Мария Китар
Тихие отзвуки

От заката до конца слота

После того, как человечество проиграло, всё изменилось. Теперь город затихал с первыми лучами солнца. Тишина густела с каждым часом, и к полудню город казался мёртвым. Алина предпочитала думать о произошедшем не столько как о проигрыше, сколько как о перерождении. В конце-то концов, в её жизни изменилось мало что, она как работала курьером, так и продолжила крутить педали фирменного велосипеда. Просто теперь люди стали созданиями ночи.

Сначала, конечно, был карантин, пострадавших просили не выходить на свет ради их же собственного блага. Но когда половина города не может выйти днём на улицу, это полностью парализует и производство, и сферу услуг, и медицину, и образование. Бороться стали пытаться гораздо позже, когда стало очевидно, что переждать не получится. Проблема, которую власти игнорировали годами, разрослась до катастрофических масштабов. Учёные рассказывали о мутации, загрязнении и смене ареалов обитания. Активисты предлагали применять огнемёты. Ходили слухи о биологическом оружии.

Кто-то боролся, кто-то продолжал бороться прямо сейчас. Алина регулярно видела на улицах людей с мачете, хотя ношение холодного оружия всё так же было запрещено. Но постепенно одна компания за другой объявляла о переходе на круглосуточный режим, а потом и на полностью ночной. Круглосуточными остались некоторые заводы и почти все больницы, теперь они были похожи на бункеры с наскоро заваренными металлом окнами. В этом был свой шарм, но ходили слухи, что скоро пройдёт реконструкция и хотя бы центральным клиникам придадут более эстетичный вид.

Алина тоже выходила на работу с закатом. Летом было тяжелее всего: слишком короткая ночь, слишком большая конкуренция. Но за несколько лет Алина почти привыкла. Как, примерно, и к тому, чтобы перед каждой сменой проверять, во сколько сегодня рассвет, и ставить будильник за полчаса до.

К чему привыкнуть было сложнее всего, так это к темноте. Ночные улицы таили в себе что-то зловещее, и Алина старалась быстрее миновать плохо освещённые переулки. Самым сложным было сохранять бдительность. Зрение притуплялось в полумраке, а слух улавливал каждый шорох, заставляя сердце бешено колотиться. Это было так глупо и так по-человечески: одновременно бояться и рассвета, и темноты.

Алина вывернула на крупную улицу, над головой замерцали разноцветные гирлянды. Не просто ленты с огоньками, огромные анимированные композиции, выпрыгивающие из воды рыбы и распускающиеся цветы. Если Алина не спешила, она всегда останавливалась, чтобы понаблюдать. Вот вроде бы уже наизусть выучила эти зацикленные сюжеты, а всё равно красиво. В этом было что-то обнадёживающее, жизнь изменилась, но что-то хорошее в ней осталось. Городской бюджет наконец-то начал выделять средства на уличное освещение и обновление фасадов. Почти каждую неделю Алина замечала, что в очередном жутком дворике зажгли хотя бы два-три фонаря, а депрессивные дома-коробки разукрасили в весёленький оранжевый цвет. Или розовый. Или салатовый. В новостях передавали, что администрация активно перенимает опыт городов за полярным кругом. Светящихся рыбок вот подсмотрели в Мурманске.

С гирляндами ехать было веселее, чем без. Гирлянды скрасили бы жизнь и до того, как город стал ночным. Особенно зимой. Алина была уверена, что многим стало бы проще переносить тёмное время года. Но тогда никто и не подумал бы заниматься чем-то подобным. И это было очень по-человечески: не обращать внимания на проблему, пока она не станет катастрофой.

Алина свернула в проулок. Сюда проекты по улучшению и налаживанию ночной жизни пока не добрались, и фонари горели пугающе тускло. Ну, не всё сразу. Алина поёжилась, она прекрасно понимала, что самое опасное, на что она может наткнуться в разгар рабочей ночи, – это группка уставших менеджеров, спешащих на обед, но ничего не могла поделать с древним, почти мистическим страхом перед темнотой и неизвестностью. Алина крутила педали и мастерски игнорировала лёгкую панику. Она так и не научилась не бояться, но привычно научилась игнорировать страх. Так же она поступила и со страхом перед незнакомцами. Она всё так же боялась каждый раз, когда клиент открывал дверь, ведь за дверью мог оказаться кто угодно, вплоть до серийного маньяка, – и так же мастерски игнорировала этот страх. При переходе на ночной образ жизни это умение ей сильно помогло.

Многие теряли работу только из-за того, что не смогли переключиться. Большинство клиентов стали более скрытными, открывали двери лишь на мгновение, впуская в дом сумрак вместе с курьером. Ночь повышала тревожность. Теперь не только Алина боялась того, что кроется по другую сторону двери.

Некоторые и вовсе не выдерживали, выбегали на улицу днём и в лучшем случае получали серьёзные ожоги и на несколько месяцев попадали в больницу. Не всегда дело было в страхе, иногда ключевую роль играло отчаяние или упрямство.

Алина предпочитала об этом не думать. Она слушала аудиокниги, иногда музыку. Иногда размышляла о чём-нибудь приятном, например, придумывала, куда можно съездить в отпуск. Денег на полноценный отпуск у Алины не было, но об этом она тоже предпочитала не думать. В последнее время Алина увлеклась размышлениями о том, какие профессии перестали существовать из-за нового распорядка. В этом была нотка отчаяния, но вместе с тем было нечто ободряющее: вот она работает курьером, у неё нет особых перспектив и сбережений, зато она не занималась разработкой средств от загара и не работала в круглосуточном магазине.

До конца слота оставалось чуть больше часа, а Алина уже подъехала к нужному дому. Небесно-голубому, с хаотичными зелёными квадратами. Она решила, что постарается успеть вернуться в даркстор, взять ещё хотя бы один заказ и получить бонус к выплатам за количество заказов. Она понимала, что если не успеет вернуться, то ночевать придётся в чужом подъезде. Но деньги были нужны. Она не хотела, как в позапрошлом месяце, за два дня до зарплаты просить в долг у соседки по квартире.

Домофон открыли без вопросов. Это было, с одной стороны, приятно, но отвечать одной и той же фразой десяток раз за смену утомляло. С другой стороны, чужая безмолвность тревожила.

Алина поднялась на седьмой этаж. Дверь квартиры уже была открыта, в проёме маячил бледный осунувшийся юноша. Явно из тех, кого переход на ночную смену подкосил больше всего. Такие в прошлой жизни были восторженными жаворонками, выходили на утренние пробежки и выкладывали фотографии с рассветами. Алина расстегнула сумку и достала упаковку питательных напитков. Эти мелкие бутылочки теперь составляли добрую треть заказов.

– А это точно сработает? – юноша забрал упаковку, но не спешил закрывать дверь.

– Врачи говорят, это отличная замена, – Алина переступила с ноги на ногу.

Юноша кивнул, скомканно поблагодарил и захлопнул дверь под Алинино «хорошей ночи».

Почти все питательные напитки на вкус были просто отвратительными. Алина была уверена, что не должна говорить что-то подобное клиентам. Алина и сама пила эту бурую жижу, это было дёшево и эффективно. Она надеялась, что подобные напитки стоят так дёшево потому, что кто-нибудь где-то наверху осознал, как это важно, а не потому, что никаких обозначенных на упаковке витаминов там попросту не было. Но от жижи и правда становилось лучше. Раньше Алина каждую зиму чувствовала себя уставшей и вялой от недостатка солнечного света, а теперь не видела солнца уже столько времени, и ничего, никакого дискомфорта.

Алина задумалась, возможно ли, что её организм попросту смирился и начал трансформироваться, переходить на ночной режим, и чуть не врезалась в мощный ствол. Зелёным столбом он торчал прямо посреди дороги. Алина успела среагировать, вывернула руль – и тут же наехала на крупный кусок асфальта. Чуть не упала и спешилась.

Алина слышала, что теперь они могут проламывать асфальт, но сама раньше не видела подобного. Она отметила себе, что нужно будет кинуть заявку на городском портале. Взглядом нашла номер ближайшего дома. Скорее всего, такой большой уже много кто заметил, но лишним не будет. Многие до сих пор не особо верят в заявки и в собственные шансы всё изменить. Алина тоже не то чтобы верила, но каждый раз вспоминала про светящихся рыбок. Их кто-то пусть и не придумал, а скопировал, но всё же сделал, а значит, кому-то не всё равно. И Алина проходила опросы, и заполняла заявки на очищение.

Она глянула вверх. Тонкие веточки расчертили небо. Они казались чёрными на фоне половинки луны. Словно японская гравюра. Красиво, если не думать, что всё вокруг из-за них.

Алина помотала головой. У неё совсем не было времени любоваться. Она провела велосипед мимо ствола и вскочила в седло. Час до рассвета стремительно утекал. Алина мчалась за новым заказом, а за спиной пронзал небо гигантский борщевик. Когда-то просто упрямый сорняк, чей сок вызывал ожоги на солнце, он вырос и изменился. Стал полноправным хозяином городов. Заполонил парки и аллеи, вырос в каждом дворе и сквере. Он больше не защищался своим ядом, он атаковал. Капли убийственного сока висели в воздухе, просачивались в воду. Человечество проиграло и ушло во тьму. К анимированным гирляндам и энергетикам с витамином D.

Алый цветок

Я был проклят. Задолго до того, как зимней ночью ведьма постучалась в мою дверь. Она лишь смогла разглядеть, указать на проклятье. Я был проклят прозябать в одиночестве: лишённый наставлений отца, поддержки братьев, шуток друзей и лёгких улыбок подруг.

Я всего лишь проклятый нелюбимый сын.

«Таких, как ты, спасёт только алый цветок», – сказала ведьма. Я не пустил её на порог. Она насмерть замёрзла в моём саду. И в том месте выросли прекрасные розы. Каждую весну я приходил к ним, и каждый год они становились всё краше. В память о мёртвой старухе, в упрёк мне чьи-то невидимые заботливые руки продолжали ухаживать за розовыми кустами.

Когда какой-то проезжий старик сорвал один цветок, я даже был рад. Я больше не был один. Я мог с ним поговорить. Я мог шутить, делиться едой и историями, я мог наконец-то жить. Старик плакал и умолял отпустить его к дочерям. Я пытался быть хорошим хозяином. Но старик всё рассказывал о своей мёртвой жене и о том, что его дочери станут сиротами, и какая ужасная судьба их ждёт, если он не вернётся домой. А на столе с тихим звоном появлялись тарелки с едой, замок расстарался перед редким гостем. Он всё плакал и плакал, тарелки звенели и звенели, мой разум, привыкший к тишине, пылал. Когда пришёл черёд десерта, я не выдержал, с рычанием смёл всё со стола.

– Зачем вы так? Она же порежется, – сказал старик, поджав губы. Он смотрел куда-то вниз.

Я не знал, что ответить. За обедом мы были вдвоём. Бедный сумасшедший старик! Я решил отпустить его домой, я же не зверь. Но одиночество так давило, и я не смог проявить благородство, я потребовал, чтобы взамен он прислал одну из дочерей. Старик уехал в слезах.

Она прискакала на закате, когда я уже поверил, что старик меня просто обманул. Но она стояла передо мной. С первого взгляда я был поражён. Сидя в седле, она смотрела на меня сверху вниз. Я спросил её имя, она промолчала. Я решил, что буду называть её Красавицей.

Она молча прошла мимо меня в замок. Я догнал её – она не сбилась с шага. Я смеялся – её точёные черты оставались неподвижны. Я приглашал к столу – она не отвечала. Я закричал – и увидел на её лице гримасу жалости. Я грозил бросить её в темницу, а она сама зашла в камеру.

Я так много времени провёл в одиночестве. Я мечтал услышать хотя бы слово. Одно слово. Но она молчала-молчала-молчала. Я приходил к ней с золотом и самоцветами, я приносил шелка и пряности, по моей воле готовились сочное мясо и нежнейшие пирожные. Я молил: одно лишь слово. Но она молчала и смотрела сквозь меня.

Красавица отказывалась от еды. Я начал бояться, что её красота поблекнет. Что она перестанет быть Красавицей. Что она исчезнет. Наверное, так когда-то исчезла моя мать. Я смутно помнил её. Я был мал, я запомнил её тонкие белые руки, блеск её глаз, ленты роскошных платьев. И голос – звонкий беззаботный щебет. Всё это было до того, как отец узнал её тайну и отослал нас подальше от двора. Нелюбимая женщина, ребёнок, которого лучше бы не было, – нам нашлось место лишь здесь. С глаз долой.

Мать говорила, что он поступил милосердно. А потом постепенно растворилась.

Я всё продолжал звать Красавицу прозвищем, пока оно не стало привычным. Для меня и для неё. Тогда я ещё не знал, как она умна, как смешно она умеет шутить, какими интересными могут быть наши разговоры. Если бы я мог вернуться в тот день, я бы назвал её… нет! – я бы узнал её имя.

Я приходил к ней каждый день. Я говорил с ней. Я сам не заметил, как мои истории изменились: больше не было лёгких шуток и ни к чему не обязывающих разговоров, я рассказывал про отца и про мать, про ведьму и розы, про одиночество. Когда я закричал, что устал быть один, она рассмеялась.

Я только спросил, почему.

– Ты чудовище, – равнодушно сказала она. – А то, что для тебя ничто, однажды захочет стать чем-то.

Я не понял её слова. Но она заговорила!

Я начал задавать вопросы, а она неохотно отвечала. Я спрашивал про неё, про детство и про семью, про сестёр и отца. Мне впервые стала интересна чья-то судьба.

Красавица рассказывала о том, как служила при богатой наследнице, и та кричала и била по рукам за малейшую провинность, как научилась читать и писать благодаря этой службе, как начала работать учительницей, как разорился из-за новых налогов лавочник отец, как умерла мать из-за отсутствия лекарств и как из большой шумной столицы они оставшейся семьёй вернулись в маленький городишко, откуда однажды ушли в поисках лучшей доли. Любимая дочь – и в этой глуши! Может быть, дело совсем не в любви?

Я выпустил её из темницы. Я смотрел на её тонкие руки, совсем не нежные и не белые, но такие изящные. Я злился: как мог кто-то ударить по этим рукам?! Я сказал ей об этом. Она грустно улыбнулась и сказала, что меня ещё можно спасти.

И я вдруг заметил, что кувшин с вином над моим бокалом тоже держат чьи-то руки. Я разглядел рукава простенького платья, взглянул в испуганные глаза. Я моргнул, и наваждение исчезло.

– Я просто была для неё ничем, – добавила Красавица. Красавица сказала, что любит читать. Я думал, что с таким лицом это вовсе необязательно. Я начал приносить ей книги, и она их читала. Я никогда не думал, какое это удовольствие: смотреть, как кто-то читает.

Она отвлекалась и делала заметки. Она рассказывала о прочитанном. Сравнивала романы и крестьянские сказки. Цитировала философские трактаты. Она восхищалась, сопереживала, критиковала и высмеивала. Она язвила – и я смеялся. Она говорила о сословиях, конституции и свободе – а я слушал, затаив дыхание. Она говорила о революции – и я снова смеялся.

Я видел её так чётко, я ловил каждое её слово. Они все были напитаны волшебством. Пока я слушал её, я видел то, чего не может быть. Я видел, как мой замок наполняется людьми. Видел статную пожилую женщину, вышивающую у окна. Видел множество людей, мужчин и женщин, снующих по коридорам: то молодая девушка пройдёт с корзиной белья, то мужчина в вычурном фраке откроет передо мной двери, то другой подаст полотенце, то женщина с уютным лицом поставит передо мной блюдо с фруктами. И дети, бегающие по внутреннему двору, – они помогали взрослым работать, а потом играли.

Красавица показала мне целый заколдованный мир. Я хотел бы на ней жениться, но даже сосланный, даже заклеймённый преступлением моей матери, я не мог. Но я был так влюблён. И я решил, что должен её отпустить. Она тут же вскочила с места, сказала, что поедет проведать отца.

Я умолял её не уходить. Говорил, что лес опасен. И куда опаснее то, что за ним. Там волки! Там грязные свиньи! Вот что я знал. Она смотрела на меня с болью.

– Наверное, всё было зря, – вот и всё, что она сказала. Она уехала, не дожидаясь утра.

Ничего будто бы не изменилось. Я снова остался один. Вместе с Красавицей пропали и руки, сжимающие посуду, и испуганные глаза, и шорох дешёвой ткани, и тихий звук шагов. Ничего этого больше не было. Но я начал понимать. Я не видел, кто разжигает камин, накрывает на стол, подстригает кусты в саду и сметает паутину по углам. Я не видел. Нет, я не замечал. Мой взгляд всегда соскальзывал.

Никакого волшебства не было. И я это всегда знал.

Просто я считал себя человеком, а их – бездушной утварью. А они считали себя людьми, а меня – чудовищем.

Красавица всё же вернулась, когда я уже успел смириться.

К моему замку вышла толпа. И вела их Красавица. И в руках она несла алый цветок. Толпа обступила мой дом. Толпа ревела.

Мой замок стал алым цветком. И я не почувствовал ничего.

Когда я выбежал на улицу, спасаясь от алого цветка, Красавица смотрела только на меня. Я видел слёзы в её глазах. Её слёзы обещали спасение. Тогда я шагнул назад.

Таких, как я, спасёт только алый цветок.

Настоящее волшебство

Аля брела по лесной дороге. Лямки рюкзака натёрли плечи, и Аля пару раз всерьёз надумывала бросить его ко всем чертям и пойти налегке, но было безумно жалко новенький, купленный специально для этой поездки спальник. Дорога вильнула. Аля даже не была уверена, что можно назвать это дорогой. Просто укатанная земля. Просто множество машин когда-то проехали здесь, в две колеи уничтожив траву. Возможно, дорога вела в ближайшую деревню. А может, где-то за спиной остались живописные места для пикника.

Але просто повезло выскочить из леса на эту дорогу. Если есть дорога, она должна куда-то вести. Аля тихонько усмехнулась. Возможно, её спасёт, что кто-то очень любит жарить шашлыки.

Всё это было так глупо. Аля шла уже часа три и всё никак не могла поверить, что это происходит именно с ней. Конечно, она сама сглупила, что оставила всю подготовку на Игоря, но она и подумать не могла, что тот соврёт ей так нагло. Скажет, что они идут в поход выходного дня, а после первой ночёвки поставит перед фактом, что маршрут рассчитан на неделю. Мол, скажи он сразу правду, городская девочка Аля просто бы не поехала. Кем нужно быть, чтобы так поступать?

А то, что у Али ни белья, ни лекарств на неделю нет, так потерпит. Трусы можно в ручье стирать. А таблетки – это вообще мировой заговор. Да и вообще, отпуск же, непонятно, чего это она драму разводит. Аля слушала всё это и холодела: как она вообще могла связаться с таким человеком? Куда смотрела? Почему поняла только сейчас?

Аля пробовала возмущаться и спорить, но и Игорь, и его друзья только посмеялись. Что это за поход такой, на два дня? Аля чувствовала себя такой дурой. Соня посоветовала успокоиться и прекратить перетягивать к себе внимание. Но Аля и не хотела никакого внимания, Аля просто хотела погулять по лесу, поесть мяса и овощей, запечённых на костре, посмотреть на звёзды, переночевать в палатке, сделать несколько фото и поехать домой. А ещё чтобы её тропические цветы не успели засохнуть в её отсутствие.

Аля правда пыталась хоть что-то придумать. Но что тут придумаешь? Заставить всю компанию сменить маршрут? Ради новенькой, которую знают как «очередную девушку Игоря»? Это не она сама выдумала, ей сказали. А ещё сказали, что она прикидывается, что на самом деле всё она знала и понимала, видела же, сколько еды покупают. Аля понятия не имела, сколько припасов нужно брать на неделю на семь человек. Парни из компании начали посмеиваться над Игорем, какую кралю он в лес привёл, как же такая без интернета и джакузи с ними пойдёт. И Игорь крикнул, что раз Аля так уж не хочет идти дальше, то её никто не держит.

А Аля взяла рюкзак и ушла. Прямо в лес. Куда глаза глядят. Думала, её бросятся останавливать, но нет. И Аля ушла. Пожалела минут через двадцать. Забрела в бурелом. Поцарапала руку. Пыталась вернуться, но не смогла. И вот – вывалилась из кустов на дорогу. Чудо ведь.

Сзади раздался скрип и фырканье, заставив прижаться к обочине. С Алей поравнялась телега. Остановилась чуть впереди.

– В Яблонево идёшь? Садись, подвезу! – приветливо крикнул сверху белобрысый паренёк.

Аля не знала ни про какое Яблонево, но кивнула в ответ. Конечно, Алю с детства учили не садиться в машину к незнакомцам, но она справедливо рассудила, что в случае чего с телеги всегда сможет спрыгнуть. Аля кивнула, дождалась, пока возница махнёт рукой куда-то назад, и неуклюже закинула рюкзак в телегу. А сама ещё более нелепо взгромоздилась рядом с приветливым парнем.

Пока Аля копошилась, телега тронулась, и возница тихонько запел протяжную песню. Слов было не разобрать, но мелодия показалась одновременно совершенно чужой и абсолютно знакомой. Полуденное солнце, равномерная тряска, поскрипывание колёс и красивый голос – Аля и не заметила, как её разморило. Когда она открыла глаза, лес сменился полем. Аля вздрогнула, и возница тут же взглянул на свою пассажирку, одаривая её очередной улыбкой.

– Воды, яблочко? – парень скептически посмотрел на Алину руку. –Пластырь?

Аля согласилась и извела на свои царапины полпачки.

– Откуда такая боевая идёшь? – лучезарно улыбнулся парень, и это не прозвучало ни насмешкой, ни упрёком.

– С туристической группой поссорилась, – только и ответила Аля и из вежливости поинтересовалась: – А вы куда и откуда?

– Да вот, дикий мёд и ягоды везу, продам деревенским, а они дальше в город отправят.

Аля ничего не знала про ягодный бизнес, но почему-то ей казалось, что деревенские жители и сами вполне могут собирать дары леса. В этом ведь и суть: набрал в лесу черники бесплатно, а потом продаёшь вдоль трассы, вот и выгода. Зачем покупать? И зачем пареньку эта схема с перепродажей? И если он не деревенский, то какой? Лесной, что ли?

Паренёк умиротворённо улыбался. Светлые волосы светились в лучах солнца, и ветер будто бы не трепал их, а ласково играл с прядками. И Аля только теперь заметила. Глаза. Зелёные, что бутылочное стекло, с вертикальными зрачками. И уши, длинные, не как у человека.

– Ой, – сказала Аля.

– Какие же вы, люди, невнимательные, – рассмеялся в ответ парнишка.

– Очень погружены в себя, ничего вокруг не видите.

Аля вцепилась в лавочку, готовая оттолкнуться и спрыгнуть. Чёрт с ним, с рюкзаком, чёрт с ним, со спальником.

– Эй, эй, – тут же схватил её за плечо возница.

– Я не причиню тебе вреда. Мы вполне можем ладить с людьми. Смотри,

просто довезу тебя до села, или хочешь – прямо тут слазь, если невмоготу. Только подожди, я остановлюсь.

Телега скрипнула и замерла.

– Кто «мы»? – выдавила Аля.

В ушах стучало. Ласковые солнечные лучи вмиг обернулись обжигающей жарой, от которой вспотели ладони и подмышки. Аля просто хотела домой. К кондиционеру, интернету и горячей воде. Никаких блужданий по лесу, никаких скандалов, никакой нечисти.

– Феи. Фейри. Малый народ, – спокойно ответил юноша. Он смотрел на Алю, как на испуганное животное. Поднял руки, демонстрируя, что в них ничего нет. Такой знакомый, такой человеческий жест.

– Откуда феи под Тверью? – всё снова стало так невыносимо глупо. Аля уцепилась за нестыковку. Пусть это будет розыгрыш. Просто тупой розыгрыш, никакого недельного похода, никаких фей. Ну, пожалуйста.

– А почему нет? Люди тут живут, и мы живём. Отличные леса.

– Но легенды и сказки… Только в английских… А у нас нет, – Аля запуталась. В целом речь парня звучала логично, и Аля чувствовала себя как-то неправильно, будто пытается кому-то запретить жить там, где нравится.

– Там леса небольшие, и как ни скрывайся, постоянно кто-то натыкается. Не Неблагой двор, а проходной. Тоже весело, но по настроению. А тут раздолье. Можно годами людей не видеть. Иногда даже специально выбираемся посмотреть, что у вас творится.

– Как сейчас?

Паренёк кивнул. Он снова улыбался. Легко и светло. Но Аля уже не могла отделаться от ощущения, что это улыбка не беззаботного подростка, а умудрённого опытом старика. В зелёных глазах отражалась вечность.

– Поехали? – тихо уточнил фейри.

– Да, – согласилась Аля.

Телега заскрипела. Лошадь фыркнула. Аля уставилась на поле. Она не знала, чем оно засеяно, никогда не интересовалась. Но оно было рукотворным. Очень человеческим. Это успокаивало. Возница снова запел, тихо и печально. На этот раз мелодия не убаюкивала, но Але стало легче. Руки перестали потеть.

– Хочешь посмотреть, как мы живём? – внезапно спросил фейри.

Аля удивлённо вскинулась. И внезапно поняла, что вообще-то хочет. Да, было странно и страшно. Но это же было чудо. Вот прямо с ней. Настоящее чудо. Конечно, хочет.

– Зачем приглашать, если вы скрываетесь от людей? – Аля задавила в себе детский восторг и задала вопрос, который хотя бы выглядел рационально.

– Здесь мы ни с кем не сталкиваемся случайно, – будто бы невпопад ответил фейри, но Але показалось, что она поняла.

– Как со мной?

– Да. Раз это случилось, это что-то значит.

Аля задумалась. Ей хотелось согласиться. В конце концов, у неё отпуск. И парень-козёл. Или даже вообще никакого парня. Да, так правильнее. Но внутри тревога не прекращала скрестись, отдаваясь нервной дрожью. Аля побарабанила пальцами по деревянной скамье. Выдохнула. Она читала сказки. Мельком, в кратком изложении, в учебнике английского языка.

– У меня цветы, мне нужно быть дома через пару дней, – ответила Аля. Как будто бы и не отказ.

– Хорошо, завтра я отвезу тебя к станции, – тут же согласился фейри.

– Ага, нет, знаю я, вы зовёте на один день, а проходят недели, месяцы и даже годы, – Аля фыркнула: не на ту напал. Она читала, её не провести.

Фейри поник, даже перестал улыбаться:

– Кем нужно быть, чтобы так поступать? Прозвучало искренне и возмущённо.

Аля хотела волшебства. Но было страшно. Обычно, если всё слишком хорошо, это оказывается ловушкой. Обычно, если тебя зовут в лес любоваться звёздами и от тебя ничего не нужно, потом ты тащишься через бурелом куда глаза глядят.

– Я могу поклясться, – заметив сомнения, отозвался фейри и снял с руки неприметный браслет.

На этот счёт в сказках не было подсказок. По крайней мере в тех урезанных версиях, что были включены в учебник английского. И Аля кивнула. Фейри певуче прошептал, и, как только металл коснулся её кожи, Аля почувствовала вокруг нечто древнее и мощное, всегда готовое оберегать. Теперь она точно знала, что это не ловушка. Так же, как она чувствовала, что дует ветер, она знала, что во Дворе ей не причинят вреда. Это было невидимо, но плескалось в воздухе. Это было волшебство, которого она так хотела. Настоящее волшебство – обещание, которое собираются выполнять.

Аля не сняла этот браслет, даже когда вернулась в город. Даже когда Игорь закатил скандал и обвинял её в том, что она уходит, потому что завела другого и этот другой дарит ей побрякушки. Особенно когда он закатил скандал.

Дом, милый дом

Лидия Владимировна лежала в гробу. Владелец гроба кучкой праха лежал у нее в ногах. Какая-то пара сантиметров полированного дерева отделяла Лидию Владимировну от беснующихся «детей» внезапно почившего хозяина гроба. Крышка содрогалась от ударов, но держалась.

Вампир не может попасть в чужой дом без приглашения. Либо это правило въедалось тебе в подкорку и становилось частью тебя, либо рано или поздно твоя охотничья карьера заканчивалась глупой смертью в шаге от спасительной двери.

Что может считаться домом – философский вопрос. И, возможно, юридический. У Лидии Владимировны не было времени задуматься об этом. Прах ещё осыпался на бархатную обивку, когда дверной проём заполонили проснувшийся молодняк, привлечённый шумом. Слишком слабые, но слишком много. Лидия Владимировна среагировала машинально, с размаху перевалившись в опустевший гроб и в последнюю секунду натянув сверху крышку. По крышке тут же мерзко скрежетали когти, а ушибленное бедро не менее мерзко разнылось.

У древнего проклятия было чуть больше времени, чтобы разобраться с философскими вопросами. Древнее проклятие решило, что старый гроб мёртвого вампира – вполне полноценный дом.

Лидия Владимировна лежала в гробу уже час, и с каждой минутой её настроение становилось всё более философским. Она уже успела подумать о том, что это вполне логично – считать гроб жильём. Именно свои гробы вампиры таскали с собой сотнями лет, переезжая из роскошных замков в заброшенные склепы, а оттуда в неприметные квартиры и обратно в замки. Что это, если не настоящий дом? Вампиры по ту сторону крышки не переставали периодически дежурно бить по крышке, и тогда Лидия Владимировна пришла к мысли, что, возможно, именно этот эффект проклятья не даёт вампирским семьям и родам перебить друг друга.

Затем Лидия Владимировна с горечью признала, что в сложившейся ситуации целиком и полностью виновата сама. Она наконец-то выследила древнего вампира, которого искала уже седьмой месяц. Пробралась на закате, дождавшись, когда разойдутся охранники-люди, скованные сберегающим вампирскую тайну трудовым договором. И просчиталась, опьянённая такой близкой победой. Не проверила «семейное положение». А ведь Лидия Владимировна уже далеко не в том возрасте, когда прилично было бросаться в вампирское гнездо нахрапом, только со смелостью и наглостью наперевес. Правда, те, у кого была такая привычка, обычно не доживали до возраста Лидии Владимировны.

В гробу было даже уютно. Но тесно и душно. И с каждой минутой проблема духоты становилась всё серьёзнее. Лидия Владимировна никогда не любила духоту, и с годами этот только усугубилось. Однажды почувствовав, что перед глазами пляшут алые пятна, а воздух стремительно заканчивается, Лидия Владимировна даже записалась к врачу.

– А что вы хотели? Возраст, – сказал врач, и Лидия Владимировна к нему больше не ходила.

К исходу второго часа духота стала невыносимой. Лидия Владимировна открыла рот, но легче не стало. Думать становилось всё тяжелее, накатывал страх – Лидия Владимировна цеплялась за мысль о том, что даже закопанные в землю люди не задыхаются так быстро, но мысль постепенно ускользала. И тогда Лидия Владимировна решилась. Она пнула крышку гроба. В конце концов, от когтей и кулаков нежити защищала вовсе не подгнившая крышка, а условия вампирского проклятия. Вампирскому проклятию, сколько себя помнила Лидия Владимировна, было абсолютно всё равно на наличие у дома двери.

Молодые вампиры испуганно отпрыгнули от громыхнувшей по полу крышки. Несколько пар глаз удивлённо уставились на гроб – и вампиры радостно ринулись к нему. Чтобы обдать Лидию Владимировну разочарованно-злым шипением – невидимый барьер не давал даже на сантиметр пересечь кромку борта.

Лидия Владимировна вдохнула полной грудью. И закрыла глаза. Её поясница, конечно, не скажет спасибо, но как же давно не было спокойных ночей. Лидия Владимировна точно заслужила отдых. А если к утру вампиры не уберутся, это будут уже их проблемы.

Стеклянная буря

– …и в итоге он падает в реку прямо на глазах у принцессы. А она ему и говорит: «Поздравляю, вы наконец-то стали королём. Речным королём», – Нири закончила рассказ и перевела дух.

Ответом ей была тишина. Не то чтобы Нири на что-то надеялась. Она и сама знала, что эта байка была куда ниже среднего, но все искромётные истории закончились у неё день так на третий.

В обязанности корабельного шута никогда не входило смешить днями напролёт. Поддерживать приятную беседу, подбадривать и выслушивать – да. Часами без перерыва травить байки, жонглировать, забавно падать и изображать пантомиму, пока не сведёт руки, – нет. Корабельные шуты только назывались шутами, а по сути своей были скорее собеседниками.

Нири должна следить за настроением погодного волшебника, чтобы тот был весел, доволен и беспечен. Потому что, когда погодный волшебник доволен, погода откликается, и дует замечательный лёгкий бриз. Корабль бодро идёт вперёд, и довольными становятся уже все. Волшебники, в общем-то, были такими же волшебниками, как и корабельные шуты – шутами. Погодные волшебники не умели колдовать. Небо отзывалось на их настроение, и они это никак не контролировали.

Местный волшебник лежал на койке и смотрел в борт. Иногда поворачивался и смотрел в потолок. Вздыхал и отворачивался. Нири знала, что это не её вина. Никто бы не выпустил её в море, не проверив навыки. Она выступала в кабаке, и владелец от смеха пролил на себя ром, а одна из разносчиц так заслушалась, что врезалась в столик и упала прямо на колени боцмана команды. Так они потом и сидели, обнимаясь и посмеиваясь. Тогда-то капитан и пригласил Нири на корабль.

Вот только от этого не легче. Её вина или нет, они здесь умрут. Волшебник смотрит в потолок, а за бортом полный штиль. Как и у всех, у них был волшебник, на чьё настроение реагирует небо. Они поступили умно и предусмотрительно, не полагаясь на судьбу и погоду, – и именно это завело их в ловушку. Они ведь могли проплыть, ни разу не попав ни в бурю, ни в штиль.

– Мы все здесь умрём, – внезапно говорит Нири, хотя корабельные шуты не должны так говорить.

– Да, – безразлично откликается волшебник, не повернув головы.

Их волшебник сломался. Слёг в середине пути и больше не вставал. Нири испробовала всё. Не только веселила, но и злила, оскорбляла и обзывала – всё же буря лучше, чем полный штиль. А волшебник смотрел в потолок.

Они здесь умрут. Из-за чёртового волшебника, который не умеет контролировать своё настроение и от чьего настроения зависит их плавание. Конечно, у Нири есть работа только потому, что волшебники не справляются со своим настроением сами. Вот только из-за этой работы она теперь умрёт.

Эта мысль пульсирует холодом. Нири умрёт. Но, что ещё хуже, она подведёт отца. Она подведёт подруг. Подведёт Лайну и Ошли. Нири не думала, что бывает что-то хуже смерти. Тем более смерти от голода и жажды. Но Нири – первая женщина-шут. Она даже не знает, как себя называть, слово ещё не придумали. И если корабль не придёт в порт, молва разнесёт по всем морям, что женщины непригодны к этой работе. Любому другому шуту можно было бы ошибиться. Просто не повезло. С волшебником что-то не так. В жизни бывает всякое. Парень не справился, не все же умеют веселить и развлекать. Сложно быть шутом.

Про Нири так не скажут. Нири – не просто Нири. Никто не скажет, что она просто не справилась, скажут, что все они не справились. Нири, учившиеся с ней подруги, которых здесь даже не было, девчушки, которым только-только разрешили проситься в подмастерья. Умрёт не только Нири, умрут мечты.

Отец тоже вряд ли переживёт позор. Он ведь пошёл против всех, против Гильдии и мнения толпы, плюнул на всё, взял в подмастерья собственную дочь. Сказал, что дочь – тоже наследница, и раз на корабли всё равно берут волшебниц, то больше женщины в плаванье бед не приносят. Последнее сработало лучше всего, одарённых было мало, и выбирать не приходилось, а обвинений в лицемерии никто не любил.

Нири рассказала волшебнику эту историю на четвёртый день штиля. Рассказывала, смеялась, плакала и кричала. Надеялась получить в ответ хоть какие-то эмоции, сочувствие или негодование, она была бы рада даже отвращению и высокомерному возражению. Интересно, какая погода у отвращения? Но волшебник спокойно лежал, совершенно равнодушный.

Нири даже в порыве чувств схватила его за руку, с восторгом рассказывая, как ей повезло, что она вообще смогла найти корабль. Ей отказывали с десяток раз, и каждый вечер она приходила домой, и отец просто молчал. Не ругал и не укорял. Он понимал, и от этого было только тяжелее. А Лайна и Ошли начинали расспросы, успокаивали, обнимали. За годы совместной учёбы они стали Нири почти сёстрами. Младшими сестрёнками, для которых Нири должна была проложить путь. И вот она справилась, справилась, почти случайно встретила команду, даже уговаривать не пришлось.

Волшебник тогда не выдернул руку, и Нири осторожно сама отложила его безвольную ладонь.

– Куда делся предыдущий шут? – внезапно спрашивает Нири. Она ничего не спрашивала до отплытия, она вообще старалась привлекать как можно меньше внимания в страхе, что капитан передумает и её оставят прямо в порту. Теперь она смотрит в остекленевшие глаза и думает, что было слишком легко. Как будто в отчаянии была вовсе не она.

– Отказался работать, ушёл, как только мы достигли суши, – размеренно отвечает волшебник.

– Такое ведь уже было? – Нири обводит взглядом каюту, останавливается на койке.

– Дважды, – соглашается волшебник. И больше не отвечает.

Нири пытается узнать, почему волшебник согласился плыть. Почему капитан не нашёл нового. Почему команда не взбунтовалась. Почему, почему, почему. Всё упирается в деньги.

Получается, капитан знал. Теперь знает и она.

Нири уже сутки не называет волшебника по имени. Тогда Нири впервые поняла, что есть решение. Вся проблема в волшебнике – не будет волшебника, не будет и проблемы. Она вертела эту мысль в голове всю ночь. Волшебник был болен, он был явно болен, пусть это и не проявлялось телесно. Ему нужна была помощь, а Нири размышляла, сможет ли она его убить. Ей было мерзко от таких мыслей. Но приходилось выбирать: один человек или целая команда.

Теперь Нири знает, что если вытолкнет волшебника за борт, то команда поверит: это было необходимо, он ведь и так сломан.

Нири спасёт команду. Нири спасёт будущее Лайны и Ошли. Нири спасёт себя. Нири убьёт волшебника, чьё имя перестала произносить.

– Вставай, – командует Нири, но тот не шевелится.

Тогда Нири тянет его, приподнимает, взваливает чужую руку себе на плечо. Тяжело. Волшебник выше на полголовы. А Нири умеет ходить на руках. Нири под чужим весом проседает. Но волшебник наконец-то встаёт на ноги. Стоит и равнодушно смотрит. Нири думает, понимает ли он, куда они идут. Она тащит его, и он безропотно перебирает ногами.

На палубе темно и тихо. Океан вяло шепчет. Жара спала, теперь зябко.

Волшебник смотрит на воду пустым взглядом. Облокотился о борт. Нири смотрит на волшебника. Тот стоит так нетвёрдо, будто и сам, без чьей-либо помощи может рухнуть в океан. Всё вокруг выглядит ломко. Осталось протянуть руку, чуть надавить. Нет. Нири толкает волшебника в сторону шлюпки. Где-то в глубине души надеется, что тот удивится. Нири ждёт внезапного порыва ветра. Но нет. Волшебник подчиняется. Он идёт, запинается о борт, падает в шлюпку. Наверное, больно. Нири плевать. Она спасёт всех.

Она находит свободные канаты, привязывает один к корме корабля, кидает всё в шлюпку. Спустить шлюпку в одиночку тяжело, но она справляется. Прыгает в воду рядом, не придумав ещё, как попасть в лодку.

Нири гребёт, а волшебник смотрит на бледнеющие звёзды. Стало жарко, и даже мокрая одежда и предрассветная прохлада не спасают. Нири уже связала с первым канатом второй, но пока ещё не достаточно далеко. На всякий случай привязала канат к носу шлюпки. Если понадобится наживить третий, отвяжет. Это лучше, чем внезапно остаться одним в океане.

Руки ноют, непривычные к вёслам. Нири гребёт. Силы погодных волшебников небезграничны, даже не особо велики, иначе не нужно было бы возить их на кораблях, достаточно было бы поселить в каждом порту по одарённому. Если бы погодные волшебники были сильны, мир содрогался бы от бурь и наводнений.

Нири продолжает грести. Занимается рассвет. В неровном розовом свете она замечает, как слабо раздувается парус. Канат натягивается. Волшебство больше не действует на корабль, только судьба. Да поможет им океан.

Как изгнать соседа

Антон ещё раз перечитал обманчиво-обнадёживающее: "Мы с вами обязательно свяжемся" – и уныло вздохнул. Не свяжутся. Он искал подработку уже месяц, но каждое собеседование оборачивалось провалом. Никому не нужен был студент, да ещё и без опыта работы.

Мать зашла в комнату и встала у Антона за спиной. Он пытался её разубедить, но она до сих пор думала, что заходит не слышно.

– Ну мам, не стой над душой, – привычно обернулся Антон.

– Так обед на столе, а ты всё не идёшь, – мать будто бы невзначай глянула на экран. Антон знал, что она тоже увидела злополучное "свяжемся".

– Не повезло, значит? – мать потрепала Антона по голове, хотя он и терпеть этого не мог. Антон было огрызнулся, но заметил, что расстроилась она на удивление сильно. Самому Антону было скорее досадно, но было уже не так грустно, как в первые три раза.

– Пойдём есть, что ли? – Антон встал со стула и первым пошёл на кухню.

– Эх, горе ты моё, луковое, – мать начала причитать, семеня следом за Антоном. – Вот Игорёк тебя на год младше, а уже помощник директора. Недавно машину купил, сейчас ремонт в квартире делает. И тоже учится, на красный диплом идёт.

Антон поддакнул, а потом задумался.

– Какой-такой Игорёк? – Антон посмотрел на мать. Как ни крути, не было у них никаких знакомых Игорей, Антон ни одного не помнил.

– Как какой? Ну Игорёк! Сын Надежны Иванны из сорок девятой, она прямо под нами живёт. Ты что, забыл Надежду Иванну? – мать даже всплеснула руками и бросилась проверять, не поднялась ли у Антона температура.

Антон отмахнулся. Он прекрасно помнил Надежду Ивановну. Та не раз помогала им с матерью, особенно, если нужно было приглядеть за маленьким Антоном. А ещё Надежда Ивановна потрясающе запекала рыбу, знала об этом и обязательно брала с собой противень, когда приходила в гости. Антон только благодаря ей начал вообще есть рыбу. Конечно, он помнил Надежду Ивановну. Вот только не было у неё никакого Игорька. Была дочь, лет на семь старше Антона, сейчас работала в Сибири, изучала уникальный сибирский мох. Или ёлки. Антон не особо разбирался и не особо стремился разобраться.

К Надежде Ивановне Антон сам заходил недели полторы назад, она просила поменять лампочку в коридоре. Ни следа никакого Игорька не было. Да и старческого слабоумия за соседкой Антон не заметил. А тут нате вам. Вот оно как бывает.

– Так это же мошенник какой-то! – Антон вскочил с места. Сейчас какой-то Игорёк обманывает почти родную Надежду Иванну и, возможно, прямо сейчас заставляет её переписать на него квартиру и перевести ему последние сбережения, а Антон тут супчик кушает.

– А вот завидовать нехорошо, – спокойно ответила мать. – Если кто-то умеет строить карьеру, вовсе не обязательно, что он мошенник. Я думаю, Игорь просто много и хорошо работал, вот его и повысили.

Антон вытаращился на мать. Она решила, что сына задело сравнение с более успешным сверстником. Антон сел и постарался объяснить.

– Он мошенник, потому что выдаёт себя за сына Надежды Ивановны. Я думаю, нам нужно срочно вызвать ей врача и уговорить заблокировать банковскую карточку.

Мать посмотрела на Антона с недоверием:

– Я тебе сейчас врача вызову. Ты издеваешься, что ли? Это Игорь. Игорь! Вы с ним во дворе постоянно играли, ты за ним на горку полез и упал, вон шрам на руке остался. А когда я работала допоздна, и ты у Надежды Иванны сидел, с кем ты по-твоему играл?

Шрам на руке у Игоря действительно, но на горку он лазил в гордом одиночестве. Да и у Надежды Ивановны прекрасно проводил время один, читал книжки и собирал простенькие пазлы, из которых выросла соседкина дочка. Антон промолчал. Получается, либо он сходит с ума, либо мать. В любом случае, спор сейчас вряд ли поможет.

Антон решил выяснить, что же всё-таки происходит, но за неделю выяснил только, что с Игорьком, кажется, знаком был весь двор. Антон невзначай спрашивал о нём соседей, когда ехал в лифте. Завёл о нём разговор, пока выгуливал Джека. Даже подкараулил, когда на лестничную клетку выйдет курить дядя Женя, сосед из квартиры напротив, и пристал к нему с расспросами о новом сыне Надежды Ивановны. Так дядя Женя даже про сигарету забыл, двадцать минут без остановки рассказывал байки о детстве Игорька. По всем разговорам выходило, что Игорь чуть ли не ангелом во плоти, он помогал искать сбежавших собак и чинил качели, он играл на скрипке и объяснял сложные темы соседским детям, он закончил школу с золотой медалью и был почётным волонтёром, каждое утро он ходил на пробежку и однажды выловил ребёнка из реки, а ещё устроился на работу на втором курсе, купил машину без кредита, давно бы мог съехать от мамы, но очень уж за неё переживает. Последней каплей стали бабушки на лавочке, которые с умилением обсуждали, какой Игорь хороший мальчик, сделал им вчера клумбу с ирисами. В дополнение к клумбе с анютиными глазками, которую он сделал в пятнадцать лет.

Антон мрачно подумал, что пора вызывать санитаров. Он даже мог понять, почему его мозг вытеснил все воспоминания об Игоре, слишком уж ослепительно сиял его образ. Так, что даже больно.

На парах Антон старался переключаться на учёбу и поменьше размышлять о своей вероятной шизофрении. Но судя по тому, как часто друзья начали спрашивать, точно ли он не завис и не помер, получалось не очень. Антон даже рассказал о своей проблеме, правда как будто бы не о себе, а о своем соседе. Мол, пацаны, хохма, один сосед забыл другого соседа.

– А ты его к Дашке-ведьме отправь, – со смехом предложил Руслан.

– Ага, может, это сосед-колдун или призрак, у-у-у, – поддержал идею Саша.

– Пятиэтажка с привидениями, – продолжил разгонять тему Славик.

Антон задумался. Идея выглядела дурацкой. Но чуть лучше идеи сдаваться в дурку.

Дашку-ведьму на курсе не любили. Она была не из тех модных "ведьм", которые делали расклады Таро подружкам, носили браслеты с натуральными камнями и болтали про совместимость по гороскопу на первом свидании. Антон считал всё это глупым, но в чём-то даже милым. Уж лучше натуральные камни, чем километровые ногти. Тем более эти "ведьмы" обычно говорили всем что-то приятно-ободряющее, типа "Козерогам сегодня повезёт в бизнесе". Дашка-ведьма обычно в принципе мало разговаривала с окружающими, а если и выдавала что-то мистическое, то ближе к "Твой брат разбился на мотоцикле. Если уйдёшь с третьей пары, успеешь с ним попрощаться". И хуже всего то, что это сбывалось.

Антон подошёл к ней перед обеденным перерывом. Дашка всегда сидела на самом заднем ряду. Антон просто дождался пока она спустится и преградил ей путь.

– Мне нужна твоя помощь! – выпалил он. Дашка поставила свой рюкзак на первый ряд, села рядом прямо на стол.

– Рассказывай.

Антон рассказал ей всё. Не пытался юлить и придумывать забывчивых соседей. Дашка не смеялась. Внимательно слушала.

– Это сын маминой подруги, – сказала она серьёзно, когда Антон закончил.

Антон чуть не выругался. Он ведь надеялся, думал, что уж она-то не станет издеваться. Ходит всегда такая мрачная и серьёзная, а туда же. От неё это звучало обиднее, чем от друзей-придурков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.