# Битва белых генералов

Владимир Николаевич Положенцев

До сих пор не утихают споры: почему в Гражданскую войну проиграла Белая армия, воевавшая под тем флагом, который у нас сейчас государственный, за те идеи и свободы, которые мы теперь имеем. Многие историки считают, что одной из причин поражения стали непримиримые противоречия между Главкомом ВСЮР генералом А.И. Деникиным и командующим Добровольческой армией, бароном П.Н. Врангелем. Так в чем же заключались эти противоречия, могли ли они в самом деле стать причиной развала всего Белого движения? Об этом в книге "Битва белых генералов", написанной на основе воспоминаний генералов А.И.Деникина, П.Н.Врангеля, П.Н. Краснова, офицеров-добровольцев.

«Там, на клочке родной земли, прижатая к морю, умирала армия. То знамя, которое она так гордо несла, было повержено в прах. Вокруг этого знамени шла предсмертная борьба, борьба, роковой исход которой не оставлял сомнений.…Неужели бесследно будет вычеркнута из истории России светлая страница борьбы ее лучших сынов, борьбы среди смрада российского пожарища, потоков крови, развала и бесчестия Родины…»

Барон Петр Врангель, март 1920, Севастополь.

В 2005 президент России Владимир Путин вернул прах белых генералов А.И. Деникина, В. О. Каппеля на родину. Установил, купленные на личные сбережения мемориалы над их могилами, назвал героями Гражданской войны. На могилах всегда свежие цветы.


## Рапорт

Пролог

Из письма командующего Кавказской армией генерал-лейтенанта барона Врангеля, Главнокомандующему Вооруженных Сил Юга России А.И. Деникину, Камышин, 29 июля 1919.

«…Мысля Россию, так же как и Вы, Единой, Великой и Неделимой, как мог, боролся с «самостийными» течениями Кубани… пытавшихся сделать из нее орудие политической борьбы»… С нами тот, кто сердцем русский, и с нами будет победа».

Из политической программы Главнокомандующего ВСЮР генерала А. И. Деникина, озвученной Особому Совещанию, Таганрог, 15 декабря 1919.

«Единая, Великая и Неделимая Россия. Защита веры… Установление порядка. Восстановление производственных сил страны и народного хозяйства. Внешняя политика – только национальная, русская. Славянское единение.…За помощь (союзников) – ни пяди русской земли…»

Оба генерала были за Единую, Великую Россию. Но между двумя этими глыбами Белого движения, для которых честь, совесть, порядочность, Родина, были не пустыми словами, пробежала черная кошка. Барон Врангель считал, что Главнокомандующий ВСЮР Деникин совершает стратегические и тактические ошибки. В частности, его «Московская директива», то есть наступление на Москву, без тылового обеспечения, узлов сопротивления, привела к разгрому Добровольческой армии Юга России. Главнокомандующий Деникин в свою очередь был уверен, что генерал Врангель, обладающий непомерными амбициями, хочет занять его место, а потому распускает самые невероятные слухи, порочащие его не только как Главнокомандующего, но и как человека.

Так или иначе, конфликт между белыми генералами, несомненно, стал существенной причиной разгрома Белого движения не только на Юге России, но и в Сибири.

Но только одной из причин…

1

Уже проснулись птицы в сиреневом раннем утре, над замерзшей рекой Бахмутка вставало затуманенное оттепелью декабрьское солнце, а он всё не отрывался от листа бумаги. Подобного, полного желчи, отчаяния и возмущения рапорта, командующий Добровольческой армией барон Врангель никогда не писал Главнокомандующему генералу Деникину. Но накипело, сил не было терпеть не только от переполнявшего возмущения, но и обиды.

Нет, «на личности» Петр Николаевич и Антон Иванович не переходили, хотя уже давно между ними не было «доброго взаимопонимания».

Эта чёртова «Московская директива». Барон сразу сказал, что она станет началом конца Белой армии Юга России. Не только не было крепкого тыла, защитных рубежей на случай отступления, так еще Деникин поручил командование Добровольческой армией «негодному», по мнению Врангеля, генералу Май Маевскому, известному своей «спиртуозностью». Крымскую мадеру, видите ли, любит. Теперь Крым, после бездарной, позорной эвакуации Одессы, и, несомненно, скорого падения Новороссийска, останется единственной крепостью добровольцев и тысяч несчастных людей, бегущих от красных варваров.

А тут еще некий капитан Николай Орлов подлил масла в огонь. Устроил мятеж против верховного командования, ворвался в Симферополь, Ялту, арестовал командующего Кубанской армией генерала Покровского и объявил, что власть Главнокомандующего Деникина закончилась, а вся армия должна подчиниться генералу Врангелю. Сам барон не имел никакого отношения ни к Орлову, ни к его авантюре. Генерал Яков Слащев разбил мятежников, Орлов спрятался где-то в горах, но это поставило жирную точку в отношениях между Врангелем и Деникиным. Хотя, таких «точек» уже было немало.

Когда Добровольческая армия, наступающая на Москву, откатилась с занятого Орла к Харькову, Деникин опомнился. Заявил, что генерал Май-Маевский с делом справиться не может, и предложил командующему Кавказским фронтом Врангелю возглавить Добровольческую армию.

Чехарда с названиями бесила барона – он уже был командующим Добровольческой армией, потом Кавказской Добровольческой армией, потом просто Кавказской и теперь Деникин вновь просит возглавить его Добровольческую армию, которую фактически уничтожил во время московского похода Владимир Зенонович Май Маевский.

Петр Николаевич поначалу категорически отказывался, так как считал сложившееся положение безнадежным. В Ростове, на совещании Южно-Русской конференции, помощник Деникина генерал Романовский говорил ему: «Ваш отказ ставит нас в почти безвыходное положение». Врангель вскипел: «Весной я указывал на необходимость бить красных на Царицынском направлении, идти на соединение с сибирской армией Колчака, предупреждал, что если мы этого не сделаем, противник не только оттеснит адмирала на восток, но и со всей силы обрушится на нас. Тогда меня даже слушать не хотели, а когда мои предсказания сбылись, меня же призвали спасать положение». «Эту жертву вы приносите не Главнокомандующему, а России»,– ответил помощник Деникина.

И Врангель согласился. Не мог не согласиться, так как понимал, что кроме него никто не возьмется за эту почти безнадежную миссию. Вникнув в суть дела, барон провел тщательный анализ причин «нынешнего развала» и решил написать откровенный, «не щадя красок», рапорт.

«Глубокоуважаемый Антон Иванович…», обращался обычно Врангель к Деникину в письмах, но теперь, это был официальный документ, а потому всё по-канцелярски сухо. От командующего Добровольческой армией – Главнокомандующему ВСЮР, номер рапорта такой-то, Юзовка, 9 декабря 1919.

Напомнив, что его предложение «удерживать Царицынский фронт», идти на соединение с Колчаком, а не наступать на Москву, было отвергнуто, потому и сложилась, как он считал, критическая ситуация, Врангель написал: «Гонясь за пространством, мы бесконечно растянулись в паутину, и, желая все удержать и всюду быть сильными, оказались всюду слабыми.… На всем протяжении от Азовского моря до Орла не было подготовлено ни одной укрепленной полосы, ни одного узла сопротивления и теперь армии, катящейся назад, не за что уцепиться…»

Про Нестора Махно с его Революционно-повстанческой армией Украины, который вырвавшись из окружения генерала Якова Слащева под Уманью, принялся громить тылы Белой армии, Врангель писать не стал. Это была больная тема и для него. Он видел, что Махно зажат с двух сторон – Слащевым и Петлюрой, с которым у Батьки были «сильные разногласия» и посчитал, что помощи Слащеву не требуется, вернее, не сможет помочь и Май Маевскому и ему одновременно. Кроме того, барон не исключал возможности заключения «временного союза» и с Петлюрой, и Махно. Сам же критиковал генерала Краснова «за торговые сношения с немцами», но сейчас, когда фортуна отвернулась от белых, годится мир и с самим дьяволом. Однако до союза с «хохлами» дело не дошло.

Нестор Иванович сумел как-то договориться с Петлюрой. Получив от него не только свободу действий, но и винтовки, тачанки с пулеметами и пушки, внезапно обрушился на генерала Слащева. Разорвал его «клещи» и пошел гулять по Дикой Степи и Кубани, громя растянувшиеся в походе на Москву тылы белых. Кто нанес больший ущерб Добровольческой армии: красные в лице комфронта Егорова, в две армии которого вошли эстонские, латышские полки, «червонные казаки», китайские отряды, или «украинские бандиты», сказать было невозможно. И удар большевиков во фланг армии Май Маевского под Орлом, и махновщина, сыграли свою роковую роль.

Врангель взглянул на себя в зеркало, висевшее на стене штабного вагона, ухмыльнулся: он сам себе напомнил древнего летописца, сочиняющего духовную грамоту. Только в руках не гусиное перо, а английское. И френч на нем английский. Британский Верховный комиссариат, отказав в последний раз по каким-то причинам в танках и пулеметах, поставил огромное количество добротного обмундирования. Часть его хранилась на складах в Одессе. Красные, захватили склады и теперь тоже щеголяли в английских мундирах. Выдавая себя за деникинцев, они грабили села, убивали торговых и крестьян, добавляя «жуткой славы» Белой армии.

Но и без этого сами белогвардейцы оставляли о себе нелестные впечатления.

Врангель продолжил: « Штаб армии сложил с себя полномочия продовольственного обеспечения войск, приведя её к «самоснабжению». Война стала средством наживы. Каждая честь спешит захватить побольше. Армия превратилась в торгашей и спекулянтов. Все это дало большевистским агитаторам возможность продолжить в тылу армии их разрушительную работу. Население, ранее встречавшее нас с искренним восторгом, исстрадавшееся от большевиков, вновь испытывает на себе ужасы грабежей насилия и произвола. И как следствие – развал фронта и восстания в тылу».

Войска, писал Врангель, отступают хаотично. Все вокзалы и составы забиты, в основном, спасающимися от большевиков семьями офицеров. Никаких мер к их эвакуации принято не было. И все они в буквальном смысле голодают и замерзают. Люди, вследствие непрерывных переходов и распутицы, переутомлены до крайности. Лошади изнурены совершенно, артиллерия и обозы сплошь и рядом бросаются. Боеспособность большинства частей совершенно утеряна.

«Вот горькая правда. Армии как боевой силы нет».

Снова взглянув в зеркало, барон в первую секунду себя там не увидел. И меня тоже нет, вздохнул он. Никого нет. И не будет. Победу, порой, легко добыть, и так же легко потерять. Одной совести и честности для виктории мало. Нужно еще уметь смотреть вперед. Эх, Антон Иванович, святой человек. До сих пор верит, что можно всё исправить. А я не верю. Но не сдамся, продолжу борьбу, потому что я солдат. И буду до конца подчиняться Главнокомандующему, какие бы чувства к нему не испытывал.

Петр Николаевич вызвал своего ординарца Рябинина. Высокий, всегда подтянутый, белокурый капитан в возрасте Христа был родом, как и барон из Ковенской губернии. После соглашения большевиков с немцами, губерния стала территорией Литовской республики, что крайне возмущало обоих. Рябинина, тезку барона, привел к Врангелю начальник штаба генерал Шатилов, когда Петр Николаевич получил новое назначение и решил поменять почти всё свое окружение, в том числе адъютантов и ординарцев. Прежний его посыльный был замечен в связях с «самостийниками» Кубанской Краевой рады, а потому барон решил с ним расстаться.

Казачьи «самостийники» губят белое дело, считал барон и всячески с ними боролся. Одного из тех, кто сеял смуту среди казачества, призывал к созданию отдельного государства «Великого казачьего воинства» приказал расстрелять. Чем они лучше хохлов, обезумевших на почве самостийности? Ничем, был уверен барон. Но время было упущено.

Врангель уже докладывал Деникину, что «продолжение борьбы возможно лишь опираясь на коренные русские силы». Бороться под знаменем Великая, Единая и Неделимая Россия казаки больше не будут. И единственное знамя, которое соберет их – борьба за права и вольности казачества. Эта борьба ограничится лишь очищением от врага казачьих земель».

Генерал Павел Николаевич Шатилов представил Петра Рябинина как отважного офицера, вместе с ним участвовавшего в Манычской операции, когда многотысячной красной группировке был нанесен сокрушительный удар. Правда, Шатилов умолчал, что Рябинин вместе с ним был в карательном рейде против чеченцев, укрывавших красных в селе Гойты и не хотели их выдавать. Произошло сражение, в котором чеченцы победили. Павел Николаевич не любил об этом вспоминать, а Врангель ему об этой «неудаче» не напоминал.

Некоторое время Врангель сомневался, брать ли ему к себе в ординарцы Рябинина – одно дело боевой офицер, другое – штабной, вестовой, фактически человек «на побегушках». Но капитан быстро освоил свои новые обязанности, четко и быстро выполнял поручения командующего, а потому получил его расположение. Единственно, что не нравилось Врангелю, что ординарец постоянно курит. Без папиросы во рту его трудно было застать.

Вот и теперь он вошел в штабной вагон, обмахивая себя от табачного дыма.

–Генерал Шатилов у себя? – спросил барон ординарца, так же как и он, не спавшего всю ночь. Если начальник бодрствует, даже дремать нельзя, считал Рябинин.

Вопрос был скорее риторическим. Начальник штаба квартировал в соседнем вагоне. В гостинице, забитой беженцами, раненными и больными тифом, поселиться было невозможно. К тому же постоянные разъезды вынуждали постоянно находиться в поезде.

–Так точно, ваше превосходительство!– ответил ординарец, одергивая английский френч, поправляя Георгиевскую ленту на нагрудном кармане. Он с ней никогда не расставался, считал, что она хранит его от пули.

–Будьте готовы, господин капитан, сим же утром, немедля отвезти рапорт Главнокомандующему генералу Деникину в Таганрог. И еще некоторым офицерам, коих я вам укажу.

–Слушаюсь, ваше превосходительство.

–Имейте в виду, рапорт очень личный и не должен попасть с чужие руки, тем паче к большевикам.

–Не беспокойтесь, Петр Николаевич, всё сделаю как надо.

Врангель привык, что ординарец иногда позволяет себе фамильярность, называть его лишь по имени отчеству. С другой стороны – скоро все мы, думал он, кто выживет, станем цивильными и пора уже привыкать обходиться без «военных церемоний».

Когда Рябинин ушел, барон продолжил писать рапорт. Он, конечно, уведомил Главнокомандующего, что лично наладил снабжение Добровольческой армии, начал создавать узлы сопротивления, провел мобилизацию в удерживаемых селах и станицах. В то же время, подчеркнул, что меры эти уже запоздалые.

Затем по пунктам обозначил свои предложения: в первую очередь необходимо выбрать основное направление, где сосредоточить «главную массу сил». Эвакуировать учреждения из Ростова и Таганрога, часть из них расформировать, а «бездельников погнать на фронт». Обеспечить безопасность семьям офицеров, вывезти их в безопасное место. Принять жесткие меры для борьбы с произволом, грабежами и пьянством, разлагающими армию. Отдать под суд, невзирая на чины и боевые заслуги тех, кто этому подвержен. Наладить, наконец, работу контрразведки и уголовного розыска, объединить их в пределах армии в руках главнокомандования. И, конечно, подчинить командованию армии всех без исключения начальников железных дорог, чтобы не было замедления в транспортировке войск, снаряжения, продовольствия.

Снова вызвал Рябинина. Попросил крепкого чаю. Не удивился, что индийский колониальный напиток уже был ординарцем заварен и даже приготовлены бутерброды с пресным кавказским сыром. Обычно по утрам барон старался ничего не есть, «чтобы быть налегке», но теперь съел все бутерброды, запил двумя стаканами крепкого ароматного чая. Чем закончить рапорт? Решил идти до конца.

«Если предложенные мною мероприятия не будут признаны необходимыми полностью и безотлагательно, то учитывая грозное положение на фронте, я не считаю возможным нести на себе ответственность командования Добровольческой армией».

Фактически это был ультиматум. Так рапорт расценил начальник Штаба генерал-лейтенант Шатилов, который тоже не спал в эту ночь и явился к командующему сразу же, как тот его позвал через адъютанта майора Краснова.

Прочитав послание, Павел Николаевич покачал головой:

–Не видать нам, Петр Николаевич, счастливой старости. В лучшем случае, мы закончим свои дни на галерах. Но скорее всего, нас расстреляют или большевики, или лично Главнокомандующий Деникин.

Он поставил свою подпись под рапортом.

Врангель на грустную шутку никак не отреагировал. Помял подбородок, о чем-то задумавшись.

–Пожалуй, это будет с моей стороны слабостью, если сей рапорт привезет Деникину мой ординарец. Нет, я сам, лично, глядя в глаза Главнокомандующему должен его ему вручить. А вот копии…Копии пусть Рябин отвезет помощникам Деникина генералам Романовскому и Лукомскому, чтобы они тоже воздействовали на Главнокомандующего. Но так, чтобы Антон Иванович об этом не узнал.

–Узнает, – ответил Шатилов. – И скажет, что Врангель сделал это с целью дискредитации его политики и стратегии.

–Решено, Павел Николаевич, – сказал, как отрезал Врангель.– Прикажите сделать копии и отправляйте в Таганрог Рябинина.

2

Аэроплан «Лебедь XII», захваченный недавно у большевиков, стоял на ровной поляне, готовый к взлету. На его хвосте и фюзеляже по-прежнему красовались красные звезды. Летчик, с подходящей для авиатора фамилией Коршунов, сидел в передней кабине, ожидая пассажира. Солдаты, которые по команде должны были запустить винт «летающего жука», ходили вокруг биплана, проверяли на прочность его крылья. Коршунов их отгонял, не стесняясь в выражениях. Ранее он служил в 5 авиаотряде комкора Бориса Думенко, его взяли вместе с аэропланом под Ростовом, когда чинил в ангаре французский двигатель «Сальмсон» на первом русском боевом разведчике-штурмовике. Вошедшие в большой сарай добровольцы вскинули на него винтовки, а он только отмахнулся: «Помогите лучше, винт на 12 часов поставьте».

Давид Коршунов был фанатиком аэропланов, работал вместе с конструктором Лебедевым, создавшим этого «Лебедя» по образцу немецкого биплана, но привнеся в него немало своих «доумок», как он говорил. Ему было без разницы с кем и у кого воевать, лишь бы летать. Но на допросе в белой контрразведке сказал: «Мне надоело находиться в рядах красных проходимцев, грызущих друг друга как тараканы в банке». По его словам, комкор Борис Думенко арестован вместе со своим штабом якобы за убийство комиссара корпуса Микеладзе и за подготовку антибольшевистского мятежа. «То, что Думенко критиковал Троцкого за насаждение в Красной армии жесткого контроля комиссаров над командирами, это правда,– сказал Коршунов. – Сам слышал. Говорил, что они только сидят в штабе и пишут приказы. Толку от них, как от попов на сенокосе. Только болтать. Ходят слухи, донос написал на него некто Буденный, за то что Думенко его высек за изнасилование какой-то гражданки подчиненным ему солдатом».

Пассажиром был ординарец Петр Рябинин. Начальник штаба Шатилов посчитал, что только аэропланом можно быстро доставить в Таганрог копии рапорта командующего, тем более что море штормило. По прибытии в город он должен был не «лезть напролом» к Романовскому или Лукомскому, а действовать через их адъютантов, хорошо знакомых Рябинину. Ему даже выделили немалую сумму, чтобы «подмаслить» адъютантов, дабы они, минуя своих начальников, не донесли Деникину о копиях рапорта. Хотя это и было исключено, ведь субординацию штабные офицеры соблюдали как божью заповедь, но чем черт не шутит.

К аэроплану Рябинина, одетого в танкистскую кожанку, которую как форму одежды присвоили себе комиссары, сопровождал адъютант Шатилова подполковник Николай Краснов. У него была, по мнению Петра, нехорошая привычка: брать собеседника под руку и шептать ему что-то прямо в ухо. Вот и теперь подполковник попытался это сделать, но Рябинин высвободился. Понял, что у адъютанта есть, что ему сказать. Остановились в двадцати саженях от биплана, у высокого клена, окутанного декабрьским туманом.

–Вот какое дело, капитан, – начал подполковник, но Рябинин его прервал:

–Биплан ждет, туман сгущается, говори, Коля, прямо что нужно.

–Ты ведь знаешь о чем речь в рапорте?

У барона Врангеля была привычка громко диктовать себе то, что он пишет. Находившийся в купе рядом со штабом ординарец не мог не слышать командующего, и Краснов это понимал. Подполковник же снимал копии с рапорта и тоже был в курсе всего.

–Какая тебе разница?

–Если Главнокомандующий узнает, что копии попали к его помощникам, прежде, чем рапорт вручит ему сам Врангель, он расценит это как провокацию против него, как заговор, как мятеж. Понимаешь?

–Предположим.

–Антон Иванович не простит этого Петру Николаевичу, снимет его с командования Добровольческой армией, отправит в отставку, в лучшем случае сошлет на английском транспорте в Константинополь. А вместе с ним начальника Штаба генерала Шатилова. И я, и ты останемся не у дел. Тогда уже нечего будет «предполагать». Красные давят со всех сторон, Донская, Кубанская, Терская армии в полном раздрае и не могут оказывать должного сопротивления. Да и не хотят. У них одна мечта – самостийность, сохранить свои независимые от командования и России республики. На одну лишь Добровольческую армию надежда слабая, это, кстати, сказано в рапорте. Останется одно – и нам бежать в Константинополь. А там что? Пустота, забвение, без денег и всякой надежды.

–Не верю, Коля, что ты не сколотил себе кубышку на черный день. Когда донцы уходили из Ильинского, был взорван Торговый банк. Там многие славно поживились. И белые, и красные не стреляли друг в друга, набивали карманы. Ты же ведь тогда, помнится, командовал отрядом снабжения Донской армии и задержался в Ильинском.

–А ты с марковцами прикрывал отход донцов и тоже был недалеко от банка.

Да, тогда удалось захватить часть средств «ростовщиков», не пожелавших помогать ни белым, ни красным. Но все они пошли на нужды армии, Рябинин не взял себе ни копейки. Он гордился своей честностью. Возможно, зная его не только боевые, но и человеческие качества, Шатилов и рекомендовал Петра генералу Врангелю в ординарцы. Именно в те дни, командуя еще Кавказской армией, барон объявил беспощадную войну «мародерам грабителям, невзирая на заслуги». По его приказу были казнены несколько десятков мародеров, в том числе офицеров. Уже тогда Врангеля первыми прозвали «черным бароном» сами добровольцы и казаки, а не большевики.

Рябинин не стал развивать тему разграбленного банка.

–Ладно, что ты конкретно хочешь?

–Копии рапорта не должны попасть в руки помощникам Деникина, прежде чем сам рапорт Врангель не вручит Главнокомандующему.

–Ты с ума сошел, Коля? На что меня подбиваешь, на измену?

–Я не хочу, чтобы из-за конфликта двух генералов окончательно развалилось наше Белое дело.

–Оно уже почти развалилось, красные идут лавиной. Только Петр Николаевич может остановить разброд среди казачьих формирований, собрать их все в один кулак под знаменем Добровольческой армии. Еще есть шанс, а ты…

И вдруг сам схватил Краснова за воротник английского френча с черными, с белой окантовкой корниловскими погонами. К нагрудному карману подполковника была приколота Георгиевская лента, она отлетела. Приблизил к себе:

–Что ты, Коля, хочешь, чтобы я съел два пакета, адресованные Романовскому и Лукомскому, а сам застрелился?

–Да отпусти же, солдаты смотрят. Приземлишься в Покровском, это в 20 верстах от Таганрога. Отсидишься у купца Яниса Калныньша, его дом самый большой в поселке, найдешь. Он хоть и латыш, но свой, еще не сбежал. Большая редкость, чухонцы теперь все за большевиков. Так они, видите ли, за свою свободу воюют, которую им немецкий шпион Ленин дал. Упертые пленные большевики твердят, что их вождь не шпион и денег от кайзера за переезд из Швейцарии в Россию через Германию не брал. Может, и не брал, только услуга – те же деньги. Революционные матросы, радостно встречавшие Ленина на Финляндском вокзале, узнав, что он приехал «делать пролетарскую революцию» с помощью германцев, его чуть не повесили, там же на вокзале. Вовремя дружки – социалисты и эсеры его увезли, на броневике.

–Ты мне собираешься и дальше про Ленина рассказывать?

И все же капитан внутренне согласился с Красновым, сейчас не время вбивать окончательный клин между Врангелем и Деникиным. Но он же не может не выполнить приказа!

–Приказ ты выполнишь, – словно уловив его мысли, сказал Краснов, – но опоздаешь с его выполнением всего на день. Ровно столько тебе понадобится, чтобы на своих двоих добраться до Таганрога. Не понял?

–Нет,– честно признался Рябинин.

–Вот ведь, право, какой у тебя неорганизованный ум.

–Выбирай выражения. Мы с тобой в одном училище строем ходили, и я не посмотрю что ты…

–Самолет сломается и вы сядите в Покровском, – перебил Краснов. – Латыш предупрежден.

И предвидя очередной вопрос, добавил:

–Авиатор Коршунов тоже. Будет артачиться, не церемонься с ним.

–Пристрелить, что ли прямо в воздухе? Я, вообще-то, господин подполковник, управлять аэропланом не умею.

–Всему рано или поздно надо учиться, ха-ха. Шучу. Коршунов артачиться не станет, за копейку змею оближет, он уже получил энную сумму.

–А ты не боишься, что Коршунов?…

–Боюсь, Петенька, конечно боюсь. Как только сядите в Покровском, ликвидируешь его.

Ответить Рябинин не успел, авиатор так громко закричал им, что еще немного и мотор, который грели всю ночь, не заведется, что солдаты без его команды крутанули винт биплана. «Лебедь» взревел сразу, словно не милая птичка, а разъяренный хищник.

Ординарец бросился к аэроплану, влез в кабину, в которой уже приходилось бывать во время нескольких аэроразведок. Биплан, поднимая пыль, побежал по выровненной солдатами дорожке, резко взмыл в молочное небо.

Подполковник Краснов помахал рукой: «Счастливого полета, Петенька, жаль, что и ты окажешься лишним в этой битве титанов».

3

Туман оказался низким, облака неплотными. Сквозь них пробивалось солнце. Каждый раз, когда вылетали на разведку в такую погоду, Петр удивлялся и восхищался чудесному преобразованию: внизу все тускло, безвыходно, беспросветно, а потом раз и мир становился ярким, большим, радостным. Ни о чем плохом и думать не хотелось. На душе светло и легко. Недаром, этот странный тип Коршунов, так любит свой аэроплан. Он как греческий бог Харон перевозит души из одного мира в другой.

От мысленного упоминания Харона, Рябинин поежился: неудачное сравнение, в загробный мир ему еще рано. Вот только генералы расстраивают. Белое дело висит на волоске, а они грызутся между собой. Прав Краснов, нельзя сейчас их еще раз сталкивать лбами. Хоть как-то нужно повлиять на «битву «титанов», как выразился подполковник. Видимо, не сам он додумался, куда ему. Наверняка начальник Штаба Шатилов, друг и помощник барона так решил. Другу можно всё. Почти всё.

Капитан нащупал под плотной кожанкой и свитером два пакета для помощников Деникина. В кармане находилась записка от Шатилова Главнокомандующему: барон Врангель просит принять его в таганрогской Ставке для важного доклада. Записка была как бы оправданием срочного вылета ординарца в Таганрог. Мол, по телеграфу передать сие сообщение нельзя, могут перехватить красные и, зная маршрут барона, устроят против него теракт. Кругом полно агентов большевиков, которые за мешок муки сатане душу продадут. А красные и есть черти, только рядятся в одежды херувимов. И серая масса идет за ними. В белых она видит свое несчастное прошлое и думает, что красные принесут им счастье. Наивные люди. Начавший с крови, на крови не остановится.

Эта записка была «пустышкой», видимо написанной Шатиловым в присутствии Врангеля. Интриги не только между Деникиным и Врангелем, но и в окружении самого барона. И он, капитан Рябинин, преданный генералу ординарец, боевой офицер, ни разу не изменивший присяге, в этом участвует.

Летели вдоль Курско – Харьковско – Азовской железной дороги. Над Иловайском начался сильный ветер. Заштопанные во многих местах крылья биплана тряслись так, что казалось, они отвалятся. Петр мысленно крестился, хотя набожным никогда не был. И вообще, с религией у него было странные отношения: в церкви, если все же иногда заходил, свечи его часто гасли, листок с молитвой «Отче наш…», который дала ему мать перед уходом на войну, в первом же бою срезало осколком вместе с карманом, где молитва хранилась. Кроме того, Рябинин не верил в «богоизбранность русского народа», мол, муки даны ему для испытаний и укрепления духа. Если так, то это не испытание, а форменное издевательство над русскими людьми на протяжении веков. Нашествие монголов, опричнина, самодурство царей, крепостное рабство.… А сейчас что творится? Брат на брата, сын на отца, дочь на мать, богоизбранный русский на богоизбранного русского.…Это что же за бог такой, если ему нравятся такие «испытания»? Скажи мне кто твой бог, и я скажу кто ты. Правильно писал Грибоедов: горе от ума и нечего пенять на небеса, оправдывая свои глупости. Рябинин верил в провидение, хотя и не понимал что оно такое. Где-то оно там, среди звезд – не мешает, но иногда подсказывает, помогает.

Теперь провидение не подсказывало Петру ничего. Он чувствовал себя деревянным дурачком, в театре кукол. Его используют в своих целях те и другие. И что делать? И приказа барона ослушаться нельзя и выполнить его нельзя. Вернее, можно, Петр Николаевич не глупее Шатилова, но горяч, импульсивен и, порой, непоследователен. Наговорит на Деникина бог знает что, а потом пишет ему письма, заверяя в дружбе и верности. Но, опять же, Краснов, вернее, Шатилов прав – Деникин ему не простит критики «без прикрас». Ладно бы мы побеждали, а то уже почти загнаны в угол, и в такой ситуации «великодушный» обычно Антон Иванович вряд ли будет снисходителен.

Нет, не за себя переживал Рябинин, за Врангеля, в котором он видел единственную надежду на спасение тонущей Родины. Равно как и, несомненно, генерал Шатилов, затеявший этот спектакль. Интересно, что с ним сделает барон, когда узнает о его «фокусе»? А с ним, с Рябининым, осмелившимся не выполнить приказ? Генерала сошлет в Константинополь, а его непременно расстреляет.

Петра вдруг взяла злоба: и на Шатилова, и на Краснова и на авиатора Коршунова. И так ему захотелось пристрелить его прямо в воздухе. Он сам, конечно, разобьется, ну и к лучшему, не надо будет носить на душе грех предателя. Он уже полез за наганом.

В этот момент Коршунов впервые обернулся, указал большим пальцем вниз, крикнул:

–Ряженое! До Покровского десять верст.

Облаков и тумана здесь не было совершенно, словно в летнюю погоду, если бы не ледяной, колючий, будто состоящий из стальных иголок ветер, бьющий в лицо.

Неожиданно облачка стали появляться невдалеке. Несколько раскрылись снежными бутончиками довольно близко. Грохнуло, ослепило. В фюзеляж стукнуло, потом еще раз. Коршунов резко бросил биплан в сторону и вниз, набирая скорость.

Кто бьет? Возможно свои, звезды на аэроплане так и не закрасили, думал капитан. Или большевики. Неужели так близко комиссары подошли уже к Таганрогу? Вроде, на днях их разъезды видели только под Дебальцево. Да, красная конница Буденного несется неудержимой лавиной. Правильно говорит Врангель: Ставку из Таганрога нужно немедленно переносить в Крым. Но Главком не торопится, видно и здесь все делает в пику Врангелю.

Вновь рвануло, уже спереди. Выбило крайнюю правую межкрыльевую стойку. Верхнее крыло наполовину обвисло, держась на материи, потом оторвалось. Ударило в хвостовое оперение, снеся стабилизатор. Аэроплан перевернулся вверх колесами. Давид Коршунов дёргался в кабине, словно к нему подключили электричество, видимо, пытаясь вывезти биплан из штопора. У самой земли ему это удалось. Как это ни странно, аэроплан, несмотря на сильные повреждения, пошел ровно над поверхностью, до которой было не больше ста футов.

От ужаса «воздушных горок» Рябинин даже вспомнил слова молитвы «Отче наш на небеси…» А авиатор Коршунов победно воздел правую руку – мол, видали, какой я ас!

В ту же секунду левое, неповрежденное крыло, и фюзеляж пробили пули. От края кабины Рябинина отлетел кусок фанеры, ударил в щеку, которую обожгло, словно в нее ткнули горящей палкой. Пули попали и в мотор. Из него повалил черный дым. Коршунов обвис, будто его подрубили, а мотор заглох. Теперь был слышен только свист воздуха, рвущегося вдоль «тела» подбитого «Лебедя».

–Эй,– окликнул Коршунова капитан, хотя и понимал, что тот убит или потерял сознание от ранения.

Внизу мелькали домики, сараи. Они становились все ближе. Аэроплан приближался к земле ровно, словно по рельсам.

Петр закрыл глаза. Ну что ж, так оно лучше. Теперь Петр Николаевич не обвинит его в предательстве. Может, еще на его могиле доброе слово скажет. Какая могила? Кто его здесь найдет? Разве что комиссары, которые обстреляли аэроплан и, возможно, убили Коршунова. Найдут и бездомным псам скормят.

Свист воздуха становился сильнее. Будто выходил газ из проколотого дирижабля. Пронеслась мимо церквушка, затем голые, бесснежные плодовые сады. Одним колесом биплан задел конек какого-то, видно, зажиточного дома и, клюнув носом, влетел в открытые ворота просторного амбара, забитого тюками соломы и бочками.

Надо же, успел подумать Рябинин, солому еще не отобрали ни наши, ни комиссары. В последний момент он увидел, как вяло вращающийся винт биплана врезается в перекошенное от ужаса лицо мужчины.

Когда открыл глаза, не сразу узрел белый свет. В кабине и во рту была солома. Очки заляпала кровь. Провел рукой по груди, проверяя целы ли ребра, она стала красной и липкой. Аэроплан, врезавшийся, видно, в плотный тюк соломы, смяв перед этим хозяина амбара, вошел в стену, оба его левых крыла отвалились. Из мотора шел уже не черный, сизый дым. На авиаторе Коршунове лежало изуродованное тело несчастного селянина. Глаза его были выпучены как у вареного рака, сломанная челюсть съехала в сторону.

В окопах Рябинину приходилось видеть и не такое, но теперь в мирном крестьянском амбаре, ему стало не по себе. Бывает, всё зависит от места. На фронте изуродованные трупы не вызывают никаких эмоций, а вот от покойников в гробу бросает в дрожь.

Он еще раз осознал, что жизнь человека мимолетна, подвержена самым неожиданным обстоятельствам и может закончиться в любой момент.

Пережив страх смерти, теперь смерти Рябинин уже не хотел. Только так и можно научиться ценить жизнь.

Давид Коршунов оказался жив. Капитан хотел проверить у него пульс на шее, но тот застонал, потом повернул голову:

–Да снимите же с меня эту гадость.

Труп хозяина амбара Рябинин стянул с кабины за ноги. Тот упал на землю, переломился пополам, будто в нем не было скелета. Авиатор попытался выбраться из кресла, но вскрикнул от боли.

–Видно, ногу перебило,– сказал он. – Не пойму только левую или правую.

Капитан влез на фюзеляж со стороны мотора, попытался вытащить Коршунова, но он обо что-то зацепился.

–Вам помочь? – раздался детский голос.

В воротах ангара стояла девочка лет 13-14 в длинной красной, в мелкий синий цветочек юбке, белой кофточке с длинными рукавами. На шее было несколько бус с крупными и мелкими разноцветными камнями.

–Здравствуй,– сказал Петр.

–Лабден, здравствуйте.

–Где твои родственники? – спросил капитан, не придумав ничего лучше.

Девочка кивнула на «смятый» труп мужчины. Она была совершенно спокойна и невозмутима.

–Это Янис, мой дядя. Мани сауц, я Илга.

–Янис? – спросил капитан, подозревая невероятное.

–Да, Янис Калныньш, я Илга Калныньш.

Не веря ни девочке-латышке, не своим глазам, спросил:

–Это село Покровское?

–Да. А это красный аэроплан? А как он называется? Вам помочь?

Сразу три вопроса к ряду от невозмутимой девочки, не относящиеся к гибели ее дяди Яниса, поразили Рябинина.

–А где твоя мама?

–Она умерла от тифа, тети воюет.

Хотел спросить за кого, но в данном случае это было бы бессмысленно.

–Так ты одна здесь?

–Теперь одна. Помочь?

Не дожидаясь ответа, Илга подбежала к аэроплану, влезла на фюзеляж, ухватила Коршунова за воротник, потянула. Да так сильно, что Давид захрипел. Видно, девочка была привычной к тяжелому крестьянскому труду, а потому имела немалую силу.

–Удушите, черти! – воскликнул авиатор.

–Он ругается, – сказала девочка, схватив Коршунова теперь за руку.

Капитан все еще удивлялся невозмутимости юной латышки.

–Не бойся, мы свои, белые. Я вестовой барона Врангеля. Слышала о таком?

–Конечно. Все знают черного барона. Чуть что, головы отрубает.

–Ну, это, сочиняют, он справедливый и добрый.

Сказал и внутренне вздохнул: добрый, разумеется, если хорошо поискать. Но справедливый, это правда. С точки зрения своей справедливости.

–Тебе не жаль своего дядю? – спросил он.

–Жаль,– ответила Илга. – Только зачем теперь горевать, раз он уже мертв. Ничего ведь не исправишь. Он уже с мамой и оба смотрят на нас. Ну что же вы, я одна не вытащу такого медведя.

Да, подумал Рябинин, сколько раз сталкивался с прибалтийской холодной непробиваемостью, но такое встречал впервые. А-а, вдруг догадался он, у девочки не все в порядке с головой, видно ее рассудок помутился после смерти матери.

Коршунова с трудом вытащили из аэроплана, отнесли в дом. Здесь нашлись йод и бинты. У авиатора оказалось рассечено пулей правое бедро, причем сильно. Девочка по-взрослому, без разговоров и опять же при полной невозмутимости обработала рану, перебинтовала её. Затем принесла штоф с какой-то настойкой, наполнила высокий фужер, протянула авиатору:

–Луудзу, пейте.

–Что это?

–Не бойся, не отравят, – ответил за латышку Рябинин. – Мы в гостях у того самого Калныньша, к которому и летели. Только он нас так нетерпеливо ждал, что сам на винт намотался.

Поняв, что черный юмор теперь не к месту, капитан сам поморщился от своей шутки. Но девочка восприняла ее спокойно.

– А я в чудеса не верил, – сказал Рябинин.– Нет, провидение все же существует.

Немного подумав, добавил:

–Все получилось так, как задумал генерал Шатилов: нас вроде как подбили и мы вынужденно сели в Покровском. Только продырявили по-настоящему. Ладно, лечись, Коршунов, а мне пора. Да, возвращаться к добровольцам не советую.

–Почему? – Коршунов выпил настойку, зажмурился: – Ах, крепка и хороша, злодейка. – Он блаженно откинулся на подушках, которые заботливо подложила под его голову Илга.

Говорить или не говорить правду Давиду? – задумался капитан. Убивать, конечно, Коршунова он не собирался. Он сделает все как надо Шатилову, теперь по вполне объективным причинам, но пачкать себя кровью невинного человека, он не намерен. Ишь, подполковник Краснов чего удумал. Он и меня с легкостью ликвидирует при случае, как ненужного свидетеля «битвы титанов». Только Коля глуп, как тетерев. Ведь и сам он теперь лишний свидетель.

И тут Петра озарило: нужно немедленно телеграфировать барону Врангелю о том, что аэроплан сбит, и он не может срочно доставить рапорт помощникам Деникина. Теперь отправиться в Ставку своим ходом. И наплевать на Шатилова вместе с Красновым. Он, ординарец, окажется чист перед командующим. А потом видно будет, рассказать ли барону о «хитростях» его окружения.

Капитан спросил Илгу – есть ли поблизости телеграф? Она ответила, что был на станции железной дороги, в миле отсюда, но работает ли он сейчас, она не знает. «Ни красных, ни белых в Покровском сейчас нет», – добавила она.

–Береги авиатора, как свою…– капитан хотел сказать: как свою девичью честь, но прикусил губу – подобный скабрезный юмор по отношению к несчастной, слабой рассудком девочке явно ни к чему.

Он попросил у Илги какую-нибудь верхнюю одежду дяди, пальто или шубу. Она принесла черное, длинное до пят пальто, которое он надел поверх кожаной куртки. Про лошадей даже не спрашивал, наверняка их мобилизовали для фронта казаки или добровольцы. Казаки без лошадей, которых не хватало, порой вообще отказывались воевать.

Положив наган в карман пальто, Рябинин направился к выходу.

Но дверь распахнулась и в дом ввалилась группа довольно молодых людей в юнкерских, кадетских шинелях и фуражках. Двое, самые старшие, были в черных флотских бушлатах. По виду – младшие морские офицеры. У одних были винтовки, у других наганы. Самый высокий, под два метра ростом кадет, держал маузер. По возрасту, он давно перерос кадета. Петр сразу окрестил его Гулливером.

–Что, красные свиньи, попались? – злорадно произнес он и захохотал.

Его поддержали остальные.

–Они не красные, белые, – сказала Илга. – Тот, что на кровати – авиатор, в пальто моего дяди – вестовой Врангеля, черного барона. На станцию собирался.

–Вот как? – Гулливер подошел к капитану, принялся близко рассматривать его, словно имел плохое зрение. – А на биплане звезды.…Как-то вы, господа, невежливо с хозяином. Вот, отроковицу сиротой сделали.

Повернувшись к захмелевшему Коршунову, щелкнул каблуками:

–Позвольте представиться, Борис Моисеевич Пинхус-Логвинский, предводитель ордена «Зеленое братство».

–Какого ордена? – удивился Петр. – Из евреев?

–Что же вас это так удивляет, господин вестовой, теперь евреи перевернули мир. Лёва Бронштейн вон, какую армию создал, гонит вас, как казак плешивую овцу.

–Казаки овец не гоняют.

–Да, а кого они гоняют, может, лягушек на грядке? Раздербанили казачки белое дело, растащили по своим куреням и сидят там, как выжлецы неблазные. А кто позволил? Правильно. Деникин, Врангель, Краснов, Покровский, Угалай. Остальные генералы не в счет, так мелочь на арене истории.

–Я так понимаю, ваш орден не согласен с политикой верховного командования.

–Правильно понимаете…э.

Рябинин представился.

–Правильно понимаете, господин капитан. Мы считаем, что Деникин, Романовский, Лукомский, Шатилов, Кутепов, Шкуро, Покровский и, конечно, ваш хозяин Врангель должны уйти с политической и военной сцены.

–А Краснов?

–Он прагматик, а не фанатик. С немцами не погнушался торговлю завести. Свою выгоду не упустит и Деникина не любит. Но придет и его время покинуть сию сцену.

–И кто же останется, позвольте спросить? Вы?

– Я всего лишь предводитель ордена. Великий магистр «Зеленого братства» – сын великого князя Николая Николаевича герцог Сергей Георгиевич Лейхтенбергский.

–А вы, получается, княжеские сыновьята.

–Братья! Равноправные члены ордена!

Врангель состоял с великим князем в переписке, поэтому ординарец знал о Николае Николаевиче, его семье. Герцог был пасынком князя, а не сыном. Петр заметил это «предводителю».

–Это не имеет значения, – вскинул кучерявую как у Троцкого-Бронштейна, голову Гулливер. Главное, что мы имеем покровительство на самом верху.

–На каком «верху», которого давно нет? Деникин не позволяет князю даже возглавить Южный фронт, боится, что это вызовет недовольство среди «левых» офицеров.

–Именно! – воскликнул «предводитель». Он положил маузер на столик возле кровати авиатора. – Деникин – слепец, Гомер! Не видит достойных командиров, а назначает на ответственные участки фронта кого ни попадя. От того Белая армия и терпит поражение. Буденный уже под Горловкой, Егоров, разбивший Май Маевского, у Александровки, товарищ Шеин давит с востока, Жлоба с юго-востока. Скоро возьмут Таганрог, куда вы держали путь. Так ведь?

Рябин изумился осведомленности «зеленого предводителя» о положении на фронтах. Молокососы, а в обстановке разбираются не хуже, чем штабные.

–Так это вы наш аэроплан обстреляли? – спросил капитан.

–У нас нет пушек. Пока нет. Мы видели, как по вам палили. Наверняка ваши же и стреляли. Кто ж с красными звездами по тылам Деникина летает? Ха-ха. А, понимаю, конспирация.

–Ваш орден поддерживает большевиков?

–Нет! – воскликнул Гулливер.– Нет и еще раз нет! Большевики – это иуды. То, что они взяли Зимний дворец, ладно, мало кто придал значение, «временщики» всем надоели, их еще Корнилов собирался арестовать. Но всеобщий бардак не позволил ему подтянуть войска к Петрограду, где Советы солдатских и рабочих депутатов захватили большевики. И он махнул рукой, сдался Керенскому, не пошел до конца. Ленин через несколько месяцев этим воспользовался. Главное, коммунисты вместе с эсерами разогнали Учредительное собрание и тем самым устроили в России кровавую бойню! Хотя…империя покатилась под откос после свержения царя. Русский человек без царя в голове – беспощадный бунтарь и разрушитель.

–Ленин отделил от России чухну и ляхов, – сказал юнкер, за ремнем которого торчали две гранаты Рдултовского. – Теперь ляхи воюют против них. А вот чухна за большевиков. Керенскому надо было самому дать им свободу, тогда бы…

– «Тогда бы…» – передразнил юнкера кадет-коротышка, его шинель касалась пола. – Тогда бы на носу выросли грибы,…Что ты такое говоришь, Пряхин! Никакой свободы инородцам! Немцы давно мечтали уничтожить Россию. Но хуже всех шведы. Это через банки Стокгольма шли немецкие деньги на содержание красно-жидовских газетенок и их вождей. Через шведский порт немцы переправили большевистских бандитов в Финляндию, потом в Россию.

–Ого, какие познания! – в очередной раз удивился Рябинин. – Так за что же вы выступаете? – Петру даже стал интересен разговор с «сыновьятами». Правда, среди них были флотцы, а с этими нужно держать ухо востро. Они юмора не понимают.

–Мы хотим установить в России честный, конституционный порядок, – ответил Гулливер.

–Все хотят, – пожал плечами Рябинин. – В том числе большевики. На словах. Но слов мало. Нужны дела, чтобы люди поверили.

–Верно! А что получается? Землю крестьянам, фабрики рабочим, мир народам. И красные и белые твердят это в один голос, только каждый по-своему. А на деле людей грабят, убивают и те и другие! И никакого мира!

С этим трудно было не согласиться. Врангель ведь и писал в рапорте, что армия превратилась в грабителей и спекулянтов. И расстрелы неоправданные случаются, несмотря на директиву Деникина « о гуманном отношении к пленным». Понятное дело, берут в плен и тут же вливают в свои ряды. А где взять других? Так и кочуют бойцы от белых к красным и наоборот. Недавно, во время Манычской операции несколько тысяч большевиков взяли и почти все согласились воевать за «кадетов», как они говорят.

Вперед вышел моряк в черном бушлате, с взведенным наганом. На кожаном «двузубом» ремне висел отличный кортик, явно ему не по рангу.

–Жид Маркс науськал жида и немецкого шпиона Ленина стравить капиталиста с рабочим, – сказал он, наморщив лоб. Морская фуражка держалась на самой его макушке. – А что касается экономики, главное противоречие экономического учения немецкого еврея в том, что прибавочная стоимость товара зависит не только от стоимости труда рабочего. Маркс не учитывает совершенствование средств производства и…

–Настоящее и будущее определяется единством и борьбой противоположностей, – встрял другой начитанный моряк, – а так же их гармонией, но без борьбы на уничтожение, на основе морали, нравственности, созидательного труда и развития общества.

–Да подождите вы, со своим Марксом, – оборвал их Гулливер.

–Закон единства и борьбы противоположностей вывел Гегель,– обиженно уточнил флотец. – Он же…

–Замолчи, Афанасий, в ухо дам.

–Ну вот, как что, сразу в ухо. Поговорить не дают.

«Предводитель» указал маузером на моряков:

– Кстати, позвольте представить: мичманы Ефрем Панин и Даниил Каманин, наши, так сказать, идеологи.

–Это я уже понял, что идеологи, – кивнул Рябинин. В военном училище курсантов знакомили с общими «разрушительными» постулатами материалистической философии Маркса. А Гегеля, так разбирали «по косточкам».

Начитанные «братья», усмехнулся про себя капитан, только в голове каша. Впрочем, у кого ее теперь нет.

–Ладно, пофилософствовали и будет. – Пинхус понюхал бокал с недопитой Коршуновым настойкой, опрокинул ее в рот. – Забористая. Вы ведь, господин капитан, на станцию торопились. Вероятно, чтобы передать сообщение барону Врангелю о постигшей вас неудаче. Напрасно бы утрудили себя. Телеграфист, подлец, пропил электромагниты и передающий ключ. Кому они понадобились в этой глухомани, ума не приложу.

–Мы его, того, – заржал коротышка, – догола раздели, вывалили в пуху из подушки и взашей вытолкали, ха-ха. Как в романе, читали?

–Господину капитану должна быть ближе книга немецких сочинителей (опять немцы, о, боже) Бюргера и Распе о приключениях барона Мюнхгаузена. Вашего барона Врангеля, большевики прозвали Мюнхгаузеном. Белое дело на крою пропасти, а он все шлет Главкому Деникину свои памфлеты и фантазии на тему: как спасти Добровольческую армию. Смею предположить, что у вас под пальто очередное такое донесение Деникину. Нет? Ха-ха.…И еще какая-нибудь записочка для отвода глаз. Верно?

Э-э, нет, подумал Рябинин, этот «предводитель» на провидца не похож. Ответ может быть только один: он знал, что мы сядем в Покровском, то есть, кто-то «слил» дурацкому ордену информацию. Но кто? Генерал Шатилов не хочет усугубления конфликта «титанов», поэтому решился на этот сомнительный шаг, но чтобы пойти на подлость, отправить ординарца барона в ловушку? Нет, начштаба не мог. Знал о рапорте подполковник Краснов и…штабные писари, которые снимали с него копии. Или все же Краснов не исключается. Вот почему Гулливер такой наглый и осведомленный. Но для чего понадобилось ставить в известность этих бандитов? Только с одной целью: чтобы копии рапорта попали к большевикам. Сюда они пока не дошли, вот и расчет на «зеленых». Говорят, что ни за белых, ни за красных, значит, за тех, кто больше платит. Комиссары много дадут, чтобы разнести по всему свету, документально подтвержденный, конфликт генералов Белой армии. Тогда Англия окончательно перестанет помогать добровольцам, будет продолжать давить на Деникина – заключить мирный договор с большевиками. Зачем им это надо? Вероятно, думают, что новая, нищая власть Советов отдаст и продаст им все, лишь бы удержаться наплаву. Ленин ведь отдал в Брест-Литовске русские территории по требованию немцев, так как понимал, что иначе его марксистскому режиму конец. Задумаются и французы, которые все еще не отказывают в помощи армии Юга России. Правда, небезвозмездно: во Францию регулярно идут транспорты с зерном. Союзнички просто так ничего не делают. Но как это ни печально, теперь только на них и надежда.

Всё это промелькнуло в голове капитана, он привык мыслить и рассуждать быстро, как и положено ординарцу великого генерала.

Перекошенное смехом лицо «предводителя» напомнило Рябинину физиономию немца, в которого он воткнул штык под Верденом. В предсмертном ужасе и от боли его гримаса напоминала улыбку висельника на эшафоте. В Первую мировую капитан, а тогда еще поручик, воевал в Русском экспедиционном корпусе во Франции. Был ранен, отправлен в госпиталь, затем уже участвовал в прорыве генерала Брусилова. Тот теперь тоже, как и многие фронтовые офицеры, лоялен к большевикам и даже, как говорят, призывает всех «неопределившихся» вступать в Красную армию Лейбы Бронштейна. Что ж, каждый по-своему находит компромисс со своей совестью.

Пинхус протянул руку:

–Давайте, господин капитан, пакеты. Вы же разумный человек и надеюсь, не пойдете на обострение ситуации. Зачем? Вы уже поняли, что мне многое известно, и мы не так просто здесь оказались. Только вот не думали, что вас подобьют реально. Стреляют, не пойми кто, по всему что движется. Бедная Россия. Ну, давайте, не будем терять времени.

Рябинин вынул из кармана наган, на что Гулливер только покачал головой:

–Ни к чему, поверьте. Кстати, даже взвести курок не успеете.

К капитану вальяжно приблизился кадет с гранатами, почесал револьвером нос, потом вдруг, пританцовывая, пропел:

«Я был зачат в обшарпанном подъезде, мой папа был отпетый наркоман, ходил в штанах, что стырил на Приезде, носил в кармане сломанный наган…»

–Уймись, Сеня, – оборвал «брата» Гулливер. – Не обращайте внимания, Петр Николаевич, на самом деле Сеня добрый, образованный мальчик из культурной семьи, папа профессор-латинист, мама…впрочем, неважно.

А дальше произошло то, чего никто не ожидал.

Лежавший до этого спокойно, по виду совершенно осоловевший от выпитой настойки Давид Коршунов, вдруг выхватил у «Сени» из-за пояса гранату Рдултовского, стянул с нее предохранительное кольцо…

–А ну, разбегайтесь, жиды-христопродавцы, а то всех подорву! – крикнул он.

К нему невозмутимо подошел Сеня, опять же приплясывая, пропел очередной куплет:

«Подайте, братцы, мне воды напиться, огнем горит разбитая душа, я понесусь по небу быстрой птицей, туда, где мне не светит ни шиша…»

Под смех соратников вынул из рук Давида бомбу, осклабившись, сказал:

–Она же без запала, тоже мне, авиатор Уточкин, ха-ха.

Сеня наставил на лоб Давида револьвер, взвел курок.

Будь что будет, подумал Рябинин, собираясь наброситься на предводителя «Зеленого братства» и с пола, если получится, положить Сеню, матросов и Гулливера, остальные с винтовками, выстрелить не успеют.

Петр уже напряг мышцы, но латышка Игла с недетской силой обрушила на его голову бутылку с настойкой.

«Молодец, девочка», – успел услышать капитан, потом темнота.

4

Рябинин очнулся от холода и чьих-то довольно отчетливых голосов. Явно подвал. Сбоку из-за зарешеченного окошка-бойницы пробивается тусклый «керосиновый» свет. В желтом сумраке были различимы большие бочки, ручные мукомольные жернова, объемные бутыли, прикрытые дерюгой. Пахло мышами, кислой капустой, прелым сеном. Капитан был связан по рукам и ногам. Голова раскалывалась, гудела.

Рядом, тоже опутанный веревками, спал, по-детски посвистывая, Давид Коршунов. Вспомнив произошедшее, Петр сплюнул: пьяный авиатор хуже взбесившегося козла-провокатора. Гренадер – самоучка, мать его…»

Голоса стали отчетливее, зашелестела бумага.

–Вот, гляди, Пихтус…

–Пинхус. Логвинский.

–Какая разница. Штаб Деникина находится в Таганроге на Греческой улице в доме бывшего судовладельца Звороно, там раньше жил генерал оккупационных войск фон Кнерцер. Но тебе такие подробности ни к чему. Ты и отвезешь туда два пакета от Врангеля, передашь в руки штабному офицеру, если удастся, самому Главкому.

–Я?! Что вы, товарищ Макар!

–Ты, ты, Боря, как самый умный из всей твоей…твоего ордена. Скажешь, что самолет с ординарцем был сбит красными, он и летчик погибли, а ты, как истинный, преданный борец за Белое дело, обнаружил важные пакеты и посчитал своим долгом немедленно доставить их по назначению.

–На пакетах указаны генералы Лукомский и Романовский.

–Но ты-то, простой сподвижник добровольцев, откуда знаешь, кто они такие и где находятся? Вот и отнес их сразу в штаб Деникина. Понятно?

–Понятно, товарищ Макарсон…то есть, товарищ Макар.

–Ну, вот и славно, что, наконец, понял, Бориска. Скандал у беляков будет грандиозный, а если еще и Врангель к тому времени прибудет в Ставку главнокомандующего…

–Вот будет потеха!

–Ты не особо-то веселись. Отдашь пакеты и сразу проваливай. Чтобы лишнего не сболтнуть.

–Товарищ Макар, я…

–Знаю тебя. Хотя, Деникин, может, еще и наградит за такую оказию, а вот Врангель…ха-ха, шомполами по голове и остальным местам. А потом непременно вздернет. Шучу.

–А деньги? Желательно фунтами.

–Сделаешь дело, получишь. У Амирама, что держит табачную лавку у порта. Скажешь, от Макара. Явку наших товарищей в Таганроге, где переоденешься, приведешь себя в порядок, дам тебе перед отъездом. Ты же умеешь водить авто?

–Руссо-Балт.

–Тем более, тебе и карты, вернее, пакеты в руки.

–А что с этими делать?

–Как что? Вестового в расход, летуна оставить.

–Он же гранатой хотел…

–Нечего варежку разевать. Жаль не подорвал вас, зелененьких, ха-ха. Шучу. Авиаторы нынче в цене, ими разбрасываться нельзя. Скоро наши в Покровском будут, пригодится. Дом хороший, крепкий, хозяйство большое. Здесь товарищ Буденный будет жить или товарищ Жлоба, кто первый с армией подойдет. А потом коммуну тут устроим. Крестьянскую. Счастливые крестьянские работницы будут петь и работать, работать и петь. Как у Чернышевского в романе, читал?

–Сны Веры Павловны.…Куда же сироту, Илгу Калныньш?

–Да, с ней сложнее. Племянница белого лазутчика. Что ж, мы ее на перековку отправим. Куда-нибудь в Сибирь, когда Колчака и Семенова там окончательно раздавим.

–Еще вопрос, товарищ Макар. Откуда вам стало известно, что аэроплан с ординарцем сядет здесь?

–Ну, какая тебе разница, Пихтус?

–Пинхус.

–Не перебивай.

–Ладно.

–В штабе Шатилова красный человечек окопался. На немаленькой должности. Или в контрразведке Врангеля, я точно не помню. Большевистская контрразведка из бывших следователей и филеров, четко тайны соблюдает. Только псевдоним знаю – «Шершень».

Рябинин прикусил губу: подполковник Коля Краснов, иуда! Ну а кто еще? Пригрел Шатилов на груди змея. Тоже, поди, фунты за услуги требует. Если выберусь, лично ему горло перегрызу.

–Ладно, пора,– сказал Макар. – Я выписал основные тезисы из копий рапортов генералам. Остальное запомнил. У меня память феноменальная, Пихтус.

На этот раз «предводитель» поправлять комиссара не стал.

–Нужно успеть сдать в набор сей рапорт черного барона, и срочно распространить по всей России, – продолжил тот. – Вот, глядите, граждане, что представляет собой Белое дело, во что оно превратилось! Не армия, а сборище мародеров и спекулянтов! Сам Врангель в этом признается! Двойной удар – я со своей стороны, бомба в штабе Главкома Деникина, с твоей. Информационная мина, которую ты, Бориска, подложишь. Ха-ха! Раз умеешь на Руссо-Балт рулить, тебе свой отдам, сам на коня, и к красным.

–Вы большевиков тоже не любите, а служите им.

–В интересах дела. Нашего, общего!

От бессильной злобы, Рябинин задергал ногами, задел авиатора. Тот проснулся.

–Что, уже утро? – спросил Давид.

–Полночь сверчковая, – зло ответил капитан.– И надо было вам, господин Коршунов, за гранату хвататься! Одно радует, что теперь у вас руки связаны.

–Какую гранату? Ничего не помню.

–Немного же вам надобно для абсолютного счастья, всего глоток настойки.

–Мне вообще пить нельзя,– ответил авиатор.– Врожденная непереносимость алкоголя.

–Я уже заметил.

Рябинин выговаривал Коршунову, но понимал, что вряд ли «беседа» с зелеными братьями закончилась бы добром.

–Что с нами будет? – В голосе авиатора послышался ужас. Видно, он, наконец, осознал, во что вляпался.

–Вы деньги от Краснова в фунтах получили?– спросил Рябинин.

–В фунтах? Каких фунтах? Ничего я не получил. Ваш подполковник и еще с ним офицер, кажется Шаров, сказали, что заплатят мне по возвращении с задания. Мне нужно было только приземлиться в Покровском, отсидеться у латыша и…

–Что «и»? Пристрелить меня?

–Боже сохрани! Зачем?

–А вот вас, господин авиатор, Краснов велел отправить к архангелам.

–Не может быть! Надо же…

–Этот Шаров, из какой службы?

–Понятия не имею. Возможно, тоже адъютант, только кого – Шатилова, Врангеля или какого казачьего атамана – не знаю. У каждого «их превосходительства» с десяток адъютантов, помощников, ординарцев. Словом, дармоедов.

И поспешно добавил:

–Я не вас имел в виду.

Капитан рассмеялся:

–Будет, извинение принято. Мы с вами оба влипли по уши, и даже не знаю, какой исход лучше: получить пулю или продолжать мучиться в бессилье. Чувствую себя полураздавленным тараканом.

–Унынье – грех, господин капитан.

–Вы что же, верующий?

–От моей веры даже чертей воротит. Но в Писании масса мудрых изречений, например…

Однако, «примеров» авиатору приводить не пришлось. В дальнем углу подпола скрипнула дверца, в нее мышкой проскользнула латышка Илга. В руках она держала керосиновую лампу. Еще раз по голове хочет меня треснуть, уже керосинкой? – подумал капитан.

Девочка приблизилась к Рябинину, приложила палец к губам, из кармана достала складной австрийский перочинный ножик. Ловким движением перерезала веревки на его руках, потом на ногах.

–Атваынойзе, извините, – прошептала она. – Я не хотела вас бить бутылкой, но тогда они бы точно вас застрелили. Ваш друг с бомбой…

–Да, не сдержан, что и говорить. Спасибо, Илга, спасительница ты наша. Он больше не будет буянить.

Девочка, словно опомнившись, освободила от веревок и Коршунова.

–К иет?

Давид вопрос понял, но не ответил.

– Почему ты решила нас освободить? – Капитан размял затекшие конечности, которые от недостатка кровообращения плохо слушались.

–Комиссар сказал, что хочет сделать в доме Калныньш коммуну, а меня отправить в Сибирь. Я не хочу коммуну, не хочу Сибирь.

–Да, большевики они такие. Впрочем, эти не поймешь кто. Зеленые, одним словом. Где теперь «братья»?

Девочка сказала, что они напились настоек и теперь спят в комнатах. Моряки долго спорили о чем-то, потом стали приставать к ней. Но она выхватила у спящего «брата» наган, сказала, что всех перестреляет, а себя взорвет гранатой.

–Вот этой бомбой. – Илга вынула из кармана британскую гранату Миллса.

–Ничего себе! – удивился капитан. – Откуда у тебя?

–Когда тут были немцы, они много чего оставили.

–Ну да, понятно. Схрон. И много у тебя…в схроне таких штучек?

–Я. Там еще пулемет, ружья, пистолеты. В погребе, за амбаром, куда упал ваш аэроплан. Братья увидели у меня бомбу, сразу отстали. А моряки тоже напились и подрались. Потом к длинному приехал на моторе комиссар. Он его называл…

–Товарищ Макар.

–Я, да.

–Он уехал?

–Нет. Сказал, что мотор отдаст длинному, а сам на лошади отправится к красным. Где он лошадь возьмет, не знаю, у нас всех забрали. Если только на станции, у коменданта, у него есть, кажется.

Раненная нога Коршунова затекла, ему тяжело было встать. Его оставили в подполе, а Рябинин с Илгой выбрались наверх, в комнаты.

–Ему нужен арстс.

–И еще фунт пряников с горчицей. Показывай дорогу к арсеналу.

–Я. Через окно выберемся, может, не все спят.

Илга оказалась права. Перед ними, словно из-под земли вырос «танцующий мальчик» Сеня. На его пьяном лице играла дурацкая улыбка. Увидев капитана, он щёлкнул пальцами, потом приплясывая и размахивая наганом, выдал: «Я, как и был, остануся бродягой. С глазами синими, улыбкой до ушей. Не пойте мне про рай красивый шнягу, меня оттуда вытолкнут взашей».

–Да, братец, рая ты явно не заслужил, – сказал капитан, собираясь выбить у «танцора» револьвер.

Однако кто-то ударил Рябинина сзади. Опять по голове, сколько можно, подумал он. Падая, еще не погрузившись во тьму, капитан увидел перекошенное злобой, лицо летчика Коршунова.

–Спасибо, летун, – сказал ему «брат» Сеня. – Я бы и сам справился. Тебя приказано беречь, как ценного фрукта.

–Я не летун, а авиатор. И мне не давали указания беречь тебя, танцор.

Палка в руках Давида, с торчащим из нее аршинным гвоздем, вошла точно в глаз Сени. Второе его око, словно от удивления, забегало в разные стороны, изо рта пошла пена, он рухнул к ногам Илги. Видимо, в падении веселый член ордена нажал на спусковой крючок нагана, раздался выстрел. Латышка бросилась в коридор. Коршунов оттянул веко Рябинина, удовлетворенно хмыкнул, забрал его пальто, разбил табуреткой окно, растворился в декабрьском тумане. Оттепель продолжалась.

5

Швейцарский золотой брегет с надписью ««Frangas, non flectes» – сломаешь, но не согнешь, показывал 5 утра. Врангель вызвал генерала Шатилова. Спросил, есть ли сообщение из Таганрога от ординарца Рябинина.