вратарь все равно подпрыгивал, касаясь верхней планки ворот, будто ничего не заметил.

Когда на поле вышел Мудрец, зрители загудели: «Чжао Железный Бык! Настоящий Железный Бык!» Багровое лицо, короткие, толстые руки и ноги, размашистый шаг – все это делало Чжао похожим на первоклассного, непревзойденного во всем мире спортсмена. Его гетры были подвязаны зелеными шнурками, выделявшимися на волосатых ногах, способных свалить одним ударом!

Чжао долго разговаривал и смеялся со знакомыми болельщиками, время от времени крича игрокам: «Мэн, сегодня тебе придется попотеть!», «Обводи, обводи!», «Теперь остановись!» Потом направился к полю, но то и дело оборачивался и махал кому-то рукой. Дойдя до каната, он хотел перепрыгнуть, но неожиданно зацепился за него и вкатился на поле, как большая серебряная монета. Все вокруг дружно засмеялись: «Смотрите, какие номера откалывает Железный Бык!»

Мудрец намеревался вскочить, словно карп, выпрыгивающий из воды, но не смог даже привстать. В голове у него шумело, сердце ныло.

– Спирта! Спирта! – всполошились организаторы матча и начали щедро поливать спиртом ноги, способные свалить быка.

Мудрец через силу улыбнулся:

– Хватит! Ноги уже не болят, только голова немного кружится!

– Что-то Чжао сегодня не в форме! – сказал У Дуань Оуяну.

– Не паникуй!

Судья – маленький, похожий на шарик из мышц англичанин, надув и без того полные щеки, дал свисток к началу матча. Тысяча с лишним болельщиков разом повернулась к футбольному полю, как будто их одновременно дернули за веревочку. Курильщики даже забыли выпустить дым изо рта, любители семечек – выплюнуть шелуху. Команды построились. Мудрец оказался левым крайним. Еще свисток, и он вихрем помчался вперед, похожий на льва, играющего с мячом [19]. «Железный Бык, пасуй!» – кричали ему, но он, забыв все на свете, обводил одного соперника за другим и никак не мог понять, то ли он гонит мяч, то ли мяч гонит его.

Наконец центральный защитник «торговцев» сделал обманное движение левой ногой. Чжао метнулся вправо и передал мяч прямо на правую ногу соперника. Стадион загремел. Студенты Института торговли, взвыв от восторга, стали бросать в воздух шапки, платки, даже сигареты, а однокашники Мудреца завопили: «Позор, позор!» Их носы вмиг укоротились на несколько миллиметров – и на столько же стали шире глаза «торговцев».

Мудрец обалдело оглянулся, увидел сотни орущих глоток и, сорвав с себя шапочку, схватился за голову, словно она могла заменить потерянный мяч. Как раз в этот момент мяч вернулся и больно ударил Мудреца по рукам. В голове у него загудело, он брякнулся оземь, и перед глазами замелькали игральные кости, с помощью которых он надеялся разбогатеть. Потом, как сквозь сон, он услышал: «Тайм-аут!», «Унесите его!», «Дохлая тварь!», «Дохлый бык!», «Судья подсуживает!», «Бейте судью!»

К Мудрецу подбежали люди. Оуян Тянь-фэн поднял его, увел с поля, накинул ему на плечи халат и усадил. Какие-то студенты хотели поколотить судью, но почему-то вернулись, не добежав до него.

После выяснилось, что они близоруки и не разглядели со своих мест, что судья – иностранец. А с заморскими чертями, как известно, лучше не связываться.

– Ура! – вдруг закричали студенты Института торговли.

Мудрец понял причину их радости – он был рядом с сеткой ворот, куда только что попал мяч.

Поэт Чжоу Шао-лянь, втянув голову в плечи, передал Мудрецу листок бумаги со следующим стихотворным экспромтом:

Наши красные петухи потерпели поражение,
Не в силах побороть этих серых уток.
Ну и что ж, что потерпели поражение?
Это все пустяки, ха-ха!

## Глава четвертая

На красных, желтых, синих и зеленых листах черными, белыми, золотыми и фиолетовыми иероглифами то аккуратно, то небрежно, то древним, то современным стилем были написаны длинные и короткие, гневные и иронические, кусающие и подкалывающие воззвания, направленные против ректора или в его защиту. Они покрывали собой все стены университета Прославленной справедливости от передних ворот до задних, а одно красовалось на ближайшем телеграфном столбе.

Главные ворота были изрублены, доска с названием университета сорвана, окна разбиты, рамы выломаны. Ректорат и учебные кабинеты бунтари сровняли с землей, всю улицу устлали порванными в клочья документами, библиотеку превратили в кучу пепла – сохранилась только половина издания «Исторических записок» [20] – видимо, бессмертных. Потолки забрызганы грязью, на полу – обломки кирпичей. Словом, все было разбито, кроме единственной плевательницы в углу актового зала, терпеливо ждавшей очередных плевков.

Возле ректората лежал обрывок веревки, которой связали ректора, перед тем как избить. На дорожке, ведущей к воротам, валялось несколько туфель – их потеряли преподаватели, бежавшие в одних носках. К двери канцелярии длинным гвоздем было прибито ухо со следами запекшейся крови: его оторвали у делопроизводителя, который верой и правдой (что было главным его преступлением!) прослужил в университете больше двадцати лет. В университетской теплице на полу тоже виднелось пятно крови – это разбили нос старому садовнику, получавшему всего десять юаней [21] в месяц.

Золотые рыбки в аквариуме плавали кверху брюхом. Туда бросили целую коробку мела, теперь от него шли пузырьки, словно кто-то поджаривал в масле еще не отлетевшие души рыбок. Лягушки из кабинета биологии закончили свое существование не на препарационном столе, а под обломками кирпичей. Солнце весь день пряталось за тучи, и довольные мыши, воспользовавшись сумраком, разгуливали по кабинету и лакомились лягушачьими лапками.

В газетах крупным шрифтом печатались корреспонденции о студенческих волнениях, но это было не так уж обязательно, поскольку во все концы страны сразу же сообщили о случившемся по телеграфу. В министерстве просвещения срочно заперли все двери, и оно напоминало заброшенный храм, в котором давно уже не курились ароматные свечи; различные просветительные организации созывали совещания, обсуждая неотложные меры, и почему-то пришли к единому решению: ждать дальнейших событий. Тем не менее разгромленный университет плотным кольцом окружили солдаты, как будто без них никак нельзя было обойтись. На их винтовках по-звериному ощерились штыки, алчущие человеческой крови. И они получили ее капли крови на земле, точно крохотные круглые глаза безмолвно взирали на сапоги солдат…

* * *

– Ну, как здоровье? – спросил Ли Цзин-чунь, навестивший Мудреца в больнице.

– А, это ты, старина Ли! Спасибо, что пришел! – ответил Мудрец. Его голова и левая рука были забинтованы, на правой щеке для симметрии красовался розовый пластырь, – в общем, вид у него был боевой, несмотря на бледно-желтый цвет лица, напоминающий о сумеречном небе. – Раны нетяжелые, через неделю все пройдет. А Оуян как?

– Спит.

– Он не ранен?

– Он же других собирался бить, а не себя!

– Но разве он не участвовал в походе на университет?! – не поверил Мудрец. Теперь ему уже хотелось, чтобы его лучший друг был ранен: в конце концов, физические страдания не так тяжелы, как моральные.

– Я не пошел, потому что был против насилия, а он – потому что струсил!

Мудрец разочарованно нахмурился и закрыл глаза. Со всех сторон неслись стоны и вздохи, и от этой вселенской тоски Ли Цзин-чунь почувствовал себя старым, как большое дерево в больничном дворе. Думая, что Чжао заснул, он поднялся и на цыпочках пошел к двери, но Мудрец остановил его. Ли через силу улыбнулся, чтобы не огорчать больного.

– Как же все-таки твое здоровье?

– Ничего, честное слово!

Мудрец медленно поднял руку, потрогал забинтованный лоб, потом прерывающимся от волнения голосом спросил:

– Скажи… пожалуйста… что делает Ван?

– Ван? Я слышал, что она тоже в больнице, и как раз собирался навестить ее.

– Вот оно что! – Мудрец снова закрыл глаза.

– Может быть, тебе трудно разговаривать?

– Нет, нет!

Ли Цзин-чуню хотелось сказать еще очень многое, но его удерживал болезненный вид Мудреца. В то же время молчать было неловко, даже как-то невежливо.

В тот самый момент, когда он терзался сомнением, скрипнула дверь и на пороге появился Мо Да-нянь. Его румяное, сияющее лицо несколько развеселило Мудреца, а Ли Цзин-чунь, воспользовавшись случаем, распрощался. Уже в дверях он оглянулся и увидел, что Мудрец улыбается, но не через силу, как несколькими минутами раньше.

– Я слышал, будто солдаты тебе полчерепа снесли, – сказал Мо Да-нянь.

– Что за чушь! Без половины черепа я бы давно покойником был.

– Так, по крайней мере, говорили… – смущенно пробормотал Мо Да-нянь и еще больше покраснел, став похожим на старичка-простачка с красным гримом из столичной драмы.

– Что делает Оуян?

– Не знаю. Наверное, носится по своим общественным делам. Впрочем, спроси лучше У Дуаня, он обещал тебя навестить, а уж у него сведений всегда больше, чем у нас!

– А что слышно о Ван? – как можно непринужденнее спросил Мудрец.

– Тоже не знаю. Бог с ней!

– Ты сейчас очень занят?

– Нет, ведь я специально пришел повидать тебя, – улыбнулся Мо Да-нянь, радуясь, что может сказать хоть что-нибудь приятное.

– Вот и прекрасно. Тогда поговорим об одном деле… – Глаза Мудреца устремились к сияющему лицу Мо Да-няня, как два подсолнечника – к солнцу; казалось, все его страдания улетучились вместе с Ли Цзин-чунем. – Ты не знаешь, что там у Ван с профессором Чжаном?

– Не знаю. А разве между ними что-нибудь есть?

– Эх, ничего ты не знаешь, кроме своей любимой рыбьей головы под красным соусом! – рассердился Мудрец, но тут же смягчился, и даже лицо у него просветлело.

– Ладно, я пошел. Завтра принесу тебе мандаринов, – заторопился Мо Да-нянь.

– Я ведь пошутил, а ты сразу обиделся! Побудь еще! Не уходи!

– У меня дела, завтра приду… – сказал Мо, выходя из палаты. За порогом он сразу же надулся и всю дорогу до пансиона ворчал: «„Ничего не знаешь, ничего не знаешь“. Не зря, видно, меня прозвали старичком-простачком!»

* * *

На следующий день Мо Да-нянь принес Мудрецу два десятка мандаринов, но сам к нему не пошел, а передал через сиделку. Причина здесь крылась не в обиде и не в лени – просто Мо Да-нянь был недоволен собой. Он знал, что человек новой формации должен все видеть и слышать и везде демонстрировать свою силу, иначе ему не помогут ни таланты, ни знания, и он все равно прослывет отсталым или глупым. Даже разбойники могут ломать железные дороги, связывать иностранцев, а потом становиться по меньшей мере бригадными генералами. И все благодаря храбрости. Семья Мо Да-няня была достаточно богата, чтобы он мог не работать всю жизнь, но Мо боялся, как бы его не сочли дураком, если он будет бездельничать. Он мечтал стать разбойником или, на худой конец, героем нового типа. Правда, герои большей частью только шумят, а толку от них никакого, и все же лучше быть героем, чем дураком. Мо Да-нянь понимал, что не знать чужих тайн и любить рыбью голову под красным соусом – не бог весть какие преступления, но почему-то буквально все относились к нему так же, как Мудрец, и в один прекрасный день Мо Да-нянь рисковал получить прозвище «дохлая рыбья голова». А молодой человек новой формации не может стерпеть такого позора. Он пуще всего боится трех обвинений: в слабости, нелогичности и глупости. Мо Да-нянь же обладал мягким характером, не умел ни ругаться, ни отпускать колкости. С логикой у него тоже обстояло ничуть не лучше, чем у других молодых людей. Единственное, что ему оставалось, – стараться быть умным. А одно из проявлений ума, пожалуй даже самое главное, – это уменье владеть чужой тайной. Сумеешь овладеть – значит, человек ты неза- урядный.

Размышляя об этом, Мо Да-нянь шел, с тоской поглядывая на старые пекинские здания. Жаль, что нельзя одним махом сровнять Пекин с землей, выстроить на его месте новый город типа Нью-Йорка, а на крыше небоскреба в две тысячи пятьсот пятьдесят этажей поставить собственную бронзовую статую с надписью из красных и зеленых лампочек: «Мо Да-нянь, преобразователь Пекина!»

– Старина Мо, ты куда?

Мо Да-нянь осторожно спустился с две тысячи пятьсот пятидесятого этажа и оглянулся:

– А, это ты, У! Да никуда…

На У Дуане сегодня было двубортное синее пальто с ворсом, новенький европейский серый костюм, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком и индийский галстук с золотыми цветами по зеленому фону. На голове – серая фетровая шляпа, на ногах – блестящие желтые туфли на каучуковой подошве. Он шел, важно выпятив грудь, и каждая ворсинка на его пальто, не говоря уже о стрелках брюк, стояла дыбом. Пальто так ловко охватывало его довольно полную талию, что невозможно было понять – то ли оно было на редкость удачно сшито, то ли У Дуань так и родился в нем. С покровительственной усмешкой похлопав Мо Да-няня по плечу, У Дуань вытащил из кармана шелковый платок и громко высморкался. Если закрыть глаза, то вполне можно было вообразить, что сморкается величественный большеносый иностранец.

Мо Да-нянь смотрел на У Дуаня как на фокусника, завидуя ему и еще больше стыдясь за себя. Да, У Дуань полностью европеизировался, а сам он отличается от темного китайского крестьянина только отсутствием косы!

– Пойдем погуляем, раз в университете забастовка! – предложил У Дуань.

– Куда же мы пойдем? – спросил Мо, ослепленный блеском его желтых ботинок. Он сравнил их со своими китайскими туфлями из синей парчи и невольно отступил на два шага.

– Для начала можно пообедать в европейском ресторане.

– Я для этого неподходяще одет и буду чувствовать себя неловко, – пробормотал Мо Да-нянь.

Он был прав, потому что официанты в таких ресторанах с почетом относились только к тем, кто был одет по-европейски, а с остальными не очень церемонились, даже если получали солидные чаевые. Более того, с китайцами, одетыми в европейский костюм, они услужливо изъяснялись на родном языке, с теми же, кто был в национальном платье, – только по-английски или по-французски. Словом, тому, кто не умел прочесть иностранное меню, во избежание недоразумений лучше всего было отправиться в какую-нибудь китайскую харчевню, где кормили подсоленной лапшой.

– Тогда пойдем в европейскую закусочную «Процветание народа», – сказал У Дуань. – Там бывают только наши и разговаривают по-китайски. К тому же там разрешено играть в фигуры. Пошли?

У Дуань сунул левую руку в просторный карман своего пальто, а другой рукой, в лайковой перчатке, взял Мо Да-няня под руку. И Мо Да-нянь не решился мешать другу демонстрировать свой иностранный наряд, хотя очень боялся иностранной пищи.

Еще издали они увидели вывеску «Процветание народа», а по обеим ее сторонам – два рекламных полотнища. На одном был изображен огромный кровоточащий кусок мяса, с надписью: «Горячие бифштексы», на другом – захмелевшие французы, вливающие себе в глотку прямо из бутылки вино «Пять звезд». У Дуань плотоядно сглотнул слюну в предвкушении своих любимых европейских блюд. Мо Да-нянь тоже немного воспрянул духом, усмотрев в этих рекламах частицу западной культуры.

Они вошли в закусочную и сразу ощутили какой-то необычный запах, исходивший, видимо, от заморского вина, которое пили посетители. Старик хозяин за стойкой сорвал с головы шапочку и почтительно затряс сложенными руками:

– Пожалуйста, проходите, сэры!

Официант в черном фартуке с масляными пятнами (когда-то этот фартук был белым, но когда именно, невозможно установить за давностью лет) подошел к ним, вытер стол, положил ложки, ножи, вилки и поставил иностранный кувшинчик с китайским соевым соусом.

В закусочной «Процветание народа» европейское очень ловко сочеталось с китайским, но как этого достигали, было нелегко понять. Если кто-нибудь вознамерится написать труд «Культура и еда Востока и Запада» [22], эта закусочная, без сомнения, снабдит его массой ценного материала.

– Что будете кушать, господа… то есть сэры? – спросил официант с отчетливым шаньдунским прононсом. Пока У Дуань изучал меню, он положил тряпку себе на плечо, вытащил табакерку и втянул в нос две изрядные порции нюхательного табака.

Друзья заказали бутылочку бренди, холодный говяжий язык, яичницу с помидорами, завезенными с Запада, жареного окуня и кофе с пышным названием «Три заморских бессмертных». Ножом и вилкой У Дуань орудовал так искусно, что мог бы посрамить не только тех, кто учился за границей, но и самих голубоглазых дьяволов. Мо Да-нянь, в ужасе закрыв глаза, проглотил ломтик жареного помидора и быстро запил его холодной водой. Второй ломтик он не мог заставить себя съесть, отхлебнул бренди и с улыбкой обратился к приятелю:

– Дорогой У, научи меня проникать в чужие тайны!

– Ты мне сперва скажи, какие типы тайн тебя интересуют? – деловито спросил У Дуань, заказывая официанту фрикадельки с вареньем.

– А что, тайны делятся на типы?

– Естественно. Как и всякий предмет, они имеют свою научную классификацию!

– Тогда расскажи мне про два самых важных типа, все равно я больше не запомню.

– Ладно, два так два. Сначала расскажу о целях владения тайной, а потом – о методах. Тайны либо используются непосредственно, либо передаются другим – это цели…

В этот момент Мо Да-нянь снова стал походить на старичка-простачка из китайского театра. А У Дуань, невероятно гордый тем, что может кому-то передать свой опыт, глотнул вина, положил в рот кусок говяжьего языка и закурил сигарету. Дым шел из ноздрей, говяжий язык переваливался между зубами У Дуаня и его собственным языком, бренди приятно обжигало внутренности – все это вместе было способно произвести целую идейную революцию или, по крайней мере, вызвать желание возблагодарить Господа за то, что он создал такую уйму прекрасных вещей. У Дуань прожевал говяжий язык, проглотил и только после этого заговорил снова:

– Разглашая чужие тайны, ты завоевываешь расположение друзей и доверие общества. Это стержень общественной деятельности, первый шаг на пути превращения в героя, великого человека. Знаешь ли ты, скажем, кто такой Чжан Тянь-сы? Не знаешь? Это начальник отдела министерства финансов! Начальник целого отдела! О его происхождении допытываться не нужно, само имя о нем говорит. Сначала он был просто Чжан Сы, то есть Чжаном Четвертым, потом возвысился, сменил имя и стал Чжан Тянь-сы – Чжаном Небесным! Еще три года назад он был никем, как говорят, пустышкой, пока не выдал один секрет губернатору провинции Суйюань. И что же ты думаешь? Вскоре он получил должность в пекинской резиденции губернатора, а когда выдал ему еще одну тайну, занял свой нынешний пост. Кто знает, может, в будущем он станет министром, главнокомандующим, президентом или захочет именовать себя просто Чжан Коровья Голова – по названию его родной деревни. И все потому, что он знает секреты!

У Дуань взял еще кусок говяжьего языка и подумал, что раз человек вправе взять себе имя по названию местности, то почему бы ему самому не назваться по любимому блюду, например У Говяжий Язык? Он усмехнулся и снова заговорил:

– Непосредственно использовать тайны еще полезнее, умнее и выгоднее, чем выдавать их другим. В этом случае можно погубить человека, университет, государственное учреждение, даже свергнуть кабинет министров или президента! Обладателя такого таланта надо увековечить памятником, он не чета всяким там Чжанам, чья слава умирает вместе с ними. Погубить простого смертного или президента – вещи, конечно, разные, но разница тут лишь в масштабах: и то и другое под силу только настоящему герою, наделенному даром самостоятельно использовать тайны…

– Это ты все о двух путях говоришь? – обалдело спросил Мо Да-нянь. – Какой же мне из них выбрать? И каким ты сам идешь?

– Я? Увы, я лишь снабжаю тайнами других, это гораздо легче, чем самому их использовать. Оуян Тянь-фэн близок ко второму пути, но ведь он несравненно умнее нас!

– Выходит, я сначала должен поучиться выдавать тайны? Но где мне их взять?

– Рецептов тут нет. Главное – быть наблюдательным. Вспомни: Уатт изобрел паровую машину, глядя на кипящий чайник, то есть фактически он раскрыл тайну чайника. Будь и ты наблюдательным во всем и всегда. На свете много секретов! Сидишь ты, к примеру, в парке, пьешь чай и вдруг видишь – идут рядышком мужчина и женщина. Следуй за ними – тут наверняка какая-то тайна! Заметишь, что они невесть чем занимаются, отметь это в своей записной книжке – в один прекрасный день пригодится, и ты не пожалеешь, что шел за ними. Знаешь, почему председателем студенческого союза вместо Сунь Цюаня стал У Шэнь-минь? Потому что мой почтенный однофамилец изловил Сунь Цюаня в парке, когда тот прелюбодействовал! Но даже если ты не преследуешь какую-нибудь цель, знать тайну, козырять ею гораздо веселее, чем не знать…

– В таком случае мне необходимо тренировать свою наблюдательность?

– Непременно! Это своего рода спорт, требующий максимальных усилий.

– Спасибо, дорогой У. Я так благодарен тебе, что хотел бы заплатить по счету. Скажи, что ты еще будешь есть?..

* * *

За несколько дней жизни в больнице Мудрец открыл в себе множество удивительных явлений: щупая свой пульс, он чувствовал, как под пальцем непрестанно бьется кровь, значит, сердце тоже бьется; туман в голове вдруг сменялся невиданным пейзажем с высокими горами и крохотной луной. Это заставило Мудреца усомниться в больничных лекарствах – не производят ли они какого-нибудь нежелательного действия в отличие от подогретой водки, ибо все, что отличалось от подогретой водки, безусловно заслуживало сомнения. Кормили в больнице хорошо, обслуживали тоже, но Мудреца снедали тоска и одиночество, как старую вдову, потерявшую сына, которым она дорожила, как жемчужиной. Мудрецу казалось, будто у него ампутировали какую-то важную часть тела, что его нынешнее существование похоже на нескончаемый прибой и он не обретет покоя, пока не выпьет. Мудрец вдруг понял, как тесно связана жизнь человека с подогретой водкой. Не только жизнь отдельного индивидуума, но и вся мировая культура не что иное, как осадок на дне винной бутылки! Биение сердца, работа мозга – все это нарушение спокойствия, вызванное отсутствием вина. Мудрец попытался заставить свой мозг не работать, изгнать глупые мысли, но потерпел поражение. Он даже затопал ногами от ярости, но и это не помогло. Теперь он знал, почему в больницах заспиртовывают мозг мертвецов: ведь если не залить его спиртом, он не станет лежать спокойно, будет по-прежнему мыслить! Лучше уж сразу умереть, по крайней мере, заспиртуют и не придется мучиться! Может, разбить голову о косяк? Мудрец погладил себя по черепу и вздохнул: «Нет, все-таки жаль голову! Терпение, терпение! Вот выйду из больницы, тогда видно будет. Только в терпении – надежда!»

Тут он подумал, что прав был Ли Цзин-чунь, когда советовал ему заняться настоящим делом. Он и сам не знал, почему вспомнил именно о деле, а не об учебе, о которой тоже говорил Ли Цзин-чунь. Ведь никому не известно, откуда прилетела и куда упадет звезда, промелькнувшая в небе; хорошо еще, что она промелькнула. Но какое дело выбрать? Стать учителем, торговцем, чиновником? Чиновником! Вот кем надо стать! Мудрец прыснул от радости, с его губ, которые можно сравнить только со свежим цветком, во все стороны полетела слюна – как увлажненные росой лепестки. «Оказывается, думать все же полезно! Думал, думал и додумался наконец до того, что можно стать чиновником! Ха-ха-ха! – Мудрец вспомнил, как в семилетнем возрасте ему дали деньги на сладости, а он купил иволгу. – В семь лет по собственной инициативе купил птичку, в двадцать шесть – догадался стать чиновником… Ай да Чжао Цзы-юэ! Ты не просто мудрец, а настоящий святой!»

Неожиданно иволга упорхнула из воспоминаний и ее место занял розовощекий улыбающийся Оуян Тянь-фэн, который как будто смотрел на него через стекло. Почему он не приходит? Ах да, он по-прежнему занят студенческим движением, устал, видно, бедняга! Мудрец выглянул в окно: старое дерево на больничном дворе стояло смиренно, не шевеля ни единым листком. «Слава богу, – не то всерьез, не то в шутку подумал Мудрец. – Ведь нежное лицо Оуяна погрубело бы от ветра!»

Перед ним, словно кинокадры, замелькали события того дня, когда они громили университет. Ректора потащили, как барана на бойню, привязали к колонне, ругали всех его предков, били кулаками и ногами, а один студент плевал ему в лицо. В ушах Мудреца стоял стук молотка, которым прибивали к двери кровоточащее ухо делопроизводителя. Мудрецу стало не по себе, словно преступнику, вспомнившему перед казнью всю свою жизнь. Воспоминания были и горькими, и сладкими, и забавными, и печальными. «Жаль старика ректора! Правда, сам я не бил его, только связывал. Кто знал, что его так изобьют! Интересно, как он будет теперь ко мне относиться? Я ведь стоял позади, так что он не видел меня, а если даже и видел, что он может со мной сделать! Исключить? Не посмеет! Пусть только попробует! Я обладаю таким авторитетом и такой физической силой, что, если он посмеет меня исключить, я быстро освежу его раны!»

Мудрец успокоился, утешая себя тем, что этот ничтожный ректор, сын мелкого торговца мануфактурой, бессилен перед ним, Мудрецом: «Допустим, что его напрасно избили. Экая важность! Кто велел ему стать ректором, а не солдатом? Солдат всегда прав, потому что у него винтовка. А у ректора винтовки нет, значит, он не прав и его можно бить, а если надо, то и прикончить!»

Мудрец пришел в восторг от своих рассуждений, до того они были логичны, и углубился в раздумья о собственной силе и долге перед друзьями: «Пока я в больнице, мои друзья продолжают устраивать собрания, но кто может заменить меня на председательском месте? Шутка ли, ведь я постоянно председательствую, и всегда с блеском! Да, я обладаю и силой, и известностью, и талантами – тут нет ни малейшего преувеличения. Я еще больше должен беречь свое здоровье – не ради себя, а ради университета, общества, государства, может быть, и ради всего мира!» Горячая волна, поднявшаяся в душе Мудреца, понесла его к самым высоким вершинам Гималаев. Только оттуда он мог разглядеть весь мир, только он один мог спасти этот мир, близкий к упадку. Раны, нанесенные ему солдатами, все еще ныли. Выпить бы сейчас с хорошенькой медсестрой по стаканчику бренди!

# Примечания

1

Башни, воздвигнутые еще в XIII–XIV вв. На первой из них был колокол, а на второй – барабан, которые вплоть до XX в. служили для отбивания «страж», обозначающих время.

2

Название одного из видов китайского самогона.

3

«Странные истории Ляо Чжая» – собрание новелл знаменитого китайского писателя XVII в. Пу Сун-лина.

4

Бодхисаттва – воплощение Будды.

5

Так называлась территория Зимнего дворца в Пекине, именуемого Древним.

6

Сеттльмент – обособленные кварталы в центре некоторых крупных городов Китая в XIX – начале XX веков, сдаваемые в аренду иностранным государствам.

7

Так в классическом китайском театре гримировали героев, совершавших подвиги.

8

«Сто фамилий» – список наиболее распространенных китайских фамилий, одно из учебных пособий в начальной школе.

9

«Изречения и беседы» – книга, приписываемая Конфуцию и содержащая его беседы с учениками.

10

Благочестивый кабан – герой многих китайских легенд и знаменитого романа XVI в. «Путешествие на Запад» У Чэнъэня.

11

Тань Цзяо-тянь – знаменитый актер пекинской музыкальной драмы на рубеже XIX–XX вв.

12

Ду Фу – великий китайский поэт VIII в.

13

Во время Маньчжурской династии (1644–1911) правители Китая разделили свое военное и гражданское чиновничество на восемь знамен (армий). Одноцветные знамена считались главными, а окаймленные – второстепенными. Принадлежность к этим знаменам передавалась по наследству, как дворянское достоинство.

14

Чжао Цзы-юэ подставляет на место английских слов первые попавшиеся, но сходно звучащие китайские иероглифы, и получается бессмыслица.

15

Цин – китайская мера площади, свыше шести гектаров.

16

Китайская революция 1911–1913 гг., приведшая к свержению Маньчжурской династии и установлению республики.

17

Драконы, играющие жемчужиной, – один из излюбленных сюжетов китайского искусства.

18

Китайская застольная игра. Двое одновременно показывают друг другу либо ладонь (означает платок), либо кулак (камень), либо два растопыренных пальца (ножницы). Ножницы режут платок, но ломаются о камень, зато камень можно завернуть в платок. Проигравший выпивает рюмку вина.

19

Лев, играющий с мячом, – распространенный сюжет китайского изобразительного искусства.

20

«Исторические записки» – знаменитый труд отца китайской историографии Сыма Цяня (II–I вв. до н. э.).

21

Юань – основная денежная единица в Китае.

22

Пародия на заглавие книги консервативного китайского философа XX в. Лян Шу-мина «Культура и цивилизация Востока и Запада».