# Галстук и ромашка

Вика Харгривз

В мире, где книги рождают мифы, а любовь становится скандалом, редактор Мирослава Ковалёва сталкивается с непростой задачей – отредактировать роман молодого философа Оскара Ланского. Его строки пронзают душу: чувственны, метафоричны, опасно близки к правде. Но когда она понимает, что её имя скрывается в строках, а её выбор – стать частью текста или остаться за его пределами – меняет всё.

Между романом и реальностью, между метафорой и человеком, между скандалом и любовью разворачивается история, где каждый лист бумаги – это акт сопротивления, а каждая ромашка – обещание. Мирослава и Оскар учатся превращать тени в свет, но смогут ли они остаться собой, когда мир требует, чтобы они стали героями?

«Галстук и ромашка» – это не просто роман. Это борьба за право быть видимым, за право любить без масок и метафор.

Пролог

– А что, если он рядом…? А вдруг он зол на меня? Да нет, бред моих мыслей…

Мирослава Ковалёва включила лампу, и свет, будто золотой ручеёк, хлынул на страницы рукописи. Воздух в её кабинете издательства «Лира» пах старыми книгами – бумага, табак, пыль – и кофе, который давно остыл в чашке, но всё ещё бросал в лицо ароматом. Пальцы скользили по бумаге, ловя ритм слов, как будто они были мелодией, которую можно было бы услышать.

Это был обычный вторник. День, когда срочные сроки превращались в гонку, а чернила на полях редакторских замечаний выглядели как тени, что преследовали авторов. Но сегодня её глаза зацепились за строчку, которая не давала забыть о прошлом:


«Её имя – не шепот, а эхо, которое не исчезает в тишине».

Она провела пальцем, по этим словам, и в голове всплыл образ. Мальчик с рюкзаком, небрежно повешенным на плечо, и карандаш, который он держал так, будто он был пером судьбы. Школьный журнал, который они вместе редактировали, пыльные стены библиотеки, где он читал свои стихи, а она сидела в углу, втайне завидуя его смелости.

«Ты тогда смотрела на него, как на героя, – прошептала она себе, вспоминая. – Но он был просто мальчиком, который не знал, что его слова могут ранить».

Книги на полках за спиной хранили истории, но ни одна не могла объяснить, почему её сердце сжималось, когда она думала о нём. Она закрыла рукопись и взглянула на окно, за которым начался дождь. Капли стучали по стеклу, будто напоминая: «Время не ждёт».

– Нужно вернуться к работе, – пробормотала Мирослава, но мысли уже были в другом месте. В школьной библиотеке, где мальчики и девочки ещё верили, что их чувства могут стать книгами.

Она не знала, что сегодняшний день изменит всё. Но пока её рука снова взялась за ручку, а глаза вернулись к тексту, в комнате повисла тишина – та, что предвещает начало.

–

В полумраке кабинета, где стены были завалены книгами и черновиками, он сидел, погружённый в работу. Лампа, похожая на старую звезду, бросала тени на стол, где перед ним лежала рукопись. Строки, которые он писал, будто шептали, требуя правды. Но в этот момент его внимание привлекли фотографии, прикреплённые к стене.

На снимках женщина, её лицо было мягким, но с горящими глазами, как будто она знала, что—то, что он ещё не понял. Одна из фотографий была сделана в библиотеке – она сидела за столом, укрытая тишиной, а в руках держала книгу. Другая – на крыше, где ветер играл с её волосами.

Он не мог понять, почему именно эти снимки выбрали его. Её имя не значилось в его жизни, но каждая строка, которую он писал, как будто искала её. «Героиня должна быть не идеей, а человеком. Но как сделать это реальным?» – думал он, листая страницы.

Ручка в его руке дрожала, когда он писал: «Она не прячется. Она пишет свою историю. И если я не смогу найти её, то мои слова разрушатся, как старые книги».

Он не знал, что за этой женщиной скрывается не просто метафора, а правда, которую он ещё не готов был принять. Но в тот момент, когда капли дождя стучали по окну, он чувствовал, что её образ становится частью его души.

– Скоро мы увидимся, родная. Но только помнишь ли ты меня? – прошептал он, не глядя на фотографии. – Почему ты заставляешь меня писать правду?

И в тишине, окружавшей его, ответа не было. Только строки, которые он писал, и её лицо, которое не давало ему покоя.

Повествование 1.

Мирослава стояла перед стеклянной дверью издательства «Лира», сжимая в руках портфель до побелевших костяков. Волосы, собранные в аккуратный пучок, всё же выбивались, словно протестуя против строгости образа. На ней было платье—рубашка бежевого цвета – слишком формальное для её вкуса, но мама настояла: «Первый день на работе требует серьёзности». Она провела ладонью по ткани, разглаживая несуществующие складки, и сделала глубокий вдох. Перед ней возвышалось здание, покрытое стеклом, отражающим утреннее солнце. Внутри, за этими стенами, рождались книги, которые читатели цитировали годами, которые становились спасением для одиноких и вдохновением для дерзких.

В холле пахло типографской краской и кофе, смешанными с ароматом старых книг, выставленных в витринах у входа. Секретарша за ресепшеном, в строгом черном костюме и с идеальным маникюром, даже не подняла глаза от экрана, когда сказала:

– Проходите в кабинет 307. Дмитрий Сергеевич вас ждёт.

– Спасибо.

Кабинет главного редактора был просторным, с панорамным видом на город, который просыпался под лучами солнца. Дмитрий Сергеевич, мужчина под пятьдесят с седыми висками и щетиной, напоминавшей скорее стиль, чем заброшенность, сидел за столом, заваленным бумагами. На его пальце поблескивал перстень с печаткой, а на запястье – дорогие часы, которые он, казалось, не замечал. Не отрываясь от монитора, он бросил:

– Присаживайтесь, Мирослава. У нас срочный проект. Дебютный роман Оскара Ланского. Никто из старших редакторов не взялся – слишком… специфичный текст. Но вы ведь любите сложные задачи?

Она кивнула, хотя сердце заколотилось. Имя Оскара Ланского уже месяц мелькало в интеллектуальных кругах и блогах. Да и казался он знакомым ей, только откуда?

Молодой философ, выпускник Сорбонны, чьи эссе о связи искусства и плоти вызывали споры даже среди профессоров. Дмитрий протянул ей распечатку, скреплённую зажимом:

– Читайте. Через два дня встреча с автором. Ваша задача – не убить его энтузиазм, но сделать текст… доступным.

– Это будет сложно, но надеюсь я смогу это сделать, – ответила Мирослава.

– Я верю в тебя. И кстати: ты не знакома с Оскаром?

– Нет, а что?

– Да так, просто.

После этого Мирослава задумалась, может она и правда с ним была знакома? Например, в школе? Но пока она не хотела думать об этом.

Дома, вечером, Мирослава уселась за кухонный стол, на котором вместо посуды лежали стопки бумаг. Мать, заметив её задумчивость, поставила перед ней чашку горячего какао с зефиром – её любимое лакомство с детства. Мирослава улыбнулась, но руки дрожали, когда она открыла файл.

Первая страница: «Её кожа пахла ванилью и огнём, запахом, который не спутаешь с другими. Он прикоснулся к её ключице, словно к ноте, которую давно ждал услышать». Строки лились, как музыка – плотные, наполненные метафорами, где каждое предложение было поэзией. Она листала страницы, забыв про какао, пока не наткнулась на абзац, от которого щёки загорелись. Герой и героиня находились в библиотеке, окружённые томами Бодлера. Каждое движение описывалось с такой чувственностью, что Мирослава невольно прижала ладонь к груди.

– Неужели это нужно убрать? – думала она, но писательский голос Оскара был так мощен, что даже эти сцены казались… необходимыми.

– Интересно, что у него творится в голове, раз он такое пишет…

Девушка, просидев еще пару часов с рукописью, решила, что нужно лечь спать. Чтобы потом ей не стало где-нибудь резко плохо.

На следующий день в офисе Дмитрий встретил её вопросом:

– Ну? Как впечатления?

– Он гений, – выпалила Мирослава, – но это… слишком откровенно.

– Хм…. Дай-ка подумать.

Главный редактор откинулся в кресле, разглядывая её так, будто оценивал не только ответ, но и саму девушку:

– Значит, будет скандал. Нам нужны такие книги. Работайте.

– Но Дмитрий Сергеевич! Я не понимаю такого, я не знаю, как работать над этим, – возмущалась Мирослава.

– Мирослав, я тебя давно знаю. И верю, что найдешь к нему подход. На этом разговор окончен.

По пути к своему столу Мирослава услышала фрагмент разговора двух сотрудниц из отдела маркетинга:

– Говорят, Ланский пишет о своей бывшей. Та ещё история.

– А ещё слух, что он отказался от контракта с «Альфой» из—за цензуры.

Девушка прошлась мимо коллег, пытаясь не слушать слухи, чтобы спокойно прочитать рукопись и сделать правки. Но слухи были слишком резкими.

– Говорят, что он писал историю, чтобы показать бывшей кто он и кто она, – прозвучало из уст коллеги.

Мирослава глубоко вздохнув подошла к рабочему столу. И села за компьютер, чувствуя, как в животе возникает тугой комок. Её первый проект – и такой. Она открыла документ, чтобы начать помечать фразы, требующие правки, но пальцы зависли над клавиатурой. «Как сохранить его голос, не превратив книгу в мишень для критиков?» – думала она, глядя на экран.

Повествование 2.

Конференц—зал издательства «Лира» был обставлен в минималистичном стиле: стеклянный стол, серые кожаные кресла, проектор под потолком, отбрасывающий на стены тени, похожие на трещины. Мирослава, пришедшая за полчаса до встречи, раскладывала пометки на столе, перепроверяя выделенные фрагменты романа. Её пальцы дрожали, когда она достала из портфеля помятую распечатку «Теней страсти», и тонкий запах чернил смешался с ароматом недопитого кофе из стакана с пятнами от помады. На первой странице, рядом с эпиграфом из Бодлера («Дьявол танцует в каждом порыве ветра»), её карандашная пометка «Слишком тяжелый старт? Может, начать с действия?» выделялась жирным шрифтом, как крик, застрявший в горле.

Ветер за окном шевелил шторы, и ей казалось, что даже воздух здесь пропитан тревогой. Мирослава провела ладонью по стеклянной поверхности стола, разглаживая несуществующие складки, и вдруг заметила своё отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами. «Справлюсь ли я?» – мелькнуло в мыслях.

В углу зала тикали часы, отсчитывая секунды до битвы. Она снова взглянула на распечатку, где абзац о герое и героине, сплетённых в библиотеке, был обведён красным. «Слишком откровенно? Или слишком честно?» – спрашивала она себя. Теперь её пальцы, дрожа, касались строк, которые могли стать их общей историей.

И в один момент над ней склонилась мужская фигура.

– Вы – редактор?

Голос заставил её вздрогнуть. Мирослава подняла глаза: перед ней стоял Оскар Ланской. Молодой, лет двадцати пяти, в потёртых джинсах и сером свитере с открытым воротом, он не походил на литературного аристократа, которого она воображала. Его волосы были растрёпаны, будто он только что проснулся, а серые глаза с едва заметной насмешкой окинули её с головы до ног.

– Мирослава. Да. Ваш роман… интересный. Но он через чур откровенный…

Оскар сел, бросив на стол свою кружку с кофе, из которой пахло корицей и слишком крепким эспрессо. Он перечитал её пометку на первой странице и фыркнул:

– Интересный? Это значит, что вам понравилось, но вы хотите всё испортить правками, – проигнорировал момент про откровенность, сам автор – Оскар Ланской.

Мирослава покраснела, сжимая ручку так, что костяшки побелели:

– Нет! Я хочу сохранить ваш стиль, но… некоторые сцены могут шокировать публику.

Оскар откинулся в кресле, скрестив руки на груди:

– Шокировать? Я пишу о страсти. О том, как два человека находят друг друга через слова, взгляды, прикосновения.

– Но читатели не готовы к… сложным метафорам. Например, сцена в библиотеке.

Его лицо напряглось. Он резко встал, подошёл к окну и уставился на улицу, где прохожие спешили мимо витрин с рекламой новой книги Кеццо: «Искусство быть одиноким».

– Та сцена – сердце книги. Там каждый жест символичен. И если ее убрать, считай пропадет весь мой стиль.

Мирослава собралась с мыслями, вспоминая, как вчера вечером перечитывала абзац, где герой и героиня находили друг друга среди томов Бодлера. Каждое слово Оскара было пропитано лиризмом, но в то же время – эмоциональной глубиной, которая будоражила.

– Я понимаю, – сказала она мягко, – но, если мы оставим всё как есть, критики обвинят вас в чрезмерной откровенности.

Молчание затягивалось. Оскар вернулся к столу, схватил ручку и написал в полях: «Поэзия и грех. Добавь это в описание книг на полках. Пусть читатели поймут, что это не просто история, а символ». Затем он вдруг улыбнулся – не как писатель, принимающий критику, а как человек, внезапно увидевший в ней не просто редактора:

– Покажите свои правки. Но если уберете метафору – вы уволены. И больше никуда не сможете попасть, – с улыбкой сказал Оскар и покинул ее рабочий стол.

Мирослава вернулась к себе, чувствуя странное чувство. Его уверенность, почти высокомерие, контрастировали с её осторожностью. На экране ноутбука появилось сообщение:

Oskar_Lanskoy: «Вы правы насчёт библиотеки. Добавьте в описание книг на полках слова “поэзия” и “грех”. Пусть читатели поймут, что это не просто сюжет, а символ. Пожалуй, в этот раз поверю вашем словам.».

Она улыбнулась, но в следующую секунду заметила в тексте пометку Оскара – в конце главы, где героиня делится своей тайной. Рядом с абзацем он написал: «А ты бы?». Сердце замерло. Это был не вопрос к тексту – это был вопрос к ней.

Мирослава закрыла ноутбук, чувствуя, как щеки горят. Вспомнила, как Оскар смотрел на неё, когда говорил о «метафоре слов», и как его голос чуть смягчился, когда она упомянула общественное мнение. «Он играл с ней? Или это было искренне?» – думала она, глядя в окно, за которым садилось солнце, окрашивая город в алые тона.

Идя домой, девушка задумалась о самом авторе, что—то вызывало у нее странные чувства. И его общение через правки ее заставляло думать о нем чаще. Быстро написав Оскару, чтобы он к 12 дня был в издательстве, она зашла к себе домой. Продолжая работать над рукописью.

Повествование 3.

Конференц—зал снова стал полем битвы. И на удивление Мирославы Оскар пришёл вовремя, с портфелем через плечо и книгой в руках – потёртым томом Ницше. Он бросил её на стол рядом с Мирославой, заметив с лёгкой издёвкой:

– Думал, редакторы читают философию. Или вы только правки делаете?

Мирослава сжала губы, подавляя раздражение. Его сарказм был ожидаем, но больнее всего было то, что он не смотрел на неё как на равного. Для него она оставалась девочкой, которую издательство подсадило к его тексту из—за нехватки кадров.

– Я прочла ваш роман трижды, – ответила она, доставая распечатку с пометками. – Вот, например, эта метафора: «Её дыхание было как стихи Рембо, разорванные на буквы». Читатель может не понять связи. Тем более вдруг он даже не знает кто такой Рембо?

Оскар откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и его голос зазвучал почти как у лектора:

– А должен ли он всё понимать и знать все сразу? Искусство – это загадка. Если объяснять каждую строку, текст теряет душу, а читатель начинает путаться.

– Но, если читатель не дойдёт до конца из—за непонятных образов… – Мирослава замялась, чувствуя, как его взгляд скользит по её лицу, – книга потеряет аудиторию.

Он фыркнул, наклонившись вперёд:

– Значит, пусть читают умнее. Вы же не просите музыканта убрать диссонанс, чтобы песня была «приятнее».

Мирослава покраснела. Его высокомерие раздражало, но в его словах была логика. Она вспомнила, как плакала над абзацем, где герой сравнивал любовь с огнём, который «сжигает, но даёт свет». Как объяснить это простыми словами, не убив эмоцию?

– Тогда хотя бы сцены… – она замялась, сжимая ручку до побелевших костяшек, – слишком личные. Уберите лишние детали. Например, здесь: «Библиотека хранила их секрет, как старые книги – пыль». Это слишком…

– Слишком что? – Оскар перебил её, его голос стал ниже, почти шёпотом, – слишком красиво? Слишком правдиво? Или же слишком глупо?

Мирослава отвела взгляд, чувствуя, как его слова задевают что—то внутри. За окном шёл дождь, стучавший в стекло, как будто кто—то требовал внимания.

– Слишком откровенно, – выдавила она. – Критики обвинят вас в чрезмерной откровенности. И если мы это выпустим, издательство получит множество хейта.

Он рассмеялся коротким, горьким смехом, откинув голову назад, и его свитер слегка задрался, открывая полоску кожи:

– Откровенность – это когда нет эмоций. У меня есть. Каждый жест – метафора страха, желания, одиночества. Хотите убрать это ради «приличий» и каких—то правил?

Мирослава молчала, но её глаза метались по странице, где Оскар описывал, как герой и героиня находились в библиотеке под дождливую ночь, их связь проявлялась в каждом прикосновении. «Он прав… это не просто секс. Это… страдание и спасение», думала она, чувствуя, как где—то глубоко внутри зарождается странное тепло.

– Пусть остаётся, – наконец сказала она, – но добавьте контекст. Покажите, почему они так реагируют друг на друга. И понизьте откровенность, хотя бы немного.

Оскар долго смотрел на неё, будто впервые заметил. Его пальцы коснулись её запястья, оставаясь там дольше, чем позволяла вежливость:

– А вы не боитесь, что поймёте слишком много? Особенно для вашей милой головы – спросил он, и его голос звучал почти как предостережение.

Мирослава не отдернула руку. Её сердце колотилось, но она выдержала его взгляд:

– Я не боюсь правды. Даже если она… откровенна или глупа.

Оскар улыбнулся – впервые без насмешки – и взял ручку. На полях он написал: «Добавить воспоминание о первой встрече. Показать, что страсть – ответ на боль». Затем он встал, бросив на стол свою кружку:

– Вы опаснее, чем я думал. Может это и к лучшему.

– О чем вы? – удивленно спросила Мирослава.

На что Оскар просто загадочно улыбнулся и покинул издательство, оставляя девушку в недоумении.

Когда он ушёл, Мирослава осталась одна. Она провела пальцем по его пометке, чувствуя, как где—то глубоко внутри зарождается странное тепло. «Неужели он не такой уж холодный?» – думала она, глядя на дождь, который смывал с окна пыль прошлого дня. «И когда он только успел оставить это…»

Повествование 4.

Утро в офисе

Мирослава вошла в офис издательства «Лира», чувствуя, как кофе в бумажном стакане обжигает пальцы. В холле уже толпились сотрудники, шепча о новом материале в «Скандал—дайджесте»: «Оскар Ланской и его тайная муза: любовь или игра?». Она прошла мимо, стараясь не смотреть на экран телевизора, где крутят фото – Оскар в ресторане, держит за руку брюнетку в красном платье. Её сердце сжалось, но она напомнила себе: «Это не её дело. Они просто коллеги. Просто… коллеги. Она – редактор, а он – автор.».

Дмитрий Сергеевич уже ждал в своём кабинете. На его лице – выражение, которое Мирослава научилась распознавать как «готовьтесь к войне».

– Ну? Нормально ли прошла встреча? – спросил он, не здороваясь.

– Он согласился на некоторые правки, – ответила она, раскладывая пометки на столе. – Добавил контекст к сценам.

Главный редактор кивнул, но его взгляд был обеспокоен:

– Слухи о «музе» Оскара уже в ходу. Говорят, героиня – реальная женщина. Если это правда, скандал будет гигантским.

Мирослава замерла. Её пальцы сжали край стола. Она вспомнила пометку Оскара: «А ты бы?». Неужели он играл с ней? Или это был вопрос, который он задавал каждой женщине?

– Я думаю, это часть его маркетинга, – сказала она, стараясь звучать уверенно. – Писатели часто используют мифы, чтобы подогреть интерес.

Дмитрий фыркнул:

– Может, и так. Но если это правда, нам нужно подготовиться к пресс—атакам. Кстати, он ждёт вас в конференц—зале.

– Что?

– Давай иди. Обсудите все и нужно поскорее отправить рукопись художникам для обложки, а после для печати.

– Хорошо. Я вас поняла, Дмитрий Сергеевич.

Конференц—зал был пуст, когда Мирослава вошла. Оскар сидел за столом, облокотившись на локти, с ноутбуком перед собой. Его свитер был расстегнут, открывая полоску кожи под ключицами. Он не поднял глаз, когда она вошла, но голос прозвучал с едва скрытой насмешкой:

– Редактор, наконец—то. Я уже начал думать, что вы бежите от правды.

– Я не бегаю, – ответила она, садясь напротив. – Но ваша «муза» сегодня в тренде. Интересно, как она относится к тому, что её образ стал достоянием общественности?

Оскар наконец посмотрел на неё. Его глаза были темнее, чем обычно, почти чёрными в свете ламп.

– Та женщина – моя кузина. Мы обедали.

Мирослава не поверила.

– Почему тогда в её руке ваша кисть? Почему вы смотрите на неё так… – она замялась, – так, будто она важна и является вашей половинкой?

Он встал, обойдя стол, и остановился рядом. Его запах – смесь кофе и древесного дыма – окутал её.

– А как я должен смотреть? – спросил он, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось её уха. – Как на врага? Как на равного? Или как на ту, кто разрушает мои стены?

Мирослава почувствовала, как щеки горят.

– Не играйте со мной, – прошептала она. – Я не игрушка в вашей игре. И тем более соблюдайте границы, мистер Оскар.

Он усмехнулся, но в его голосе не было насмешки:

– Вы правы. Вы – не игрушка. Вы… разрушитель всей моей жизни.

Он провёл пальцем по её запястью, оставляя горячий след. Мирослава не отдернула руку. Её сердце билось так громко, что, казалось, заглушало даже звук дождя за окном.

– Вы читали добавленный абзац? – спросил он, его голос низкий, почти шёпот.

– Да. Там снова библиотека. Точнее очередная метафора.

Оскар кивнул, его глаза не отрывались от её губ. Его взгляд, был прикован к ней:

– Это не просто метафора. Это… мы.

Она замерла.

– Мы?

– Ты не понимаешь? – Он сел рядом, его колено касалось её. – Каждый раз, когда вы спорите со мной, вы становитесь моей героиней. Ты – та, кто разрушает мои правила.

Мирослава хотела сказать, что—то, но его палец на её губах остановил слова.

– Не говори, – прошептал он. – Просто почувствуй.

Его взгляд был таким пронзительным, что Мирослава опустила глаза. Оскар взял её руку и положил на страницу романа, где описывалась библиотека.

– Это не просто метафора, – повторил он. – Это наша история.

Она посмотрела на него, чувствуя, как между ними возникает невидимая связь.

– Ты поймёшь меня, – сказал он, – и тогда я потеряю контроль.

– Может, пора перестать контролировать всё?

– Может тогда хватит играть дурочку и делать вид, что не знаешь меня?

– Вы что—то путаете, мы с вами не знакомы. Я ваш редактор и все.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что—то тёмное – страх или боль.

На экране ноутбука мигало сообщение от Дмитрия: «Пресса требует интервью о музе. Подготовьте Оскара».

Мирослава закрыла ноутбук.

– Завтра у вас будет интервью, в котором вы расскажите о предстоящей книге, о вашей музе и мотивах.

– А если я расскажу о нас?

– Каких нас?

– Ты сама прекрасно знаешь, о чем я. Хватит играть с огнем.

– Оскар! Завтра в час дня будьте снова здесь. С вами отснимут интервью и все.

– Мирабель, дорогая, огонь скоро превратиться в пожар. Может хватит играть?

– Какая Мирабель? Я Мирослава. Хватит меня пугать. Мистер Оскар, я все сказала, жду вас завтра здесь же к часу дня, – Мирослава уже начинала пугаться. Ее так последний раз называл друг детства.

– Хорошо. Раз так. То до завтра, дорогая Мирабель, – с улыбкой ответил Оскар. Ох, как же пугала эта улыбка.

Ну хотя бы они нашли компромисс – между огнём и льдом, между словами и телами. Проверив, не забыла ли девушка что—либо, она поспешила заниматься делами дальше.

Оскар смотрел вдаль девушки, продумывая очередной план.

Повествование 5.

Зал был переполнен. Камеры мелькали, как светлячки в ночи, а журналисты, сидящие в первых рядах, держали микрофоны наготове. Мирослава стояла за кулисами, чувствуя, как ладони потеют. Оскар сидел за столом, его пальцы нервно стучали по дереву. Его взгляд метнулся к ней, и он чуть заметно кивнул.

– Господин Ланской, – спросила журналистка в строгом костюме, – слухи о вашей «музе» не утихают. Это вымышленный образ или реальный человек?

Оскар не ответил сразу. Его глаза скользнули к Мирославе, словно ища поддержки.

– Это не важно, – наконец сказал он. – Важно, что текст живёт.

– Но читатели уверены, что героиня – реальная женщина. Вы не боитесь, что это разрушит её анонимность?

Мирослава затаила дыхание. Она знала, что вопрос был направлен на те слухи, про него и как он сказал кузину.

– Героиня и вправду реальная женщина, но я пока промолчу, кто она. Но скажу сразу, это не та, с кем меня видели, – с язвительной улыбкой ответил Оскар.

Спокойно выдохнув, девушка перестала следить за интервью и решила посидеть просто в телефоне, ожидая конца.

– Слав, что скажешь?

– Происходит дурдом, да и только.

– А сама догадываешься, о ком он?

– Откуда бы? Дмитрий Сергеевич, я его редактор, а не личная секретарша.

– Редактор должен быть не хуже матери, ты опекаешь не просто его книгу, а его судьбу. Книга лишь так, кусочек из его судьбы.

– К чему вы ведете?

– Да так. Пытаюсь вырастить прекрасных редакторов, у которых за горой прекрасные рукописи и авторы.

– Тогда я вас поняла.

– Я пошел, раз ничего такого важного нет.

– До свидания, Дмитрий Сергеевич!

– До свидания, Мирослава.

Когда зал опустел, Мирослава нашла Оскара в узком коридоре, ведущем к служебному выходу. Он курил, прислонившись к стене, и его лицо было напряжённым.

– Почему ты не рассказал правду? Или ты шутил, когда говорил мне? – спросила она, стараясь звучать спокойно.

Он посмотрел вдаль, не глядя на неё:

– Я не хочу, чтобы они разорвали издательство и все остальные социальные сети. Потому что скажи, что это связано с редактором, новости бы заполнили все что только можно.

– Но ты уже дал намек? Ведь описание про свитер – отсылка на меня? Верно?

– Ты слишком умна и в то же время глупа, раз ничего не понимаешь.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он наконец посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что—то болезненное.

– Ты – моя правда. Но правда – это не всегда безопасно. Когда поймешь все, ты узнаешь, что я хотел донести.

Оскар покинул издательство слишком быстро. Настолько быстро, что Мирослава ничего не поняла. Единственное что она поняла, что она еще раз перечитает рукопись, чтобы понять все.

Ночью Мирослава вернулась в офис. В ящике стола с рукописью Оскара она нашла папку с рукописью, помеченной как «Удалённые главы». Страницы были исписаны её именем. В одном абзаце он описывал, как она читала его текст впервые: «Её пальцы дрожали, не от страха, а от понимания. Она видела меня сквозь слова, как никто до неё». А после она увидела стихотворение:

«Цветок в броне»

Она – не муза, но не просто слово,

Её свитер – запах старых томов,

Где каждый лист – как её вздох,

Тихий, но громкий, как шепот в ночи.

Ромашка в тени – не просто цвет,

Это её свет, что пробил асфальт,

Она – не герой, но начало,

Чья правда сломала мои стены.

Галстук, что я снял на крыше,

Стал мостом между строк и сердцем,

Её рука – не правка, а ключ,

Который открыл замок моей боли.

Тени в музее – не страх, а путь,

Где мы, как витражи, сложили свет,

Она – не идея, а человек,

Чья правда – не роман, а начало.

Слёзы застелили глаза. Она вспомнила, как он сказал: «Ты – не просто правка. Ты – начало».

– Это он… Он вернулся в мою жизнь…

Мирослава сложила все пазлы в единую картинку. Ланской Оскар – её друг детства, с которым они дружили вплоть до окончания школы. Дело шло к отношениям, но Мирослава захотела начать новую жизнь. Без него. А он вернулся. Без предупреждения.

Она поняла, что он имел ввиду. Она поняла, что ИМ нужно ПОГОВОРИТЬ.

На следующее утро Оскар пришёл к ней домой. В руках он держал распечатку новой главы, где героиня не скрывалась за метафорами, а говорила напрямую: «Я не хочу быть вашей тенью. Я хочу быть вашим светом».

– Это не про меня, – с надеждой сказала Мирослава, пролистывая страницы.

– Это про нас, – ответил он. – Про то, как мы боремся с правдой, которую ты отрицаешь.

Она молчала, пока он не добавил:

– Завтра я скажу всем, что ты – мой соавтор.

– Но Дмитрий Сергеевич будет против. Не нужно говорить всем, что мы с тобой знакомы.

– Пусть Дмитрий поймёт, что книга – это не только мой голос. Это наша битва. И раз ты все вспомнила, то я не буду молчать.

Мирослава посмотрела на него, впервые не как на писателя, а как на человека, который боялся потерять себя в собственной истории.

– Зачем ты вернулся?

– Чтобы показать тебе, насколько ты мне важна.

– Оскар, не нужно…

– Мне плевать, я потратил слишком много времени и останавливаться не намерен. Первая моя книга посвящена тебе и все последующие тоже. Сколько бы не было слухов про меня, я всегда принадлежу тебе. Что тогда, что сейчас.

Мирослава молча смотрела на него, пытаясь понять суть его слов. Она боялась, но чего? Того, что её могут уволить? Или того, что хейт убьет ее морально? Никто не знает ответа.

– Завтра мне нужно отправиться в Париж. Сам знаешь причину. Так что после поговорим.

– Хорошо, Мирабель. После, так после. Но знай, я влюбляюсь в тебя, черт возьми. Каждый раз, когда вижу тебя.

Парень, молча проведя ладонью по ее волосам, покинул ее дом, оставляя её наедине со своими мыслями.

– Черт!

Повествование 6.

Мирослава сидела в купе поезда, направляющегося в Париж, с ноутбуком на коленях. За окном мелькали поля, покрытые утренним туманом. В голове всё ещё звучал голос Оскара: «Я влюбляюсь в тебя, чёрт возьми». Она закрыла глаза, чувствуя, как сердце сжимается. Их связь была ошибкой, но мысль о разрыве казалась невыносимой.

На экране появилось сообщение от Дмитрия:

Dmitry_Lira: «Проверьте главу 12. Студия дизайна заметила, что описание героини совпадает с вашим стилем одежды. Это совпадение? Или его ловкий трюк?»

Мирослава пролистала документ. В тексте Оскар описал её образ до мельчайших деталей: платье—рубашка, аккуратный пучок, даже «стремление быть идеальной». Она закрыла ноутбук, чувствуя, как дрожат руки. «Он сошёл с ума», – прошептала она.

В дверь купе постучали. Оскар. Он вошёл с бутылкой минеральной воды и книгой Ницше в руках.

– Я знал, что ты выберешь этот поезд, – сказал он, садясь напротив. – Ты всегда бежишь, когда боишься. Или, когда хочешь начать все заново.

– А ты всегда вставляешь в текст детали, которые добивают не только меня, но и других, – ответила она, стараясь говорить ровно. – Дмитрий подозревает. Если он поймёт, что героиня – я…

Оскар накрыл её ладонь своей, и она не отдернула руку.

– А разве это плохо? – спросил он. – Ты – моя правда. Почему бы миру не узнать это?

– Потому что правда – это не только романтика, – прошептала она. – Это увольнение, скандал, конец твоей и моей карьеры.

Он улыбнулся, но в его глазах мелькнула боль:

– Тогда давай убежим. Не в Париж, а в нашу собственную историю. И пошлем весь мир к черту. Помнишь, как в школе? Сидя на кухне, размышляли о том, что будет дальше?

– Что ты имеешь в виду?

– Напишем книгу, где ты – не муза, а автор. Где мы – не тайная пара, а равные. А после выпустим ее и покажем миру, что такое настоящая любовь?

Мирослава замялась. Мысль о совместной работе казалась безумием, но в то же время…

– А Дмитрий? А мое мнение? – спросила она.

– Книга уже готова. Остаётся решить, как её представить. А ты всегда за, хоть сама и не подтвердишь этого.

– К чему ты сказал про кухню?

– Я помню, что ты говорила, что станешь редактором. Но ты не говорила, что хочешь сбежать. Меня это ранило.

Мира опустила взгляд, понимая, что поступила глупо.

– Ответь на один вопрос: ты любила меня? – тихо спросил Оскар.

– Да, поэтому и сбежала.

– Ты глупышка, Мирабель…

– Почему Мирабель?

– Потому что «Мирабель» звучит как обещание, что наша история будет продолжаться.

– Оскар…

Парень молча придвинулся к ней и притянул к себе и нежно поцеловал. Показывая, что теперь она не сбежит.

– Почему ты не сказала лично про премию? – почти в губы говорил он.

– Потому что…

– Опять хотела сбежать?

– Возможно. Но на самом деле, я думала тебе другие передадут, а сама хотела побыть одной.

Парень обнял ее, прижимая к себе все ближе и ближе. Он долго ждал этого и дождался.

– Дурочка… Что сейчас, что тогда.

Через неделю они стояли за кулисами церемонии «Литературный горизонт». Мирослава носила платье—рубашку, но без строгого пучка – волосы были распущены, будто она наконец решилась показать своё «истинное „я“ «.

– Ты уверен? – спросила она, глядя на Оскара.

– Да, – ответил он, передавая ей конверт. – Это твой текст. Ты писала главу 12.

Она раскрыла документ. Слова были её, но переработанные: «Её платье – не форма, а броня. Волосы – не знак подчинения, а символ скрытой силы».

– Ты убрал детали? И как ты это нашел? – удивилась она.

– Нет. Я изменил акцент. Теперь это не про тебя, а про нас. Про борьбу за авторство. А слова нашел в твоем дневнике, – с улыбкой ответил Оскар.

– Вот жук!

– Твой жук.

– Пока не мой, – с улыбкой ответила девушка и отвернулась от него.

Когда ведущий назвал «Тени страсти» претендентом на премию, зал взорвался аплодисментами. Мирослава вышла на сцену, держа в руках рукопись.

– Эта книга – результат сотрудничества, – сказала она в микрофон. – Не только писателя и редактора, но и двух людей, которые учились слышать друг друга.

Оскар стоял в тени, но его взгляд был полон одобрения.

«Как хорошо, что они сказали так, а не придумали чушь», – пронеслось в мыслях Оскара.

Вечером они оказались на крыше отеля, где городские огни мерцали, как звёзды. Оскар протянул ей бокал вина:

– Ты сегодня победила. Не в премии, а в себе.

– А ты? – спросила она, глядя на его тень, отражённую в окне.

– Я потерял контроль. Но, возможно, это к лучшему.

Она коснулась его руки, и он переплел пальцы с её.

– Мы больше не герой и муза? – прошептала она. – Мы просто Мирослава и Оскар?

– Просто? – усмехнулся он. – Ты никогда не будешь просто кем—то. Ты – мой контекст. Моя муза, моя жизнь и моя Мирабель.

Она не ответила. Вместо этого поцеловала его в щёку, чувствуя, как его дыхание сбивается.

На следующее утро Мирослава открыла файл «Теней страсти» и нашла новую пометку Оскара:

«Изменить финал. Героиня не скрывается. Она пишет свою историю».

Она улыбнулась, добавив в текст:

«Она не боялась быть найденной. Потому что истинная страсть – не в тени, а в свете, где слова становятся правдой».

Когда Дмитрий открыл финальную версию, он лишь вздохнул:

– Вы оба сошли с ума. Но это… великолепно.

– Я не думала, что так получится.

– Так все же вы знакомы?

– Оказывается.

– А я говорил тебе.

– Когда?

– В тот день, когда дал рукопись.

Девушка сидела в немом шоке. И правда, он ведь спросил ее…

Повествование 7.

Мирослава стояла среди высоких стеллажей с архивными рукописями, просматривая отзывы кандидатов на премию «Литературный горизонт». За окном шёл дождь, его капли стучали в стекло, будто кто—то настойчиво требовал внимания. В комнате было тихо – слишком тихо после недавних скандалов вокруг «Теней страсти». Дмитрий Сергеевич уже трижды звонил, требуя финальную версию, но Оскар исчез. Его телефон молчал, а в чате издательства не было ни одного сообщения.

Она закрыла глаза, массируя виски. «Где ты? Почему молчишь?» – думала она, но в голове снова всплывали строки из его романа: «Её дыхание было как стихи Рембо, разорванные на буквы». Она знала, что это про неё. Он описал её, не скрывая. И теперь весь мир мог узнать правду.

– Вы ищете меня?

Голос заставил её вздрогнуть. Оскар стоял в дверном проёме, в строгом сером костюме, с галстуком, аккуратно затянутым у горла. Его глаза были темнее обычного, почти чёрными, но в них мелькала странная мягкость.

– Где вы были? – спросила она, стараясь говорить официально. – Дмитрий требует финальную версию к вечеру.

Он вошёл, закрывая дверь на замок. Его движения были медленными, почти театральными.

– Я прочёл отзывы, – сказал он, положив листок на стол. – «Мирослава Ковалёва – лучший редактор года. Без неё текст был бы мёртвым».

Мирослава замерла. Это были её слова, которые она сказала ему в конференц—зале.

– Это… – начала она, но Оскар перебил.

– Ты была права. Без тебя я бы не справился. – Он опустился на стул напротив, его голос звучал необычно серьёзно. – Твоя интуиция, твое понимание текста… Ты видишь то, чего не замечают другие.

Мирослава не знала, что ответить. Её сердце билось слишком быстро.

– Я не могу принять благодарность, – прошептала она. – Мы нарушили правила.

Он наклонился вперёд, его пальцы коснулись её руки:

– Иногда правила нужно ломать, чтобы создать что—то настоящее. – Он замялся, прежде чем добавить: – Пойдёмте со мной. Нужно обсудить финальные правки. И… кое—что ещё.

Они поднялись на крышу, где ветер шевелил бумаги на столе. Город расстилался внизу, огни машин мелькали, как светлячки. Оскар поставил на стол папку с документами, но Мирослава не спешила её открывать.

– Зачем ты привел меня сюда? – спросила она, глядя на его галстук. – Здесь тоже есть камеры. В курсе?

– Нет, – ответил он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Здесь нас не услышат. Только мы и шум города. А камер здесь давно нет.

Он протянул ей лист:

– Это официальное признание вашей роли в книге. Я подал заявку в издательство. Вы – соавтор.

Мирослава замялась:

– Дмитрий не одобрит. Он скажет, что это скандал.

– Пусть говорит. – Оскар усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что—то болезненное. – Текст – не моя заслуга. Это наша борьба.

Когда они вернулись в офис, Дмитрий ждал их в кабинете. Его лицо было напряжённым.

– Это правда? – спросил он, поднимая лист с заявкой. – Вы хотите, чтобы её имя было на обложке?

Мирослава почувствовала, как сердце сжалось.

– Да, – ответила она, прежде чем Оскар успел заговорить. – Потому что это не его текст. Это наш.

Дмитрий фыркнул:

– Вы оба сошли с ума. Но если это ваш выбор… – Он посмотрел на Оскара. – Тогда подготовьте заявление для прессы.

Вечером они оказались в парке, где скамьи были мокрыми от дождя. Оскар снял пиджак и накрыл ею её плечи.

– Почему ты не боишься? – спросила она, глядя на его галстук, который он, наконец, ослабил.

– Потому что правда – это не защита, – ответил он. – Это признание.

Она взяла его руку, чувствуя, как его пальцы дрожат.

– А если нас разрушат?

– Тогда мы разрушим их первыми. – Его голос был твёрдым. – Книга – не конец. Это начало.

Когда он поцеловал её в щёку, она не отстранилась. Их дыхание смешалось с шуршанием листвы, а капли дождя стекали по лицу, как слёзы.

На следующее утро в «Скандал—дайджесте» появилось сообщение:

«Оскар Ланской и Мирослава Ковалёва: не муза и писатель, а равные. Их книга – результат сотрудничества, а не мифа».

Мирослава закрыла ноутбук, чувствуя, как в груди возникает новая уверенность. Они не прятались. Они писали свою историю – вместе.

Кухня была залита мягким светом лампы, и в воздухе витал аромат ромашки, который Мирослава носила в волосах. Оскар стоял позади неё, его пальцы касались её запястья, где на браслете, подаренном им в школьные годы, ещё отпечатывалась её кожа. Она держала ручку, но не писала – просто листала страницы их совместной главы, как будто искала ответ в строках, которые они вместе создали.

– Ты не пишешь, – прошептал он, его дыхание щекотало её ухо. – Что—то не так?

Мирослава закрыла книгу, и её голос дрогнул:

– Я боюсь, что это всё превратится в… – она замолчала, не найдя слов.

Оскар обнял её за талию, его ладонь скользнула к её ключице, оставляя тёплый след. Он не говорил, но его пальцы дрожали, как будто он тоже боялся.

– Дмитрий думает, что мы – миф, – сказал он наконец, его голос был хриплым. – Но ты – не миф. Ты – начало. И я не позволю ему разрушить это.

Она обернулась, и их губы встретились. Поцелуй был медленным, но глубоким, как будто они пытались передать друг другу всю боль, которую скрывали годами. Его руки обхватили её лицо, а её ногти впились в его спину, будто она боялась, что он исчезнет.

– Прости, – прошептал он, когда они разъединились. – Прости за те годы, пока меня не было рядом. Прости, что не сказал, что пишу о тебе. Прости, если ты начнешь считать себя выдуманной героиней.

Мирослава улыбнулась, но в её глазах мелькнула слеза:

– А ты не выдумал меня. Ты просто не знал, как сохранить меня настоящей.

Оскар сжал её руку, его палец скользнул к её ладони, где лежал высушенный лепесток ромашки. Он осторожно вставил её обратно в её дневник, как будто возвращал часть её души.

– Теперь знаю, – прошептал он. – Ты – не муза. Ты – начало. И я не уйду, даже если Дмитрий попробует превратить нас в скандал.

Мирослава сжала его палец, её пульс бился быстрее:

– А если он начнёт писать, что я использовала тебя? Что я соблазнила?

Оскар усмехнулся, и в его глазах мелькнул сарказм:

– Пусть пишет. Но он забудет, что ты – не его «героиня». Ты – не его история. Ты – наша. И даже если он попробует превратить нас в символ, мы будем писать правду.

– А если он начнёт писать, что ты «слабая женщина, которая не выдержала давления»? – спросила Мирослава, её палец коснулся его губ.

– Тогда я напишу, что он – слабый редактор, который не смог устоять перед ромашкой, – ответил Оскар, его голос был низким, почти шёпотом. – А ты? Ты не боишься, что он назовёт нас «неправильной парой»?

– Нет, – ответила она, прижавшись к нему. – Потому что наша история – не про правильность. Это про то, что мы не прячемся.

Оскар взял её за руку и провёл пальцем по строке в книге: «Её взгляд – не тревога, а сила. Её имя – Мирослава. Не герой, а свет».

– Это не метафора, – сказал он, его дыхание стало тёплым. – Это ты.

Мирослава улыбнулась, но в её голосе прозвучала решимость:

– Тогда давай бороться. Но не через текст. Через нас.

На следующий день Дмитрий ждал их в издательстве, его лицо было красным от злости. В руках он сжимал папку с письмами, которые писал Мирославе в старших классах.

– Вы оба безумны, – процедил он, но в его голосе скрывалась тревога. – Это конец карьеры.

Мирослава шагнула вперёд, её палец указал на его папку:

– А ты – человек, который не мог любить. Только обожествлять.

Оскар встал рядом с ней, его голос был твёрдым:

– Пусть пишет. Мы уже написали нашу историю. Не в тексте. В каждом дне. В каждом нашем поцелуе.

Повествование 8.

Мирослава стояла перед полотном в музее, где витражные окна преломляли свет, создавая иллюзию танцующих теней. Оскар подошёл сзади, его дыхание коснулось её уха:

– Вы когда—нибудь думали, что мы могли бы быть кем—то другим? Не редактором и писателем, не коллегами, а… просто двумя людьми, которые встретились, потому что судьба так решила?

Мирослава задумалась. Она вспомнила день, когда вошла в издательство, сжимая портфель до побелевших костяшек. Если бы тогда она знала, что этот молодой писатель с седыми висками станет её слабостью…

– Я думала об этом, – прошептала она. – Но мы не можем.

– Почему? – Его пальцы коснулись её запястья, оставляя горячий след. – Потому что это опасно? Или потому, что вы боитесь, что я правда влюблён?

Она не ответила. Вместо этого провела ладонью по раме картины, где изображена женщина, стоящая на перепутье.

– Вы не можете быть влюблён, – сказала она. – Вы не знаете, что это такое.

Он усмехнулся, но в его глазах не было насмешки:

– А вы? Думаете, любовь – это когда ты понимаешь, что не можешь дышать без человека? Когда каждый его вздох становится частью тебя?

Мирослава замерла. Его слова были слишком близки к тому, что она чувствовала.

Они оказались в библиотеке, где стеллажи скрывали их от посторонних глаз. Оскар держал в руках том Ницше, но читал не философию, а её взгляд.

– Почему ты описал меня? – спросила она, указывая на новую главу.

– Потому что ты стала частью текста, – ответил он, его пальцы коснулись её ключицы. – Без тебя он был бы мёртвым.

Мирослава закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу.

– Тогда давай писать дальше, – прошептала она. – Но будь осторожен.

Он поднялся, открывая ноутбук:

– Помнишь, как ты спорила со мной из—за библиотеки? Ты сказала, что это слишком откровенно.

– А ты всё равно оставил это, – усмехнулась она.

– Потому что правда – не в откровении, а в выборе, – ответил он. – Ты – мой выбор.

На улице усилился дождь. Оскар снял пиджак и набросил его на Мирославу, его рука легла на её талию.

– Куда мы? – спросила она, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

– Куда—нибудь, где нас не найдут, – ответил он, открывая дверь чёрного такси.

В номере отеля он закрыл дверь на замок, но не прикасался. Вместо этого протянул ей лист:

– Это официальное заявление. Ты – соавтор.

Мирослава замялась:

– Дмитрий не одобрит.

– Пусть не одобряет, – сказал он. – Но ты – не моя муза. Ты – начало.

Утром Оскар расстегнул галстук, оставив его на столе.

– Это защита, – прошептал он. – Но сегодня я её снимаю.

Мирослава взяла ткань, ощупывая узел:

– Почему?

– Потому что доверяю тебе больше, чем себе.

Он открыл ноутбук, пролистывая роман:

– Ты – не просто героиня. Ты – голос, который я не мог найти до тебя.

– Но если нас поймают…

– Тогда пусть мир знает, что мы – не скандал, а борьба за честность.

Когда они вернулись в издательство, Дмитрий ждал с документами:

– Вы оба сошли с ума, – сказал он, глядя на заявление. – Но если это ваш выбор…

Мирослава посмотрела на Оскара. Его галстук остался в отеле, а в глазах мелькала новая решимость.

– Книга – не конец, – прошептала она. – Это начало.

Повествование 9.

Мирослава вошла в старый театр, где стены были украшены витражами, переливающимися в свете свечей. Оскар ждал у сцены, держа в руках потёртый том Набокова. Его голос прозвучал почти шёпотом:

– Вы когда—нибудь думали, что мы могли бы быть кем—то другим? Не редактором и писателем, не коллегами, а… просто двумя людьми, чьи тени переплетаются, как в этих окнах?

Мирослава коснулась витража, где изображена пара, стоящая на грани света и мрака. Она вспомнила день, когда впервые вошла в издательство, сжимая портфель до побелевших костяшек. Если бы тогда она знала, что этот писатель станет её опорой…

– Я думала об этом, – прошептала она. – Но мы не можем.

– Почему? – Его пальцы скользнули к её запястью, оставляя горячий след. – Потому что это опасно? Или потому, что вы боитесь, что я правда влюблён?

Она не ответила. Вместо этого провела ладонью по странице книги, которую он держал. Там, в уголке, карандашом было написано: «Без тебя текст мёртв».

Они оказались в узком книжном лабиринте, где запах старой бумаги смешивался с ароматом дождя. Оскар держал в руках экземпляр «Лолиты», но не читал. Его взгляд был прикован к Мирославе, которая рассматривала том Тернер – ту самую, чьи строки он цитировал в романе.

– Почему ты описал меня? – спросила она, не оборачиваясь.

– Потому что ты стала частью текста, – ответил он, его пальцы коснулись её плеча. – Без тебя слова теряют смысл.