# Дневник Анны Франк. Впервые в России полная версия и рассказы

Анна Франк

«Дневник Анны Франк» – одна из самых знаменитых и читаемых к|ниг в мире, разошедшаяся тиражом в 30 миллионов экземпляров и ставшая символом несокрушимой силы человеческого духа. После войны Анна Франк, погибшая в концлагере в марте 1945 года, хотела опубликовать свой дневник под названием «Тайное убежище». Однако на протяжении семидесяти лет читатели знали дневник голландской школьницы лишь в виде изданий, составленных редакторами из его различных версий. В этой книге впервые на русском языке представлена окончательная авторская версия дневника, вышедшая на Западе лишь в 2019 году. Это именно тот текст, который в книжных магазинах хотела увидеть сама Анна Франк. Скрываясь от нацистов в «секретной пристройке» старого конторского здания в Амстердаме, помимо дневника она написала тридцать эссе и личных воспоминаний, известных как «Рассказы из тайного убежища», и не успела закончить роман. Литературные произведения Анны Франк вместе с полной версией ее дневника предлагают читателям потрясающее понимание нацистской оккупации и трагедии Холокоста.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Иллюстрация на обложке ParaCosm


Перевод с английского И. Н. Мизининой


© Мизинина И.Н., перевод с англ., 2024

© ParaCosm (художник), 2024

© Яуза-пресс, 2024

## От издательства

Дневник Анны Франк – одна из самых знаменитых и читаемых книг в мире. Переведенный на 70 языков и напечатанный тиражом в 30 миллионов экземпляров, он стал символом несокрушимой силы человеческого духа.

Сама Анна Франк, родившаяся 12 июня 1929 года, прожила всего лишь не более пятнадцати лет и семи месяцев. Эпидемия тифа, которая в начале 1945 года вспыхнула в концентрационном лагере Берген-Бельзен, унесла жизни почти половины из 125 тысяч узников. Подавляющее большинство из них умерло в последние месяцы перед освобождением и в первые недели после него. Историкам Холокоста известны свидетельства узниц Берген-Бельзена, переживших войну и знавших Анну и Марго Франк еще в Амстердаме или во время заключения в лагере смерти Аушвиц-Биркенау (Освенцим II). По словам очевидцев их последних дней, обе сестры заболели тифом. Марго, вероятно, заболела первой. Истощенный от недостатка пищи организм не смог сопротивляться болезни. Даты смерти сестер Франк точно неизвестны, но исследователи предполагают, что они умерли в конце февраля – начале марта 1945 года, за несколько недель до освобождения концлагеря. Когда 15 апреля солдаты 21-й армейской группы союзников (объединенное англо-канадское соединение) вошли в Берген-Бельзен, где свирепствовали брюшной тиф и пятнистая лихорадка, то обнаружили около шестидесяти тысяч истощенных, чудом выживших узников и горы трупов, для которых пришлось рыть братские могилы…

История дневника Анны Франк начинается в день ее тринадцатилетия, 12 июня 1942 года, когда родители подарили ей чистый блокнот с обложкой в красно-белую клетку. Первые несколько недель Анна делала записи в своей комнате в родительской квартире, расположенной на площади Мерведеплейн в Амстердаме. Это был новый район, где большинство домов возвели между 1920 и 1933 годами. «Все они оборудованы центральным отоплением и горячей водой», – с гордостью сообщала компания по продаже недвижимости. Каким образом там оказалась семья Анны Франк?

Вскоре после того, как Гитлер и нацисты пришли к власти в Германии в январе 1933 года, Отто и Эдит решили покинуть свой дом во Франкфурте-на-Майне и поселиться в Нидерландах. На их решение повлиял рост антисемитизма и плохие экономические перспективы семейного бизнеса – банка. Тогда Анне было четыре года. В Амстердаме Отто Франк стал управляющим директором нового голландского подразделения британской компании Opekta, занимавшейся производством пищевых добавок и специй. Марго и Анна без труда выучили новый язык. Еще в 1935 году Эдит писала: «Оба ребенка хорошо говорят по-голландски и имеют хороших друзей». Родители Анны беспокоились о членах семьи, оставшихся в Третьем рейхе. В 1938 году, после Хрустальной ночи, грандиозного еврейского погрома, прокатившегося по всей Германии, братьям Эдит удалось бежать в США.

10 мая 1940 года вермахт вторгся в Нидерланды. Район, где жили Франки, проснулся рано утром от грохота бомб, обрушившихся на аэропорт Схипхол. После оккупации некоторые из их соседей-евреев почувствовали такое крайнее отчаяние, что покончили с собой. Другие пытались бежать в Великобританию. В октябре 1940-го голландским евреям было приказано зарегистрировать свой бизнес. Отто ожидал, что в конечном итоге им больше не будет разрешено владеть компаниями. С помощью своих сотрудников и друзей-неевреев ему удалось уберечь «Опекту» от рук нацистов. Однако это означало, что он больше не был директором фирмы и проводил больше времени дома.

Ситуация для евреев в Нидерландах становилась все более опасной. В феврале 1941 года в центре Амстердама было арестовано 427 мужчин-евреев. 11 июня 1941 года произошел еще один рейд возле площади Мерведеплейн. Более 300 мужчин-евреев были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, среди них были и друзья семьи Франк. Отто и Эдит приложили все усилия, чтобы сбежать в Соединенные Штаты. Однако их заявка увязла в бюрократических проволочках, и когда 11 декабря 1941 года Третий рейх объявил войну США, шанс был упущен.

Антиеврейские меры следовали одна за другой. Так, с октября 1941 года еврейские дети могли посещать только еврейские школы. Для Марго и Анны это был еврейский лицей. Анне там очень понравилось. В апреле 1942 года она писала бабушке в Швейцарию: «В лицее довольно весело, в моем классе 12 девочек и 18 мальчиков. Поначалу мы часто гуляли с мальчиками, но сейчас, к счастью, немного остыли, потому что они стали нас очень раздражать».

12 июня 1942 года Анне исполнилось тринадцать лет и ей подарили то, о чем она давно очень мечтала, – дневник. На первой странице своего дневника Анна сразу написала:


«Надеюсь, я смогу тебе все доверить, как не доверяла еще никому, и надеюсь, что ты будешь для меня большой поддержкой».


5 июля 1942 года в дверях квартиры Франков появился полицейский с повесткой из Центрального управления по делам еврейской эмиграции в Амстердаме. Марго отправляли в трудовой лагерь в нацистской Германии, и она должна была явиться на следующий день, иначе вся семья Франк будет арестована. Она оказалась в первой группе евреев Амстердама, получивших подобное направление. Отто Франк понял, что необходимо немедленно бежать от нацистов. Тем более что он уже заранее подготовил место для тайного убежища в задней части здания своей фирмы «Опекта» по адресу: Prinsengracht‑263. Старый неприметный дом на набережной был типичным для этого района Амстердама. Трехэтажная пристройка к этому зданию общей площадью около 42 квадратных метров на два года и один месяц стала убежищем для семьи Франк и еще четырех евреев. На первом этаже «Секретной пристройки» находились две небольшие комнаты с ванной и туалетом, над ними – большая и маленькая комнаты; из последней лестница вела на чердак. Дверь в тайное убежище соединялась крутой лестницей с конторой «Опекты» и была спрятана за книжным шкафом.

Отто заплатил арендную плату за их дом на Мерведеплейн за год вперед, надеясь, что они скоро смогут вернуться. Как оказалось, это было началом массовой депортации евреев из Нидерландов в концентрационные лагеря и лагеря смерти.

Еще до того как укрыться в «Секретной пристройке», Отто Франк обратился за помощью к своей секретарше Мип Гиз, имевшей австрийское происхождение. Хотя она и предполагала, что в случае обнаружения укрытых ею людей будет наказана как Judenhelfer (человек, помогавший евреям), но взяла на себя эту нелегкую обязанность. Вместе со своим мужем Яном Гизом, коллегами – управляющим Виктором Кюглером, бухгалтером Йоханнесом Клейманом и машинисткой Элизабет (Беп) Воскуйл она будет оберегать обитателей «Секретной пристройки» от нацистов, обеспечивать их едой, рассказывать последние новости. Мип Гиз скончалась в 2010 году всего за месяц до своего 101-го дня рождения.

6 июля 1942 года семья Франк начала новую жизнь – жизнь в подполье. Для того чтобы сбить нацистов со следа, они в беспорядке бросили квартиру на площади Мерведеплейн и оставили записку, инсценировав свой побег в Швейцарию. Через неделю в «Секретной пристройке» к ним присоединилась состоявшая из трех человек семья ван Пельс из Оснабрюка, а в ноябре – общий знакомый двух семейств дантист Фриц Пфеффер, бежавший из Берлина от нацистов в Амстердам в 1938 году (в дневнике Анны Франк он выведен под псевдонимом Альберт Дюссель).

Сначала Анна вела записи только для себя, но 28 марта 1944 года обитатели «Секретной пристройки» прослушали радиопередачу, в которой голландское правительство в изгнании призывало простых граждан сохранять личные документы, чтобы их потомки могли понять, что пережили голландцы во время войны. Тогда Анна вернулась к первым страницам дневника и начала их перерабатывать, чтобы дополнить и уточнить рассказ о повседневной жизни в «Секретной пристройке». И самое главное – Анна прибегла к литературному приему, оформив записи в виде писем своей воображаемой подруге Китти, что позволило будущим читателям дневника почувствовать более личную связь с автором. Теперь Анна Франк быстро делала записи плавным курсивом, а не прежним детским почерком. К моменту ареста из-под ее пера выходило до одиннадцати страниц в день.

Однако запись от 1 августа 1944 года оказалась последней в ее дневнике. Спустя три дня – утром в пятницу, 4 августа, между десятью и половиной одиннадцатого, перед домом номер 263 на набережной Принсенграхт остановился автомобиль. Из него вышел обершарфюрер СС Карл Йозеф Зильбербауэр, в эсэсовской форме, вместе с как минимум двумя подручными из голландской полиции. В 1963 году Зильбербауэра нашел знаменитый «охотник за нацистами» Симон Визенталь. Бывший сотрудник амстердамского гестапо признался ему в своей роли в аресте семьи Франк и опознал Анну по фотографии как одну из арестованных. Он подробно рассказал о событиях того дня и вспомнил, как высыпал на пол «Секретной пристройки» пакет, наполненный бумагами. По словам Зильбербауэра, Анна «выглядела как на иллюстрациях в книгах, только немного старше и красивее». «У вас прекрасная дочь», – сказал гестаповец Отто Франку.

Мип Гиз, избежавшая ареста нацистами, спасла первую тетрадь дневника Анны Франк в красной клетчатой обложке, а также несколько других тетрадей, спрятав их, чтобы вернуть Анне или ее семье после войны. Во время допроса она указала Зильбербауэру на свое австрийское происхождение:


«Офицер изучал меня взглядом и, казалось, думал: «Вот, друг против друга стоят два человека, родившиеся в одной и той же стране, одном и том же городе. Один карает евреев, другой помогает им».


По свидетельству Зильбербауэра, на людей, скрывавшихся в «Секретной пристройке», был совершен донос. Хотя Зильбербауэр и рассказал о том, что ему было известно, он не смог предоставить никакой информации, которая могла бы помочь в поисках голландского коллаборациониста, давшего гестаповцам наводку. Донос поступил непосредственно его командиру, оберштурмфюреру СС Юлиусу Деттманну, который отметил лишь, что эта информация из «надежного источника». Сам Деттманн покончил жизнь самоубийством в ожидании суда в 1945 году. На сегодняшний день существует несколько версий о том, кто мог быть этим «надежным источником». Однако до сих пор имя этого лица так с уверенностью и не установлено историками.

Во время облавы нацистов Элизабет (Беп) Воскуйл удалось скрыться, и она пряталась в течение недели. Затем вернулась в офис на Принсенграхт, где спасла часть дневниковых записей Анны, которые были разбросаны гестаповцами на полу убежища.

Отто Франк стал единственным из обитателей «Секретной пристройки», кому удалось выжить. Эдит Франк погибла в Освенциме. Он надеялся, что Анна и Марго выжили, но в июле 1945 года две бывшие узницы Берген-Бельзена подтвердили смерть сестер. Мип Гиз была рядом с Отто Франком, когда он получил письмо, сообщающее, что обе его дочери не пережили депортацию. Она передала дневник убитому горем Отто Франку. Дневник был опубликован им в 1947 году.

Отто Франка часто критиковали за чрезмерное редактирование произведений дочери. Кроме того, для публикации он объединил оригинальный дневник Анны и ее рукопись не всегда литературными способами. Лорин Нуссбаум, подруга Анны Франк, почетный профессор иностранных языков и литературы Портлендского университета, так сказала об этом:


«Если придерживаться версии, которую Анна планировала опубликовать, – не появившуюся сборную солянку, а ее собственный выбор, который она специально адресовала широкой публике, – дневник можно квалифицировать, как выдающееся литературное произведение. Он показывает поразительную наблюдательность Анны, ее чувство юмора и необыкновенный стиль».


Хотя Нуссбаум с Отто Франком связывала давняя и тесная дружба, по ее мнению, отец Анны фактически скрыл от общественности литературное дарование своей дочери. С Нуссбаум согласен и директор берлинского издательства Secession Verlag, известный издатель Йоахим фон Цепелин:


«С точки зрения литературы эта версия дневника Анны Франк является бриллиантом, она лучшая из всех. Это то, что должно быть опубликовано, потому что это именно то, что хотела опубликовать сама Анна Франк».


Чтобы убедиться в том, что это именно тот вариант дневника, который хотела опубликовать сама Анна Франк, достаточно прочитать запись, сделанную за месяц до ее пятнадцатилетия, 11 мая 1944 года:


«Мое самое большое желание – стать когда-нибудь журналистом, а потом известным писателем. Посмотрим, реализуется ли когда-либо это стремление к величию (безумие!), но у меня определенно есть в голове сюжеты. В любом случае я хочу после войны опубликовать книгу под названием het Achterhuis [ «В задней части дома», «В убежище» (нидерл.)], добьюсь ли я успеха или нет, сказать не могу, но мой дневник будет большим подспорьем».


Скрываясь от нацистов в «Секретной пристройке» старого конторского здания в Амстердаме, помимо дневника она написала тридцать эссе и личных воспоминаний, известных как «Рассказы из тайного убежища», и не успела закончить роман. Поздние ее рассказы, написанные в 1944 году, отличает серьезный характер. К тому времени Анна из сообщений «Радио Оранже», голландской радиопрограммы, траслировавшейся Европейской службой BBC на оккупированные Нидерланды, и других источников уже знала об уничтожении евреев газом в Польше. Также она знала, что большинство ее друзей уже схвачено нацистами, и жила в постоянном страхе перед налетом на «Секретную пристройку». В незаконченном романе «Жизнь Кэди» Анна описала это ужасное состояние, с точки зрения героини – девушки по имени Кэди, которая была свидетельницей трагедии своей подруги Мэри, вынужденной, как еврейка, скрываться от нацистов:


«Кэди больше не могла ни говорить, ни думать. Никакими словами не описать те страдания, которые так ясно стояли перед ее глазами. В ушах снова и снова звучало хлопанье двери, она слышала детский плач и видела отряд жестоких вооруженных мужчин вроде тех, один из которых швырнул ее в грязь, и посреди всего этого была одинокая и беспомощная Мэри…»


Дневник Анны Франк был впервые опубликован на русском языке еще в 1960 году издательством «Иностранная литература». Выдающийся писатель и публицист, один из самых ярких журналистов Великой Отечественной войны Илья Эренбург так охарактеризовал его в своем предисловии к этому изданию:


«За шесть миллионов говорит один голос – не мудреца, не поэта – обыкновенной девочки. Детская жизнь по воле взрослых быстро стала недетской. Дневник девочки превратился и в человеческий документ большой значимости, и в обвинительный акт… Один голос из шести миллионов дошел до нас… Но в нем большая сила – искренности, человечности, да и таланта. Не каждый писатель сумел бы так описать и обитателей «убежища», и свои переживания, как это удалось маленькой Анне».


На протяжении более семидесяти лет читатели знали дневник голландской школьницы лишь в виде изданий, составленных редакторами из его различных версий. В этой книге впервые на русском языке представлена окончательная авторская версия дневника, вышедшая на Западе лишь в 2019 году. Это именно тот текст, который в книжных магазинах хотела увидеть сама Анна Франк.


Ниже приведены имена людей, скрывавшихся в «Секретной пристройке» дома на набережной Принсенграхт, 263, с 6 июля 1942 по 4 августа 1944 года:

– Семейство Франк из Амстердама: Отто (1889–1980), Эдит (1900–1945), Марго (1926–1945) и Анна (1929–1945).

– Семья ван Пельс из Оснабрюка: Герман (1889–1944), Августа (1890–1944), Петер (1929–1944). Анна Франк назвала их в своих рассказах Германом, Петронеллой и Петером ван Даан.

– Фриц Пфеффер из Амстердама (1889–1944), в дневнике Анны он назван Альбертом Дюсселем.

После рейда полиции на «Секретную пристройку» 4 августа 1944 года все восемь евреев, которые скрывались там, были отправлены в транзитный концлагерь Вестерборк. 3 сентября семьи Франк и ван Пельс депортировали последним поездом из Нидерландов в лагерь смерти Аушвиц-Биркенау. Дорога заняла три дня, в течение которых Анна и более тысячи других узников ехали в вагонах для перевозки скота. На платформе Биркенау мужчин и женщин разделили. Около 350 человек из транспорта Анны были немедленно отправлены в газовые камеры. Анну, Марго и их мать отправили в трудовой лагерь для женщин. После Аушвица они оказались в концлагере Берген-Бельзен, где условия содержания были поистине ужасными.

Фриц Пфеффер скончался в Нойенгамме – крупнейшем концлагере на северо-западе Германии, находившемся в одноименном районе Гамбурга. Эдит Франк умерла в Аушвице в январе 1945 года. Из всех обитателей «Секретной пристройки» Холокост пережил только Отто Франк и вместе с другими чудом выжившими узниками Аушвица (Освенцима) был освобожден частями Красной Армии 27 января 1945 года. Он весил всего 52 килограмма.

Во время Холокоста погибли три четверти голландских евреев. В других западноевропейских странах, таких как Бельгия и Франция, эти цифры были намного ниже.

## Дневник Анны Франк

Странно, что кто-то вроде меня решил вести дневник – и не только потому, что я никогда не делала этого раньше, а потому, что мне кажется, что ни мне самой, ни кому-либо еще не интересны откровения тринадцатилетней школьницы. Впрочем, какое это имеет значение? Я просто хочу написать, но больше всего я хочу поднять на поверхность все то, что глубоко погребено в моем сердце. Говорят, что «бумага все стерпит»; и я вспомнила эту поговорку в один из тех слегка меланхоличных дней, когда я сидела, подперев рукой подбородок, скучала и чувствовала себя слишком вялой даже для того, чтобы решить, выйти из дома или остаться здесь. Да, можно не сомневаться, что бумага терпелива и что я никому не покажу этот блокнот в картонной обложке, носящий гордое название «дневник», если не найду настоящего друга, мальчика или девочку, потому что до него скорее всего никому нет дела.

А теперь объясню, почему я завела дневник: просто у меня нет настоящего друга.

Нужно выразиться яснее, потому что никто не поверит, будто тринадцатилетняя девочка чувствует себя совершенно одинокой в мире, это не так. У меня есть мои горячо любимые родители и сестра шестнадцати лет. Я знаю примерно тридцать человек, которых можно назвать друзьями, у меня есть друзья-мальчики, желающие хоть мельком увидеть меня и которые, если это не получается, подглядывают за мной в классе с помощью зеркала. У меня есть родственники, милые тетушки и хороший дом, нет, кажется, у меня все есть, кроме «этого самого» друга. А со всеми моими друзьями просто весело и можно шутить, не более того. Я никогда не могу заставить себя говорить о чем-либо вне общего круга, или мы, похоже, не в состоянии сблизиться, вот в чем беда. Возможно, мне не хватает уверенности, но в любом случае вот он, упрямый факт, и я, похоже, ничего не могу с этим поделать. Значит, остается дневник. Мне хочется мысленно представлять образ друга, которого я так долго ждала, я не хочу записывать в дневник просто голые факты, как это делает большинство людей, я хочу, чтобы сам этот дневник был моим другом, и я буду звать моего друга Китти.

Никто не поймет, о чем я говорю, если я начну свои письма к Китти с белого листа, так что мне придется сделать краткий набросок истории моей жизни.

Моему отцу, самому лучшему из отцов, какие только бывают, было тридцать шесть, когда он женился на моей матери, которой тогда было двадцать пять. Моя сестра Марго родилась в 1926 году во Франкфурте-на-Майне в Германии. Я вслед за ней, 12 июня 1929 года, и поскольку мы – евреи, то в 1933 году эмигрировали в Голландию, где отца назначили управляющим в нидерландской компании «Опекта», производящей джемы. Остальные члены нашей семьи, оставшиеся в Германии, ощутили на себе всю тяжесть гитлеровских антиеврейских законов, поэтому жизнь их была наполнена тревогой. В 1938 году после погромов два моих дяди (братья моей матери) бежали в Северную Америку, к нам приехала моя старенькая бабушка, ей было тогда семьдесят три года. После мая 1940 года хорошие времена быстро закончились, сначала война, потом капитуляция, затем немецкое вторжение, когда и начались наши настоящие еврейские страдания. Антиеврейские декреты быстро сменяли друг друга, и наша свобода оказалась сильно ограниченной. Но все еще было терпимо, несмотря на звезду[1], отдельные школы, комендантский час и т. д. и т. п.

Бабушка умерла в январе 1942 года, а еще в октябре 1941-го нас с Марго перевели в еврейскую среднюю школу: ее в четвертый, а меня в первый класс. Пока у нас четверых все в порядке, и вот я подхожу к сегодняшнему дню и к торжественному началу моего дневника.

Анна Франк, Амстердам, 20 июня 1942 года


Суббота, 20 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Начну сразу. Сейчас у нас так спокойно, мамы и папы нет дома, а Марго пошла к своей подруге Трисе поиграть в пинг-понг с молодыми людьми. Я сама так много играю в пинг-понг в последнее время, что мы, пять девочек, открыли клуб. Клуб называется «Медвежонок минус два»; очень глупое имя, но оно получилось по ошибке. Мы хотели назвать наш клуб как-то особенно и сравнить наших пять участников клуба со звездами. Мы все думали, что у большого медведя семь звезд, а у медвежонка пять, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что у обоих по семь. Отсюда минус два. У Ильзы Вагнер есть все необходимое для пинг-понга, и большая столовая Вагнеров всегда в нашем распоряжении, Сюзанна Ледерманн – наш президент, Жаклин ван Маарсен – секретарь, Элизабет Гослар, Ильза и я – остальные члены клуба. Мы, пять игроков в пинг-понг, очень неравнодушны к мороженому, особенно летом, когда разогреваемся во время игры, поэтому мы обычно все заканчиваем посещением ближайшего кафе-мороженого, «Оазиса» или «Дельфи», куда пускают евреев. Мы совсем перестали просить дополнительные карманные деньги. «Оазис» обычно полон людей, и среди нашего большого круга друзей нам всегда удается найти добросердечного господина или нашего поклонника, который покупает нам больше мороженого, чем мы можем съесть за неделю.

Думаю, ты весьма удивлена тем, что мне в моем возрасте (самому молодому члену клуба) приходится говорить о друзьях-мальчиках. Увы, а в некоторых случаях и не увы, в нашей школе этого просто не избежать. Как только мальчик спрашивает, может ли он поехать со мной домой на велосипеде и мы начинаем разговор, в девяти из десяти раз я могу быть уверена, что он сразу влюбится по уши и не даст мне проходу. Через какое-то время он, конечно, остывает, особенно потому что я не особо обращаю внимания на его горячие взгляды и спокойно кручу педали.

Если дело доходит до того, что он начинает спрашивать об отце, я слегка поворачиваю руль велосипеда, моя сумка падает, парень обязательно слезет, поднимет ее и отдаст мне, а к тому времени я завожу разговор на другую тему. Это самые невинные типы; но есть и те, которые посылают воздушные поцелуи или пытаются подержать тебя за руку, но эти определенно стучат не в ту дверь. Я слезаю с велосипеда и отказываюсь дальше ехать в их компании, или я притворяюсь оскорбленной и недвусмысленно прошу их убраться подальше.

Ну вот, фундамент нашей дружбы заложен, до завтра.

Твоя Анна


Воскресенье, 21 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Весь наш класс дрожит от страха, причина, конечно, в том, что скоро должно быть собрание учителей. Есть много предположений о том, кто перейдет, а кто останется, Г. З., мою соседку, и меня очень забавляют К. Н. и Жак Кокернут, два мальчика позади нас. У них и флорина не останется на праздники, все уйдет на пари. «Ты перейдешь», «не перейдешь», «перейдешь», – с утра до ночи. Их не успокаивают даже мольбы Г. о молчании и мои вспышки гнева. Как по мне, так четверть класса должна остаться; у нас есть абсолютные дураки, а учителя самые большие фрики на свете, так что, возможно, на этот раз они будут фриками в полном смысле.

Я не боюсь за своих подружек и за себя, каких-то заданий на каникулы и переэкзаменовок, мы как-нибудь протиснемся, хотя я не слишком уверена в математике. Что мы еще можем, кроме как терпеливо ждать. А пока мы подбадриваем друг друга.

Я хорошо лажу со всеми учителями, всего девять человек, семь учителей и две учительницы. Господин Кеесинг, старик, преподающий математику, очень долго на меня раздражался, потому что я очень много болтаю, и мне даже пришлось написать сочинение на тему «болтун». Болтун, что о нем можно написать? Однако решив, что разберусь с этим позже, я записала тему в тетрадь и постаралась молчать.

В тот вечер, закончив другую домашнюю работу, я вдруг посмотрела на заголовок в тетради. И, жуя кончик авторучки, я подумала, что всякий может нацарапать какую-нибудь ерунду крупными буквами и аккуратно расположенными словами, трудность в том, чтобы найти несомненное доказательство необходимости говорить. Я думала-думала, а потом мне внезапно пришли в голову мысли, я заполнила три отведенные страницы и почувствовала себя полностью удовлетворенной. Мои аргументы заключались в том, что разговорчивость – это женская характеристика и что я сделаю все возможное, чтобы держать ее под контролем, но я никогда от нее не вылечусь, потому что моя мама говорит столько же, сколько я, а может, и больше, а что делать с унаследованными качествами?

Господину Кеесингу пришлось посмеяться над моими доводами, но когда я продолжала говорить на следующем уроке, последовала еще одна тема сочинения. На этот раз – «Неисправимый болтун», я сдала его, и Кеесинг не предъявлял претензий целых два урока. Но на третьем уроке он снова вышел из себя. «Анна Франк в наказание за болтовню напишет сочинение под названием «“Кря-кря-кря”, – сказала юффрау Утка!»[2]. В классе раздался смех. Мне тоже пришлось рассмеяться, хотя я чувствовала, что моя изобретательность в этом вопросе исчерпана. Мне нужно было придумать что-то другое, что-то совершенно оригинальное. Мне повезло, так как моя подруга Сюзанна пишет хорошие стихи и предложила помощь в написании сочинения от начала до конца в стихах. Я прыгала от радости. Кеесинг хотел надо мной посмеяться этой нелепой темой, а я могла отыграться и сделать его посмешищем. Стихотворение было закончено и вышло прекрасно! Речь шла об утке-матери и лебеде-отце, у которых трое маленьких утят. Отец заклевал насмерть маленьких утят за то, что они слишком много крякали. К счастью, Кеесинг понял шутку, он прочитал стихотворение вслух классу с комментариями, а также прочитал его и в других классах. С тех пор мне разрешают говорить и не дают дополнительные задания, на самом деле Кеесинг всегда шутит по этому поводу.

Твоя Анна


Среда, 24 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Стоит страшная жара, мы все прямо таем, и в эту жару мне приходится везде ходить пешком. Сейчас я могу в полной мере оценить достоинства трамвая, но это запретная роскошь для евреев. Пони Шанкса достаточно хорош для нас. Вчера в обеденный перерыв мне пришлось пойти к зубному врачу на улице Ян-Люкенстраат, довольно далеко от нашей школы на Стадстиммертюнен, я чуть не заснула в школе в тот день. К счастью, ассистент дантиста была очень любезна и дала мне попить – она молодец. Нам разрешено ездить на пароме, вот и все, есть небольшая лодка у Йозеф-Израэльскаде, и человек взял нас сразу же, как только мы попросили его. Голландцы не виноваты, что мы живем в такое несчастное время. Я бы очень хотела не ходить в школу, так как мой велосипед украли во время пасхальных каникул, а мамочкин папа отдал на хранение знакомым христианам. Но, слава богу, каникулы почти наступили, еще одна неделя – и мучения закончились. Вчера произошло кое-что забавное, я проходила мимо стоянки для велосипедов, когда кто-то окликнул меня. Я огляделась, и там был симпатичный мальчик, которого я видела накануне вечером в доме Вилмы. Он робко подошел ко мне и представился как Хелло Сильберберг. Я очень удивилась и подумала, что ему нужно, но мне не пришлось долго ждать, он спросил, позволю ли я ему проводить меня в школу. «Раз ты все равно идешь в ту же сторону, то пожалуйста», – ответила я, и мы пошли вместе. Хелло шестнадцать, и он умеет рассказывать всякие забавные истории, он снова ждал меня этим утром, и я думаю, что он будет ждать и дальше.

Анна


Среда, 1 июля 1942 года

Дорогая Китти!

У меня не было времени написать тебе до сегодняшнего дня. Весь четверг я провела у друзей. А в пятницу у нас были гости, и так продолжалось до сегодняшнего дня.

Мы с Хелло хорошо узнали друг друга за неделю, и он рассказал мне много о своей жизни, он родом из немецкого Гельзенкирхена, приехал в Голландию один и живет с бабушкой и дедушкой. Его родители в Бельгии, но у него нет шансов попасть туда самому. Хелло встречался с Урсулой, я ее тоже знаю, очень тихое, унылое существо, теперь, встретив меня, он понимает, что просто дремал в присутствии Урсулы. Похоже, я действую как стимулятор и не даю ему уснуть, понимаешь, все мы имеем свое предназначение, а иногда и странное!

В понедельник вечером Хелло приходил к нам познакомиться с папой и мамой, я купила кремовый торт, сладости, чай и печенье – много всего, но ни Хелло, ни мне не хотелось долго и чопорно сидеть рядом, поэтому мы пошли гулять, и было уже десять минут девятого, когда он привел меня домой. Папа очень рассердился и сказал, что мне нельзя возвращаться домой так поздно, и мне пришлось пообещать на будущее быть без десяти 8. В следующую субботу меня пригласили к нему домой. Моя подруга Жак дразнит меня все время из-за Хелло; если честно, я не влюблена, о нет, у меня же могут быть друзья-парни, никто ничего такого не думает.

Папа в последнее время часто бывает дома, так как ему нечего делать на работе, наверняка для него тухло чувствовать себя таким лишним. Господин Клейман купил «Опекту», а господин Кюглер – «Гиз и Ко», которая занимается суррогатными специями и была основана только в 1941 году. Когда несколько дней назад мы вместе шли по нашей маленькой площади, папа начал говорить о том, что мы будем прятаться и что он очень беспокоится, как трудно нам придется жить полностью отрезанными от мира. Я спросила его, с какой стати он начал говорить об этом. «Ну, Анна, – сказал он, – ты же знаешь, что мы уже больше года отдаем пищу, одежду, мебель другим людям, мы же не хотим, чтобы немцы захватили наши вещи, и мы уж точно не хотим сами попасть им в лапы. Поэтому мы исчезнем по собственному желанию и не будем ждать, пока они придут и заберут нас».

– Но, папа, когда же это будет?

Он говорил так серьезно, что я очень заволновалась.

– Не беспокойтесь об этом, мы все устроим. Получай максимум удовольствия от беззаботной молодости, пока можешь.

Вот и все. О, пусть эти мрачные слова еще не скоро исполнятся.

Твоя Анна


Воскресенье, утро 5 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Результаты нашего экзамена объявили в прошлую пятницу в Еврейском театре, я и не могла надеяться на лучшее, мои оценки совсем не плохи, у меня одна неудовлетворительная, пять по алгебре, а остальные все семерки, две восьмерки и две шестерки. Дома, конечно, все были довольны, хотя в вопросе об оценках мои родители сильно отличаются от большинства других, им все равно, хорошие у меня оценки или нет, если я здорова и счастлива и если я не слишком наглею, а остальное придет само собой. А у меня другое отношение. Я не хочу плохих оценок; на самом деле я должна была остаться в седьмом классе в школе Монтессори, а меня приняли в еврейскую среднюю школу, но хотя все еврейские дети должны были пойти в еврейские школы, господин Эльте после небольших уговоров взял нас с Леж Гослар. Леж тоже перешла в следующий класс, но после жесткой переэкзаменовки по геометрии. Бедняжка Леж, она никогда не может нормально заниматься дома; ее младшая сестра играет в крошечной комнате весь день, избалованный ребенок почти двух лет. Если Габи не добивается своего, она начинает орать, а если Леж не обращает внимания на нее, то госпожа Гослар начинает орать. Леж не может нормально заниматься, и даже если ей дадут сотню дополнительных заданий, это не принесет ей много пользы.

А вот что представляет собой дом у Госларов: из пяти комнат на Зёйдер-Амстеллаан одна сдается в аренду, родители госпожи Гослар живут в пристройке рядом с ними, но питаются с семьей, потом у них есть служанка, малышка, всегда рассеянный и отсутствующий господин Гослар и всегда нервная и раздражительная госпожа Гослар, которая снова ждет ребенка. Для Леж с ее двумя левыми руками жить там – все равно что заблудиться на базаре.

У моей сестры Марго тоже пришли результаты, как всегда, блестящие. Она могла бы получить переходный аттестат с отличием, если бы такой был в школе, она такая умная! Звонят в дверь, пришел Хелло, ставлю точку.

Твоя Анна


Среда, 8 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Кажется, прошли годы между воскресеньем и сегодняшним днем, столько всего произошло, как будто весь мир перевернулся, а я еще жива, Китти, и это главное, как говорит папа.

Да, я действительно еще жива, но не спрашивай, где и как. Ты не поймешь ни слова, так что я начну с рассказа о том, что произошло в воскресенье днем.

В три часа (Хелло только что ушел, но вернется позже) кто-то позвонил в переднюю дверь, я лежала и лениво читала книгу на веранде на солнышке, так что не слышала. Немного позже в дверях кухни появилась Марго, очень взволнованная. «Из СС прислали повестку, вызывают папу, – прошептала она. – Мама уже поехала к господину ван Пельсу»[3].

Для меня это стало большим потрясением, знаком; всем известно, что это значит, я сразу представила себе концентрационные лагеря и одиночные камеры – разве мы можем обречь его на это? «Конечно, он не пойдет, – говорила Марго, пока мы вместе с ней ждали. – Мама пошла к В. П., чтобы спросить, не следует ли нам уже завтра переехать в наш тайник. С нами идет В. П., всего нас будет семеро». Тишина. Мы не могли больше говорить, мы думали о папе, который, мало зная о том, что происходит, поехал в «Джудси Инвалид» [4]; ожидание мамы, жара и тревога – все это очень пугало нас, и мы молчали.

Вдруг снова раздался звонок. «Это Хелло», – сказала я. «Не открывай дверь», – удержала меня Марго, но в этом не было необходимости, так как мы услышали, что мама и господин В. П. внизу разговаривают с Хелло, потом они вошли и закрыли за собой дверь. Каждый раз, когда звонили, Марго или мне приходилось тихонько ползти вниз, чтобы посмотреть, не папа ли это, и не открыть дверь кому-то другому.

Нас с Марго отправили из комнаты, В. П. хотел поговорить с мамой наедине. (В. П. – знакомый и партнер папы по бизнесу.) Когда мы остались вдвоем в нашей спальне, Марго сказала мне, что вызов касался не папы, а ее. Я очень сильно испугалась и начала плакать. Марго 16, неужели девочек такого возраста одних забирают? Но, слава богу, она не пойдет, мама сама так сказала, это, должно быть, имел в виду папа, когда говорил о том, что мы поедем в укрытие.

А это укрытие, куда мы спрячемся, оно в городе или деревне, это дом или коттедж, когда, как, где?.. Было много вопросов, которые я не могла задавать, но не могла выкинуть из головы. Мы с Марго начали упаковывать некоторые из наших самых важных вещей в школьный ранец, первое, что я положила, этот дневник, затем бигуди, носовые платки, учебники, расческу, старые письма, я брала с собой самые безумные вещи, если учесть то, что мы будем скрываться, но мне не жаль, воспоминания значат для меня больше, чем платья.

В пять часов наконец приехал папа, и мы позвонили господину Клейману, чтобы спросить, может ли он прийти вечером. В. П. ушел и привел Мип. Мип пришла и взяла туфли, платья, пальто, нижнее белье и чулки, убрала все в сумку, пообещав, что вернется вечером. Затем дом погрузился в тишину; никому из нас не хотелось ничего есть, было еще жарко, и все было очень странно. Мы сдавали большую комнату наверху некоему господину Гольдшмидту, разведенному мужчине лет тридцати, которому, казалось, нечего было делать в этот вечер, мы просто не могли от него избавиться, иначе пришлось бы грубить, он торчал до десяти часов. В одиннадцать часов прибыли Мип и Ян Гиз. Мип работает с папой с 1933 года и стала его близким другом, как и ее новый муж Ян. Туфли, чулки, книги и нижнее белье снова исчезли в сумке Мип и в глубоких карманах Яна; а в одиннадцать тридцать и сами они тоже исчезли.

Я устала как собака, и хотя я знала, что это моя последняя ночь в собственной постели, я сразу же заснула и не просыпалась, пока мама не разбудила меня на следующий день в 5:30 утра. К счастью, было не так жарко, как в воскресенье; весь день не прекращался теплый дождь. Мы надели кучу одежды, будто собирались на Северный полюс, а как еще мы могли бы взять с собой одежду. Ни один еврей в нашем положении и не мечтал бы выйти с чемоданом, полным одежды. На мне было две жилетки, три пары штанов, платье, сверх того юбка, жакет, летнее пальто, две пары чулок, туфли на шнурках, шерстяная шапка, шарф и многое другое. Я чуть не задохнулась, прежде чем мы отправились, но это никого не интересовало. Марго набила ранец учебниками, взяла велосипед и поехала за Мип в неизвестность, как мне представлялось. Понимаешь, я все еще не знала, где наше тайное убежище.

В 7:30 дверь за нами закрылась, Муртье, моя кошечка, была единственным существом, с которым я попрощалась. Ей будет хорошо у соседей. Все это было написано в письме, адресованном господину Гольдшмидту. Незаправленные кровати, разложенные на столе продукты для завтрака, фунт мяса в кухне для кошки – все производило впечатление, что мы срочно уехали. Но нам было все равно по поводу впечатления, мы только хотели уйти, только убежать и благополучно добраться до места, больше ничего.

Продолжу завтра. Твоя Анна


Четверг, 9 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Итак, мы шли под проливным дождем, папа, мама и я, у каждого школьная сумка и сумка для покупок, набитая до краев всевозможными вещами, которые мы собрали. Люди, идущие на работу, с сочувствием смотрели на нас. По их лицам было видно, как они жалеют, что не могут нас подвезти: кричащая желтая звезда говорила сама за себя.

Только сейчас, в пути, мама с папой начали кое-что рассказывать мне о своем плане. В течение нескольких месяцев мы старались продать или отправить как можно больше наших вещей, и движимого имущества, и предметов первой необходимости, и все было вполне готово для того, чтобы 16 июля мы могли скрыться по собственному желанию. План пришлось ускорить на 10 дней из-за пришедшей повестки, потому в нашем убежище все было еще не очень хорошо организовано, но мы должны были сделать все возможное.

Сам тайник находился в том же здании, где у папы был офис. Посторонним трудно понять, как это возможно, но позже я объясню. У папы было немного подчиненных: господин Кюглер, Клейман и Мип, а также Беп Воскуйл, двадцатитрехлетняя машинистка, которые знали о нашем приходе. Господин Воскуйл, отец Беп, которому ничего не сказали, и еще двое мужчин, работающих на складе.

Я опишу здание; на первом этаже находится большой склад, который используется как производственная площадь и который делится на разные маленькие отсеки, такие как размольное отделение, где измельчают корицу, гвоздику и заменитель перца, кладовая и веранда; входная дверь в дом находится рядом с дверью склада, а внутри входной двери есть второй дверной проем, который ведет к лестнице. Наверху лестницы есть еще одна дверь с окном из матового стекла, на которой черными буквами написано: «Офис». Это и есть главный офис, очень большой, очень светлый и заставленный. Беп, Мип и господин Клейман работают там днем; маленькая темная комната с сейфом, гардеробом и большим стенным шкафом ведет в маленький, душный, темный кабинет директора. Раньше тут сидели господин Кюглер и господин В. П., а теперь только господин Кюглер. В кабинет Кюглера можно попасть из коридора, но только через стеклянную дверь, которая открывается изнутри, но ее нелегко открыть снаружи. Длинный коридор идет от кабинета Кюглера мимо угольного склада, поднимается на четыре ступеньки и ведет к парадному залу всего здания, к личному кабинету. Темная, солидная мебель, линолеум и ковры на полу, красивая лампа, все первоклассное, рядом вместительная кухня, где есть кран с горячей водой и газовая плита, а рядом – туалет. Это первый этаж. Деревянная лестница идет вверх, на следующий этаж. Наверху есть небольшая площадка. Есть двери справа и слева от лестничной площадки, левая ведет к передней части дома, где расположена комната для специй, затем через коридор в переднюю и на чердак. Одна из этих по-настоящему крутых голландских лестниц идет вбок и к другой двери, которая выходит на улицу.

Справа от лестничной площадки находится наша «Секретная пристройка». Никто никогда не догадается, что за простой дверью, крашенной в серый цвет, скрывается столько комнат. Один коротенький шаг за дверь – и вы уже внутри. Прямо напротив входа находится крутая лестница. Крошечный проход слева приведет вас в комнату, эта комната должна была стать спальней-гостиной семьи Франк; по соседству расположена комната поменьше, кабинет и спальня для двух молодых леди этой семьи. Справа небольшая комната без окон, в которой есть умывальник и небольшой туалет, а также еще одна дверь, ведущая в нашу с Марго комнату. Если поднимешься на следующий лестничный пролет и откроешь двери, то просто диву даешься, что в таком старом доме у канала есть большая светлая комната. В этой комнате находятся печка (благодаря тому, что раньше она использовалась как лаборатория Кюглера) и раковина, теперь это кухня, а также спальня для супругов В. П., а еще гостиная, столовая и буфетная. Крошечная коридорная комнатка станет квартирой В. П. Затем здесь так же, как на нижней площадке, есть большой чердак. Итак, добро пожаловать, я познакомила тебя со всей нашей прекрасной «Секретной пристройкой»!

Твоя Анна


Пятница, 10 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Думаю, что изрядно утомила тебя своими многословными описаниями нашего жилища. Но все же я считаю, ты должна знать, где я оказалась; то, как я устроилась, ты сможешь хорошо понять только из следующих писем.

Но сначала продолжу свой рассказ – видишь ли, я его еще не закончила – когда мы дошли до дома 263 на Принсенграхт, Мип быстро провела нас по длинному коридору вверх по деревянной лестнице прямо к «Секретной пристройке». Она закрыла за нами дверь, и мы остались одни. Марго уже ждала нас, так как на велосипеде она добралась гораздо быстрее. Наша гостиная и все остальные комнаты были битком набиты всяким хламом – просто неописуемо: картонные коробки, отправленные в офис в предыдущие месяцы, лежали грудами на полу и на кроватях; маленькая комната до потолка была заполнена постельным бельем.

Если мы хотим провести эту ночь в приличных постелях, нам следует немедленно начать уборку. Мама и Марго были не в состоянии принять в ней участие; они устали и легли на свои неразобранные постели, они чувствовали себя несчастными и все такое, но два «уборщика» в нашей семье, мы с папой, решили сразу же взяться за дело.

Целый день мы распаковывали коробки, набивали шкафы, стучали и убирали, пока не свалились замертво. В ту ночь мы спали на расстеленных кроватях. Весь день мы не ели ничего горячего, но нам было все равно, мама и Марго слишком устали и волновались, чтобы есть, а мы с папой были слишком заняты. Во вторник утром мы продолжили с того места, где остановились накануне, Беп и Мип собрали нам поесть, папа исправил плохое затемнение, мы вымыли пол на кухне и снова были целый день на ногах. У меня до среды не было времени подумать о большой перемене в моей жизни; только тогда мне представилась возможность, впервые с момента нашего приезда, рассказать тебе обо всем и в то же время попытаться понять, что случилось со мной и что еще случится.

Твоя Анна


Суббота, 11 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Папа, мама и Марго еще не могут привыкнуть к звуку вестерторенских часов, которые бьют каждые четверть часа. А я привыкла. Мне он понравился с самого начала, особенно ночью это верный друг. Думаю, что тебе будет интересно узнать, каково это – прятаться; ну, все, что я могу сказать, это то, что я пока не понимаю свое состояние. Я не думаю, что когда-нибудь буду чувствовать себя здесь как дома, но это не значит, что я ненавижу это место, все больше похоже на отпуск в очень своеобразном пансионате. Возможно, безумие смотреть так на то, что мы прячемся, но именно это меня и поражает. «Секретная пристройка» – идеальное укрытие, и пусть в нем покосились стены и сыро, такого удобного тайника больше во всем Амстердаме не найти, может быть, даже во всей Голландии. Наша маленькая комната сначала выглядела очень голой, на стенах ничего не было; но спасибо папе, который еще раньше принес сюда мои открытки с картинками и коллекцию кинозвезд, и с помощью клейстера и кисти я превратила стены в одну гигантскую картину. Это придало комнате более жизнерадостный вид, и когда сюда придет семейство В. П., мы возьмем немного дров на чердаке, сделаем несколько стенных шкафчиков и другие мелочи, чтобы здесь стало поживее. Марго и мамочке сейчас немного лучше, вчера в первый раз мама чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сварить суп, но потом забыла о нем, и, пока она разговаривала внизу, горох сгорел дотла и наотрез отказался отлипать от кастрюли. Господин Клейман принес мне «ежегодник для молодежи». Вчера вечером мы вчетвером пошли в личный кабинет и включили радио, я так ужасно испугалась, что кто-нибудь услышит нас, я просто умоляла папу подняться со мной наверх; мама поняла, что я чувствую, и тоже пришла. Мы очень нервничаем и по поводу других вещей, что соседи могут услышать нас или увидеть, что здесь что-то происходит. Мы сразу же, в первый день, сделали шторы, на самом деле их с трудом можно назвать шторами, это всего лишь широкие, колыхающиеся на сквозняке полоски ткани, все разной формы, качества и узора, которые мы с папой сшили как могли; эти произведения искусства фиксируются в нужном положении канцелярскими кнопками, чтобы они не сползли вниз, пока мы не выберемся отсюда. Справа от нас местное отделение компании «Кег» из Заандама, а слева мебельная мастерская, так что там нет людей в нерабочее время, но даже в этом случае звуки могли проникать сквозь стены. Мы запретили Марго кашлять по ночам, хотя у нее сильный насморк, и заставили ее глотать большие дозы кодеина.

Я с нетерпением жду вторника, когда прибудут В. П.; будет гораздо веселее и не так тихо. Эта тишина так пугает меня по вечерам и по ночам. Я хочу, как и все, чтобы хоть кто-то из наших защитников ночевал здесь.

Вчера у нас было много работы, нам пришлось вытаскивать косточки из двух корзин вишен для производства, господин Кюглер хочет их законсервировать. Коробки от вишен мы превратили в маленькие книжные полки. Днем нам приходится говорить шепотом и ходить очень тихо, иначе люди на складе могут нас услышать.

Кто-то зовет меня. Твоя Анна


Пятница, 14 августа 1942 года

Дорогая Китти!

Я бросила тебя на целый месяц, но, честно говоря, у нас так мало новостей, что я просто не могу найти что-то интересное, чтобы писать тебе каждый день. В. П. прибыли 13 июля. Мы думали, что они будут 14-го, но между 13 и 16 июля немцы рассылали повестки направо и налево, что создавало все больше и больше беспорядков, так что они решили, что для безопасности лучше на день раньше, чем днем позже. В девять тридцать утра (мы еще завтракали) пришел Петер, сын В. П., ему нет еще шестнадцати, довольно тихий, застенчивый и неуклюжий молодой человек; трудно многого ожидать от его компании. Господин и госпожа В. П. прибыли через полчаса; и мы повеселились, увидев, что в шляпной коробке у нее был большой ночной горшок. «Я нигде не чувствую себя как дома без своего туалета, – заявила она, так что он стал первой вещью, которая нашла постоянное пристанище под ее тахтой. Господин В. П. своего не принес, но принес под мышкой складной чайный столик. С того дня, как они появились здесь, мы все вместе уютно кушали, а через три дня казалось, будто мы семеро были одной большой семьей. Естественно, В. П. смогли многое рассказать нам о той дополнительной неделе, которую они провели в обитаемом мире. Среди прочего нам было очень интересно узнать, что случилось с нашим домом и с господином Гольдшмидтом. Вот что нам рассказал господин В. П.

«Господин Гольдшмидт позвонил мне в девять часов утра в понедельник по телефону и спросил, могу ли я приехать. Я немедленно отправился к нему и нашел Г. в состоянии сильного волнения. Он дал мне прочитать письмо, оставленное Франками, и собирался отнести кошку к соседям, как говорилось в письме, что меня порадовало. Господин Г. боялся, что в доме будет обыск, поэтому мы прошлись по всем комнатам, немного прибрались и убрали со стола. И вдруг я обнаружил на столе госпожи Франк адресную книжку, где было написано Маастрихт [5]. Хотя я знал, что это было сделано нарочно, я притворился, что очень удивлен и потрясен, и попросил господина Г. немедленно разорвать этот злосчастный клочок бумаги. Я все время делал вид, что ничего не знаю о вашем исчезновении, но, когда я увидел бумагу, меня вдруг осенило. «Господин Г., – сказал я, – до меня только что дошло, к чему может относиться этот адрес. Я очень ясно помню, как около полугода назад я видел в офисе высокопоставленного офицера, он, похоже, очень хорошо относился к господину Ф. и предложил ему помощь в случае необходимости. А он действительно жил в Маастрихте. Я думаю, что он, должно быть, сдержал свое слово и каким-то образом сумел забрать с собой господина Ф. в Бельгию, а затем в Швейцарию. Надо рассказать об этом всем друзьям, кто спрашивает, не упоминая, конечно, Маастрихт».

С этими словами я вышел из дома. Большинство ваших друзей уже знают об этом, потому что я слышал это уже несколько раз от разных людей». Нас очень позабавила эта история, и тогда господин В. П. сообщил нам дополнительные подробности и снова посмеялся над тем, как люди могут дать волю своему воображению.

Одна семья с Мерведеплейн [6] видела, как мы вчетвером проезжали на велосипедах очень рано утром, а другая леди совершенно точно знала, что нас забрала военная машина посреди ночи.

Твоя Анна


Пятница, 21 августа 1942 года

Дорогая-предорогая Китти!

Теперь вход в наше убежище надежно замаскирован. Господин Кюглер решил, что лучше поставить шкаф перед нашей дверью (потому что во многих домах ищут спрятанные велосипеды), но, конечно же, это должен быть передвижной шкаф, который может открываться, как дверь.

Господин Воскуйл все это сделал; но сначала стены коридора нужно было оклеить обоями. (Мы уже посвятили господина Воскуйла в нашу тайну, тут уж ничего не поделать.) Если мы хотим спуститься вниз по лестнице, то сначала мы должны наклониться, а затем прыгнуть. Первые 3 дня мы все ходили с шишками на лбу, потому что мы бились о низкий дверной проем. Так вот, Петер сделал его как можно мягче, прибив к верхней части двери ткань, набитую древесными стружками. Что ж, посмотрим, поможет ли это! Я сейчас мало занимаюсь, устроила себе каникулы до сентября. Потом папа собирается давать мне уроки, но сначала нам нужно снова купить все учебники.

Мип и Ян заходили к Г., чтобы принести еще немного нашей одежды, но все платяные шкафы оказались пустыми. Г. сказал, что не может понять, как мы ухитрялись поесть напоследок, так как в доме осталась только одна тарелка и одна чашка. Разве это не ужасно? Черт знает что он сделал с нашими вещами, с его стороны было подло ничего не дать Мип. Нельзя представить, что он боялся передать наши вещи незнакомому человеку, потому что он очень хорошо знает Мип. Мы были очень возмущены, но ничего не могли с этим поделать.

Погода прекрасная, и, несмотря ни на что, мы максимально пользуемся этим, лежа на раскладушке на чердаке.

Петер все равно мне не очень нравится, он такой скучный, что половину времени лениво валяется на кровати, немного столярничает, а затем возвращается, чтобы еще раз вздремнуть. Какой дурак!

Твоя Анна


Среда, 2 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Между господином и госпожой В. П. произошла потрясающая ссора, никогда раньше я не видела ничего подобного. Маме с папой и в голову не придет кричать друг на друга. Причина была настолько незначительной, что все стало пустой тратой времени, но это уж как кому нравится.

Конечно, Петеру очень неприятно, он должен стоять в стороне, ведь его никто не воспринимает всерьез, но он такой ужасно обидчивый и ленивый. Вчера он сильно расстроился, когда обнаружил, что у него язык синий, а не красный; это необычное явление природы исчезло так же быстро, как и появилось. Сегодня он ходит в толстом шарфе, так как у него не гнется шея, к тому же «милорд» жалуется на люмбаго. Боли в сердце, в почках и легких для него тоже не редкость, он настоящий ипохондрик (так называют подобных людей, правда?).

Между мамой и госпожой В. П. не все гладко, причин для неприятностей предостаточно, приведу один пример, расскажу тебе, что госпожа В. П. взяла себе три простыни из общего бельевого шкафа, она считает само собой разумеющимся, что мамины простыни для всех нас. И каково же будет ее удивление, когда она обнаружит, что мама последовала ее хорошему примеру.

Кроме того, она очень волнуется насчет того, что используется ее обеденный сервиз, а не наш. Она всегда пытается узнать, куда мы положили наши тарелки; они в картонной коробке за кучами рекламного хлама «Опекты» на чердаке. Пока мы здесь, с наших тарелок не едят, и это замечательно!

Мне всегда не везет; вчера я разбила одну из суповых тарелок госпожи В. П. на тысячу осколков. «О, – сердито сказала она, – не могла ли ты быть хоть как-то поосторожнее, это единственное, что у меня осталось». Пожалуйста, имей в виду, дорогая Китти, что две здешние леди ужасно говорят по-голландски. (Ничего не смею сказать о джентльменах, потому что они бы очень обиделись.) Если бы ты могла слышать их пререкания, то лопнула бы от смеха; мы уже не обращаем на это внимания, поправлять их тоже бесполезно, когда я буду писать о маме или госпоже В. П., я не буду повторять их настоящие слова, а переведу их на правильный голландский язык. На прошлой неделе у нас был небольшой перерыв в нашей однообразной жизни, это случилось из-за книги о женщинах и Петера. Во-первых, я должна тебе сказать, что Марго и Петеру разрешено читать почти все книги, которые господин Клейман приносит нам, но взрослые придержали эту конкретную книгу о женщинах. И у Петера тут же вспыхнуло любопытство. Что там такого было в этой книге, что им двоим не разрешали ее читать? Он схватил книгу, пока его мать разговаривала внизу, и исчез с ней на чердаке. Все шло хорошо в течение двух дней, его мать знала, что он делает, но никому не говорила, пока это не выяснил господин В. П. Он очень рассердился, отобрал книгу и решил, что дело с концом. Однако он не учел любопытства сына, которое скорее усиливалось, чем угасало из-за отношения отца.

Петер, полный решимости дочитать, придумал, как заполучить эту захватывающую книгу. Тем временем госпожа В. П. спросила маму, что она думает обо всем этом, мама считала, что книга не подходит для Марго, но она не видела ничего плохого в том, чтобы дать ее прочитать ей. «Существует большая разница, госпожа В. П., – сказала мама, – между Марго и Петером. Во-первых, Марго девочка, а девочки всегда взрослее мальчиков, во‑вторых, Марго прочитала довольно много серьезных книг и не отправляется на поиски вещей, которые ей уже не запрещают, и, в‑третьих, Марго намного более развитая и умная, о чем свидетельствует тот факт, что она учится в четвертом классе школы». Госпожа В. П. согласилась, но все же считала принципиально неправильным давать детям читать книги, написанные для взрослых.

Тем временем Петер выбрал время, когда никто не беспокоился ни о нем, ни о книге: семь тридцать вечера – тогда все были в личном кабинете и слушали радио. В этот момент он снова отнес свое сокровище на чердак. Ему следовало снова спуститься вниз к половине восьмого, но книга была настолько захватывающей, что он забыл о времени и только начал спускаться вниз, когда его отец пришел в комнату. Можешь представить последствия – со шлепками и хлопаньем книги о стол, а Петер-то был на чердаке. Вот как обстояли дела, когда мы сели за стол. Петер остался наверху – о нем никто не беспокоился, и ему пришлось лечь спать без ужина. Мы продолжали есть, весело болтая, как вдруг услышали пронзительный свист; мы все перестали есть и, побледнев, начали переглядываться. Затем мы услышали голос Петера, который доносился вниз через дымоход: «Говорю же, я все равно не спущусь».

Господин В. П. вскочил на ноги, салфетка упала на пол, лицо побагровело, и он закричал: «С меня хватит».

Папа взял его под руку, боясь, что что-то может случиться, и они вдвоем пошли на чердак; после большого сопротивления и топания Петер оказался в своей комнате с закрытой дверью, и мы продолжили есть. Госпожа В. П. хотела оставить кусок хлеба для милого мальчика, но его отец твердо стоял на своем: «Если он не извинится в ближайшее время, ему придется спать на чердаке». Раздались громкие протесты со стороны остальных, потому что мы думали, что отсутствие ужина было вполне достаточным наказанием, к тому же Петер мог простудиться, а мы не могли вызвать врача.

Петер не извинился; он опять был на чердаке, В. П. больше ничего не предпринимал по этому поводу, но я заметила на следующее утро, что кровать Петера смята, Петер вернулся на чердак в семь часов, но папе удалось с помощью нескольких дружеских слов уговорить его спуститься еще раз. Кислые лица и упорное молчание в течение трех дней, и все снова пошло гладко.

Твоя Анна


Понедельник, 21 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Сегодня я расскажу тебе наши основные новости. Над моим диваном повесили небольшой светильник с веревочкой, за которую я смогу дернуть, когда начнется стрельба. Сейчас я им не пользуюсь, потому что наше окно всегда слегка приоткрыто.

Мужская часть семьи В. П. сделала очень удобный лакированный шкаф с настоящими москитными сетками. Этот великолепный предмет раньше стоял в комнате Петера, но для лучшей вентиляции его перенесли на чердак. Госпожа В. П. невыносима. Я только и слышу, как она «взрывается» в ответ на мою непрерывную болтовню. Но я не обращаю внимания на то, что она говорит! Время от времени мы получаем новости о других евреях, к сожалению, дела у них идут плохо. Например, девочку, которую я знаю, из моего класса, увезли вместе с семьей. Господин Клейман каждую неделю приносит мне несколько специальных книг, я в восторге от серии «Йооп тер Хойл» [7]. Мне очень нравится все у Сисси ван Марксвельдт, и я прочитала «Летнее безумие» (een Zomerzotheid) четыре раза и до сих пор смеюсь над некоторыми нелепыми ситуациями, которые там описаны.

Снова начался семестр, я усердно работаю над своим французским и успеваю учить по пять неправильных глаголов в день, Петер вздыхает и стонет над своим английским. Мы только что достали некоторые школьные учебники, у нас хороший запас тетрадей, карандашей, резинок и наклеек, так как я взяла их с собой. Иногда я слушаю голландские новости из Лондона, недавно слушала принца Бернхарда, он сказал, что они ожидают ребенка примерно в январе следующего года [8]. Я думаю, что это прекрасно; другие не понимают, почему я так увлечена королевской семьей.

Меня обсуждали и решили, что я все еще довольно глупенькая, и это заставило меня на следующий день работать очень усердно, я, конечно, не хочу сидеть в первом классе, когда мне будет четырнадцать или пятнадцать.

Также упоминался тот факт, что мне почти не разрешают что-либо читать; мама читает «Джентльмены, слуги и женщины» (Heren, knechten en vrouwen), а мне нельзя (Марго разрешено!). Сначала мне нужно стать более развитой, как моя талантливая сестра. Потом мы говорили о моем невежестве в философии, психологии и физиологии, о которых я, по общему признанию, ничего не знаю, может быть, к следующему году я буду мудрее! (Я быстро отыскала эти трудные слова в «Коэнене» [9]!) Я только что проснулась от беспокойства о том, что у меня есть одно платье с длинными рукавами и 3 кардигана на зиму; папа разрешил мне связать джемпер из белой овечьей шерсти, она не очень хорошая, но хотя бы дает тепло, вот и все. У нас есть кое-какая одежда, сданная на хранение друзьям (в том числе Броксам), но, к сожалению, мы увидим их только после войны, если они еще там будут.

Я как раз писала кое-что о госпоже В. П., когда она вошла, хлопок, я закрыла дневник.

– Привет, Анна, можно мне просто посмотреть?

– Боюсь, что нет.

– Ну, только последнюю страницу?

– Нет, извините меня.

Естественно, это вызвало у меня ужасный шок, потому что именно на этой странице содержится нелестное описание ее самой.

Твоя Анна


Пятница, 25 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

У папы есть старый знакомый, господин Дреер, мужчина лет семидесяти, очень слабослышащий, больной, бедный, и к тому же у него проблемное приложение – женщина на 27 лет моложе его, тоже бедная, у нее все руки и ноги обвешаны настоящими и искусственными браслетами и кольцами, оставшимися со старых добрых времен. Этот господин Дреер доставлял папе немало хлопот, и я всегда восхищалась папой за ангельское терпение, с которым он разговаривал с этим жалким стариком по телефону. Когда мы еще жили дома, мама велела папе поставить рядом с телефоном патефон, который будет говорить каждые 3 минуты: «Да, господин Дреер… нет, господин Дреер», так как старик в любом случае не понимал длинных папиных ответов. Сегодня господин Дреер позвонил в офис и спросил господина Кюглера, не хочет ли тот приехать и повидаться с ним, господин Кюглер не хотел и сказал, что пришлет Мип. Мип не брала телефон. Затем госпожа Дреер звонила три раза, но, поскольку Мип как бы отсутствовала, ей весь день приходилось говорить голосом Беп по телефону. Внизу (в офисе), как и наверху, все ужасно веселились, и теперь каждый раз, когда звонит телефон, Беп говорит: «Госпожа Дреер!» Мип снова разражается хохотом и очень невежливо хихикает, когда она должна отвечать людям. Знаешь, таких шуток, как у нас, не услышишь больше нигде во всем мире, директора и девушки из офиса получают огромное удовольствие!

По вечерам я иногда захожу к В. П. поболтать. И тогда мы достаем печенье для моли с сиропом (коробка для печенья хранится в шкафу, полном нафталина) и получаем удовольствие. Только что речь шла о Петере. Я сказала им, что Петер часто гладит меня по щеке и что мне это не нравится. Как все обычные родители, они спросили, не могу ли я полюбить Петера, потому что я ему, конечно, очень нравлюсь, я подумала: «О боже», – и сказала: «О нет», – представляешь! Пим (это прозвище папы) хочет брать уроки голландского, и я думаю, что это очень хороший способ отплатить ему за помощь с французским и другими предметами. Но ошибки, которые он делает, просто невероятны, вот одна из них: de kikker klotst met zijn ogen [лягушка плещет глазами] вместо de golven klotsten tegen de pier [волны плескались о мол], то есть чистейшее германство.

Должна сказать, что комитет по убежищу «Секретная пристройка» (его мужская часть) очень изобретателен. Я тебе сейчас скажу, что они сделали, чтобы сообщать о нас господину Броксу, представителю «Опекты» и другу, который тайком спрятал для нас кое-что из наших вещей! Они печатают письмо владельцу магазина в Южной Зеландии, который косвенно ведет дела с «Опектой» таким образом, что ему приходится заполнять прилагаемый ответ и отправлять его обратно в прилагаемом конверте. Папа адресует конверт в офис. Когда этот конверт прибывает из Зеландии, вложенное письмо вынимается и заменяется посланием, написанным папиным почерком – это знак, что он жив. Так Брокс не вызывает подозрений, когда читает записку. Они специально выбрали Зеландию, потому что она очень близко к Бельгии и [письмо] можно легко провезти контрабандой через границу и, кроме того, в Зеландию никого не пускают без специального разрешения. Рядовому представителю вроде Брокса такого разрешения точно не достать.

Твоя Анна


Воскресенье, 27 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Только что поругались с мамой в сотый раз, сейчас мы совершенно не ладим друг с другом, и с Марго мы тоже не очень хорошо ладим. Как правило, серьезных ссор у нас в семье не бывает. Тем не менее все далеко не всегда приятно для меня. Характеры Марго и мамы мне совершенно чужды. Я друзей лучше понимаю, чем свою собственную мать – правда, правда!

Мы часто обсуждаем послевоенные проблемы, например, что не следует говорить пренебрежительно о слугах, но я не нахожу это столь же плохим, как проводить различие между мефрау (mevrouw) и юффрау (juffrouw) у замужних женщин.

Госпожа В. П. в сотый раз закатила очередную истерику, она правда ужасно капризная. Она продолжает прятать свои личные вещи. Маме приходится на каждое «исчезновение» чего-то у В. П. отвечать «исчезновением» вещей у Франков. Как же некоторые люди обожают воспитывать чужих детей, вдобавок к своим собственным, к примеру, В. П. С Марго этого не требуется, она такая паинька, само совершенство, но, кажется, во мне достаточно озорства на нас двоих, вместе взятых. Слышала бы ты нас во время еды – выговоры и дерзкие ответы, летящие туда-сюда. Мама и папа всегда очень сильно меня защищают. Мне пришлось бы сдаться, если бы не они. Хотя они все равно говорят мне, что я не должна так много разговаривать, что надо побольше молчать и не совать свой нос во все, но я, похоже, обречена на провал, и если бы папа не был таким терпеливым, то, боюсь, я стала бы потрясающим разочарованием для родителей, а они довольно снисходительны ко мне.

Если я возьму небольшую порцию какого-нибудь овоща, который ненавижу, и восполню его картошкой, В. П. и его мефрау (mevrouw) [10], в частности, не может смириться с тем, что какой-то ребенок такой избалованный.

– А ну-ка, Анна, возьми еще овощей, – тут же говорит она.

– Нет, спасибо, госпожа В. П., – отвечаю я. – У меня много картошки.

– Овощи полезны, так говорит и твоя мама. Возьми еще, – говорит она, все нажимая и нажимая на меня, пока папа не приходит на помощь.

Затем мы получаем от госпожи В. П.: «Тебе следовало жить у нас дома, мы бы тебя воспитали должным образом. Абсурд какой-то, что Анна так ужасно избалована. Я бы не стала мириться с этим, если бы Анна была моей дочерью».

Это всегда ее первые и последние слова: «Если бы Анна была моей дочерью», слава богу, что нет! Но вернемся к «воспитанию», после того как госпожа В. П. закончила так красноречиво говорить вчера. Тогда папа сказал: «Я думаю, что Анна очень хорошо воспитана; она все же усвоила одну вещь: не отвечать на ваши длинные проповеди. Что касается овощей, то посмотрите на свою тарелку». Итак, госпожу В. П. разбили, ну, по-настоящему разбили, она сама-то взяла крошечную порцию овощей. Но она не испорчена! О нет, слишком много овощей вечером плохо для ее кишечника. С какой стати она не держит рот на замке обо мне, тогда не нужно было бы придумывать эти жалкие оправдания. Великолепно, что госпожа В. П. краснеет, а я нет, и это как раз то, что она ненавидит.

Твоя Анна


Понедельник, 28 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Письмо, которое я написала вчера, было далеко не закончено, когда мне пришлось прерваться, потому я продолжаю и сразу же расскажу еще об одной ссоре.


Понедельник, 28 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Вчера мне пришлось прерваться задолго до конца. Я просто обязана рассказать тебе об очередной ссоре, но прежде чем я начну, вот еще кое-что. Почему взрослые ссорятся так легко, так много и из-за самых идиотских вещей? До сих пор я думала, что ссорятся только дети, и это проходит по мере взросления. Конечно, иногда для ссоры есть реальная причина, но здесь обычная перебранка. Думаю, мне надо привыкнуть к этому. Но я не могу и не думаю, что смогу, пока я являюсь предметом почти каждой дискуссии (вместо ссоры употребляют слово «дискуссия», конечно, совершенно неправильно, но эти немцы лучше не могут!). Ничего из того, что я делаю, ничего не верно; моя внешность, мой характер, мои манеры обсуждаются от А до Я. От меня ожидают (по приказу) просто проглотить все резкие слова и крики молча, а я к такому не привыкла. Я на самом деле не могу! Я не собираюсь молча принимать все эти оскорбления, я покажу им, что Анна Франк не вчера родилась. Вот тогда они удивятся и, возможно, будут держать рот на замке, если я покажу им, что я сама начну их обучение. Как мне принять такое отношение? Обыкновенное варварство! Я просто снова в шоке и снова потрясена их ужасными манерами и особенно… глупостью (госпожа В. П.!), но как только я привыкну к этому и это будет ненадолго, тогда я верну им все обратно и никаких полумер. Тогда они изменят свой тон! Неужели я такая невоспитанная, тщеславная, упрямая, напористая, глупая, ленивая и т. д. и т. п., как все говорят? О, конечно нет. У меня есть недостатки, как и у всех, я знаю какие, но они так сильно все преувеличивают! Китти, если бы ты знала, как я иногда вскипаю от стольких шуточек и насмешек, и я не знаю, как долго я смогу сдерживать свою ярость. Однажды я просто взорвусь.

Впрочем, хватит об этом, я уже достаточно утомила тебя всеми этими ссорами. Но я просто обязана рассказать и еще об одной очень интересной дискуссии за столом: так или иначе мы подошли к теме экстремальной скромности поведения Пима. Даже самые глупые люди не могут не признать эту скромность в отношении папы. Внезапно госпожа В. П. говорит: «У меня тоже непритязательный характер, больше, чем у моего мужа!»

Да неужели! Сама по себе эта фраза ясно показывает, насколько она решительная и напористая! Господин В. П. решил, что должен дать объяснение относительно ссылки на себя: «Я не хочу быть скромнее – по моему опыту, это не окупается». Затем мне: «Послушайся моего совета, Анна, не будь слишком непритязательной, это никуда не приведет»; мама согласилась и с этим.

Но госпожа ван Пельс, как всегда, должна была добавить свои соображения по этому поводу. Ее следующее замечание было адресовано маме и папе: «У вас странный взгляд на жизнь. Странно говорить такое Анне; когда я была молодой, все было совсем по-другому, но и сейчас все должно быть таким, в том числе и в вашем современном доме!» Это был прямой удар по тому, как мама воспитывает своих дочерей.

# Примечания

1

Желтая звезда – отличительный знак, который должны были носить евреи на территориях, подконтрольных Третьему рейху.

2

Juffrouw – так в Нидерландах называли замужних и незамужних женщин из «благородных» классов.

3

В субботу, 4 июля 1942 года, Центральное управление еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) выписало евреям первые несколько тысяч повесток. Большинство призванных были немецкими евреями, и в их число входило множество юношей и девушек в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет, которые уехали без родителей. Извещения о вызове отправлялись заказным письмом и доставлялись почтой через день.

4

Организация «Джудси Инвалид» (Joodse Invalide) предоставляла приют нуждающимся и престарелым евреям.

5

Город в Нидерландах недалеко от бельгийской границы.

6

Мерведеплейн – площадь в Амстердаме, где с декабря 1933 по июль 1942 года жила Анна Франк и ее семья, прежде чем укрыться от нацистов в «Секретной пристройке». Сейчас в центре площади установлена бронзовая статуя Анны, а в бывшей квартире семьи Франк по адресу: Merwedeplein, 37–2, полностью воссоздан интерьер их дома.

7

Joop ter Heul – серия книг для девочек голландской писательницы Сецке де Хаан (1889–1948), писавшей под псевдонимом Сисси ван Марксвельдт.

8

Принцесса Маргарет родилась в Оттаве (Канада) 19 января 1943 года.

9

Голландский словарь Koenen, Endepols, Bezoen.

10

Замужняя женщина в Нидерландах.