# Сказания зазеркального скомороха

Евгения Орлова

Сначала это были слова. Просто слова на разных языках играли в прятки среди друг друга в отрезке из шестидесяти секунд. Один и тот же смысл юрко перепрыгивал из одной одежки в другую, то припудривая нос на французский манер, то слюняво акцентируясь английским прононсом, то уютно порыкивая немецкой овчаркой и так до момента истечения минуты. Отследить автора записи было почти нереально так как безымянные треки появлялись в соцсетях словно призраки и плодились копированием к себе на страницы со скоростью множащихся бактерий в реке Ганг. И вроде ничем эти словесные выверты не были хоть сколько-то интересны, если бы не голос, произносивший их
Невесомая мерцающая глубина его приправлялась шорохом неторопливого падения мгновений в песочных часах. Он не был бесстрастным или наоборот полным ярких эмоций обозначающих кучу движений и событий. Теплый улыбчивый транс, охватывал каждого, кто включал эту минутную запись, якобы по приколу или чтобы выключить эту скукотень через десять секунд.

## Пуговица


В доме пахло сном. Нет, даже не в доме, а в домике. Пятнышки солнца на стенах, словно медовые кляксы, покосившиеся окошки, по которым надо звонко стукнуть, чтобы открыть, и крыша с черепицей, с которой дружит липа.

На красной скамейке присел отдохнуть и поиграть с листьями человек с голубыми глазами и очень короткими волосами. У него длиннополый плащ и пуговица в кармане. Не от пальто, а большая, красная с желтой пластиковой косичкой по периметру. Эта пуговица не от чего. Просто вдруг пришить понадобится. Да и весело бежать по улице, зажимая ее пальцами в кармане и думать, что это просто большая семечка. И вытаскивать ее из кармана. И однажды вытащить гладкую, чуть продолговатую пуговку и понять, что она больше не красно-желтый неживой кругляшок, а то, что непременно надо закопать в свежую липкую хвою. И тогда припухшие створки покрываются светлой сеточкой трещин, и зеленоватая спинка поднимает и выламывает первый ромбик своей темницы. Такие спинки растут медленно и бутоны на них редки. Их цветы похожи на осенние листья, а листья их сторонятся. И когда проходишь мимо них, то кажется, что это просто высохшие кустики земляники с мелкими душистыми ягодами. А на самом деле это просто новые пуговки растут. Иногда мне кажется, что осень – это россыпь проросших кругляшков от пальто, брюк, юбок и прочей одежды.

Человек встал и пошел к забору, насвистывая и размахивая полами своего старого плаща. За ним помелись по земле палочки, листики, обертка от мятной жвачки и громыхающая сплющенная банка из-под пива с бычками внутри. Они всегда ходят за ним. Ведь он – их голос. Человек легко перепрыгнул через невысокий забор, а, идущие вслед, остановились у покрашенных в зеленый досок. Решили подождать. Рано или поздно он все равно вернется. А пока можно и помолчать.

В комнате тепло, и на стуле, чуть притулившись к спинке, лежит куртка с потертыми локтями и с львиным зевом в кармане. Цветы повяли с вечера, и, теперь, кажется, что они вяло, позевывают своими старушечьими ртами. Под стулом на смешном половике в треугольниках две пары ботинок. Левый кроссовок упал на бок, протянув шнурки к оранжевому треугольнику на половике. На пути у солнечной дорожки встала шишка, и теперь она изредка качалась темной кляксой на стене. Тихо. Ведь рано утром осенью птицы еще отдыхают.

– Скажи, это сон?

– Нет…

– Мне снились яблоки, и они были сладкие.

– Ты их ела?

– Нет. Я их в корзину собирала, а потом пошел снег, и я поняла, что у меня полная корзина желтогрудых снегирей. Интересно, к чему птицы сняться?

– К вестям. А яблоки красные были?

– Нет, зеленые. Я еще, когда птиц увидела, то подумала, что они созрели. Они медленно зрели и менялись. А это точно не твой сон?

– Точно. А хвосты у твоих птиц были?

– Были. Они потом еще полетели вот так. Смотри на стену.

Теневая птичка с четырьмя торчащими «перьями» на каждом крыле медленно шевелилась и оживала и под конец куда-то улетела.

– Снегири толще, чем ты показываешь.

– Да. Но других я изображать не умею.

– И не надо. Мне и так нравиться.

По стене ползет паук. Но сегодня он не пугает. А лишь заставляет хихикать и прятать ладони в рукава пижамы. Пижама смешная и детская. С голубыми звездами на розоватом фоне и с Гуффи на груди. Но зато она теплая. И Паук убегает от этого детства по стене. В моем детстве тоже есть паучок, сделанный из желудей и проволоки папой. Я называла его Мистер Паук, потому что он был в желудиной шляпке и с тросточкой.

– Помнишь, я рассказывала тебе про Мистера Паучка?

– Дай угадаю. Он жил вот в этом углу?

– Неа, вот в том. Смотри-ка и этот в левый ползет! Просто паучачий угол какой-то!

– Не паучачий, а паучий.

За окном что-то упало и два раза стукнуло. Ты сказал, что это мои снегири из сна погостить прилетели, но в дороге совсем видимо поспели и в Жигулевку превратились, а я думала, что это или шишки, или соседские груши, но вслух ничего не сказала. Только протянула руку и случайно достала из-под подушки пуговицу. Ты посмотрел на нее и рассмеялся. А потом забрал ее у меня и положил обратно под теплый подушачий бок.

– Вчера ты была такая серьезная, и сама на себя сердитая. Почему?

– Я просто устала. Наверное…

– И все-таки?

– Вчера, пока твои пуговицы не придумали мой сон, и мою жизнь заново я была грустной.

– Почему?

– Потому что я как сама как пластиковая блямбочка жила в одном возможном состоянии и ничего не понимала.

– Я просто попытался придумать для тебя что-нибудь смешное и яркое. Чтобы ты смеялась.

– А я смеюсь. Просто я также как твоя дырявая выдумка превратилась в семечко и вдруг поняла, как я счастлива…

## Поможешь мне в этом?

Говорят, что смерть не трогает тех, кто ожидает приплода, и поэтому у нас в городе много детей. Маленькие, как цыплятки или крохотные бычки с упрямо оттопыренной нижней губой – они окружают своих матерей, словно туземцы божество, которое убережет племя от напасти. Но на мой взгляд это глупость. Если бы остекленевшие от недосыпа глаза могли бы отпугнуть смерть или хотя бы обмануть на мгновение, то среди студентов мертвоглазые не появлялись бы вовсе. Но такие есть везде. Они просто часть жизни. Малопривлекательная из-за поцелованных смертью век, но все же по-прежнему существующая.

Я шагаю по пыльному осеннему асфальту мимо небольших, брошенных до следующего лета домиков в окружении игрушечных разноцветных невысоких заборов, и радуюсь тому, что дожди еще не успели затянуть небесную линзу мрачным тяжелым мороком. Я не люблю, когда холодно. У меня мерзнет нос – и без того длинный и горбатый, делающий меня похожим на жителя древнего Вефлиема. Шаркаю новыми не очень удобными ботинками по асфальтовым сколам, прикидывая сколько времени осталось до автобуса и не могу сосредоточиться.

Утро… И поэтому я не могу разговаривать. Смогу только через час, когда волью в себя огромную кружку кофейного концентрата, который всегда воняет горелыми зернами. Но на работе и это сойдет. Особенно в осеннее утро и когда нет заказов. Сегодня их точно не будет. Среда неблагодарный день для фотографа и его помощника. Так что скорее всего мне так и не придется взваливать на свои плечи переносные софиты и держать отражатели занемевшими от неподвижности руками.

– Тебе обязательно идти прямо сейчас? – голос, похожий на юркого воробушка вспархивает с кончика ленивого языка, и я чувствую, как Вита приближается ко мне, неслышно ступая по извилистой корявой дорожке, сложенной из поросших мхом и лишайником каменей, что вьется по ее сонному от осени саду.

Поворачиваю голову вправо и с улыбкой смотрю, как она легко ступает по вихляющейся тропинке. Будто ее обутые в серые валенки, сверкающие голыми белыми коленками ноги, не касаются острых выступов сложенных камней. Из- под накинутого на плечи клетчатого пледа видно тонкое кружевное платье цвета слоновой кости с рукавами- фонариками. Оно придает Вите детский и одновременно нездоровый бледный вид. Черные прямые волосы тускло блестят в рваных ломтях холодных утренних лучей, что натянуты через застывший сад безгласыми струнами. На ее щеках тот же легкий румянец, что и на раскрасневшихся губах. И мне сразу кажется, что она только что пила горячий терпкий чай. Некогда яркие, лаковые золотисто карие глаза смотрят на меня матово, будто радужка расцвела внутрь самой себя, демонстрируя миру разведенную пустотой изнанку. Остановившийся мертвый взгляд. Как будто дешевые пластмассовые пуговички.

– Ты знаешь, что забыла надеть очки? – подхожу вплотную к забору и наблюдаю за ее приближением, опершись локтями на верхнюю иссохшую морщинистую от трещин рейку.

Ее лицо улыбается, оставляя глаза неизменными и это вызывает легкую оторопь, заставляя меня дышать чуть быстрее и глубже.

– А ты знаешь, что кроме тебя в это время мимо моего дома никто не ходит? Особенно осенью. – Она наконец доплывает до меня, и я улавливаю легкий аромат корицы, диких лесных ягод и еще чего-то дымного уютного и манящего. – Так ты не ответил. Тебе обязательно идти прямо сейчас?

– М-м-м… Да. Но… – Я разглядываю ее ладони. Одной она удерживает плед на плечах, зажав его концы в комок, который напоминает не то шерстяную розу, не то небрежно смятый газетный фунтик, а вторую положила не забор рядом с моим плечом… Я замолкаю на пару секунд, разглядывая кряжистые яблони и груши у нее за плечом. Они стоят как нарисованные. Невысокие с перевитыми вокруг своей оси ветками и россыпью мелких плодов, которые ждут, когда их снимут, переложат в ящик и приправят на сохранение в покосившийся кирпичного цвета сарайчик с теплым подполом. Кусты черной смородины уже начали желтеть.

Вита выжидательно склоняет голову на бок и переступает серыми валенками.

– А знаешь… Я передумал…

* * *

Вита месит тесто. Она так и не сняла своих валенок, но сменила тонкое узорчатое невесомое платье на черную рубашку и домашние джинсы. У нее строгий передник и умелые руки.

Я сижу за маленьким обеденным столом и передо мной источает жар высокая толстостенная кружка свежезаваренного кофе. Я смотрю, как Вита оглаживает пухлый теплый будто кошачий бок теста. Ее пальцы нежны. Она не похожа на многих других мертвоглазых, которые бродят по городу неприкаянными тенями. Люди невольно сторонятся их. Хоть и знают, что они не виноваты ни в чем. Просто смерть почему-то выбрала именно их, чтобы коснуться их век своими беззубыми узорчато-арочными костяными челюстями. Мертвоглазость не заразна. Но ее отсутствие – это неоспоримый плюс. По крайней мере ты не обречен на одиночество в толпе обычных людей…

– Это все от того, что обо мне заботятся… – Неожиданно заявляет Вита отбрасывая движением головы длинную прядь волос, выбившуюся из слабой косы.

– Что? – Отпиваю кофе и жмурюсь от удовольствия.

– Я не становлюсь остылым овощем с пластиковыми глазами и механическим сердцем потому, что обо мне заботятся, – Она отрывает от вымешанного ею колобка небольшие кусочки и скатывает их в забавные улиточные домики.

– Я что, думаю вслух? – удивленно вскидываю брови, отставляя кофе в строну.

Вита отрицательно качает головой, выкладывая улиточные обиталища на противень, покрытый калькой.

– Просто у тебя очень ясные мысли. Они отражаются на лице. Ну и потом я вижу других… Таких как я. В ту пекарню, для которой я готовлю эти булочки часто приходят… Ну ты понял… – она неловко приподнимает правое плечо, стесняясь произносить вслух очевидное, – Так вот те, от кого не отвернулись родственники и друзья все так же умеют смеяться, шутить, и вообще ничем не отличаются от других… нормальных…

– Мы все нормальные. – упрямо выпячиваю нижнюю челюсть, – И мертвоглазые, и те, кого это не коснулось. Никто же до сих пор не знает почему это с кем-то происходит, а с кем-то нет.

– Не сердись, Лука… – она смущенно вытирает руки о передник и подхватывает противень, чтобы усадить его в плиту, – Просто мне неудобно об этом говорить.

Встаю и открываю ей дверцу духовки, пышущую сухим жаром, и она легко задвигает булочки внутрь. Успеваю заметить, что их бока блестят яичным желтком и сахарными крупицами.

– Я не сержусь. Тебе кажется, – смягчаю тон, глядя в ее матовые пустые глаза, – так что с теми, кого все бросили?

– Они действительно мертвы… Только сердце надрывно тикает, как башенные часы: плинг-плонг… плинг-плонг… плинг-плонг…. Такие сердца даже на улице за квартал слышно… они как кузнечные несмазанные мехи…

– Мехи не надо смазывать маслом… – Включаю чайник и лезу в буфет за заваркой. Она любит мой чай, – Но я понял, о чем ты.

– Не думаю… – Она с сомнением качает головой и устраивается за столом напротив моей кофейной кружки, снимая с подоконника мисочку с сушеной голубикой, – Вы… Вы просто…. Просто не слышите, как это на самом деле…

Она отрешенно отправляет ягоду в рот… И постукивает указательным пальцем по хлопковой скатерти с вышитыми маками.

– Ты считаешь? – Ставлю на деревянную подставку заварочный чайник и надеваю на него тряпичную куклу без лица, но зато в расписном платке. Эту бабу на чайник я ей принес почти год назад. И та прижилась на Витиной кухне так, будто всегда была среди добротной старинной деревянной мебели и толстостенной посуды.

– Я это знаю. – Она берет еще одну ягодку – сморщенную будто старушечья рожица и катает ее между пальцами, – я помню, как было до… как когда мои глаза были нетронутыми… Я видела мир немного иначе…

– У тебя улучшилось зрение? Или ты теперь видишь сквозь стены? – Игриво приподнимаю бровь, выгребая из ее мисочки горсть ягод, – впрочем, извини, неуместная шутка.

– Хм… – она добродушно фыркает, легонько шлепая меня по предплечью, – ну по крайней мере это было бы забавно. Но нет. Я просто помню, что раньше мертвоглазые казались мне страшными. Они будто были отсечены от остального мира… Реальность старается от таких отвернуть свое лицо… Но на самом деле… Это просто другой угол света. Он незнакомый… холодный и безжалостный в своей беспристрастности… Но по прежнему живой и от этого он все время меняется, наполняя все вокруг новым дыханием. Люди это не видят, но порой могут ощущать.

Наливаю ей чай в чашку, стараясь примерить на себя ее слова. Я знаю, что правильное освещение может любой предмет изменить до неузнаваемости. Сам бессчетное количество раз играл с софитами, превращая хрустальный фужер в теневое отображение Эйфелевой башни, потом в блик на спине торопящегося вверх по течению лосося, затем в сухое дерево во льду и так до бесконечности.

– Честно говоря, Вита, я не очень тебя понимаю. Вернее, я улавливаю часть про угол света, но вот про жизнь не очень.

Она пьет чай, разглядывая сад за окном. Когда она не смотрит прямо в глаза, мне легче дышать. Но в тоже время я чувствую себя одиноко. Так будто передо мной сидит механический манекен. А не довольно приятная девушка. Я наблюдаю как она медленно моргает. Как белые пальцы поднимают чашку. Кухня постепенно наполняется ароматом поспевающей в плите сдобы и кажется, что Вита, как и ее пекущиеся витушки с каждой секундой обретает новые краски. Но это лишь иллюзия. Просто для меня она уже неотделима от мягкого теплого теста, которое она вымешивает по утрам. Ее губы растянуты в улыбке, но меня не обманывает ни это показное спокойствие, ни лишенные жизни блеклые пустыни глаз. Я чувствую, что она расстроена.

– Почему ты никогда раньше об этом не говорила? – осторожно интересуюсь я, отставляя свой остывший, но не потерявший вкус кофе в сторону.

– Я не знаю. Наверное, просто ты никогда не думал об этом столь явно. Вот я и не отвечала тебе. – Она врет настолько неумело, что ей самой от этого не по себе. И она морщит нос и кривит в сторону губы как от оскомины.

Беру ее руки в свои. И глажу большими пальцами.

– Вит, мне пора бежать. – я говорю это нехотя.

Мне хочется и дальше сидеть на ее кухне, чувствуя, как готовятся ее мудреные витые булочки, которые она потом повезет в большом плетеном кузовке, выложенном внутри поролоновым чехлом, прикрепленном к багажнику ее велосипеда, в пекарню. А потом, когда вернемся, вместе собирать мелкие жесткие груши и яблочки с низких деревьев в ее саду и читать книги, с загоревшими от долгих лет жизни страницами, лежа на большой кровати в единственной комнате ее крохотного домика.

– Завернуть тебе с собой поесть? – она деловито встает и отворачивается к буфету.

– Твоих булочек. Они, по-моему, как раз готовы.

– Боюсь их тебе давать. – Она неуверенно коситься на плиту, которую только что выключила, – Я же их своими руками пекла. А вдруг ты съешь и станешь, как я.

– Вит, смерть – это не заразно. Тем более, что твои булочки продают в пекарне. И уж наверняка, я так или иначе их ел. И как видишь, ничего со мной не стало.

– Ладно… – легко соглашается она, доставая из ящика буфета большой бумажный пакет. В него она складывает четыре раскаленные витушки, которые достала прямо из духовки длинными щипцами.

– Спасибо. – Забираю у нее пакет и направляюсь к выходу.

– Подожди, я чуть не забыла кое-что… – она скрывается в комнате и выходит оттуда с широким красным шарфом крупной вязки, – это тебе.

– Мне? – ошарашенно смотрю как она, привстав на цыпочки наматывает его мне на шею.

– В нем удобно прятать нос… – она аккуратно натягивает мне его на переносицу. Сразу становится очень душно.

– Да, спасибо. Но сейчас еще слишком тепло для него…

– Правда? А… ну да… – ее руки неуклюже повисают плетьми.

– Хотя знаешь мне очень нравится. Как раз сегодня вечером, если будет холодно пригодиться. – подбадриваю ее я. – Ладно, я побежал. А то я и на этот автобус опоздаю… И вот тогда уж точно будет плохо. Я зайду к тебе послезавтра, если ты не против.

– Буду рада.

Выхожу на улицу. И тут же понимаю, что ветер стал северный и ее шарф очень даже кстати. С удовольствием укутываю в толстую мягкую ткань нос и иду к калитке, когда меня настигает ее голос:

– Я всегда хотела сказать тебе спасибо за то, что ты меня жалеешь. Приходишь… И радуешься вместе со мной. Ведь я больше всего боюсь того момента, когда ты не придешь, потому что у тебя будет своя жизнь. Ведь тогда это будет означать, что я останусь совсем одна навсегда. Мало шансов что кто-то другой начнет дружить со мной. И постепенно мое сердце тоже зазвучит как несмазанные мехи. Плинг-плонг… плинг-плонг… плинг-плонг…

И от того как она произносит эти булькающе-звенящие звуки меня пронизывает изморозью от ее тихого всепоглощающего страха стать действительно мертвой еще при жизни. Ведь мертвоглазость ее по сути ничего не значит, кроме того, что вероятность такого исхода ее пути довольно высока.

Резко разворачиваюсь к ней, но она уже скрылась в доме и холодный сад ежится от ветра, будто торопя меня идти своей дорогой…

* * *

Дождь все-таки начался, когда автобус въехал в город и покряхтывая двинулся в сторону центра. Полупустой салон недовольно переговаривается, люд таращатся в телефоны, поправляют одежду и проверяют есть ли в сумках зонты. Меня они раздражают сегодня. Наверное, надо было наплевать на все и остаться с Виталиной, но стоило мне подойти к остановке, как позвонил Вадим мой шеф и спросил скоро ли я подъеду, потому как через два часа у нас будет незапланированная студийная съемка, и я ему нужен не только как осветитель, но и возможно ретушер.

Невольно поглубже зарываюсь носом в шарф.

Я знал Виту всю жизнь. Каждый день почти я видел ее в этом самом автобусе начиная с того дня, как мы оба пошли в детский сад в 4 года. С того момента прошел почти 21 год. Тогда я увидел ее впервые, сидящую на руках у своей мамы. На ней была глупая панамка в цветочек, розовые объемные шорты из которых торчали спички ног, густо утыканных зеленкой в районе коленок. Она болтала сандаликами на вырост, которые, не смотря на до упора утянутые липучки, едва не сваливались с ее крохотных ступней и ковыряла в носу. За что получала шутливые предупреждения от своей мамы на тему того, что палец у нее там застрянет и в нос врастет.

Моя бабушка, которая везла меня в тот же детсад, но в другую группу неодобрительно косилась на девочку в панамке и бормотала себе под нос, что-то из разряда понарожали, а воспитать не могут. А я смотрел, как девочка заливисто смеется и стоит своей маме забавные рожицы, сияя золотисто ореховыми глазами в частоколе из угольных ресничек. «Чего смотришь на эту капризницу, а? Влюбился что ли?» – бабушка сурово одернула меня за руку, и я отвел взгляд.

Изо дня в день… Из года в год… Я видел, как взрослеет смешливая девочка в панамке и исподтишка наблюдал за ней. Я отмечал как вытягиваются ее волосы… меняется лицо, фигура, походка… Как былая непоседливость уступает место терпеливости, неуклюжесть – стремительности, а подростковая угловатость и как следствие грубость черт смягчается и наполняется тонким светом, что притягивает взгляд.

Наблюдать за ней стало такой же естественной потребностью, как и дышать. Я знал какие книги она любит читать, сидя у вечно запыленного автобусного окна. И какая музыка играет у нее в плеере, ведь вся ее сумка пестрела значками с названием кельтских групп. Изучил весь ее гардероб и даже в какой-то момент сочетание романтичных платьев и кед стало казаться нормальным так же, как и лыжные штаны с дубленкой. И то что она всегда носит пятирублевые монетки в кармане, а остальные складывает в кошелек.

Она всегда кивала мне, заходя в автобус и улыбалась искренне, от души, и я спешил вежливо махнуть носом в ответ, совсем как бабушка учила. Мы ни разу не заговорили с ней до 8 сентября прошлого года. День, когда она на моих глазах стала мертвоглазой.

За окном было пасмурно, автобус на удивление мягко катился по свежему на тот момент асфальту. Она пыталась читать Дон Ки Хота, но сон словно нашептывал ей на ухо ласковые небылицы, и она медленно угасала в нем, постепенно закрывая глаза и почти выпуская старую, похожую на желтоватую чайку, книгу из рук. Я улыбался, разглядывая, как она будто покачивается на волнах, то погружаясь в покой, то вдруг выныривая из него и заставляя чайку пушить перья страниц и вздергивать «клюв» в виде закладки вверх. Я даже представил себе этакую фигуру, затянутую в белесый газовый морок, что истонченными в спицы пальцами перебирает ее волосы, заставляя те падать на лицо и тихонечко дует ей на затылок, как Оле Лукое из сказки Андерсона, чтобы тот потяжелел, и она бы уронила голову, отдаваясь сну без остатка. Я так увлекся своей фантазией, что невольно разглядывал все новые детали… Расшитое жемчугом, бисером и кружевом покрывало на голове. Резную узорчатую кость, настолько искусно сочетающую в выточенных рельефах и птиц, и рыб, и деревья, и людей с животными и насекомыми, что она теряла весь свой ужас, выступая в роли лица.

Девушка вдруг действительно уронила голову на грудь, расслабив пальцы настолько, что книга почти выскользнула из ее руки. И тут фигура, укутанная мороком, бережно приподняла ее лицо за подбородок. И чуть повернула к себе… У меня волосы на руках встали дыбом, когда я осознал, что резная кость с похожим на кружево беззубым провалом рта, касается спящих глаз. Сердце прыгнуло в горло, а дыхание исчезло от страха, что призрачная фигура поймет, что я ее вижу… Девушка не шевелилась, продолжая спать, и я чувствовал, как замирают ее трепещущие от быстрых снов веки. Словно превращаются в тяжелые покрывала, которые вешают на окна, прячась от зимы…

Костлявая, тем временем, развернулась ко мне и изучающе уставилась узкими ребристыми прорезями на месте глаз. Я с трудом заставил себя отвести взгляд и смотреть на спящую, впитывая каждый ее вдох, движение волос, чуть приоткрытые расслабленные губы. Она была красива и жива. И то и другое в ней было не канонным. Но таким родным и привычным, что мне было страшно – вдруг она откроет глаза и станет совсем другой. Отстраненной, холодной и мертвой.

Книга выскользнула из ее руки, кувыркнулась в воздухе, будто нарочно исполнив ненужный кульбит и стукнулась от пол с таким звуком, что мне показалось будто на рыхловатую сухую землю с неба упал довольно тяжелый камень. Она вздрогнула выпрямилась и лишь потом медленно, будто впервые в жизни открыла глаза. Сидящая рядом с ней фантазия моя из кости и газовой накидки растворилась без следа, оставив ей на память о своем убаюкивающем шепоте мертвый взгляд похожий на дешевые пластиковые пуговички, которые не каждой хозяйке придет в голову хоть на что-то пришить.

Мое сердце, которое до этого колотилось в горле теперь похоже решило и вовсе выскочить наружу. Она непонимающе озиралась вокруг. Люди пока не заметили той перемены что произошла в ней. Но было ясно, что случившееся, хоть и осталось для нее загадкой, но все же заморочило ее, спутав мысли и чувства. В какой-то момент она посмотрела прямо на меня. Мертвые глаза отрешенно моргали, будто вытягивая из нее силы и эмоции. Но я чувствовал, что она жива. И не потому что пока не знает. Просто свет, обычно игриво мерцающий в ней, теперь лился слабым слегка равнодушным потоком.

Я сам не помню, как встал, подошел к ней и тихонько сказал:

– Тебе нужны очки. Они хорошо блестят, если чистые.

Она непонимающе смотрела в меня, и мороз по коже бежал от этого пустого взгляда. Наконец, она полезла в сумочку, неумело расстегнула внутренний кармашек и достала оттуда зеркальце.

– Есть кому о тебе позаботиться? – я незаметно протянул ей платок, видя, как от подступающих слез у нее некрасиво сморщилось лицо.

Она отрицательно покачала головой и занавесилась волосами, чуть слышно вздыхая, когда большая капля упала ей на тыльную сторону ладони, в которой она комкала платок.

И после этого все решилось, само собой. Я просто не смог уйти и забыть. Первые несколько месяцев Вита боязливо топорщилась в моем присутствии и шарахалась в сторону от любого резкого движения. Но постепенно мы привыкли, и наши, по началу редкие мучительно-молчаливые, посиделки превратились в разговоры по душам и неуклюжую заботу друг о друге. Нет никакого логичного объяснения этому. И по большому счету нам не за чем общаться. Но в тоже время, без ее мертвых глаз у меня не колотиться сердце. И кажется, что мир теряет часть звуков и оттенков, а мне без них однобоко и неуютно существовать…

* * *

– Лука, чуть левее свет… – Вадим щелкает фотоаппаратом – будто отстукивает морзянку. Наваливаюсь плечом на непреподъемный студийный софит и осторожно поворачиваю его. У нас сегодня сломалось крепление и теперь приходиться двигать не отдельно часть его, а всю лампу целиком. На съемочное поле я стараюсь не смотреть.

На нем двое молодых людей – почти подростков – укутанных в необъятные атласные отрезы причудливо уложенной волнами ткани, смотрят друг на друга. У светло рыжей девушки в зубах зажат цветок. А узкоглазый подкаченный парень, смахивающий на альбиноса из-за платиново-белых волос, тянет пальцы скульптурной руки к ее остренькому подбородку.

В их жестах и плавных, специально для камеры замедленных, движениях нет ни капли эротизма. Но во взглядах и жестах столько трепета и откровенного магнетизма, что я стесняюсь поднять на них глаза. Мне кажется, что вся Вселенная должна им мешать наслаждаться друг другом.

Впрочем, похоже, что Вселенная, Вадим с фотоаппаратом и я, обливающийся потом от раскаленного софита, что практически лежит на мне, им абсолютно до фонаря. Эти ребята, по словам моего шефа, редкостные профессионалы, заполучить которых мечтают все, кто зарабатывает портретной и атмосферной съемкой. Они могут сыграть на камеру что угодно. И выживших после Армагедона полумертвых сумасшедших воинов, и счастливую семейную жизнь с пустышками, детишками и плюшевыми бегемотиками. И даже будни треш-моделей, когда необходимо органично и весело состроить зверскую рожу, и трескать какой-нибудь огромный кусок торта кислотной расцветки, используя вместо ложки отломанную нижнюю половину куклы Барби. И делать это сидя на усыпанном блестками, косметикой и поломанными игрушками, кафельном полу. При этом на заднем фоне может быть все что угодно. Включая эксклюзивную коллекцию ершиков для унитаза.

У этой парочки есть только два минуса. Первый: они предпочитают работать вместе. По отдельности они стоят гораздо дороже. И второй: они оба не дотягивают до модельных параметров. Так что съемки в стиле высокой моды не для них. Но не смотря, на это их график расписан на полгода вперед. И то что Вадим как-то умудрился зазвать их к себе говорит о невероятном везении, а также о том, что гонорар от журнала, для которого мы сейчас тут изображаем метафизическое соитие душ, обещает быть более чем щедрым…

– Все, ребят, спасибо, я думаю достаточно… – Вадим выпускает из рук фотоаппарат и потирает больную поясницу. Его майка слегка задралась, и я вижу, что на спину он прилепил два перцовых пластыря. Похоже опять радикулит.

– И все же мне кажется, что цветы были лишними… – Рыжая девчонка с трудом встает в своей атласной волне. Ткань так хитро обмоталась вокруг нее, что она чуть не падает. Но партнер легко подхватывает ее под локоть и помогает расправить необъятное полотно, спеленавшее ноги. – Спасибо Наоки…

– Нет не лишними, – Вадим, прихрамывая отходит к окну и достает из кармана пачку мятых сигарет, – Ась, если б вы себя со стороны видели вы б поняли, что иначе получается слишком концентрированный энергетический сгусток. А мы снимаем не порнографию и эротику, а красоту души. Тонкую материю….

– И причем тут глупые цветы, которые были у меня везде? – Ася упрямо вскидывает подбородок, стараясь собрать атласный хвост с пола. У нее не получается, и Наоки, которому надоело пытаться ей помочь, привычным движением забрасывает ее к себе на плечо и несет к ширмам, за которыми они переодевались, – какое отношение они имеют к тонкой материи?

– Считай, что это намеренная ошибка, которая была совершена для разрядки атмосферы. – Вадим откровенно строит ей глазки, картинно пуская дымные колечки.

– Как скажешь… Но…

– Аська, кончай умничать. – Наоки говорит без акцента и без лишнего нажима, но Ася тут же успокаивается и с улыбкой начинает отцеплять хитро спрятанные в ткани булавки, которые заставляли ту струиться в нужных местах и собираться волнами в других. Ее голые руки хрупки и проворны.

Я наконец отлепляюсь от софита, и иду к ноутбуку, на который в онлайновом режиме сохранялись фотографии. Мне интересно посмотреть, что получилось и хочется, чтобы модели поскорее бы ушли. Не люблю работать в присутствии посторонних.

– Ребят, деньги я вам закину сегодня вечером. Заеду прямо домой.

– Ой, нет, не вариант… – Наоки высовывается из-за ширмы, застегивая на груди рубашку. – Нас не будет, мы сейчас уезжаем за город. Хотим хоть один вечер за четыре месяца провести в тишине и покое. Аська завтра с утра будет в городе и не занята.

– Завтра я уеду на встречу… Ну тогда деньги ей может передать мой помощник Лука. – Вадим кивает на меня, невесело ухмыляясь своим мыслям, – Договоритесь с ним о времени и месте.

– Лука??? – Аська буквально выпадает из-за перегородки, за которой она одевалась. На ней простенькие джинсы, толстовка с медвежонком и рыжие волосы убраны в низкий аккуратный хвост, – А Лука, это сокращенно от лукавого? Или от Лукаса? Если от второго, то фанаткой каких сериалов была ваша мама?

– Я просто Лука, – старательно улыбаюсь ей, заставляя себя не острить в ответ и не отвечать язвительным вопросом.

– Обалдеть, как круто… – Она восхищенно хлопает неожиданно блеклыми темно-серыми глазами. Что-то в них кажется мне неуловимо знакомым. Но я не могу понять, что. – Слушайте, Лука, а пригласите меня на свидание, а? Я еще никогда не была на свидании с человеком со столь интересным именем. Не считая Наоки…

– У него девушка есть… – Ядовито замечает Вадим, отворачиваясь к окну и подергивая себя за короткую бородку, прячущую раздвоенный подбородок.

– Ну вот… – Ася обиженно надула губы, но уже через миг легко заулыбалась подошедшему к ней Наоки, который положил ей руку на плечо и чмокнул в висок.

– Завтра он привезет нам деньги. Встретьтесь с ним в кофейне «Полночь», которую так любишь. И бедный Лука не будет бояться остаться с тобой наедине, потому что там всегда довольно много народу, и ты представишь себе, что у вас свидание. – Его неторопливый голос стелиться добродушными интонациями, успокаивая не только гиперактивную Асю, но и занервничавшего от перспектив встречи со столь неуправляемой особой меня, – Вам будет удобно встретиться в 11 утра, Лука?

– Да, конечно.

– Вот и замечательно. Тогда договорились. – Он почтительно поклонился сначала Вадиму, а потом мне. – Пойдем, Аська, нам с тобой еще два часа до места ехать…

Аська весело помахала нам рукой и вышла вместе со своим парнем из студии…

– Вот сучка мертвоглазая… – Вадим зло сплевывает в форточку, и захлопывает ее, осторожно отходя от окна. – Так бы и прибил ее… Или трахнул бы, если б не боялся таким же стать.

– Ты про кого? – Я непонимающе смотрю на него, пододвигая к нему поближе жесткий стул с удобной спинкой.

– Да про Аську с ее Наоки. Как он ее терпит вообще не представляю. Впрочем, они в одной лодке, так что не до выпендрежу…

– Ты что-то путаешь, – помогаю ему сесть и забираю, висящий у него на шее фотоаппарат, – эти двое живее нас с тобой раз в пятьдесят.

– Как бы не так… – Вадим, морщась, вытягивает ноги и откидывает голову, – Я их много лет знаю. Вернее, Наоки. Мы с ним раньше в одном доме жили. Его мать русская тренер по спортивной гимнастике международного класса, а отец командировочный японец – авиаконструктор. Когда Наоки родился, он сюда перебрался, честный оказался. Аська с детства за ним таскалась как хвост. Она хоть из неблагополучной семьи, но мозги то на месте. Училась отлично. В олимпиадах по химии какие-то места все занимала. Им прочили уже свадьбу с толпой детей. А потом, когда Наоки исполнилось 19 его и настигло. Он тогда из дома после этого уходить начал. Все от людей прятался. Но мертвоглазость, то не замажешь. Все равно видно. Даже через очки и линзы. Он эту Аську от себя поганой метлой разве что не гнал. А она все равно за ним ходила. Потом смирился… Даже оживать начал. Смеяться. А потом и она стала такой, как он. Вот и верь, когда говорят, что смерть не заразна… Правда разные слухи ходят. Его родители как-то сказали, что Ася якобы саму смерть умудрилась найти уболтать так, что та ее мертвоглазой, как и ее любимый Наоки сделала лишь бы только она отвязалась…

– Но по ним сейчас этого практически не видно. Как это возможно? – я озадаченно покосился на фотографии на мониторе.

– А я почем знаю… – Раздраженно фыркает мой шеф, – вот и спроси у нее завтра. Вдруг этот чокнутый химик-недоучка изобрела лекарство от смерти и просто не хочет делиться…

* * *

Я засиделся с фотографиями до позднего вечера и решил заночевать в студии. На самом деле не было необходимости возиться с ними так долго. Вадим, не смотря на довольно заносчивый по отношению к моделям характер, и самомнение непризнанного гения, все же отличный фотограф. Но я просто не мог оторваться от невесомой ауры теплого притяжения, узнавания и понимания, что царила в по идее бездушных пикселах компьютерной памяти. Казалось она настолько пронизывает все, что мой откровенно тугодумный ноутбук перестал виснуть от каждого действия программы по фотокоррекции и начал шустро пыхтеть, обрабатывая информацию и преображая ее в нужные мне оттенки и штрихи.

Я всматривался в лица Наоки и Аси. Неидеальные. Без классических правильных пропорций… Но с богатой мимикой, которая умудрялась проявляться в даже статичных позах и однообразных на первый взгляд улыбках. Я увеличивал изображения их глаз и всматривался до ломоты в висках, ища признаки мертвоглазости… И я находил их в каждой фотографии. Неявные… смазанные… но совершенно точно указывающие на то, что смерть касалась их век своими арочными кружевными деснами из кости. Тусклые будто нарисованные очень старыми карандашами с рассыпающимися грифелями радужки их глаз, хоть и имели далеко не пустое выражение, но выглядели чуть остекленевшими. Будто все эмоции пробиваются через ледяную линзу-пленку, которую случайно надели вместо очков, выправляющих зрение.

Когда я наконец заканчиваю, уже почти 11 вечера. И тащиться домой на такси не хочется совершенно. В своих новых ботинках я бы все равно не смогу доехать на автобусе. До него надо идти еще квартала четыре. Да и ветер там отнюдь не напоминает морской полуденный бриз.

Наливаю себе чаю в тонкую неуютную гостевую чашечку из мнимого китайского фарфора и достаю Витины булочки, о которых я благополучно забыл по приезде на работу. Булочки остыли, но остались мягкими. Забавно, но я никогда не видел, чтобы ее выпечка черствела. Она даже на третий день на разломе напоминает кучевое облако, дышащее восходящими потоками. Чайный пакетик, выпроставший свой длинный как у ската хвост, выглядит настолько нелепо, что я раздосадовано отрываю от него ярлычок.

Устраиваюсь с едой на топчане, и задумчиво принимаюсь обкусывать сахарные крупицы с боков витушки. От шарфа, что лежит рядом с моим коленом пахнет Витой и это успокаивает и расслабляет. И мне кажется, что даже боль, что сжимала жилистую лапу внутри моей черепной коробки – отвлеклась, смешалась и убрала когти подальше, прислушиваясь к моим мыслям. Думать о ней привычно. Порой я понимаю, что делал это большую часть жизни. И совершенно неосознанно. Сегодня она сказала, что благодарна за мою жалость. ОНА НЕ ПРАВА. Я ее не жалею.

Доедаю вторую витушку и допиваю чай. На утро еще останется. Я вытягиваюсь на топчане, закинув за голову руки, укутанные в подаренный мне утром шарф. Язвительная пружина чуть врезается мне в левое подреберье, но, однако ей не хватает злости и желания распрямиться, чтобы причинить реальную боль. Просто мешается чуть-чуть. Надо поспать… Но дрема неохотно играет с настенными часами заставляя стрелки клевать носом на одном месте и делает вид что меня здесь нет. И это наводит меня на мысли… Но я не запоминаю их. Дрема таки подкралась ко мне незаметно и погладила по лицу пухлыми теплыми руками. И я улыбаюсь, ускользая из реальности.

* * *

– А ты терпеливый. Я бы на твоем месте психанула бы и ушла заниматься своими делами. А ты сидишь и ждешь, – Ася в припрыжку подходит к столику, за которым я сижу, и толкает стул бедром. Тяжелая деревянная махина, которую я с трудом сдвинул с места чтобы усесться самому, с мерзким скрежетом проезжает по каменному полу пару сантиметров. Но этого расстояния оказывается достаточно, чтобы она ужом вползла бы на мягкую подушку-сиденье, уронила большую плетеную сумку на свободное место справа от себя, и с цоканьем кидает кисти рук на столешницу. У нее явно свежий маникюр. Вчера ее ногти были не накрашенные. Зато сегодня пестрят леденцово-мятными оттенками.

– Ну вообще-то я должен отдать тебе деньги, – добродушно потягиваюсь, лениво помешивая кофе в пузатой чашке. Она опоздала на сорок минут, и я позволил себе роскошный завтрак. В «Полноче» оказалась отличная кухня, и цены приятно удивляли. Я кивнул официантке в смешном переднике – на подоле были нарисованы разные фазы луны и созвездия, а на верхней части сказочный полумесяц-лицо с длиннющим носом и с ночным колпаком с кисточкой, и она поспешила к нам, прихватив пухлую папку-меню. – Вадим не оценит если я уйду, не расплатившись с тобой. Угостить тебя обедом? Или завтраком?

– Я могла бы сказать, что сначала у меня не сработал будильник, а потом попала в пробку. Но на самом деле мне приспичило зайти в парикмахерскую…. А дальше как в тумане… Да нет, спасибо, я пока не голодная…

– Спасибо за честность, – внимательно разглядываю, как она небрежно пролистывает меню из конца в конец. Склоненное лицо ее кажется не то озадаченным, не то отрешенным, – да не стесняйся. Выбирай.

Она замирает, будто вслушиваясь в мои слова и постепенно улавливая суть. Потом склоняет голову вправо, подозрительно косясь на меня. Вся ее веселая шумливая легкость будто напрягается в нехороших мыслях. И я понимаю, что похоже ошибся с тактикой. Видимо попробовать задобрить ее чисто самцовыми методами и таким образом вывести на нужный мне разговор – идея из разряда работающих с точностью до наоборот.

– Ты же сама хотела свидание, – непринужденно развожу руками, теряясь под ее стеклянным пронизывающим как спица взглядом, – так давай, я не против. Можем сходить куда захочешь… или заняться…

– Я же тебе не нравлюсь, – она игриво вздергивает бровь, продолжая листать меню, но не глядя на него, – да это и дураку понятно, что я не твой типаж. У тебя наверняка от моей болтовни, и пятисот движений в минуту болит голова и рябит в глазах.

Она захлопывает меню и складывает на нем руки, сцепненные в замок.

– Давай колись, чего ты хочешь? – она говорит это веселой скороговоркой, и я скорее чувствую, чем вижу, что она под столом нетерпеливо дергает левой ногой. – И не бойся я не кусаюсь.

– Поговорить, – с трудом выдыхаю я.

– Хорошо. – Она снова бряцает ногтями по столешнице и этот звук на редкость самоутверждающий, – Только сначала позови пожалуйста официанта, я буду кофе и французский салат с рыбой. Я кажется знаю, о чем будет наш разговор.

Я отворачиваюсь от Аси, подзывая девушку официанта, краем глаза замечая, как она с кошачьей грацией и беззвучностью подтягивает к себе мой мобильный телефон и принимается в нем копаться. А первую секунду такая бестактность и нахальство с ее стороны мгновенно бесят меня до желания вырвать свою вещь у нее из рук и уйти демонстративно столкнув ее со стула. Но помня о тех вопросах, что я собираюсь ей задавать, стискиваю зубы и стараюсь проглотить раздражение. В конце концов я знал с кем должен встретиться сегодня… Официант быстро черкнула в блокноте то что я ей сказал, тряхнула длинной челкой, изобразила заученную улыбку, не разжимая губ и быстро ушла в сторону барной стойки.

– Думаю вопрос о твоей мертвоглазости задавать довольно глупо… – звучит чудь более едко, чем мне бы того хотелось, но с другой стороны телефон мой она так и не вернула.

– Очевидно да… – она фотографирует меня на мой же аппарат, кусая губы и поводя плечами по-детски кривляясь, – это не для кого не секрет на самом деле. Просто это мало видно…

– Как ты это сделала?

– А как ее зовут? – Она вдруг развернула мой телефон, демонстрируя единственную фотографию Виты, которую отыскала среди волоха других. На ней Вита сидит в автобусе, скинув сандалии. И поджав одну ногу к груди и отвернув лицо в окно. А ней короткие джинсовые шорты и свободная майка…. И куча деревянных браслетов на запястьях. Волосы подняты в конский хвост и лишь небрежная прядь, выпущенная специально, трогательно касается ключицы. На этой фотографии она еще живая.

– Вита… Полное имя Виталина, – протягиваю руку, и Ася возвращает мне трубку.

– Редкое имя… Красивое… Как и она сама… И давно это с ней?

– Что ты имеешь ввиду? – Хмурюсь, допивая свой кофе.

– Мертвоглазость… – Она довольно откидывает голову назад и мечтательно вздыхает.

– Год… Но как ты узнала, что это именно она? Там же полно фотографий других девушек в том числе.

– Она выглядит готовой к тому, чтобы увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. – Ася благодарно кивает официантке, которая ставит перед ней большую тарелку с пестрым горячим салатом и кружку с кофе, – Тебе это не видно просто. Не переживай. Вы якобы живые дальше собственных фантазий редко когда, что различаете…

– А какой он этот мир? Она мне тоже недавно сказала, что я просто не могу этого увидеть, но все же…

– М-м-м-м… – Она расковыривает салат, находит жаркий опаленный лепесток болгарского перца и отправляет его в рот с таким видом будто это строго запрещенная модельным бизнесом конфета, – Сложно сказать… Каждый видит по-своему…

– Но ты же знаешь в чем разница.

– Да. – Она кивает и делает огромный глоток. Болтает чашку в пальцах и ее блестящие стеклянные глаза вцепляются в меня, как муравьиные жвала в зазевавшуюся гусеницу, – Она в том, что пока твои глаза живы, они все мертвое считают холодным и страшным. А после… Ты понимаешь, что смерть, это лишь альтернативное состояние бытия, которое вовсе не исключают жизнь и ее продолжение… Просто ты начинаешь осознавать это не сразу.

– Я вот тоже сейчас мало что понял… – Невольно поджимаю губы.

–Ты когда-нибудь был на заброшенном кладбище? Ну или хотя бы заброшенные могилы видел?

– Ну было пару раз… а что?

– Замечал, как буйно на них растут трава, цветы и деревья? – Она помахивает вилкой, как метрономом, – Природа стремиться переплавить нас в другую форму, чтобы побыстрее выпустить к солнцу.

– Интересная мысль… – Подаюсь вперед, опираясь на локти.

– Ну вот когда это все случается… Ты начинаешь видеть намерения природы сделать это… возвратить в круг…

– На что это похоже? – чувствую себя ребенком, который открыл старый пыльный облезлый чемодан в непонятных ободранных наклейках и обнаружил там набор фокусника.

– Это необъяснимо. Это как в живую увидеть назревающее нетерпение. Только разложенное на звуки время и краски. – она со скучающим видом возвращается к еде.

Пару минут я наблюдаю за тем, как она ест. Блестят мятные ногти. Рыжие кудри убраны от лица….

– Я хочу ей помочь стать такой как ты… – я говорю ей это, когда она приступает ко второй чашке кофе, которую ей приносит ее знакомая официантка.

– Зачем как я?

– Ты же поняла, о чем я… – упрямо выдвигаю вперед нижнюю челюсть, – Ты неотличима от обычного человека. Как и твой Наоки. Ей сейчас тяжело. Я это вижу. А она общительная. Если будет похожа на вас – ей станет полегче.

– М-м-м-м…. Ты о ней заботишься, значит….

– В некотором роде. Сейчас мы с ней дружим.

– Да ты счастливчик, – она невесело усмехается своим мыслям.

– Быть рядом с человеком, видеть, как ему плохо и не знать, как ему помочь это по-твоему счастье? – Раздражение все-таки прорывается наружу, но я вижу, как холодеет ее взгляд, теряя живость и блеск на глазах и прикусываю язык.

– А просто представь, что ты без этого человека дышать не можешь нормально, а он тебя гонит прочь. И тебе остается только медленно гореть от страха, что он что-то с собой сотворит, а ты даже помочь не сможешь, потому как он тебя к себе не подпускает просто. – Она улыбается отстраненно и одновременно безмятежно. Совсем как Вита по утрам.

– Прости… – Я говорю это абсолютно искренне. На душе у меня тяжело ворочается груда камней. Как бы несимпатична она мне ни была я вовсе не хотел ее обижать или расстраивать, – тогда получается… Можно сказать, что тебе повезло, когда смерть выбрала тебя…

– Она меня не выбирала… – Ася с лукаво качает головой и задорность слегка оживляет ее лицо румянцем, – Это был мой выбор. И мое решение. И та у которой лицо обращено костью согласилась с ним.

– Это…Это разве возможно? – потрясенно смотрю на нее.

– Да. Просто добровольцев мало. Поэтому об этом почти никто ничего не знает. Такими вещами не принято делиться. Но на самом деле проснувшихся – вроде нас с Наоки – достаточно. Возьми хоть этот ресторан вместе с посетителями и обслуживающим персоналом. – она сделала круговое движение рукой над головой, – ты возможно не заметил, но ты тут единственный с нетронутыми глазами. Все остальные – поцелованные. И вернувшиеся.

– Но как?

– Не поверишь на 80 % это характер. Они просто не поверили, что это конец. И им хватило смелости не хоронить себя заживо, прячась от людей за очками, челками, или сидя по домам. Некоторым помогли добровольцы вроде меня. Других не оттолкнула семья и друзья, а кто-то просто стал сильней и научился жить с мертвыми глазами не как с проклятием, а как с преимуществом. Ведь это честнее. Признать свою возможность быть ходячим трупом с сердцем-метрономом, но постараться сделать все, чтобы жизнь продолжала теплиться в тебе…

– Ты так сильно его любила? – я не могу отделаться от ощущения, что в ней сидит еще одна Ася которая намного глубже, чем постоянно кривляющаяся и кокетничающая со мной пестушка.

– Любила? – она весело барабанит пальцами и чуть переваливается на бок, усаживаясь поудобнее, – нет. Я его не любила. Когда любят – хотят семью. Детей… Быть вместе и разделять тяготы. Я испытывала несколько другой спектр чувств… Я не могу назвать это любовью – получиться слишком однобоко. Мне просто не хотелось существовать без него. Это как надеть скафандр с микроскопической дырочкой в баллонах и выйти в открытый космос. Подаваемый кислород проглатывается немым звездным зевом, и ты медленно загибаешься в холоде и пустоте. И потом я очень четко понимала, что ему хватит сил выбраться самому. Он уже начал оттаивать. Пусть медленно и постепенно, но шаги первые были. И вот если он этот путь пройдет один – между нами будет не просто стена непонимания. А пропасть размером с Гранд Каньон в Америке. И я уже точно никогда и ни за что до него не докричусь – он побоится тянуть меня к себе. Пожалеет. Потому что любит. Постепенно он уйдет окончательно. Он без меня проживет спокойно. Потому что любовь не вечна. Она переходит в привычку и привязанность. А я без него не смогу…

– А ты не боишься, что и твои чувства не вечны? – я спрашиваю это осторожно и ласково. Сам бы я от такого вопроса не на шутку вспылил, – и тогда вы тоже окажетесь в западне…

– А какой смысл думать об этом и заранее бояться? – она легко пожимает плечами. – В мире вообще нет ничего вечного, кроме проблем поколений. Если я буду терзаться вопросами из разряда: а вдруг он меня разлюбит? Или я перестану испытывать к нему такие эмоции? Я всю жизнь просижу на перекрестке нерешительности. Нет никакого смысла гадать, как я буду чувствовать через 10 лет, если я сейчас жива и в состоянии хоть что-то ощущать. А через 10 лет ты себя в любом случае удивишь вне зависимости от принятых решений.

– Так как же помочь Вите? Думаешь стоит подождать, и она справиться сама?

– Можно и так. Год-два здесь мало что решают. В таком состоянии время меняет структуру. Если живых оно меняет аккуратно отшелушивая прошлые боли, обиды и загрубевшие раны. То для нас оно обращается скальпелем, который безжалостно вырезает все лишнее, когда этому приходит время. И пока не заживет один порез, следующий не спешит появиться. В любом случае ей лучше будет среди своих. Как я понимаю ты не горишь желанием примкнуть к нашим рядам.

Ася бросает взгляд на часы, которые висят над барной стойкой у нее за спиной.

– Завтра здесь будет концерт. Если мне не изменяет память что-то из разряда музыки народов мира. Довольно занимательное сборище. Скажи ей об этом. Пусть приедет часам к восьми вечера. Развеется. С кем-нибудь познакомиться.

– Она далеко живет. Почти что за городом. Как она потом домой доберется? – Мне неуютно от мысли, что она поедет в свой маленький темный домик так поздно вечером. Даже на такси.

– Обещаю тебе, что познакомлю ее с обалденной тройкой парней. – Она едва заметно закатывает глаза, и подпирает щеку кулаком, – Все на машинах, с работой и более чем адекватные. До дома довезут аккуратно и нежно будто она сверхтонкая хрустальная статуэтка, ломающаяся от громких звуков. Можешь мне поверить.

– М-м-м-м…. – Задумчиво киваю носом. В принципе идея отправить Виту развеяться мне более чем нравится. Раньше она постоянно куда-то ездила или ходила. Но этот год ее невозможно было заставить появиться на людях больше чем на час и то раз в неделю. Она стесняется очков, которые я ей принес. Людей, всматривающихся в ее лицо пристальными взглядами, стараясь удостовериться что она не одна из них. Она сутулиться и шарахается от детей, что подбегают к ней несмотря на резкие окрики своих матерей. Те наоборот стараются оттащить их от нее подальше. Чтобы не зацепило… Чтобы не притянуло… Чтобы их глаз не коснулась костяная кружевная арка десен смерти, отняв жизнерадостность и надежду на будущее… А Ася ее познакомит с ожившими друзьями. Такими, как и она сама. И Вита будет смеяться. Слушать музыку, которая ей так нравится. И общаться. Найдет друзей… В ее доме станет не только уютно, но и празднично. Потому что в него вернуться люди….

И вдруг слова Аси проскальзывают в моей голове холодным отблеском:«…пропасть размером с Гранд Каньон в Америке. И я уже точно никогда и ни за что до него не докричусь…»

Если Вита найдет себе мертвоглазого парня, то я вновь останусь сторонним наблюдателем, сидящим через два сиденья от нее в автобусе. Только она уже не станет мне улыбаться как раньше. И мое сердце не станет колотиться, как безумное… А я вновь как будто усну в мыслях, представляя что мы дружим, общаемся и проводим вместе время за утренним чаем, укутанные ароматами диких ягод, корицы и дымного неясного призрачного… Я и так всю жизнь это делал. Но реальность за этот год поразила меня тем, насколько узка и неинтересна моя фантазия…

– Я дурак, да? – Поднимаю на нее неуверенный взгляд и вижу, как она добродушно усмехается с видом профессора, бездарный ученик которого все же сумел кое-как ответить выученный урок.

– Я бы сказала, что ты идиот. – Она откидывается в кресле, поджав под себя одну ногу и скрещивает руки на груди, – Но не безнадежный… Ты ж понимаешь, что другой такой в твоей жизни не будет. Ты уже год рядом с ней. Год ходишь к мертвому человеку и помогаешь ему существовать. И ты меня не убедишь, что делаешь это из праздного любопытства… Потому что я точно знаю, насколько по началу с такими как я или она сложно общаться.

– Ты не понимаешь, – комкаю и невольно рву пальцами салфетку, – Я своими глазами видел, как смерть поцеловала ей веки! Я видел, как костяное лицо склонялось к ее глазам. Таким красивым. И боялся, что когда она проснется, то я не узнаю ее потому, что она станет другой. Я всю жизнь боялся к ней подойти и заговорить. Думал она рассмеётся и прогонит.

– А когда она оказалась за бортом – ты решился?

– Я просто не смог ее оставить. А теперь она боится, что я перестану приходить и заживу своей жизнью.

– Логично. – Ася вполне рассудительно качает головой, – А ты что?

– А я не перестану. Потому что… Ну не перестану и все тут.

– Супер. – Она вдруг протягивает руку и ласково сжимает мое запястье, – Ты кстати знаешь, что по-настоящему живые люди не видят смерть и как она работает? Ее видим только мы. Потому и способны «возрождаться» глазами. Ибо она лишь часть круговорота жизни. На заброшенных могилах растут деревья и цветы, как знак ее верной службы вселенной.

Пораженно замираю, глядя на то как ее пальцы бережно держат мою руку. Понимание приходит лишь эхом ее звучащих слов.

– Кого-то из нас она забирает по назначению, а кого-то лишь для того, чтобы оставшиеся, которым на роду написано прожить долгую яркую жизнь не угробили бы себя раньше времени нерешительностью и бездействием…

– Так значит… – У меня комок подкатывает к горлу, и я стискиваю пальцы в кулаки так, что мне больно, – в тот день…

– Ты был готов. И судя по тому, что ты рассказываешь – ты мертв уже много лет… Но она забрала ее. Чтобы дать тебе шанс позаботиться о ней и понять ценность своей жизни. Чтобы ты разобрался в себе…

– Но почему именно она?

– Думаю, потому что в обратном случае она бы тоже пошла за тобой. Вы всю жизнь смотрели друг на друга исподтишка. Она чувствовала, как что-то приближается к вам. Это видно по фотографии.

В голове стоит такая тишина что мне кажется, я ощущаю невесомый шелест газовой накидки, что материализовалась рядом с Витой год назад.

– Значит она мой доброволец, который подтолкнул меня к настоящей жизни? Который вытащил? Так?

Вместо ответа Ася чуть сильней сжимает мое запястье, и я понимаю, что прав. Мороз ползет по коже липкими змеями и мне тяжело дышать.

– Прости Лука. Я не думала, что мне придется открывать тебе такую правду. Мне очень жаль.

– Теперь она придет за мой, да? – стараюсь выровнять дыхание. Руки дрожат так, что мне стыдно перед Асей, которая пытается меня поддержать.

– Она уже пришла…

Я и так знаю это. Ощущаю ее спиной… Позвоночником… Душой… И неожиданно я успокаиваюсь.

– А знаешь… – Закусываю нижнюю губу и улыбаюсь своим мыслям, – Вита вчера мне говорила что мертвоглазость – это всего лишь другой угол света, холодный и безжалостный, но просто другой угол… Меняется вид, но не суть. Суть становится заметней.

– Да. И это дает возможность вернуться. Немного другим. Но и мир не стоит на месте. – Я вижу, как слезы скапливаются в Живых Асиных глазах. И она быстро утирает их свободной рукой.

– Эй, ну не плачь… – Я чувствую дыхание на своем затылке и чуть лениво откидываю голову назад, – все хорошо. Если что мы с Витой придем завтра на концерт и будем тебе надоедать.

– Позвони мне. – Я слышу ее голос сквозь накатывающую расслабленность и негу, – я забила тебе в мобильник свой телефон и номер Наоки… Мы займем вам нормальные места.

– Ага… как скажешь… – Я сам едва различаю свой голос, ощущая, как невесомое костяное кружево холодно льдистым перышком касается моих закрытых век….

* * *

– Господи боже… Ну я и идиотка… Ну какого черта я тебя послушалась и разрешила есть свои булочки??? – Вита мечется по кухне с ног до головы обсыпанная мукой. Ее волосы чуть всклокочены и на них тоже виден мучной след, – ведь чувствовала же, что не надо этого делать…. Что может что-то случиться….

– Вита, перестань ты тут не при чем! – Мой тихий смех похож на легкий кашель. Я стою у плиты и жду, когда вскипит чайник. Мне тяжело смеяться, говорить, и вообще показывать чувства. Эмоции будто налились свинцом и не дают мне шевелиться в полную силу. Мир слегка поблек, но я знаю, что это временно. Рядом с бегающей по кухне, раздосадованной Витой мне становиться легче. А уж ее такой подвижной я не видел уже очень давно, – Это был мой выбор. Я сам захотел. Вернее, был готов.

– Что значит готов? – она подлетает ко мне, нерешительно кладет ладони на мои щеки и заставляет заглянуть себе в глаза. На их матовом пустынном дне я вижу крошечного призрака беспокойного отчаянья. Он промелькнул почти так же быстро как в неожиданно распахнутую дверь вливается солнечный свет. Но это первые эмоции, которые смогли показать ее глаза за целый год. И сердце мое подскакивает к горлу колотясь счастливой морзянкой. – К чему готов? Зачем это надо было делать???

– Затем, что я хочу смотреть на мир твоими глазами.

Она непонимающе хлопает ресницами и вдруг, будто решившись, вздыхает и прижимается ко мне, позволяя себя обнять.

– Мне стыдно… – неразборчиво бормочет она мне в предплечье.

– Почему? – осторожно путаюсь сдуть муку с ее волос, но ничего не получается.

– Потому что это ужасно и чудовищно, а я все равно рада. Ведь теперь ты останешься со мной. Больше шансов, вернее. С мертвоглазыми мало кто хочет встречаться, кроме таких же, как и они сами. А я всегда мечтала, чтобы ты был со мной.

Мир меняется резко и неуловимо. Будто включаются сжатый пружиной объем, и краски слегка нелепые и пестрые врезаются в сознание, заставляя забыть предыдущую смазанную версию бытия. Голова кружится лишь мгновение, и моя улыбка становится чуть шире и легче. Словно срезали не нужные жгуты, удерживающие ее на одном месте.

– Я знаю… Вернее теперь я это.. вижу.. хм.. нет чувствую.. или нет… В общем я пока не понимаю. Но я знаю…

– Это временно. – Вита с сожаление качает головой, но теплый свет ее мягко переливается в спектре, который я понимаю, как радость, – постепенно все встанет на места, и ты станешь отличать чувства от мыслей. У меня так тоже было. Тебе нужно подобрать очки- обманки. А то люди будут шарахаться.

– Да пусть шарахаются…

– Ну уж нет. Найдем очки. Тебе же проще будет.

– В них я буду как дурак. Посмотри на мой нос. Одев на него очки, я стану выглядеть как Бердичьевский равин! Может лучше линзы?

– А если красивые очки? От линз глаза сильно чешутся.

Чайник свистит натужно и раздраженно, и я выключаю его, разворачивая нас к окну. Там расцветает осень, и она красивая, хоть и умывается дождем почти каждый день. Но дождь ведь просто смывает прошлые теплые дни, чтобы подготовить мир к приходу холодов и неизбежному возрождению весной. Круговорот жизни. Простой и незамысловатый, который всегда знает нужный момент, чтобы сменить градус света и породить новое восприятие.

– Ну хорошо… очки, так очки… – неумело улыбаюсь ей, стараясь заставить лицо шевелиться. Хоть это и не легко, – только поедем за ними вместе, потому что я совершенно не умею их выбирать. Поможешь мне в этом?

И на дне ее матово-темных, пустынных, мертвых глаз едва уловимо вспыхивают золотистые искорки счастья.

## Мускат и тмин

Мускат и тмин… Едва уловимый пряный запах вьется тонкой змейкой в стоячем воздухе. И от этого кажется, что в комнату ворвался легкий ветерок, гостивший до этого на кухне у бабушки моего двоюродного брата. На кухне между коробком спичек, пачкой соды и ржавой трескучей горелкой. Бабушка готовила непривычно, и мне казалось, что не вкусно, но мы, шалые дети с мячиком и пистолетами в руках влетали на кухню с дикими криками, красными шеями и черно-белыми кепочками задом наперед.

Мы прыгали вокруг нее: маленькой, кругленькой и птичьей головой с остреньким носиком. Мы говорим наперебой, хвастаемся куском коры, по которому ползают зеленые и бронзовые жуки, изображаем безухого соседского кота, который крался за воробьем, а поймал Левин сандалик, вытаскиваем из карманов пивные крышечки с помятыми «юбочками». Это Петя с Глебом их в песочнице нашли! Целую кучу откопали, но взяли только половину…

Бабушка смотрит на этот разноцветный гнутый мусор с притворным любопытством. Но я-то знаю, что как только мальчишки отвлекутся и забудут про крышки, то она, брезгливо сморщившись и поджав губы, выкинет наше «сокровище» в помойное ведро. Иногда я ей подыгрываю, иногда нет. А сейчас я просто вместе со всеми прыгаю по пузырящемуся линолеуму, вместо пояса у меня скакалка, недлинные волосы смешно кудрявятся, делая меня похожей на большеглазого мальчика. А Глеб, Петя, Лева, Саша и Арсений ( которого все называют Сеня) с таким презрением говорящие о девчонках в аккуратных плиссированных юбочках, (ангелушках, качающих в колясочках, заботливо укрытых одеялами, кукол, таскающих мамину губнушку и алый лак для ногтей), смотрят на меня, как на ровню. И не потому что я сестра Леве, Пете и Глебу. А потому что я лазаю по деревьям лучше, чем немного упитанный и несмелый Лева, могу швырнуть камень дальше задиристого и непослушного Пети, и первая лезу в драку с тем, кто попытается кого-то из них обидеть. Ногти у меня при этом все время обломаны, руки грязные, а коленки пестрят зеленкой.

Бабушка отправляет нас мыть руки, а сама идет звонить мамам Саши и Арсения. Она прекрасно знает, что лучшей для нас подарок – это обедать всей большой и веселой компанией. Чтобы всем смеяться, когда Глеб, (самый старший из нас ему уже скоро 7) жуя луковое перышко, станет изображать умного дядю Колю с пятого этажа. Профессор филологии Николай Васильевич Коротузиков и поныне здравствует, хотя так и не избавился от смешной привычки жевать губами, потряхивая бороденкой, во время чтения газет. Петя станет корчить рожи, и изображать разные звуки по большей части неприличные. Лева любит играть с супом рассказывая, что вареная морковка – это вражеские подводные лодки, которые есть никак нельзя, потому что они взорваться могут. Саша с Арсением будут громыхать ложками по тарелкам и исподтишка бросать друг в друга хлебные мякиши. А я буду вяло ковырять свою порцию, потому что никогда не хочу есть, и с надеждой коситься на свой стакан с компотом. Но бабушка, зная мои обычные фокусы, не поддается. И с боями отвоевывает почти 7 чайных ложек супа, котлету и чуть-чуть макарон. После этого компот в меня уже почти не влезает, а бабушка с улыбкой качает головой и говорит, что я – стрекоза. Такая же худющая и большеглазая.

У нас у всех свои прозвища. Леву называем Бамси, Петю – Пёстриком, Сашу – Фуфликом, Глеба – Умником, Сеню – Торшером, а меня или Жуком или Стрекозой. И только Лева с Сеней иногда назвали меня Женечкой. Мое имя, да еще в таком не то осторожном, не то нежном звучании казалось мне странным и чужим.

После обеда, мальчишек клонило в сон. И они мигом засыпали на огромной почти трехспальной бабушкиной кровати. А я замирала с закрытыми глазами на диване в другом углу комнаты и прислушивалась. Спать мне совершенно не хотелось, и я постепенно вливалась в плеск воды на кухне, в тихие шаги, в вежливый шепот дискового телефона, отсчитывающего цифры. Потом бабушка заходила в комнату, задергивала шторы, поправляла одеяла, поднимала с пола разноцветные носки, Глебовы шорты, и Левиного тряпичного клоуна, которого тот ронял во сне.

А потом лязгал ключ в замке, и я мигом выпрыгивала из одеяла и, схватив медицинскую энциклопедию моего дяди, или комикс про динозавров вновь забиралась в постель – рассматривать картинки. Я знала, что бабушка ушла пить чай к соседкам и раньше, чем через полтора часа ее не будет. В плотной шторе была маленькая дырочка. Хвостатый надрыв искрился солнцем и подмигивал человеческому сердцу во всех проекциях и разрезах.

Треугольный солнечный зайчик неуверенно дрожит на вечной, никогда не устающей мышце и та медленно просыпается. Со сна она неуверенно трепещет и никак не решается на первый не то, вздох не то шаг. И наконец…Чем явственней и четче бьется нарисованное сердце, тем медленней и тише живет мое. В какой-то момент оно будто останавливается, и в полумраке комнаты встряхиваются в безумных улыбках тени.

Из-за большой напольной вазы с цветами величаво шурша длинной юбкой выходит высокая очень худая женщина. У нее постное озабоченное лицо, высокая прическа, узкие глазки, ястребиный нос и эмалевые сережки в виде слоников. Она садиться за стол, и думает, что в треснувшей чашке, из которой она пьет, налито кофе. Но я знаю, что чашка пуста. И женщину мне немного жалко. Ведь она хочет казаться знатной дамой. И неумело обмахивается покрытым паутиной веером, и пьет пустоту, капризно оттопырив мизинчик, и томно вздыхает, обсуждая с часами розы, которые столетие назад цвели у кованой низкой ограды в ее саду. А часы вынуждены слушать. Длины стрелок не хватает, чтобы заткнуть уши.

– Я принес тебе компот, только, чур, ягоды мне. – Сеня стоит перед диваном в полосатой маячке и в одном носке. В руках у него стакан. И женщина, обиженно вздохнув, снова прячется в вазу.

– Я не люблю ягоды, так что забирай, – с одного края стакан был в компоте и теперь у меня липкие ладошки, – пойдем на балкон?

– Так он закрыт.

– Нет, только штора задернута.

– Баба Люба ругаться будет.

– Ну и что. Ты трусишь?

– Сама трусиха! Коза-стрекоза!

– Торшер, – обижаюсь я, и, выпрыгнув из одеяльного гнезда, ныряю за плотную занавеску. Лето обрушивается на меня духотой, быстро темнеющим небом, и капризными воплями соседской девчонки, которая называет няню дурой и визжит, что не будет есть суп, пока ей не принесут «какаву». Я усмехаюсь и прячусь от слишком огромного для меня мира, за бабушкину Любину рассаду перцев и огурцов. Здесь под ящиками у меня свой секретик. Лунный камушек в виде полумесяца, зеленая стекляшка с гладкими краями, и крошки в спичечном коробке для божьих коровок.

– Жень, ты где? – Сеня неуверенно топчется за занавеской.

– Здесь, иди сюда. Здесь очень интересно!

– И ничего интересного здесь нет! – неуверенно хмыкает Сеня, высовываясь из-за занавески, – пойдем домой, сейчас дождь будет.

– Я люблю дождь.

– Ну и сиди тут одна.

– Ну и ладно.

Дождь начинается как продолжение ветра, треплющего мои волосы, он щекочет руки тяжелыми каплями и рисует на моем смеющемся лице безвкусные слезы.

– Ты как безумный клоун, – говорит баба Люба, появляясь из-за шторы, – ну что ж ты ласточка моя не спишь?

– Я стрекоза, – шмыгаю я носом и принимаюсь расчесывать зеленочную болячку на коленке, – а стрекозы не любят спать.

– А стрекозы любят бабушкам помогать?

– Да, – не раздумывая, отвечаю я.

– Тогда пойдем со мной пирожки печь.

– Пойдем!

Моя влажная, вся в дождинках ладошка утопает в ее мягкой пятерне. Сеня, прячущийся от меня, дождя и бабы Любы под одеялом несмело косится на то, как бабушка вытирает мне голову большим махровым колючим полотенцем. А я дразню его, высунув язык…

## Девочка со старым зонтиком…


На улице сегодня будто обнимает холодом…

Уже просыпаясь я вдруг вспомнила что ночь была полна дождя… Он шелестел на все лады, касаясь карикатурно мелких и редких листьев, железных облупленных слегка присевших труб-турников на детской площадке и твердолобого асфальта с жалкими ошметками снега вблизи тени от домов. Он касался мира и тот становился реальным. Я слышала голос каждой капли. Я была каждой из них и всеми ними вместе. Это я парила в невесомости прозрачным шариком разбиваясь о мир сикстилионы раз. Дождь был мной, и я была дождем. Нам это не нравилось, но и не раздражало. Мы просто дышали в такт. А теперь у меня вздрагивают пальцы, когда я касаюсь серого утра через навязчивый звон будильника. Невольно морщу нос и почти разлепляю левый глаз. Тот видит шерстяной лохматый бок спящего кота, который мелко дергается в такт визгливым трелям. – Он будто пытается стряхнуть этот звук с себя. Закрываю глаз обратно. Ну его это утро… Мне слишком хорошо, чтобы пытаться вылезать из-под одеяла…

– Витя, залезь на антресоли! И достань ее зимние ботинки… – Звонкий голос бабушки звучит молодо и игриво, заставляя меня проснуться в ту же секунду.

– Фирочка, какие зимние ботинки! На дворе весна! – Прокуренный голос дедушки заставляет меня сесть и потрясти тяжелой сонной головой. Волосы привычно щекочут плечи.

– Доставай, ей сегодня полдня по лужам бегать. В осенних она промокнет и заболеет!

– А в зимних вспотеет!

– Витя!!!

Кот, спящий на боку неожиданно зевает, потягиваясь всеми четырьмя лапами и прижимает уши, вызывая во мне нервный смешок. Протягиваю руку за теплым халатом и наконец поднимаюсь на ноги. Из узкого темного коридора тянет дымноватой блинной гарью. Деревянный пол холодит ступни, и от этого приятно щекочет затылок. Выхожу из комнаты и выглядываю на кухню.

– Привет, а вы как тут оказались? Я что опять забыла закрыть дверь?

– Нет, – бабушка во фланелевом тонком халате, надетом поверх отутюженных брюк и шелковой кофты с перламутровой камеей у самого горла, повернулась ко мне, поправляя правой рукой белоснежные пышные кудри, а левой ловко переворачивая оладья, – Витя сделал дубликат. Сам.

Последнее она произнесла с такой гордостью, что я невольно рассмеялась.

– Понятно. А ботинки зимние мне зачем? Середина апреля же.

– Холодно сегодня будет, – голос бабушки теряет веселые интонации. Я вижу, как она жует губами и смотрит в окно, и я понимаю, что говорит она не о погоде, – ты умываться иди, сверчок. Торопиться тебе сегодня некуда, но…

– Я работаю сегодня… – Настроение немного портиться. Похоже сегодня всем будет необъяснимо зябко глубоко внутри…

– Да уж знаю я… – Бабушка едва качает головой и отклонившись в сторону коридора привычно прикрикивает – Витя!

– Оу! – звонко откликается тот.

– Ты на антресоли залез?

– Ну?

– Захвати варенье с соседней полки!

– Какое?

– А то ты сам не знаешь!!! – фыркает она себе под нос, выливая гнутой ложкой на сковородку овальные островки теста.

Оставляю ее наедине с оладьями, запахом крепкой дедовской сигареты за курение которой на кухне, он явно уже отхватил легкий шлепок полотенцем по бедру и мыслями о холоде внутри людей… Она знает какой сегодня день. И Дед тоже. Они потому и пришли…

Коридор хрустит моими тремя шагами до ванной комнаты громко и со вкусом. Старый дом будто напрашивается на движение внутри него – он скучает в собственной тишине, становясь призрачным и блеклым… Таким какой я стану к сегодняшнему вечеру…

Лампочка нервно мигает пару раз прежде чем разгореться вовсю и заставить кота стыдливо прикусить язык и приподнять голову от своего хвоста, который он вылизывал, привалившись спиной к все еще работающей батарее. Вид у него становиться на редкость глупым, но Кузька не любит, когда над ним смеются. И поэтому я только наклоняюсь чтобы погладить его. Тот уворачивается и запрыгивает на полотенце, прикрывающее стиральную машинку. Показываю ему язык, мельком бросая взгляд в слегка залапанное пастой зеркало. Черты лица кажутся чуточку утрированными. Их будто слегка выделили сочными мазками краски. Я просто не проснулась до конца…

Кузька урчит в басовом регистре, пока я отфыркиваюсь от воды. Он ходит за мной как привязанный пока я одеваюсь в свежевыстиранные джинсы и простой свитер крупной вязки.

– Ксюша! – Голос дедушки гуляет по квартире ароматом махорки и чуть косолапыми согласными, – я термос принес тебе в него чай заварить с собой?

– Угу…

– Нет? Не слышу… А почему нет-то, Ксюнь, давай заварю… А то как ж ты без чаю-то пойдешь…

Распахиваю дверь, спотыкаясь о кота и выхожу к нему, стоящему с термосом в руках и стоптанных тапках. Коричневая вельветовая двойка поверх лимонной рубашки придает ему моложавый несколько жесткий вид.

– Я говорю давай заварим, – подхватываю его под руку, разворачивая к кухне, на которой бабушка подпевает приемнику, невольно бросая взгляд на рамку для фотографии висящую на стене. Вместо фотографии там черный прямоугольник, который упрямо смотрит на меня с неким нетерпением. Вздыхаю. Однажды он изменится. Так произойдет в любом случае. Только вот я не знаю: радостный это будет момент или пугающий.

– Не думай об этом, сверчок, – дедушка берет мою руку в свою большую шершавую, как будто деревянную ладонь. И слегка сжимает, – все идет, как идет.

– Да, я знаю. Я рада, что вы пришли.

На кухне как всегда тесно и немного душно. Хочется открыть окно, но я только покорно сажусь за стол наблюдая как бабушка, отрезав от батона толстый кусок хлеба сдабривает его маслом и такой огромной ложкой потемневшего от времени клубничного варенья, что оно лениво норовит убежать через край.

– Ешь. – Она протягивает бутерброд мне, облизывая короткие узловатые пальцы с тонкими лепестками длинных ногтей.

– Я что похожа на Винни Пуха? – Жалобно интересуюсь я, понимая, что отказаться от этого великолепия все равно не смогу. Даже под наркозом. От острого прохладного аромата ягод внутри все сжимается, а неважное настроение растворяется в моросящем за пока еще голыми окнами, дожде, – ты куда мне такой большущий бутерброд сделала?

Бабушка с сомнением окидывает взглядом мой не самый стройный стан и пожевывает тонкие губы.

– Эфо был философский фопрос, – ревниво заявляю я, едва не пачкаясь не только лицом, но и свитером, – все равно не отдам… И потом мне уже убегать пора…

– Сегодня бессмысленно торопиться. – бабушка кивает пока я наливаю ей чай в кружку похожую на лилию, – ты все равно будешь везде опаздывать в пути, но приходить вовремя. День такой, что поделаешь…

– Да… Сверчков сегодня будет видимо-невидимо… Вот помяни мое слово… – Дедушка достает папиросы и отходит к приоткрытой форточке. – На улице такая хмарь с грязью вперемешку, тут кто угодно заноет.

– Ой вот можно подумать ты не помнишь лета 47-го… или 64-го… ну или 79-го. – Бабушка раздраженно взбивает на затылке кудри, – Да тогда такая погода была – живи и радуйся. Да и время хорошее… И что? Шагу ступить спокойно не могли. Сразу кто-то цеплялся с просьбами. Или просто молча подходил и в душу смотрел, как на последнюю надежду…

– Это да… – Дедушка склеивает папиросную бумагу быстрым движением темного языка, – мы с тобой так и познакомились тогда. У фонтана с памятником Сталину. Ты еще тогда косу до попы носила. Я все голову ломал – откуда такие космы в полуголодное время…

Бабушка улыбается ему так что ее глаза превращаются в щелки за округлыми щеками.

– Вы надолго приехали?

Они не отвечают мне, увлекшись воспоминаниями о жаре, и толстых, но легких как пух бабушкиных косах. А так же о пятне от мороженного, которое дед уронил на брюки при виде нее… И о сломанном автомате с газ водой… И … Я чувствую, как их слова растворяются в дожде, что стал моей частью этой ночью. Будто каждый звук что-то неизбежно меняет, делая меня невероятно хрупкой…. И я вглядываюсь в потемневшие вощеные шнуры с остатками прошлогодних петуний, что ползли по ним за окнами, даря маленькой кухне тень и ощущение того что она находится внутри этакого пряничного домика. Те привязаны неровно – будто настырные побеги паутины, удерживающие наш домишко на месте… Наверно так выглядел Гуливер, захваченный в плен лилипутами. Когда я была маленькая я мечтала стать размером с фасолинку и лазать по этим канатам, обвитым сначала сочными сильными стеблями, а потом сухими шершавыми мумиями цветов, что мы высаживали каждую весну заново….

– Ксюнь, ты на работу-то идешь? – смысл заданного дедом вопроса доходит до меня не сразу. Скорее содержание я осознаю, когда он ставит передо мной крепко закрытый термос с блестящими от мелких царапинок боками.

– Хм… Да… – Моргаю, отгоняя морок воспоминаний.

– А-то оставайся… – Бабушка поправляет воротник халата.

– Нет-нет, я пойду… – С улыбкой поднимаюсь на ноги и подхватываю с крючка свою сумку, – я вечером вернусь. У нас будут гости?

– От тебя зависит. – Бабушка Фира окидывает меня кокетливым взглядом, – Термос не забудь. И зонт.

Зонт. Он стоит у входа залихватски загнув старинную изящную ручку и спрятав блестящий шилоподобный нос в импровизированную подставку сделанную их старого дедова зимнего ботинка. Бордовые паруса его аккуратно перехвачены чиненным ремешком. Каждый раз, когда я беру его в руки ко мне невольно приходит образ четырнадцатилетней Фиры, стоящей под ливнем в разбитых дырявых ботинках без шнурков и перешитом платье свой старшей сестры умершей от голода в начале весны. Сумасшедшее лето сорок третьего заливалось ядовитыми слезами химических атак, бомбежек и неукротимой надежды, в свободное будущее. В тот день у мамы Фиры выхвалили талоны на хлеб. Было начало месяца и Фира отправилась в рощицу за последним щавелем и одуванчиками. Она вышла из дома и встала под проливным дождем. Покачиваясь от слабости. Равнодушная ко всему кроме резной неудобной скользкой ручки зонта, врезавшегося в истощенное плечо… И в тот самый бешенный ливень, который казалось вот-вот вобьет ее в землю как непокорное зерно она вдруг и стала собой. Ощутить себя сверчком, по ее словам, было непросто. Но свобода, согревающая души, абы кого не выбирает. Считается, что в выборе всегда есть смысл. У меня своего мнения на этот счет нет.

Тогда они выжили. И теперь этот зонт перешел ко мне. И уже я, тщательно зашнуровав крепкие теплые ботинки и застегнув пальто, одиноко висящее на вешалке, на большие скользкие пуговицы выхожу из дома, погремев ключами на удачу. Уже закрывая дверь я бросаю взгляд на одну из бесчисленных фотографий, украшающих коридор. На ней бабушка с дедушкой улыбаются друг другу. Фотография черно-белая, но на ней они одеты так же, как и сегодня. И это вызывает смешанные чувства. На улице свежо до головокружения и шлепают губами льющиеся с крыши струи. Маленький дворик наш почти утонул, но я весело сбегаю по железным ступенькам со второго этажа вниз и направлюсь к остановке. Зонт довольно маленький – почти детский, но под ним уютно. Мой автобус отходит через 15 минут, а до остановки идти десять так что…

– Извините… Вы… Вы ведь сверчок, да? – жутко неуверенный в себе голос заставляет меня обернуться, и я едва успеваю отскочить от края тротуара мимо которого на приличной скорости несется машина, подымая целое крыло мутной пузырящейся воды.

– Бога ради простите, вас не облило? Здесь такое движение… А я вас отвлекла….

Я смотрю в ее постное покрытое ранними морщинами лицо, юбку богомолки и газовый платочек на пегих волосенках… Две бородавки – одна у самой губы, а вторая над правой бровью придают ей до странного нежный вид. Потрескавшиеся губы и увядшие лихорадочно блестящие глаза.

Делаю шаг к ней, даже не вникая в ее иступленное торопливое бормотание, про то что ей очень неудобно, что она меня возможно зря тревожит, что у нее пьет муж, и сын – школьник связался с кем-то и теперь хамит, а еще она у него в столе прибиралась и нашла клей Момент, и что она не знает зачем все это мне рассказывает, и что мне стоит выйти из лужи, а то я промокну и заболею… И от ее бормотания в душе моей становится слишком жарко… Но ее саму не жалко… Это хорошо. Я протягиваю ей руку, улыбаясь осторожно, как испуганной ящерице, которую необходимо убрать с дороги осторожно перенеся в траву и кусты…

Женщина замолкает на полуслове, шумно сопя большим мягким носом, переминаясь с ноги на ногу и стыдливо пряча за спиной дешевую сиротскую клеенчатую сумку.

Ободряюще улыбаюсь ей. С такими проще даже не начинать разговаривать. Надо дать им то что нужно, и идти дальше. Иначе можно зависнуть на несколько часов. Женщина неуверенно тянет ко мне руку – будто я ядовитая. На задворках сознания появляется совершенно непрошенная и отнюдь не ласковая мысль пнуть ее, чтобы та шевелилась поскорее, но я отгоняю ее. Жадничать у сверчков не в почете.

Наконец потные холодные дрожащие пальцы касаются моих и тут я вижу ее совсем еще молодой. С букетом диких лекарственных ромашек приколотым к несуразной широкополой пластмассовой шляпе, прикидывающейся соломенной. С рюкзаком за спиной и в полустоптанных кедах. Она хохочет над шутками толстячка-коротышки у которого в двадцать лет уже залысины. А усы напоминают сапожничью щетку. И она так легка и задорна…

Для меня наваждение заканчивается, а в ее пустых глазах появляется что-то живое и улыбчивое. Киваю сама себе и отпустив ее руку продолжаю свой путь. Я знаю, что скорее всего она сейчас стоит, чуть покачивая головой, отрешенная от своих же проблем и чувствует себя немного растерянно. Забавно, что люди не помнят о том, что душевная теплота есть в них самих. Такие как она не благодарят нас за напоминание. Я знаю, что сейчас она очень хочет позвонить тому усатому толстячку и предложить ему выпить кофе. Но она этого никогда не сделает. Ей не нужны перемены в реальности. Только воспоминание о том, что было. Она слишком боится жить… и потому на каждый чих у нее в памяти припрятан отдельный псалом и мудрое изречение из жития святых…

– Возьми яблочков, доця… возьми… – Бабушкина подружка тетя Паша, которую я лет до тринадцати упорно называла тетей Кашей (из-за ее нездоровой любви к пшенке, которую она по сей день варит постоянно) высовывает застиранный пакетик крошечных пунцовых яблочек дичков мне сквозь грязную рассохшуюся форточку на первом этаже присевшего от старости деревянного дома. Низ окна заставлен банками с пророщенным луком и тряпичными мешками с сухариками. На правой створке доживает свой век полинявшая обтрепанная снежинка, вырезанная из салфетки, – я давеча в погреб ходила. Так последние взяла… Не рОдит паразитка ничего… Хоть удобряй, а хоть слезами умывай…

Тетя Паша поправляет тоненькую крысиную косу и смотрит сквозь пыльное мутноватое стекло ясными карими глазами.

– Надо будет Семке сказать, чтоб спилил ее к бесам…

– Не надо теть Паш. Пусть растет. А то летом без ее тени тебе в твоей спальне жарко будет. – Я складываю яблоки в сумку. Тете Паше от меня ничего не нужно. Никогда.

– И то верно доця… – Легко соглашается она и отворачивается к плите, чтобы помешать неизменную пшенную кашу.

Сворачиваю в проулок и наконец выруливаю к аптеке, возле которой барабанной дробью голосит пластиковая остановка. А невольно отмечаю, что дождь извлекает из нее на редкость красивый густой звук. Народу как не странно немного. Пара мужчин в плащах с независимым видом мокрых петухов изображающих горных орлов. Необъятная тетка, завернутая в целлофановый дождевик как в мусорный мешок. И Тоня.

По привычке машу ей рукой, и она с улыбкой кивает мне в ответ. Про таких как она говорят – не имеет возраста. Ей может быть и 13 лет и 15, и 20, и даже 30. Детское кукольное личико, хрупкий тоненький костяк и невысокий рост делают ее не просто красивой, а по настоящему очаровательной. Сегодня ее черты будто подведены бликами и красками. А над головой у нее старинный зонтик с шариком вместо ручки и крохотными костяными бабочками на блекло розовых парусах. Я знаю, что на самом деле Тоне за 35. Но никто никогда об этом не догадается. Тоня сверчок. А утром, особенно в дни, когда в нас нуждаются, мы всегда выглядим моложе и привлекательней. По крайней мере так принято считать. Мне интересно как видят нас люди. Но я почему-то никогда не решалась выяснить это.

– Привет, – я подхожу к Тоне, и она вежливо делает шаг, впуская меня под бесполезный навес.

– Доброе утро. Ну как тебе погодка? – Она скептически морщит нос, но в ее желтых глазах я вижу веселье.

– Убийственно прекрасная. – Фыркаю я, отбивая носком ботинка мелкую дробь по неглубокой лужице, – Твои приехали?

– А то… – Она довольно демонстрирует пакет, в котором лежат штук пять обеденных судочков, – А твои?

– У меня термос на дне сумки я не полезу доставать.

Смеемся.

– Ты сегодня до скольки в своем ломбарде сидишь? – Интересуюсь я, краем глаза отмечая девочку лет 14, которая бежит к остановке размазывая по щекам тушь вперемешку со слезами и дождем.

– До семи. А что? – Тоня тоже поворачивается на всхлипы и критичным взглядом осматривает приближающуюся девчонку-панду с пережженными дешевой краской черными волосами, покрасневшим длинным носом и заляпанной брызгами ярко голубой курточке.

– Да хотела в гости тебя пригласить. Вернее, всю вашу семью. Мои будут рады…

– О, это я с удовольствием. Только раньше половины девятого нас не ждите… – Тоня приветливо кивнула остановившейся вдруг рядом с ней девчонке, которая вдруг начала икать от плача, и та несмело начала подходить к ней, – а то пока я приду домой, пока переоденусь пока бабушка с дедушкой соберутся, пока дойдем….

– Он меня бро-о-о-о-о-оси-и-и-и-и-ил… – Неожиданно трубно завыла девчонка утыкаясь носом в Тоню и, пачкая ее плащ потеками косметики. – Я его… лю-люблю… а… а … а он… БРО-О-О-О-О-О-О-О-ОСИ-И-И….

Тоня обнимает ее, успокаивающе поглаживая по спине, улыбаясь чуть извиняющейся улыбкой. Тоню любят подростки. Они ее со свою часто принимают. Впрочем, это неудивительно. Мне нет и тридцати, но я выгляжу лет на 10 старше нее.

«Я тебе позвоню…» – она говорит это одними губами в то время, как девочка постепенно успокаивается. Я вижу, что у Тони сделался пустой стеклянный взгляд и чуть померкли черты лица. Значит она уже в воспоминаниях… И лучше ей не мешать.

Чуть отхожу в сторону. И вздыхаю. Где же мой автобус? Я вижу, как из-за поворота появляются огни приближающейся маршрутки. Они смешно подпрыгивают и будто переваливаются на полуразбитой дороге. Делаю пару шагов вперед, прищуриваюсь, чтобы разглядеть номер. Но вместо маршрута я вижу…

Он идет, нахлобучив старинный поблекший желтый зонтик с малиновыми розами себе на голову, почти полностью скрыв за его полями лицо. Не разбирая дороги, он шлепает по лужам напоминая голенастого вертлявого щенка, который, однако пытается стать невидимым. Впрочем, пока ему удается только быть ослепленным краями зонта самому.

– Осторожно!

БАМ!

Он практически всем телом встречается с хлипкой пластиковой боковой стеной остановки, неловко оступается и чуть не валиться в грязь. Я машинально хватаю его за предплечье, утягивая под навес.

– Ненавижу утро… – Невнятно бормочет он и складывает зонт. Удивленно моргаю. Молоденький. Лет 17 максимум на мягких белокожих щеках россыпь воспаленных угрей. Длинные и какие-то лохматые русые ресницы вокруг голубых глаз, маленький рот в пухлыми губами напоминал бы кукольный, если бы не перышки реденьких сероватых усишек. Сверчок.

– Я тоже… – Сама не знаю почему улыбаюсь ему. Он меняет меня несколько раздраженным взглядом, явно не понимая, что я тоже сверчок.

– И чо? – Сварливо интересуется он, неумело складывая зонт, и явно не зная куда его пристроить.

– Да ничего, – пожимаю плечами, – чаю хочешь?

От его вытянувшегося лица я откровенно начинаю смеяться.

– Не отказывайся. Мне его дедушка заваривал. Ты же понимаешь, о чем я… – взглядом я указываю на свой зонт.

– О… – Он смущенно трет нос пальцами, в то время как на остановке наконец оказывается моя маршрутка, которая гостеприимно распахивает двери перед пассажирами. Кошусь на нее, но не двигаюсь с места.

– Так… Так ты тоже… – Он внимательно всматривается в меня, явно оценивая. И по выражению его глаз я понимаю, что впечатления я не произвела.

Маршрутка мигает огнями отъезжая и на заднем сидении ее я вижу Тоню, которая лезет в сумку за кошельком.

– Да.

– Странно, а мне дед говорил, что девушки-сверчки красивые…. – Он явно не знает куда девать свой зонт. Шмыгает носом. Краснеет.

– Это он просто меня еще не встречал… Ему повезло. – Откровенно веселюсь я, пожимая плечами.

– Извини. Я просто первый раз… Я никогда раньше не был таким…

– Я заметила… – Лезу в сумку за чаем. Хорошо, что у термоса двойная крышка и можно пить сразу вдвоем. Отвинчиваю ее и наливаю почти гранатовый чай, от которого дурманом веет настолько что аж дождь придерживает коней чтобы принюхаться к нему. Дедушка Витя свое дело знает. – На держи. Только осторожно, он очень горячий. С дебютом тебя.

– Спасибо… – Замечаю, как он греет руки о крышку термоса. Женский старый зонт свой он повесил на карман куртки.

– Можно вопрос? – делаю глоток чая и жмурюсь от удовольствия, чувствуя, как сердце ускоряет ход и все внутри будто напевает улыбчивые песенки.

– Почему женский зонт? – беззлобно фыркает он, опуская глаза.

– Угу…

– У меня есть дедушка. И он с нами. И зонт у него тоже есть. Но… Я не смог его раскрыть. – Он смотрит на меня с вызовом. – Этот вот, бабушки Кати смог, а дедушкин Славин не получилось.

– М-м-м. – Я пожимаю плечами, – ничего. Это бывает. Я тоже дедушкин открыть не могу.

– Ну ты ж девочка… – Он обиженно надувает щеки, – ну или женщина… Ну или… блин… Ты поняла короче.

– Угу… в общих чертах… – Киваю я.

– Я несу чушь…

– Я не принимаю на свой счет. – Уютно ежусь, допивая свой чай, – мы все по началу такие. А потом ничего. Привыкаем…

– Да? Слушай… – Он закусывает нижнюю губу и снова отводит взгляд, – А ты не могла бы показать мне как все делается? Просто мне мои рассказывали… Но.. Я так и не понял…

– Легко. Как раз через минуту сюда подъедет мусоровоз, и я тебе все покажу.

– Что-что подъедет? – Он едва не проливает на себя чай.

– Мусоровоз… – Спокойно повторяю я, поглядывая на дорогу. Мусоровозе еще не видно, но из-за поворота уже слышится знакомое скрежетание и грохот. Такое ощущение, что по кочкам скачет насквозь проржавевшая кастрюля полная гвоздей, стекла и мелких острых камушков, – и нет, я не издеваюсь. Сейчас сам все увидишь.

Наконец мусоровоз буквально вываливается на дорогу и весело раскачивая кузовом из стороны в сторону проезжает мимо остановки и останавливается в 10 метрах от нее рядом с баками. Из кабины выпрыгивает уже немолодой сухопарый мужчина я темными лицом, изрезанным морщинами наподобие гротескной греческой печальной маски и принимается собирать пакеты из близлежащих урн. На голове у него черная вязанная шапочка в серую полоску. И куртка мотается на нем как на жерди.

– Пошли, – я киваю стоящему рядом со мной сверчку и бордо выхожу под ливень, направляясь к мусорщику, – Аристарх Васильевич, здравствуйте!

Мужчина отрывается от завязывания синего тонкого мусорного пакета и вглядывается в мое лицо. И через секунду расплывается в улыбке, показывая по лошадиному крупные желтоватые зубы. Лицо его от этого стало еще морщинистее. Но голос прозвучал скрипуче бодро.

– Здравствуй, красавица… Что, на работу едешь?

– Ага. – Простодушно киваю я, вылавливая из-за спины молодого сверчка и подталкивая его вперед, – Вот новенького из наших встретила… Позволите ему на вас поучиться?

– А давай… Только подожди секунду… – Он отряхивает перед своей куртки, стягивает перчатки, – Да стой говорю! Куда ты чистыми руками ко мне полезла я уже полгорода помоек перелопатил! Хочешь крысиную болячку подцепить?

Он говорит раздраженно, будто прикрикивая. Но я в его глазах читаю обеспокоенность. Наконец, он достает из кармана мятый, но чистый платок в клеточку и заматывает в него правую руку.

– Все, я готов… – Вздыхает Аристарх Васильевич и снова мрачнеет как туча. Я кладу свою руку на его и киваю мальчишке, чтобы тот присоединялся. Тот неуверенно и как-то брезгливо едва касается пальцами моей руки. Ну-ну… Конечно. Посмотрим, как ты запоешь через пару минут…

Закрываю глаза. Эта картина мне знакома до того, что я невольно ей улыбаюсь.

Большой уютный стол из красного дерева с гнутыми пузатыми ножками завален картами звездного неба и сложными схемами. Стопка листов с текстом, отстуканным на печатной машинке. Уютное глубокое кресло с подушкой под поясницей, камин и невероятное количество полок с книгами. Астрофизика космических лучей… Атомная спектроскопия… Внутреннее строение и эволюция звезд… Задачники по дифракционному анализу стоят отдельной полкой и у всех них один и тот же автор Зызлаев Аристарх Васильевич. Отблески камина заставляют кивать тени и роскошный телескоп с латунными вензелями кажется волшебным устройством возле которого толпятся человек семь разновозрастных детей от трех лет до пятнадцати. И во главе них сам Аристарх Васильевич в белоснежном свитере с толстым горлом и черных джинсах читает лекцию о большой медведице, по очереди подпуская внуков к телескопу, чтобы каждый мог посмотреть. Дверь приоткрывается со скрипом, и пожилая худенькая женщина со смешливыми глазами и ярко накрашенным ртом вносит поднос с разномастными кружками от которых исходит аромат горячего шоколада.

– Арис, ты помнишь, что завтра 14 число. Пятница. Тебе на работу! – воркует она, перекрывая жизнерадостные вопли внуков, увидевших угощение.

– Конечно Вавочка. Мы уже почти закончили. – С улыбкой кивает он, подхватывая на руки самую младшую внучку – черноволосую кнопку с фиалковыми озорными глазами Вавочки.

– Ну и чудно. Тебе звонили из редакции. Просили поторопиться с твоим последним задачником. Они нашли переводчика – француза и он готов приступить к работе, как только ты отдашь им рукопись.

– Мне осталось совсем чуть-чуть.

– Я знаю. – Вавочка подходит к нему слегка семенящими шагами и целует в небритую щеку, – Я люблю тебя.

– Я тебя сильней… – Говорит он и воспоминание начинает меркнуть.

Моргаю… И вдруг осознаю, что дождь кончился… Странная мысль, что его отогнал от мира Аристарх Васильевич странным образом оживает во мне, и я не спешу гнать ее прочь. Этот мусорщик, который на деле является шикарным астрофизиком, книги которого переводят почти на все языки мира и до странного для нашего времени счастливым человеком способен зажечь своими воспоминаниями не то что сверхновые звезды, но и веру в людей. Тем более что они у него всегда свежие. Эти, например, вчерашние.

– Ну вот примерно так. – Я смотрю на потрясенного подростка, который шевелит своими пухленькими губами и невольно улыбаюсь ему, – все что нам нужно есть в самих людях. Надо просто найти путь к этому теплому и прекрасному в них самих… Понимаешь?

– Д-да…

– Спасибо вам Аристарх Васильевич…

– Не за что, детка. Всегда рад. Обращайся. – И он снова принимается натягивать перчатки, и окидывает взглядом мусорные баки.

– Он что? Ученый? – Сверчок тихонько дергает меня за рукав.

– Ну да.

– И пишет учебники?

– Ты же сам видел, – Я складываю ставший бесполезным зонт и вешаю его на специально пришитый хлястик.

– Но тогда зачем все это?!

– Мне просто нравится делать этот мир немного чище и лучше, – говорит мусорщик, проходя мимо нас с горой пакетов, – еще мой отец говорил, что чистота мыслей зависит от окружения. Я много лет работал в институте и обсерватории. И считаю, что светлые головы и пытливые умы нашему миру не помешают…

– Обалдеть… – Потрясенно протягивает парнишка и шмыгая носом.

– Не то слово, – киваю я, – вечером занят?

– Нет…

– Тогда приглашаю к нам в гости отметить твой дебют. Считается хорошей приметой отмечать дебют сверчка в чужом доме. Да и ему удачу это обычно приносит. Так что приглашаю. Скажи своим что тебя позвали Антоновы. Меня кстати Ксюша зовут. А тебя?

– Игнат…

– Тогда до вечера. Вон моя маршрутка. – Я киваю на подъезжающий к остановке очередной желтый автобус.

– Стой подожди! Я же не знаю ни телефона, ни адреса. И не факт, что мои бабушка с дедушкой знают твою семью!

– А ты чай допей! – я киваю на крышку моего термоса, которую он все еще сжимает в руке, – там все самое важное и нужное на дне написано. Так что пусть твои нам позвонят. Мы обычно собираемся часов в восемь вечера. Заодно будет повод занести крышку. Пока!

Он ничего мне не ответил. Только удивленно уставился внутрь крышки где еще лет 40 назад мой дедушка Витя выгравировал все наши данные. Адрес, телефон, имена… Удобное изобретение. Одно из его лучших на мой взгляд.

* * *

Я приехала на работу, отметила время на старинном пробивном датчике, засунув в него карточку со своим номером, одела спецовочный халат, убрала волосы под бандану и день как на салазках покатил себе, монотонно насвистывая простенький мотивчик. Я сижу за столом, на котором тесниться куча ящичков с шестеренками, шпинделями, вилочками и другими деталями будущих часов и собираю механизм для кукушки. Передо мной огромная лупа с подсветкой и руки мои кажутся неестественно большими. Поначалу это казалось странным, но я уже четыре года тут работаю так что теперь это просто забавно.

Наша мастерская находиться на территории часового завода, но все же ему не принадлежит. Мы делаем часы на заказ. Иногда чиним старые. В нашей мастерской девять рабочих столов. Сегодня занято только пять из них. В основном пришли те, кто хороши в стандартной сборке обычных настенных часов. (На завод поступил крупный заказ, и они попросили помочь.) Чахлые фикусы, кажущиеся пластиковыми из-за широких плоских листьев на зарешеченных окнах и целый муравейник стеллажей с деталями и заготовками.

В деревянное двустворчатое окошко заглядывает скучный денек и наш секретарь карлица Клава с барашковыми черными кудрями и кучей объемных перстней на коротких толстеньких пальцах в перевязочках, кажется чуть меньше обычного. Она громко стучит по клавиатуре чахлого старого компьютера, набирая очередной договор и прихлебывает кофе из пузатой чашки, расписанной райскими птицами. Сегодня ее серые темные глаза красиво подведены бирюзой, а ресницы похожи на щеточки.

Клава хохотушка и она развесила по нашим стенам кучи смешных табличек таких как: «В купальне за буйки не заплывать» ( с изображением дамского бюста какого-то угрожающего размера), «По четным дням стоянка запрещена» ( рядом с дверным проемом), «Центр тюнинга мозга» ( на закутке где сидит наш начальник Вадим Вадимович, которого все всегда звали Дим Димычем) и много-много других.

Возле кулера смеются Динара и Света. Обе стригутся так коротко, и при этом всегда неровно, что напоминают мне бабушкину фотографию где она стоит с соседскими детьми посреди раскуроченного бомбежкой двора. Соседские дети только-только переболели тифом и их большие на фоне тощих тех полулысые головы кажутся карикатурными. Динара и Света вечно на диетах. Динара и Света всегда вместе. Динара и Света покупают одну бутылку кефира на двоих и любят булочки с изюмом. Про них болтают всякое. Среди всех работающих у нас и на заводе правду о каждой из них знаю только я. Но сверчки не распространяются о увиденном. Можно сказать, что на любые подробности у нас просто зашит рот. Мы не можем пересказать то что видим. У нас как будто немота случается.

Хотя сегодня утром в раздевалке я в очередной раз наблюдала как старенькая горбатая бабушка Динары забирает их обеих семилетних из детского дома №213, уводит в замызганный скверик с облупленными полуразрушенными статуями пионерам героям, усаживает их на скамейку, у которой при этом пара реек сиденья поднимается вверх и ощеривается гнилыми кривыми гвоздями. Из черной авоськи в фиолетовый и зеленый горошек она достает бутылку кефира и пышный кругляшок булочки с изюмом, который она разламывает на две половинки и дает каждой девочке. И пока те едят угощение старая Катынка скрестив сучковатые темные руки на простой юбке в мелкий голубой цветочек рассказывает им о том, что теперь они будут жить все вместе как этого девочки и хотели.

После того, как они «посмотрели» и согрелись Света рассмеялась и, потрепав меня по голове, сказала, что по большому счету ни ей ни Динаре в их 36 лет этого уже не надо. Но отказать себе в удовольствии не так-то просто… В ответ я только улыбаюсь и повязываю на голову зеленую бандану с голубыми и желтыми бабочками. Я знаю, что им внутреннего тепла хватает от их семей и друзей. Но мне они приятны.

Недалеко от меня над лупами сгорбились Сергей в бифокальных очках и со странной сединой на полголовы и его жена Ирина – очаровательная дама, которая постоянно что-то напевает, не смотря на принятый у нас режим тишины. У Ирины голосок как россыпь бубенчиков и чувственный рот…

– Клавочка! – несколько раздраженный голос Дим Димыча заставляет меня поднять взгляд от стола, – Солнышко, объясните мне пожалуйста почему сегодня на смене присутствуют одни церцеи, не считая Сергея! Я сколько раз вас просил комплектовать коллектив так, чтобы всех было поровну?

Дим Димыч раздраженно покачивается с носков на пятки и пожевывает пышные русые усы. Его округлый нос картофелинкой и добродушно выпученные за стеклами тонких очков светлые глаза делают его похожим на гнома. Впрочем, вторые его очки болтаются на шнурке поверх жилета с лошадками, а третьи были задраны аж на середину обширной блестящей залысины, которая начиналась от лба и доходила до макушки. Воспринимать его в серьез можно только лишь помня о его непревзойденном опыте часовщика и уважая талант продавца. Клава вскидывает широкие брови и шумно прихлебывает кофе.

– Так пятница же…

– И что? Почему именно эта пятница превратилась в репетицию 8-го марта? – Дим Димыч упирает тонкопалые огромные руки в бока и выпячивает нижнюю губу.

– Футбол. Наши против Арсенала. Играют на нашем поле. Так понятней? – Клава подпирает круглую щечку кулачком, – у меня люди за месяц просили, чтобы я этот день им освободила.

– Нет, ну освободила – молодец конечно… – Начальник резко сбавляет напор и постукивает пальцами по все еще оттопыренной нижней губе, – Но кто девочкам будет в случае чего детали будет доставать? Ящики с ними опять прислали заводские. А у Сергея люмбаго!

Клава непочтительно фыркает и кивает в мою сторону, заставляя покраснеть.

– Сегодня с утра уже целая рота добровольцев здесь побывала. Всем охота так сказать лично засвидетельствовать явление сверчка народу.

– Не смешно… – я бубню это под нос, снова принимаясь за дело. Фарфоровая кукушка послушно насаживается на паз, – я не заставляю их приходить и здороваться со мной за руку, как с мужиком.

– Это верно, – Клава кладет на крошечное блюдечко печенье и отъехав на стуле в сторону ставит его на закрытый ящичек с пружинками на моем столе, задорно подмигивая, – Зато мы бутыль в кулере поменяли и наконец передвинули шкаф на полметра вправо. Так что спасибо тебе большое и сияй пожалуйста по ярче. Я еще и сейф сегодня хочу перенести к себе под стол…

– Эге… – Дим Димыч смотрит на меня из-под очков, – а что ж я не видел, что ты сегодня у нас, как елка новогодняя…

– А вы очки смените. На те, что на затылке. Эти же что у вас на носу сейчас только для близи подходят. – Нажимаю на спусковой рычажок, и фарфоровая птичка послушно выпрыгивает вперед, утробно ухнув что-то напоминающее стандартное «ку-ку».

– Ты б предупредила – я тебе выходной дал. – Дим Димыч подходит ко мне и бережно гладит меня по плечу, заставляя почувствовать его невероятную гордость от того, что доченька его двадцатилетняя Дина, с локонами словно пшеничное волнующееся от ветра поле, познакомила его со своим женихом. Хорошим толковым парнем с часового завода. Динку свою он пристраивал на лето поработать в секретариат – накладные на продукцию печатать. Там и нашла своего Андрюшку. Не пьет, не курит и у начальства на хорошем счету. Продвигают его. А уж саму Динку, как любит… Разве что на руках ее не носит… – Вам же положено в такие дни больше по городу гулять искать кому помочь надо. Ты если хочешь – иди. Я тебе прогул ставить не буду.

– Нет спасибо. – Улыбаюсь начальнику, чувствуя привычный жар в груди и чувствуя, что предыдущие двенадцать человек все же успели меня утомить. Потому как после каждого следующего согретого мной, мне самой становится зябко и неуютно. И на восстановление мне нужно уже не пару секунд, а почти 10 минут. – Там холодно. Не люблю такую погоду.

– Странно, – Замечает Света окидывая меня любопытным взглядом, возвращаясь за свой стол, – а я думала, что сверчкам не бывает холодно. И гулять в те моменты, когда всем спрятаться под одеяло охота им в кайф.

– Ну считай, что я неправильный сверчок, – я легко пожимаю плечами, стараясь прогнать с них мурашек, – мне не нравится сырость и холод. Я люблю сидеть в тепле, а не рыскать по городу в поисках тех, кого стоит отогреть… Мне их и тут хватает… И потом … Мы ж еще не передвинули сейф…

– Вот-вот… – Подхватывает Клава, допивая кофе, – так что пусть тут сидит. Успеет еще набегаться…

Незаметно растираю ладонями плечи и дышу на пальцы. Они стынут так будто я поднесла их к норе в которой поселилась февральская вьюга.

Дим Димыч задумчиво смотрит на собранную мной кукушку, нервно подергивая усами. Его очки пытаются съехать на кончик носа, но у них плохо получается.

– Ксеня, пойдем-ка со мной. – Вдруг будто раздраженно говорит он, разворачиваясь к своему закутку, – вообще у нас такими вещами обычно Станислав занимается. Но я хочу, чтобы ты тоже посмотрела и предложила бы свой вариант.

– Я? – Удивленно поднимаюсь с места. Станислав у нас специализируется на сложных выставочных заказах и прочем эксклюзиве, где требуется разработка новых механизмов.

– Ты-ты. – Начальник берет со своего стола листок с описанием заказа и протягивает его мне, – Я конечно невысокого мнения о способностях женщин в создании часов, но чем черт не шутит, твой дед учил меня и был тогда изобретателем и новатором. Вероятность того что ты его способности унаследовала минимальна. Но проверить все равно стоит. Господи, у тебя почему такие ледяные руки? Ты что замерзла? У нас же топят как в душегубке!

Улыбаюсь одними губами.

– Слишком много печальных людей вокруг.

– Ты это серьезно? – Он насмешливо меряет меня взглядом.

– Нет. – Вру совершенно спокойно. Пусть лучше думает, что я мерзлявая.

– Ладно. -Кивает Дим Димыч и усаживается за свой рабочий стол, надевая другие очки, – Иди изучай. В следующую пятницу покажешь мне что наработала.

– Угу…

Смотрю на лист и тут же вспоминаю, как вчера Клава рассказывала своей подруге из бухгалтерии, что коллекционер и подпольный миллионер Зотов, который постоянно что-то у нас заказывает или приносит в починку и на реставрацию нам некоторые части своей коллекции часов на рождение первой внучки сделал какой-то невероятный запрос в стиле сказок и грез…

Интересно, а что есть сказка или греза для человека, у которого мало того, что есть все… так еще и полностью утеряна способность мечтать. Просто, когда для достижения желаемого совсем не требуется усилий, ты постепенно начинаешь утрачивать фантазию. Ей с тобой становится скучно, и она уходит.

Вот и я ухожу сейчас в глубь стеллажей с ящиками, чтобы подумать. Веду пальцами по шершавым бокам деревянных ящиков на которых уже облупилась краска с порядковыми номерами. Пальцам щекотно и постепенно становится чуточку теплее. Интересно, а как дерево ощущает мои пальцы? Какие они для него? Неприятно мягкие и скользкие? Или слишком горячие? Однажды я была в гостях у одноклассника Максима чьи родители были биологами и у него жили гигантские виноградные улитки. Я смотрела как они величало растягивали перескопики глазок в шпагаты и делали невероятно надменный вид. Но когда Максим посадил одну из них мне на ладонь… Я никогда не забуду это ощущение чего-то напряженно испуганного, что холодным комком легло в мою руку, пачкая ее слизью и комочками земли. Ее перескопики в ужасе почти полностью втянулись в шишечку головы и вот тогда-то я почувствовала ее ВЗГЛЯД. Она смотрела в меня всей своей мускулистой ногой, головой, островерхой раковиной и даже роговым язычком, что незаметно и неощутимо касался моего указательного пальца. Она пыталась осознать и осмыслить. Что-то невероятно огромного незнакомо пахнущее, меняющее мироздание в котором она привыкла существовать осторожно держало ее над пропастью, стараясь не причинять боль и смотрело на нее с несколько брезгливым любопытством.

Но ее ВЗГЛЯД будто касался чего-то внутри меня. Мы будто отражали друг друга. Он осторожно искал ответ внутри меня пока я лишь пыталась осознать улиточную непривычную оболочку.

Ежусь. Я и сейчас его ощущаю на себе. Этакое терпеливое ожидание касается моей открытой сзади шеи. Стоп.

Оборачиваюсь.

Он стоит между стеллажами, как притаившийся кот и смотрит мимо меня в окно. Темные глаза его кажутся настороженными, а маленькое худое тело напряженным. Это Сева. Я вижу, как тонкими костлявыми пальцами он обхватывает собственные предплечья. Он работает и у нас, и на заводе. Возит ящики с деталями и порой упаковывает готовую продукцию. За глаза его все называют Тенью отца Гамлета. И не только за неприметные мелкие черты лица, на котором четко просматриваются очертания скуловых и височных костей и молчаливость. Но еще и за суперспособность исчезать бесшумно «в никуда» в считанные секунды и так же сгущаться на пустом месте без каких-либо спецэффектов. Говорит Сева так мало, что многие из нас искренне считают его немым. Я его голос пару раз слышала всего. Невольно вспоминаю его звучание, которое кажется было отнято у кого-то другого. Глухие землистые по-своему мощные перекаты согласных с песком разбавленные неожиданно ясными бликами гласных. Мне всегда хотелось услышать, как он поет. Но проще заставить планету вертеться в обратную сторону.

Разворачиваюсь, чтобы уйти в другое место, но…

«Останься…»

Он не произносит этого вслух, но его голос будто перекатывается у меня под кожей спокойствием распускающегося цветка. И я, неловко улыбнувшись все же подхожу к окну. Дождя нет. Свеже умытые неказистые листочки – подростки мажут ладошками по стеклу, пуская по нему капли. За окном крошечный скверик прячет завод от жилых домов и улиц. И в нем целых четыре беседки. Так что ближе всего к нам – с потрескавшейся грязновато-белой краской полна людей и самодельных пепельниц. Курилок на заводе нет. Так что начальство благоразумно решило разрешить людям выбегать на пару минут в день в эту беседку и видеть из посвежевшие лица и миролюбивый настрой, чем бесконечно гасить вспыхивающие конфликты из-за никотиновой ломки некоторых нервных граждан. Вот и сейчас я наблюдаю, как двое молодых людей под звонкий хохот девчонок из электронного цеха, на пятках семенят к беседке, доставая из карманов зажигалки и сигареты. Один из них раздраженно потирает лысину, на которую шлепнулась капля, а второй трясет длинной челкой из-под капюшона толстовки, отгоняя ее с глаз.

На небе снова набухают тучи. Кладу ладони на подоконник, и вдруг ощущаю живое тепло у левого плеча. Скашиваю глаза и вижу небывалое чудо. Сева улыбается людям, что веселятся в преддверии очередного ливня. Я вижу его тонкие с узловатыми суставами пальцы совсем рядом с моими. Они лежат спокойно на выпуклом скате подоконника. Не тянутся ко мне исподтишка и не касаются нахально, будто определяя этим свое право на порцию душевного тепла. И мне становится сразу спокойно.

Таких как Сева, мы сверчки, называем Зеркалами. Это означает, что такие люди всегда знают, чего хотят и что им доставляет радость. Обычно люди с нами играют в своеобразную русскую рулетку. Касаясь нас, они получают первое попавшееся нам воспоминание, что не без нашей помощи согревает их изнутри. Сверчки до сих пор не знают, как именно это работает. Все происходит слишком быстро чтобы мы успели по-настоящему осознать процесс. В случае с Зеркалом мы воспоминание не ищем. Они сами знают, что хотят увидеть и прочувствовать как наяву. Они извлекают его из памяти (более того они могут его менять, скрывая или добавляя тех или иных персонажей или оставляя только свои или наоборот чужие ощущения и действия) и нам лишь остается «запустить» его, становясь невольным свидетелем и тем самым согреваясь самим. Дедушка рассказывал мне как-то что Зеркалам сверчки по большому счету не нужны. Мы лишь слегка добавляем им эффект присутствия в их счастливые моменты прошлого. Но найти Зеркало благосклонно к тебе настроенное и делящееся с тобой своим теплом которое обычно ты раздаешь направо и налево – большая удача.

В Севиных воспоминаниях мне нравится чистая жизненность. Это очень простые и одновременно с этим удивительные в своих мелочах вещи. У меня даже есть любимые его воспоминания. Одно из них об аквариумных рыбках в окне дома на первом этаже. Думаю, в детстве он довольно долго стоял перед ним и смотрел на правую стену комнаты, где было множество небольших аквариумов с самыми разными рыбешками. Их юркие бока посверкивали павлиньими отливами в свете лампочек белого цвета. Признаться, честно, я не знаю ни одного их названия. Но зрелище было невероятно завораживающее. Самое удивительно было, когда год назад в самый разгар весны я неожиданно сама оказалась перед тем самым домом и окном. Я не могла его спутать. Слишком хорошо мне заполнились трещины на стене и погнутый подоконник со стороны улицы. Я привстала тогда на цыпочки в надежде очутиться в Севином прошлом, когда он разглядывал рыбок ощущая душевное тепло и счастье… Аквариумов и рыбок больше не было. У голой стены со скучными блеклыми обоями стояла только голенастая рассада перцев и помидор. В тот момент мне впервые за много лет захотелось плакать.

– На улице сегодня будто обнимает холодом… Я выходил за коробками замерз – жуть… – Вдруг негромко произносит Сева.

Это звучит как пароль, и я, чуть слышно ухнув по совиному в знак согласия, осторожно накрываю его пальцы своими.

Будто призрачная горячая сильная рука цепко обхватывает мой затылок, заставляя склониться, уткнуться лицом в незримое плечо, спрятаться от всего мира и…

Мое дыхание спотыкается в такт с его. Хотя воспоминание еще не открылось передо мной. Я лишь слышу, как торопливые вдохи не могут угнаться за выдохами… Мои пальцы невольно обнимают ладонь, приободряя и согревая действительно холодную кожу… То, что он все же впустил меня внутрь, я понимаю не сразу.

Его лицо кажется расслабленным и спокойным. Будто спящим… Но сбитая простыня легкими взмывами касается правой обычно очень бледной щеки. Но сейчас кажется будто на скулы попала пыльца с крыльев экзотической розовой бабочки, окрасив их невесомым румянцем. Дрожащие пальцы поглаживают простыню тягучим движением. На костяшке указательного ссадина оживает покалывающими мурашками. И в тот же момент чужая незнакомая мне изящная рука осторожно подхватывает его ладонь переплетая пальцы, поглаживая ссадину, стараясь не сжимать сильно, а будто прося откликнуться. И он откликается… Я вижу сначала покрасневший изгиб чуть оттопыренного уха, слышащего тихие скомканные слова и лишь потом замечаю, улыбку и как у него вздрогнули ресницы. Его взгляд затапливает реальность. Мне кажется будто через жидкое стекло прорывается августовский оранжево охристый закат, захватывает все вокруг, заставляя замереть в прохладной островатой минуте ощущения каждого удара сердца, что отсчитывает время.

Мои ощущения включаются постепенно. Такое чувство будто меня стукнули по голове мешком с фасолью и одновременно с этим укутали теплым одеялом. Ладони теплеют с каждым ударом сердца, которое все еще кувыркается от смущения. Я далеко не первый раз наблюдаю такие сцены, но…

– Знаешь… – Его тихий голос звучит неуверенно, и заставляет меня вздрогнуть, – Тебя, кстати, как зовут?

– Ксения.

– Хм… Тебе не идет. Так вот, мне порой хочется перед тебе подобными извиниться за всех людей.

– Почему? – Поворачиваюсь и вижу, что он устало запрокинул голову и закрыл глаза.

– За то, что вам приходится наблюдать. – он выглядит отстраненным и чужим. – Не думаю, что большинство откровений приятны.

– М-м-м… – Мелко киваю и тоже закрываю глаза, наслаждаясь теплом вальяжно нарастающим внутри. Сейчас будет обед – попью чаю, что мне дедушка Витя заварил и впаду в блаженное состояние… – Не стоит…

Я чувствую его темный взгляд на своей левой щеке и вздыхаю.

– Я уже довольно давно сверчок… почти четырнадцать лет… – Странно, что я откровенничаю с ним. Обычно о таком я никому не рассказываю. Но промолчать именно сейчас – выше моих сил, – конечно это скорее всего только начало моего пути, но все же. Я видела многое. Люди вообще странные создания. Их зачастую радуют весьма специфические вещи…

Невольно вспоминаю некоторые счастливые моменты нашего помощника бухгалтера Зинаиды. И ежусь. Один раз она радовалась, когда выгнала из дома беременную невестку убедив любимого сына, что та нагуляла приблудыша у себя в столовке на вокзале, где работала официанткой. В другой раз я наблюдала суд, где Зина отсудила у престарелой матери квартиру, чтобы сдавать ее жильцам и получать с этого деньги. А уж сцена как она откровенно издевалась над своим братом алкоголиком вообще засела мне в подсознание так глубоко, что я порой просыпаюсь от того что мне сниться ее истерический визгливый смех, вырывающийся из густо накрашенного алой дешевой помадой рта. Хотя надо признаться, что зачастую я наблюдаю намного более страшные сцены человеческого счастья, но они не так сильно врезаются в сознание потому что обычно эти люди – случайные прохожие и мне не приходиться сталкиваться с ними постоянно…

– И мне странно, что извиняешься за всех именно ты. – Я чувствую, как он осторожно высвобождает свою руку из моей и разжимаю пальцы, позволяя ему ускользнуть, – потому что… Все, что я видела когда-либо у тебя было… Красиво…

– Что? Красиво? – Я впервые слышу, как он смеется. Но мне не нравится, что это скорее насмешка, – хочешь сказать, вот то что ты сейчас наблюдала было…

– Да…

– И… Тебе… Не противно? – Он выглядит растерянным, когда покусывает тонкие губы, заливаясь уже знакомым мне румянцем.

– Думаю я наслаждалась вместе с вами, – добродушно пожимаю плечами, – и эстетически в том числе.

Мы молчим, думая каждый о своем. Вернее, думает Сева, а я просто прячу его воспоминание поглубже в собственную копилку. Оно мне еще пригодиться, когда станет с совсем тоскливо.

– Слушай, а почему сверчок?

Я не сразу понимаю, что это он меня спрашивает и о чем именно.

– М-м-м?

– Ну… мне всегда было интересно почему вас называют сверчками.

– А, это… – Усмехаюсь его любопытству, – В стародавние времена, когда топили дома еще печками считалось что за ними в тепле любили жить и стрекотать насекомые – сверчки. Они были неким знаком уюта тепла и благополучия даже в бедных избах. О них даже в сказках говорили. А нас, дарящих внутреннее тепло и в некотором роде ощущение счастья начали называть по аналогии.

– И много вас таких?

Отрицательно качаю головой.

– Забавно. – Ровный равнодушный голос. Я понимаю, что аудиенция на сегодня окончена и разворачиваюсь чтобы уйти.

– Угу.

– Ты ведь никому не расскажешь, что видела? – Его вопрос отскакивает от моей спины.

– Сверчки не умеют рассказывать правду. Только сказки. – Отвечаю я и выхожу в рабочую комнату.

– Ксюша, мы в пельменную на обед собрались. Ты с нами? – Ирина деловито поправляет на голове пучок из жидкой косицы.

– С удовольствием.

– О, Виктор Исаевич, она пришла, все, даю ее вам! – Клава размахивает телефонной трубкой, как штандартом, явно спеша отделаться от моего деда, который по привычке звонит на общий рабочий телефон, – только давай недолго. Мне Вологда должна звонить по поводу часов с ангелами и слонами! – Шипит она мне, когда я беру трубку.

Послушно киваю.

– Да, дедушка. Что ты хотел?

– Ксюня!! – На заднем фоне его радостного взволнованного голоса я слышу истошный визг работающей мясорубки и напевающую бабушку, – Привет! Ты мне объясни бога ради как ты умудрилась их найти!!!???

– Их это кого? – Уточняю я, чувствуя, как на меня неодобрительно коситься Дим Димыч.

– Мресовых, кого ж еще-то! Мы же с ними связь лет сорок назад потеряли! Когда они на Кавказ уехали из-за Юрочки! У него легкие слабые были вот они его и повезли в горы лечиться. А двадцать минут назад Марк и Нюсей позвонили, что у их Игната твоя крышка от термоса оказалась!

– Я его не искала. Он сам нашелся. Сложно было не заметить человека, который так эпично врезался головой в автобусную остановку…