Alex Coder
Путь Пепла и Стали. Путь от Чернигова до Царьграда

Глава 1: Молот и Глина

День в Чернигове рождался из серого тумана, ползущего с Десны. Он приносил с собой сырость, запах тины и гниющих листьев, но в кузнице на краю посада уже много часов царил свой, иной мир. Мир огня, железа и нечеловеческого напряжения.

В центре этого мира, у самого горна, стоявшего подобно злому идолу, двигалась фигура Яромира. Ему было всего восемнадцать зим, но тело его уже успело утратить юношескую мягкость, превратившись в сплетение жилистых, рельефных мышц, выкованных не меньшим трудом, чем полоса стали на наковальне. Капли пота, смешиваясь с сажей, стекали по его лицу, оставляя темные дорожки на скулах и шее. Его длинные русые волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком, намокли и прилипли к голове.

БУМ!

Тяжелый молот в его руке взлетал, на мгновение замирая в высшей точке, и с оглушительным ревом обрушивался на раскаленный добела кусок железа. Искры, словно рой огненных пчел, разлетались во все стороны, шипя, гасли на влажном земляном полу или на его кожаном фартуке.

БУМ!

Это был ритм его жизни. Каждый удар – это выдох. Каждый взмах – вдох. Он не думал о форме будущего лемеха для плуга или наконечника для стрелы. Каждый удар был для него шагом. Шагом от бессилия. Шагом к надежде, пусть даже самой призрачной. В грохоте металла он топил свои мысли, глушил отчаяние, которое ледяным змеем шевелилось в груди, стоило ему лишь на миг остановиться.

«Еще удар, – шептал он себе. – Еще монета».

Влас, хозяин кузни, здоровенный, похожий на медведя мужик с седой бородой, испачканной сажей, молча наблюдал за ним из угла. Он помнил отца Яромира, Ратибора, – лихого и смелого дружинника, павшего в степной стычке с печенегами. Он видел, как растет этот парень. Сперва мальчишкой приходил смотреть на огонь, потом начал помогать таскать уголь, а теперь работал за троих, не зная устали.

– Хватит на сегодня, парень, – пробасил Влас, подходя ближе. – Загонишь себя в могилу раньше времени. Железо подождет.

Яромир выпрямился, тяжело дыша. Жар от горна опалял лицо. Он опустил молот, и тот с глухим стуком упал на землю.

– Мне нужны деньги, Влас, – хрипло ответил он, не глядя на кузнеца. Его взгляд был устремлен в остывающий кусок металла.

– Я знаю, – Влас вздохнул, и его вздох был подобен скрипу старых мехов. – Всякий знает про хворь твоей матери, Агнии. Но мертвый сын ей не помощник. Вот, держи. – Он протянул Яромиру несколько мелких медных монет. – Это больше, чем ты заработал.

Яромир на мгновение сжал кулак, но затем разжал его и молча взял деньги. Его руки, покрытые сетью застарелых шрамов от ожогов и свежими, кровоточащими мозолями, дрожали от усталости.

– Спасибо, – коротко бросил он и, не переодеваясь, вышел из душной, жаркой кузницы на улицу.

Холодный, влажный воздух ударил в лицо, заставив поежиться. Но он не пошел домой. Его путь лежал дальше, к реке. Работа в кузнице давала слишком мало. Ему нужно было больше. Всегда больше.

Берег Десны встретил его унылым пейзажем. Низкое небо, казалось, давило на плечи. Редкие ивы склонили свои голые ветви к темной, лениво текущей воде. Здесь, на отмели, где река намывала богатые залежи жирной синей глины, уже работало несколько человек. Согнувшись в три погибели, они стояли по колено в холодной воде и грязи, загребая тяжелую, липкую массу в плетеные короба. Работа для нищих, отверженных, тех, у кого не осталось ничего, кроме силы в руках.

Яромир без слов скинул рубаху, оставшись в одних портах, и шагнул в ледяную воду. Тело обожгло холодом, заставив на миг перехватить дыхание. Но он лишь стиснул зубы и взялся за лопату, оставленную кем-то на берегу.

Скрип лопаты, вгрызающейся в глину. Тяжесть мокрой земли, отрываемой от речного дна. Монотонная, тупая боль в пояснице, в плечах, в ногах, которые уже через час начало сводить от холода. Но он продолжал.

Здесь, в тишине, нарушаемой лишь плеском воды и криками чаек, мысли, от которых он бежал в грохоте кузни, настигали его. Он видел лицо матери. Не то, которое было сейчас, – иссохшее, пергаментно-желтое, с тенями под глазами и запавшими щеками. Нет. Он вспоминал ее другой. С румянцем на щеках, со смешинками в глазах, когда она встречала его после тренировки с дружиной. Он помнил тепло ее рук, запах печеного хлеба в их небольшом, но уютном доме.

А теперь оттуда пахло травами, горькими отварами и болезнью. Ее кашель по ночам был похож на стук дятла по сухому дереву – такой же неотвратимый и пустой. Этот звук преследовал его, въедался в память.

«Царьградское снадобье не помогло… – думал он, швыряя очередной ком глины в короб. – Миссионер с его молитвами только разгневал людей… Волхв разводит руками…»

Его пальцы на древке лопаты побелели. Ярость, холодная и бессильная, поднималась изнутри. Ярость на богов, которые позволили этому случиться. Ярость на купцов, дерущих три шкуры за бесполезные порошки. Ярость на весь мир, который продолжал жить своей жизнью, пока его собственная рушилась.

Он работал, пока последние лучи солнца не утонули в свинцовой воде Десны. Когда смотритель, принимавший глину для гончаров, отсчитал ему еще несколько монет, Яромир едва мог разогнуть спину. Его тело было одной сплошной раной – руки горели от мозолей, спина ныла, ноги онемели от холода.

Он шел по темнеющим улочкам Чернигова, крепко сжимая в потном, грязном кулаке заработанные за день медяки. Это была ничтожная плата за его боль, за его силы, за его молодость. Но это была единственная плата, которую он мог получить. Он шел мимо шумной рыночной площади, мимо крепких домов зажиточных купцов, мимо дети́нца, где в окнах княжеских гридниц уже горели огни.

Его дом стоял на отшибе. Маленький, приземистый, с покосившейся крышей. Из трубы не вился дым. В единственном оконце горел тусклый свет свечи.

Яромир остановился у калитки. На мгновение он прикрыл глаза, собираясь с силами. Там, за этой дверью, его ждала причина его страданий и единственный смысл его жизни. Он глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, изгоняя из себя усталость и отчаяние, надевая маску спокойствия и надежды. Он не имел права показать ей свою боль.

Он расправил плечи и, разжав кулак, в котором лежало его дневное сокровище, шагнул во двор. Впереди была ночь. И новый, еще более тяжелый день.

Глава 2: Дыхание Хвори

В доме Яромира пахло горькой полынью, сушеной мятой и чем-то еще. Чем-то тонким, едва уловимым, сладковато-тленным, словно увядающие цветы. Это был запах самой хвори, которая вплелась в стены, впиталась в деревянные лавки и домотканые половики, став полноправной хозяйкой этого жилища.

Свет от одинокой восковой свечи, купленной по случаю у монаха, выхватывал из полумрака лицо Агнии. Она лежала на широкой лавке у печи, укрытая до подбородка старым овчинным тулупом. Когда-то ее лицо было живым и румяным, сейчас же кожа, туго обтягивавшая скулы и заострившийся нос, приобрела цвет топленого воска. Дышала она прерывисто, с тихим, сухим свистом, будто каждый вздох давался ей с боем, царапая изнутри грудь. Ее некогда густые, каштановые волосы поредели, стали тусклыми и лежали безжизненными прядями на подушке, набитой сеном.

Эта хворь была не похожа ни на одну другую. Она не бросала в жар, не заставляла тело биться в ознобе. Она действовала иначе. Она пила жизнь медленно, капля за каплей, иссушая тело и туманя разум. Она приходила во снах.

Яромир тихо вошел в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Он поставил на стол глиняную миску с теплой, но не горячей водой и чистую тряпицу. Опустившись на колени у лавки, он бережно взял руку матери. Она была легкой, почти невесомой, а кожа – сухой и горячей.

– Мама, – шепотом позвал он.

Агния не открыла глаз. Ее ресницы дрогнули, а губы, потрескавшиеся и бледные, зашевелились, произнося неясные слова.

– Вода… черная вода… Не пускай их…

Он знал, о чем она. Это был один и тот же сон, который преследовал ее неделями. Она рассказывала о нем в редкие моменты просветления. Во сне она стояла на берегу темной, безжизненной реки. На другом берегу виднелись смутные, бесплотные силуэты, которые манили ее, шептали ее имя. А вода была холодной и вязкой, и с каждым днем, по ее словам, подступала все ближе к ногам.

Яромир смочил тряпицу в воде и осторожно провел по ее лбу, щекам, вискам. Это, казалось, принесло ей некоторое облегчение. Она перестала бормотать и глубоко вздохнула.

– Я здесь, мама. Я рядом, – тихо сказал он. – Никто тебя не тронет.

Он сидел так долго, молча, просто держа ее за руку, чувствуя, как слабая ниточка ее жизни бьется под его пальцами. Он видел ее не больной, иссохшей тенью, а такой, какой помнил всегда. Он видел, как она пекла хлеб, и ее руки, сильные и ловкие, были перепачканы мукой. Он видел ее смех, когда отец, Ратибор, вернувшись с удачной охоты, подхватывал ее на руки и кружил по горнице. Эти образы были такими живыми и яркими, что реальность казалась страшным, затянувшимся сном.

Агния медленно открыла глаза. Ее взгляд был на удивление ясным, лишенным кошмарного тумана. Она посмотрела на сына, и в глубине ее глаз промелькнула знакомая, всепонимающая нежность.

– Яромир… – выдохнула она. Голос был слаб, как шелест сухих листьев. – Ты снова весь день… на себе жилы рвал?

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и натянутой.

– Просто помогал Власу. Легкая работа.

Она покачала головой, и этот простой жест стоил ей видимых усилий.

– Не лги матери, сын. Я вижу твои руки. Ты стираешь их в кровь ради… ради этого. – Она обвела взглядом комнату, как бы указывая на собственное бессилие.

В его горле встал ком. Он отвел взгляд.

– Я найду лекарство. Купцы говорили, в Киеве есть все…

– Перестань, дитя мое, – ее голос обрел крупицу былой силы. – Есть хвори, от которых лечат травы, а есть те, что лечит только земля.

– Не говори так! – он вскинулся, в его голосе прорезалась боль. – Отец не учил меня сдаваться. Он бы не сдался!

Агния смотрела на него долгим, печальным взглядом.

– Твой отец был великим воином. Но даже он знал, что есть битвы, которые не выиграть мечом. Иногда… самое большое мужество – это принять неизбежное. Я не боюсь смерти, Яромир. Я боюсь оставить тебя одного. Боюсь, что эта боль, что сидит в тебе, выжжет все доброе, что мы с отцом в тебе растили.

Он опустил голову, не в силах выдержать ее взгляд. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

– Что мне делать без тебя? – прошептал он, и в этом вопросе было все его отчаяние.

Ее сухая, горячая рука накрыла его ладонь.

– Жить, – просто ответила она. – Жить так, чтобы твой отец гордился тобой. Помнишь сказки, что он тебе рассказывал? Про богатырей, что сражались со змеями, и про мудрых царей? Он не просто так их рассказывал.

Яромир кивнул, утирая слезы тыльной стороной грязной ладони.

– Помню.

– Расскажи мне, – попросила она. Ее глаза начали снова туманиться, наваливалась усталость. – Расскажи мне про Илью и Соловья-Разбойника. Твой отец так хорошо ее рассказывал… Хочу услышать ее твоим голосом.

И Яромир, глотая слезы, начал рассказывать. Его голос, поначалу дрожащий и срывающийся, постепенно крепчал. Он рассказывал о дремучих лесах, о славных подвигах, о победе добра над злом. Он говорил не для нее, а для них обоих. Он строил из слов мост через реку отчаяния, цепляясь за отцовские сказки, как за единственное прочное, что осталось в его рушащемся мире.

В его рассказе Илья был не просто сказочным богатырем, а воплощением стойкости, которую он сам хотел бы иметь. Соловей-Разбойник был не просто чудищем, а олицетворением той неведомой силы, что отнимала у него мать. Он вкладывал в старые слова свою собственную боль, свою надежду и свою ярость.

Агния слушала, ее дыхание становилось ровнее. Она уже не видела темной комнаты и не слышала своего мучительного кашля. Она слышала голос сына и видела картины, которые он рисовал словами. Лицо ее разгладилось, страшные тени кошмаров отступили.

Когда Яромир закончил, она уже спала. Спокойным, мирным сном, впервые за много дней. Он смотрел на нее, и его сердце разрывалось от любви и бессилия.

Он понял, о чем говорила мать. Память. Пока он помнит ее сказки, ее смех, тепло ее рук – она будет жить. Но эта мысль не приносила утешения. Она лишь острее ранила, потому что память – это все, что у него, возможно, скоро останется. И этого было слишком, невыносимо мало.

Он поправил на ней тулуп и подбросил дров в угасающую печь. Сев на стул в углу, он взял отцовский охотничий нож и кусок дерева. Под монотонный скрип лезвия, вырезавшего из дерева грубую фигурку птицы, он поклялся себе.

Он не примет неизбежного. Он пойдет против судьбы. Он вырвет ее у черной воды, даже если для этого ему придется пройти через огонь и вычерпать саму реку смерти. И пока в его жилах течет кровь, он будет бороться. За нее. И за память о ней.

Глава 3: Наследие Дружинника

Тренировочное поле за стенами Черниговского дети́нца было растоптано тысячами ног до состояния твердой, пыльной земли. Здесь, под открытым небом, воевода Борислав муштровал княжескую дружину. Воздух звенел от лязга металла, хриплых выкриков и тяжелого дыхания. Десятки воинов, разбившись на пары, отрабатывали удары мечами, рубились на топорах и учились держать строй под натиском условного врага.

В стороне от основной группы, у ряда соломенных чучел, обтянутых старыми кольчугами, тренировался Яромир. Ему, как сыну павшего дружинника, было даровано это право – оттачивать свое мастерство вместе с лучшими воинами города. Для него это было не привилегией, а необходимостью, еще одним способом выковать из отчаяния силу.

Его оружием был тяжелый тренировочный меч – тупая стальная полоса, весившая столько же, сколько боевой клинок. Но в его руках он не казался громоздким. Яромир двигался не так, как другие. В его движениях не было отточенной элегантности опытных воинов. В них была ярость. Неистовая, первобытная, почти звериная.

Каждый удар по чучелу был не просто упражнением. Это был выплеск боли, гнева и бессилия, которые копились в нем день за днем. Он вкладывал в удар всю тяжесть своих мыслей, представляя на месте соломенной головы бесплотное лицо хвори, забравшей его мать. Меч со свистом рассекал воздух и с глухим, тяжелым треском врезался в цель, раз за разом разрывая кольчужные кольца и разметывая солому.

Воевода Борислав стоял поодаль, прислонившись к столбу ограды. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с лицом, обветренным степными ветрами, и густой бородой, в которой уже блестела седина. Шрам, пересекавший его левую бровь и терявшийся в волосах, придавал его взгляду суровость. Но сейчас в его серых, внимательных глазах читалось нечто иное – смесь скорби, гордости и беспокойства.

Он видел не просто юношу, изматывающего себя на тренировке. Он видел живое эхо своего лучшего друга, Ратибора. В этом неистовом натиске, в том, как Яромир ставил ноги, как вкладывал в удар вес всего тела, Борислав видел тень Ратибора в его лучшие годы. Ярость была та же. Но у Ратибора она была яростью воина, идущего в бой. А у Яромира – яростью загнанного в угол волка, готового броситься на любого, кто подойдет слишком близко.

– Он сломает либо меч, либо себя, – пророкотал Борислав, не оборачиваясь. Рядом с ним остановился один из старых дружинников, тоже знавший Ратибора.

– В нем кровь отца, – ответил тот. – Таких не сломать.

Борислав медленно покачал головой.

– Кровь – это полдела. Ратибор умел направлять свой гнев. А этот парень тонет в нем.

Он дождался, пока Яромир, тяжело дыша, наконец, опустит меч и прислонится к чучелу, вытирая пот с лица. Тогда воевода медленно подошел к нему.

– Ты бьешь сильно, – ровным голосом произнес Борислав. Его тень накрыла Яромира. – Но бездумно. Так рубят дрова, а не врагов.

Яромир поднял на него глаза, в которых еще плясали отблески ярости.

– Это всего лишь чучело.

– Нет, – возразил воевода. – Для тебя это не чучело. И именно поэтому ты проиграешь первый же настоящий бой. Ты тратишь всю свою силу на один удар, открываясь со всех сторон. Твой гнев – это твой щит, но он же и твоя слепая зона. Враг это увидит. Он увернется от твоего слепого удара и вспорет тебе живот, пока ты будешь пытаться поднять свой тяжелый меч для следующего.

Слова Борислава были холодны и точны, как удар кинжала. Яромир промолчал, стиснув зубы. Он знал, что воевода прав.

– Твой отец… – Борислав посмотрел на небо, словно ища там ответы. – Он тоже был яростным. В первой же своей битве он бросился на трех печенегов в одиночку. Дурак. Я едва успел прикрыть его спину. Мы тогда выжили чудом.

Он снова посмотрел на Яромира.

– Вечером я спросил его, зачем он это сделал. Знаешь, что он ответил? Он сказал: «Я хотел, чтобы они боялись меня больше, чем я их». Глупые слова мальчишки. Но в тот день он понял одну вещь, которую ты еще не понял. Быть воином – это не про то, как сильно ты бьешь. И даже не про то, чтобы не чувствовать страха. Страх чувствуют все, кто не дурак.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Быть воином, Яромир, – это контролировать свой страх и свой гнев. Направлять их, как реку в узкое русло, чтобы она крутила жернова, а не сносила все на своем пути. Твой отец научился этому. Его ярость стала холодной, как сталь зимним утром. Он не махал мечом, он им думал. Каждый его удар имел цель. Он заставлял врага делать то, что ему было нужно, и бил туда, где враг этого не ждал.

Яромир молчал, слушая. Он редко слышал такие подробные рассказы об отце. Обычно все ограничивалось коротким: «Он был храбрым воином».

– У тебя в сердце сейчас много боли, – мягче продолжил Борислав, и в его голосе прозвучало сочувствие. – И ты пытаешься выбить ее из себя мечом. Но она так не уйдет. Она лишь глубже въестся в твое нутро. Ты должен научиться жить с ней. Сделать ее своим союзником, а не хозяином.

Он поднял с земли небольшой камень и протянул его Яромиру.

– Вот твой гнев. Ты можешь со всей силы швырнуть его в стену. Он разобьется, а стена останется. А можешь… – Борислав забрал камень обратно. – Можешь заточить его, сделать из него острый наконечник для стрелы. И тогда он полетит далеко и ударит точно в цель.

Яромир посмотрел на свои руки – дрожащие, покрытые мозолями от молота, лопаты и меча.

– Я не знаю, как, – тихо признался он.

– Никто не знает с рождения, – ответил воевода. – Я научу тебя. Если ты готов слушать, а не просто махать железом. Приходи завтра до рассвета. Будем учиться не бить, а видеть.

Борислав хлопнул его по плечу – жест был тяжелым, отцовским.

– Твоя мать… Агния… сильная женщина. Она бы хотела видеть тебя не сломленным, а ставшим крепче. Не забывай об этом.

С этими словами воевода развернулся и пошел прочь, его плащ развевался на ветру. Яромир остался один на пустеющем поле. Гнев медленно утихал, оставляя после себя гулкую пустоту. Он посмотрел на растерзанное чучело, потом на свои руки.

Слова Борислава затронули в нем что-то важное. Он впервые осознал, что его боль и ярость – не просто бремя, но и источник силы. Силы, которой он до сих пор не умел управлять. Наследие его отца было не просто в праве носить меч, а в умении владеть не только им, но и самим собой.

И в этот вечер, возвращаясь домой, он нес в себе не только тяжесть прожитого дня, но и зерно новой цели. Научиться. Обуздать бурю внутри. Превратить свой слепой гнев в острое, как бритва, копье. Потому что он чувствовал – впереди его ждут враги куда страшнее, чем соломенные чучела. И чтобы встретить их, ему понадобится вся отцовская ярость и вся мудрость его наставника.

Глава 4: Караванная Пыль

Прибытие каравана в Чернигов всегда было событием. За несколько часов до того, как в городских воротах появлялись первые навьюченные верблюды, новость об этом уже проносилась по улицам, передаваемая из уст в уста мальчишками-разносчиками, бабами у колодцев и ленивыми стражниками на стенах. Воздух, обычно пахнувший дымом очагов и речной сыростью, наполнялся предвкушением. Караван – это не только товары. Это были вести из дальних земель, новые лица, яркие ткани и запахи, способные на мгновение вырвать из серой повседневности.

Яромир услышал об этом в кузнице. Густой, низкий звук рога, прозвучавший со стороны Киевских ворот, заставил его замереть с занесенным молотом. Влас, крякнув, вытер руки о фартук.

– Хазары пришли, – пробасил он. – Опять привезут свои пряности да шелка, а увезут наш мед да меха. Иди, парень, посмотри. Сегодня с тебя хватит.

Но Яромир шел не из праздного любопытства. Пока весь город высыпал на улицы, чтобы поглазеть на диковинных бородатых купцов и их усталых, покрытых пылью животных, в его голове билась лишь одна мысль, одна отчаянная, безумная надежда. Заморские купцы. Заморские лекарства.

Рыночная площадь, обычно полупустая в это время года, превратилась в бурлящий котел. Гомон стоял невообразимый. Скрип разгружаемых телег, фырканье верблюдов, гортанные выкрики на чужом языке, смешанные с оживленным говором горожан. Пахло пряностями – гвоздикой и корицей, – а еще пылью дальних дорог, потом и верблюжьей шерстью.

Яромир проталкивался сквозь толпу, его взгляд лихорадочно скользил по разворачиваемым тюкам и раскладываемым товарам. Он искал не оружие и не украшения. Он искал лавку знахаря, алхимика – любого, кто торговал не тканями, а жизнью.

Наконец, в самом дальнем углу площади, под неказистым холщовым навесом, он нашел то, что искал. У маленького раскладного столика сидел сухопарый, жилистый хазарин с хитрыми, как у лисицы, глазами. Его длинная черная борода была перехвачена у самого подбородка серебряным кольцом, а на пальцах блестели перстни с тусклыми камнями. Перед ним на куске верблюжьего войлока были разложены амулеты из кости, связки сушеных трав с незнакомым, терпким запахом, и несколько глиняных сосудов, запечатанных воском.

– Что ищешь, юноша? – спросил купец вкрадчивым голосом, его русская речь звучала с резким, шипящим акцентом. – Защиту от сглаза? Приворотное зелье для гордой красавицы?

– Мне нужно лекарство, – сказал Яромир, подойдя ближе. Его голос был хриплым от волнения. – От хвори, что иссушает человека изнутри. Забирает силы, приносит дурные сны.

Хазарин прищурил свои и без того узкие глаза. Он окинул Яромира быстрым, оценивающим взглядом – увидел и напряженные плечи, и усталость в глазах, и отчаяние, которое парень тщетно пытался скрыть. Опытный торговец сразу почуял запах нужды, а нужда была лучшим подспорьем для выгодной сделки.

– А-а, – протянул он, многозначительно покачивая головой. – "Пепельная тень". Так мы зовем эту хворь в Итиле. Злой дух, что цепляется за душу и пьет ее соки. Да, знаю такую.

Сердце Яромира забилось быстрее.

– У тебя есть лекарство?

– Есть, отчего не быть, – кивнул купец. Он медленно, с важностью, потянулся к одному из глиняных сосудов. Сосуд был маленьким, не больше его кулака, и окрашен в глубокий синий цвет. – Редкое снадобье. Его готовят мудрецы далеко на юге, в горах, куда даже орлы не залетают. Порошок из лунного камня, слеза грифона и пыльца черного лотоса, что цветет раз в сто лет. – Он нес эту чушь с таким серьезным видом, что любой другой мог бы поверить.

– Сколько? – перебил его Яромир. Его не волновали сказки. Его волновала только цена.

Хазарин сделал вид, что задумался, поглаживая бороду.

– Жизнь бесценна, юноша. Но за старания моих людей, за опасности пути… скажем, одна гривна серебра.

У Яромира внутри все похолодело. Гривна серебра. Это было целое состояние. Все, что он заработал за недели каторжного труда в кузнице и на глиняных отмелях, все, что откладывал, отказывая себе в еде, – не составляло и четверти этой суммы.

– У меня нет таких денег, – глухо сказал он.

Купец сочувственно вздохнул, но глаза его оставались холодными и расчетливыми.

– Я так и думал. Ну, может, у тебя есть что-то на обмен? Хороший меч? Ценный мех?

Яромир сжал кулаки. Единственное ценное, что у него было, – это дом, в котором лежала его умирающая мать. Он полез за пазуху и вытащил небольшой, засаленный кожаный кошель. Дрожащими пальцами он высыпал на прилавок все свое достояние. Горсть медных монет и несколько мелких серебряных.

– Вот, – прошептал он. – Это все, что у меня есть. Все. Забери все, только дай лекарство.

Хазарин брезгливо пересчитал монеты кончиком ногтя. Сумма была ничтожной. Он уже собирался с презрением отослать нищего юнца прочь, но что-то во взгляде Яромира заставило его передумать. В этом взгляде горел такой отчаянный огонь, такая готовность на все, что купец почувствовал укол почти суеверного страха. И еще – он понял, что больше с этого парня взять все равно нечего.

– Ладно, – сказал он, сгребая монеты в свою ладонь. Он говорил так, словно делал величайшее одолжение. – Боги любят милосердных. Сегодня я буду милосерден. Бери. Но помни: давать по одной щепотке, с вечерней водой. Не больше. Снадобье очень сильное.

Яромир схватил глиняный сосуд. Он был холодным и тяжелым в его руке. Это была не просто глина. Это была надежда. Он пробормотал слова благодарности и, не чуя под собой ног, бросился бежать с площади, прижимая к груди свое сокровище.

Он ворвался в дом, испугав задремавшую у постели матери соседку. Агния была без сознания, ее дыхание стало еще более поверхностным. Яромир осторожно вскрыл восковую печать. Внутри сосуда оказался серовато-белый порошок с едва уловимым пряным запахом.

Смешав щепотку с водой, как велел купец, он приподнял голову матери и осторожно, по капле, влил ей в рот драгоценную жидкость.

И стал ждать.

Он сидел у ее постели час, два, всю ночь. Он не сводил с нее глаз, ловя малейшее изменение в ее дыхании, малейшее движение. Свеча догорела, сменившись серым предрассветным светом, пробивавшимся в окно.

Но ничего не менялось. Абсолютно ничего. Кожа матери не стала теплее, дыхание не стало глубже, румянец не проступил на щеках. "Пепельная тень" не отступила ни на шаг.

К утру Яромир понял. Жестоко, со всей ясностью отчаяния он понял, что его обманули. Что все его труды, все его мозоли и боль, вся его накопленная надежда были променяны на горсть бесполезной пыли. Он взял глиняный сосуд, вышел на задний двор и со всей яростью, на которую был способен, разбил его о камень.

Синяя глина и серая пыль смешались с грязью.

Яромир опустился на колени. Он не плакал. Слезы высохли. Внутри была лишь выжженная, горькая пустота. Это было его первое, самое сокрушительное разочарование. Мир не просто был равнодушен к его горю. Мир был хищником, который на этом горе наживался. И он, Яромир, был слишком слаб и наивен, чтобы противостоять ему.

Он поднялся. Пустота внутри начала медленно заполняться чем-то иным. Холодным. Твердым. Похожим на застывшее железо. Он больше не будет наивным. Он больше не будет надеяться на чудо. Если мир – это хищник, то он станет волком. Самым сильным и безжалостным.

Это было его решение. Его клятва, данная на обломках последней надежды.

Глава 5: Шепот Старых Богов

После сокрушительного провала с хазарским снадобьем в душе Яромира осталась лишь выжженная пустошь. Но отчаяние, подобно сорной траве, не может долго покрывать землю, на которой есть хоть капля жизни. А жизнь матери, пусть и слабая, еще теплилась. И пока она теплилась, Яромир не мог сидеть сложа руки.

Он решил пойти к тому, к кому обращались в последнюю очередь, когда человеческие средства уже исчерпаны. К Велемудру. Городскому волхву.

Жилище Велемудра разительно отличалось от остальных домов в Чернигове. Оно стояло в стороне от шумного посада, почти у самой опушки старого дубового леса, который горожане старались обходить стороной. Дом был сложен не из аккуратных бревен, а из потемневшего от времени, корявого дуба, и казался не построенным, а выросшим из самой земли. Дымоход был выложен диким камнем, а на коньке крыши сидел резной деревянный сокол с распростертыми крыльями. Воздух здесь был другим – чистым, прохладным, пахнущим мхом, прелой листвой и дымом от трав, которые, как говорили, Велемудр курил денно и нощно.

Яромир остановился перед низкой дверью. Дверного кольца не было. Он помедлил, а затем просто толкнул дверь. Она бесшумно открылась.

Внутри было сумрачно и тесно. Почти все пространство занимали пучки сушеных трав, свисавшие с потолочных балок, полки с глиняными горшками, черепами мелких животных и связками птичьих перьев. В центре комнаты, в выдолбленном в земляном полу очаге, тлели угли, испуская сизый, ароматный дым.

У огня, скрестив ноги, сидел сам Велемудр. Старик был так стар, что казался ровесником дубов, окружавших его жилище. Его лицо было испещрено такой густой сетью морщин, что напоминало кору дерева. Длинные, абсолютно белые волосы и такая же борода ниспадали на простую льняную рубаху. Но глаза… глаза его были поразительно живыми и ясными, цвета весеннего неба после дождя. Они смотрели на Яромира так, будто видели не только его, но и все его горести, надежды и страхи.

– Пришел, сын Ратибора, – голос Велемудра был тихим, скрипучим, как старое дерево. Это был не вопрос, а утверждение. – Давно жду тебя. Садись.

Яромир неловко опустился на медвежью шкуру напротив волхва. Жар от углей согревал его замерзшие руки. Он не знал, с чего начать, но слова и не понадобились.

– Рассказывать не нужно, – сказал Велемудр, пристально глядя на него. – Твоя боль кричит громче любого слова. Я видел хворь твоей матери. Видел тень, что лежит на вашем доме.

Он протянул костлявую, сухую руку и взял с полки небольшой глиняный сосуд, из которого достал щепотку темно-зеленого порошка. Он бросил его в огонь. Угли вспыхнули ярким, изумрудным пламенем, а дым стал гуще, закручиваясь в причудливые, постоянно меняющиеся формы. Велемудр вглядывался в этот дымный танец, его губы беззвучно шевелились, произнося древние слова.

В комнате стало тихо. Слышно было лишь потрескивание углей и тяжелое дыхание самого Яромира. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки. В воздухе сгустилось что-то древнее, могущественное, не поддающееся человеческому пониманию. Казалось, сами стены дома внимают шепоту волхва.

Прошло много времени. Наконец, зеленое пламя погасло, и дым рассеялся. Велемудр устало откинулся назад, прикрыв глаза.

– Я вопрошал у Духов Леса, – медленно произнес он, открывая глаза. В них читалась глубокая печаль. – Я взывал к Велесу, хранителю мудрости. Я раскладывал камни и глядел в дым. Ответ один.

Яромир затаил дыхание.

– Это не наша хворь, – сказал волхв, и его слова прозвучали как приговор. – Она не рождена в наших лесах, не принесена нашими ветрами. В ней нет силы ни Марены-Смерти, ни Чернобога. Я вижу ее… как чужеродное пятно на ткани мира. Словно капля дегтя в чистом роднике. Травы, которые я знаю, не исцелят ее, потому что они не знают, от чего лечить. Заговоры, которым меня учили, бессильны, ибо они не могут назвать истинное имя этой беды.

Он протянул руку и коснулся ладони Яромира. Его прикосновение было сухим и невесомым, как прикосновение опавшего листа.

– Когда твой отец уходил в свой последний поход, я видел в огне тень. Я предупреждал его, но он лишь смеялся. Ратибор был великим воином, но он верил лишь в остроту своего меча. Возможно… он принес частицу этой тени из степей. Возможно, она долго спала и теперь проснулась, найдя самую слабую… Твоя мать… у нее доброе и открытое сердце. Такие сердца – легкая добыча для тьмы.

Яромир почувствовал, как последняя надежда умирает в нем, оставляя после себя холод и пустоту. Если даже старые боги, мудрость земли и леса бессильны, то на что еще он мог надеяться?

– Так что же… это конец? – прошептал он.

Велемудр долго молчал, глядя в угасающие угли.

– Конец – это лишь новое начало, – философски заметил он. – Духи не дали мне ответа, как исцелить. Но они показали… путь. Путь, уходящий далеко на юг. Туда, где сходятся все дороги и все веры. Где чужеродное становится своим, а невиданное – обыденным.

Он поднял свои ясные, не по-стариковски пронзительные глаза на Яромира.

– Хворь эта не от нашего мира, не подвластна ни травам, ни заговорам. В ней тень чего-то чужого. – Велемудр сделал паузу, каждое слово его было выверено и весомо. – А раз так, то и лекарство от нее нужно искать не в нашем мире. Ты должен найти то место, откуда пришла эта тень, или то, которое сильнее ее.

Он видел отчаяние в глазах юноши и добавил, его голос стал чуть мягче:

– Не отчаивайся, сын Ратибора. Боги не отвернулись от тебя. Они испытывают тебя. Великую силу они дают лишь тем, кто прошел через великие испытания. Твой путь будет долог и опасен. Но это единственный путь.

Велемудр поднялся, подошел к стене и снял с гвоздя маленький амулет – почерневший от времени клык волка, оплетенный кожаными ремешками.

– Возьми. Это зуб вожака стаи, который когда-то спас мне жизнь. Он не защитит тебя от меча или стрелы. Но он отпугнет мелкую нечисть, что будет цепляться к тебе в пути. Они почуют в тебе силу старого волка и не посмеют подойти.

Яромир принял амулет. Он был теплым, словно хранил в себе остатки жизни зверя.

– Спасибо, отче, – сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не боль, а твердость.

Он уходил из дома волхва другим человеком. Отчаяние не исчезло, но теперь у него появилось направление. Смутное, почти безумное, но направление. Если в родной земле ответов нет, он пойдет искать их на край света.

Он больше не был просто сыном, пытающимся спасти мать. Он становился воином, отправляющимся в поход против неведомого врага. И этот враг был куда страшнее любых печенегов, потому что у него не было лица, и ударить его мечом было невозможно.

Глава 6: Человек с Крестом

Спустя несколько дней после визита к Велемудру, когда отчаяние снова начало сжимать сердце Яромира ледяными тисками, в Чернигове появилось новое лицо. Это был не купец и не воин. Он пришел пешком со стороны Киева, опираясь на простой деревянный посох, и выделялся из толпы не богатством одежд, а их странностью. На нем была длинная, до пят, темная ряса, перехваченная веревкой, а на груди висел серебряный крест, тускло поблескивавший на солнце.

Это был отец Феофан, византийский миссионер. Человек средних лет, с усталым, но одухотворенным лицом, глубоко посаженными темными глазами и аккуратно подстриженной бородой. Он говорил по-русски медленно, с сильным греческим акцентом, но его слова были понятны и несли в себе странную, незнакомую силу.

Он не кричал на рыночной площади, не пытался никого переспорить. Он просто стоял у городских ворот и говорил. Говорил о едином Боге, сотворившем небо и землю. О Его Сыне, который сошел на землю, принял страдания и смерть ради спасения всех людей. Он говорил о чудесах, об исцелении больных одним лишь прикосновением, об изгнании злых духов силой молитвы. Он говорил о прощении, любви и вечной жизни.

Люди Чернигова, привыкшие к суровым и требовательным старым богам, которым нужно было приносить жертвы и дары, слушали его с недоверием и любопытством. Одни посмеивались, считая его очередным бродячим юродивым. Другие хмурились, видя в его речах хулу на Перуна и Велеса. Но были и те, особенно страждущие и обездоленные, кто слушал, и в чьих сердцах его слова находили отклик. Вера, которая не требовала кровавых жертв, а обещала любовь и прощение, была чем-то новым и притягательным.

Яромир проходил мимо, возвращаясь с реки, грязный и уставший. Он остановился в стороне, слушая. Слова миссионера о чудесных исцелениях верой заставили его замереть. Он не верил. После обмана хазарина и вердикта Велемудра он уже ни во что не верил. Но отчаяние – цепкий зверь. Оно заставляет хвататься даже за самую тонкую, паутинную ниточку надежды.

"Силой молитвы… исцеление больных…" – эти слова гулким эхом отдавались в его голове.

Он дождался, пока толпа вокруг миссионера поредеет. Подойдя ближе, он встал прямо перед ним. Феофан посмотрел на него своими глубокими, печальными глазами. Он видел перед собой не просто измотанного работой юношу. Он видел душу, изъеденную горем.

– Чем могу помочь тебе, сын мой? – спросил миссионер. Его голос был мягким и спокойным.

– Ты говоришь об исцелении, – сказал Яромир прямо, без предисловий. Его голос был твердым, почти вызывающим. – О том, что ваш Бог может исцелить любого, кто уверует. Это правда?

– Истинная правда, – кивнул Феофан. – Нет такой хвори, которая была бы сильнее воли Господа нашего. Но Он исцеляет не тело, а душу. А вслед за очищенной душой выздоравливает и тело. Вера – вот истинное лекарство.

– Моя мать умирает, – слова вырвались у Яромира сами собой, грубые, отрывистые. – Ни травы волхвов, ни заморские снадобья не помогают. Ее иссушает хворь, от которой нет названия. Сможет ли твой Бог помочь ей?

Феофан внимательно посмотрел на него. Он видел отчаяние, но не веру. Этот юноша пришел к нему не как к священнику, а как к последнему знахарю, от которого ждут чуда.

– Я не творю чудес, сын мой. Чудеса творит Господь через руки наши. Если ее душа и твое сердце открыты Ему, то все возможно. Веди меня к ней.

Дорога к дому Яромира была молчаливой. Горожане, видевшие, как мрачный сын Ратибора ведет за собой чужеземного священника, провожали их любопытными и враждебными взглядами. Запахло чем-то новым, тревожным. Старый мир сталкивался с новым.

Когда они вошли в дом, тяжелый запах болезни ударил в лицо. Агния лежала в полузабытьи, тихо бормоча что-то о черной воде и тенях на том берегу.

Феофан остановился на пороге, перекрестившись. Он оглядел скудную обстановку, остановил взгляд на страдающей женщине, и его лицо исполнилось глубокого сострадания. Он подошел к лавке, опустился на колени. Он не стал осматривать ее, как лекарь. Он просто положил свою ладонь ей на лоб.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – начал он тихим, но сильным голосом читать молитву на греческом языке. Слова были непонятны Яромиру, но их мелодия, их ритм, казалось, наполняли комнату светом.

Он говорил долго. Его голос становился все громче, все увереннее. Он молился неистово, со всей силой своей веры, вкладывая в каждое слово мольбу о спасении этой заблудшей, по его мнению, души.

Яромир стоял в углу, сжав кулаки. Он не знал, что чувствовать. Он смотрел на этого чужого человека, на его странные обряды, и в нем боролись отчаянная надежда и горький скепсис.

И вдруг произошло нечто невероятное.

Агния перестала бормотать. Судорога, искажавшая ее лицо, разгладилась. Она глубоко, чисто вздохнула, словно с груди ее сняли тяжелый камень. На восковых щеках проступил едва заметный, но явный румянец. Она медленно открыла глаза. И в них не было больше кошмарного тумана. Она посмотрела на Яромира и слабо улыбнулась.

– Яромир… – прошептала она. – Мне стало легче… Тьма отступила…

В этот миг Яромир готов был поверить во что угодно. В единого Бога, в его сына, в силу молитвы. Он с трудом удержался, чтобы не броситься на колени рядом с миссионером. Надежда, ослепительная и жаркая, хлынула в его душу.

Феофан закончил молитву. Он был бледен, на лбу выступил пот.

– Господь услышал нас, – тихо сказал он. – Но работа Его лишь началась. Дьявол так просто не отпустит душу, которую счел своей. Нужна постоянная молитва и истинная вера.

Он поднялся.

– Я вернусь завтра. А вы, – он посмотрел на Яромира, – молитесь вместе со мной. Даже если не знаете слов. Просто обратите свое сердце к Нему.

С этими словами он вышел, оставив Яромира одного с его матерью и обретенным чудом. Впервые за долгие месяцы в доме пахло не болезнью, а надеждой. Яромир сидел у постели матери до глубокой ночи, и она спала спокойно, не произнося ни слова.

Он не знал, что это лишь затишье перед бурей. Что новая вера, принесшая мимолетное облегчение, станет причиной еще большего горя. Но в ту ночь он был почти счастлив. Он поверил. И эта вера была самой хрупкой и самой опасной вещью в его жизни.

Глава 7: Молитва и Гнев

На следующий день отец Феофан пришел, как и обещал. За ним, словно тени, на почтительном расстоянии следовали несколько любопытных горожан. Новость о том, что чужеземный жрец принес облегчение больной Агнии, жене славного Ратибора, разнеслась по Чернигову с быстротой степного пожара. Одни шептались о чуде, другие – о черном колдовстве.

Яромир встретил его на пороге. Его сердце было переполнено тревожной надеждой. Ночь прошла спокойно, мать дышала ровно, и даже съела несколько ложек жидкой овсяной каши. Это было больше, чем он смел ожидать.

– Она выглядит лучше, – сказал Яромир, и в его голосе прозвучала непривычная нотка благодарности.

– Это не моя заслуга, а Господа нашего, – смиренно ответил Феофан, входя в дом. Он принес с собой небольшую книгу в тяжелом кожаном переплете с тисненым крестом – Евангелие. – Но враг рода человеческого хитер. Он отступил, но не ушел. Мы должны укрепить ее дух стеной молитвы.

Он снова опустился на колени у постели Агнии. Она была в сознании и смотрела на него со слабой улыбкой.

– Спасибо тебе, добрый человек, – прошептала она. – Мне было так легко…

– Благодари не меня, а Того, кто дарует нам свет и жизнь, – сказал Феофан и открыл книгу.

Он начал читать. Незнакомые, но торжественные и красивые слова плыли по комнате. Он читал притчи о прощении, о заблудшей овце, которую пастырь искал и вернул в стадо, о семени веры, что падает на добрую почву. Его голос был полон искреннего убеждения, он не просто читал – он проповедовал, пытаясь достучаться до души этой страдающей женщины.

Толпа у дома росла. Люди заглядывали в окна, прислушивались к незнакомым речам. Среди них были не только любопытные, но и те, кто смотрел с откровенной враждебностью. Старый Влас-кузнец хмуро стоял в стороне, покачивая головой. Несколько дружинников, товарищей Ратибора, с недоверием смотрели на происходящее. А на краю толпы появился и Велемудр, молчаливый и неподвижный, как старый дуб, наблюдая за чужим обрядом своими всевидящими глазами.

Сперва казалось, что чудо продолжается. Агния слушала, и ее лицо светлело. Но затем что-то изменилось.

Это началось незаметно. Легкая дрожь пробежала по ее телу. Потом еще одна, сильнее. Ее дыхание, такое ровное до этого, стало прерывистым и хриплым. На восковой коже лба выступила испарина.

Феофан, увлеченный молитвой, сперва не заметил этого. Он продолжал читать, повышая голос, словно пытаясь перекричать тьму.

– "Изыди, дух нечистый, из сего творения Божия!" – воззвал он, возлагая руку на лоб Агнии.

И в этот момент ее тело выгнулось дугой.

Глаза Агнии широко распахнулись, но в них больше не было ни сознания, ни узнавания. В них плескался первобытный, животный ужас. Она закашлялась – и это был не прежний сухой кашель, а глубокий, разрывающий легкие спазм. Из ее рта вырвался не стон, а сдавленный, нечеловеческий хрип. Хворь, которая отступила на шаг, вернулась с удесятеренной яростью, словно разъяренный зверь, которого попытались изгнать из его логова.

Яромир в ужасе бросился к матери.

– Мама! Что с тобой?

– Колдовство! – раздался крик из толпы у окна. – Он не лечит, он губит ее!

Феофан отшатнулся, его лицо побледнело. Он смотрел на искаженное страданиями лицо Агнии, и в его глазах отразились растерянность и страх. Его вера столкнулась с чем-то, чего она не могла объяснить и не могла победить.

– Это дьявол противится! – крикнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. – Нужно молиться сильнее!

Но было уже поздно. Толпа за окнами забурлила, как потревоженный улей. Недоверие и страх мгновенно переросли в открытую ярость.

– Чужеземец! – ревел Влас-кузнец. – Он напустил на нее порчу! Убить колдуна!

– Он хулит наших богов! Хочет извести наш род!

Дверь с треском распахнулась. В дом ворвались разгневанные мужики. Первый же из них схватил Феофана за рясу.

– Что ты сделал, змей?!

Яромир, ослепленный горем и ужасом от вида корчащейся матери, встал между ними. На мгновение он хотел защитить миссионера, но, увидев, как Агния заходится в припадке, в сто крат более сильном, чем когда-либо прежде, его благодарность сменилась яростью. Это из-за него. Он растревожил тьму. Он дал надежду и тут же втоптал ее в грязь.

– Убирайся! – крикнул он Феофану. – Убирайся прочь!

Но толпе было мало просто изгнания. В руках у людей появились палки и камни. Они выволокли миссионера из дома на улицу. Кто-то сорвал с него крест, кто-то ударил по лицу. Его Евангелие упало в грязь, и кто-то наступил на него сапогом.

– Прочь из нашего города, чернокнижник! Неси свою заразу в свои земли!

Испуганный, с разбитой губой, Феофан не сопротивлялся. Он лишь смотрел на разъяренных людей, на дом, где кричала в агонии женщина, и в его глазах было нечто большее, чем страх. В них было крушение его мира, его веры, которая здесь, в этих диких северных лесах, оказалась бессильной.

Под улюлюканье и градом мелких камней его гнали по улицам до самых ворот. Яромир видел, как спотыкающегося священника толкали в спину, как дети швыряли в него комья грязи. Велемудр, стоявший в стороне, молча наблюдал за этим с тяжелым, осуждающим взглядом, направленным не на миссионера, а на саму обезумевшую толпу.

Когда последний крик затих, а ворота за изгнанником закрылись, в городе повисла тяжелая тишина. Яромир вернулся в дом. Агния лежала без сил, обессиленная припадком, ее дыхание было едва слышно. Хворь не просто вернулась – она забрала те крохи сил, что у нее оставались.

Яромир опустился на пол. Мимолетное чудо обернулось катастрофой. Он искал помощи у новой веры и в ответ получил лишь усиление страданий своей матери и гнев всего города.

В тот день он понял еще одну жестокую истину. Нет ничего опаснее, чем ложная надежда. Она, как хмельное вино, на миг придает сил, но похмелье после нее – страшнее любой боли. И теперь он остался не просто один на один со своей бедой. Он остался один против всего мира, который, как ему казалось, был готов разорвать его на части.

Глава 8: Темная Вода

После изгнания Феофана дом Яромира стал проклятым местом. Соседи обходили его стороной, бросая косые, полные страха и осуждения взгляды. Теперь Яромир был не просто сыном больной женщины. Он был тем, кто привел в город колдуна, растревожившего древнее зло. Он был один. Абсолютно один.

Все пути были испробованы. Купеческие снадобья, мудрость волхва, вера нового бога – все обернулось прахом. Оставалась лишь одна, последняя тропа, по которой ходили только в полном отчаянии, когда терять уже было нечего. Тропа, ведущая к Морене.

Морена не была ни знахаркой, ни волхвой. Ее звали ведуньей, но чаще за спиной шептали – «ведьма». Она жила не в городе и не в лесу. Ее домом были Топкие Болота – гиблое, дурное место в нескольких верстах от Чернигова, куда даже охотники боялись заходить. Говорили, что Морена знается с кикиморами, водит дружбу с водяными и понимает язык змей. Люди боялись ее, но шли к ней, когда боль становилась невыносимой, а надежда умирала. Шли за приворотным зельем, за проклятием для врага или, как Яромир, за последним шансом.

Путь к ее жилищу был сущим наказанием. Яромир брел по узкой, едва заметной тропке, которая постоянно терялась в чавкающей под ногами трясине. Воздух был тяжелым и спертым, пахло гнилью, мхом и стоячей водой. Корявые, безлистные деревья тянули к нему свои ветви, словно костлявые руки утопленников. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь мерзким кваканьем невидимых жаб и гудением туч мошкары.

Избушка Морены стояла на небольшом островке суши, окруженном черной, маслянистой водой. Она была низкой, вросшей в землю, крытая позеленевшим камышом. Казалось, ее слепили из грязи и старых коряг. Ни дыма, ни света.

Яромир остановился перед покосившейся дверью. Страх, липкий и холодный, как болотная жижа, коснулся его сердца. Он почти повернул назад, но образ матери, ее хриплое дыхание, ее глаза, полные муки, заставили его поднять руку и постучать.

Дверь со скрипом отворилась сама.

– Заходи, раз пришел, – раздался из темноты голос. Хриплый, надтреснутый, похожий на карканье вороны.

Яромир шагнул через порог и замер. Внутри было темнее, чем снаружи. Единственным источником света была тускло тлеющая в плошке масляная лампада, выхватывающая из мрака лицо хозяйки.

Морена была стара, но ее возраст невозможно было определить. Это была не благообразная старость Велемудра. Лицо ее было смуглым и обветренным, с резкими, хищными чертами. Длинные седые волосы, сбившиеся в колтуны, были перехвачены на лбу тесьмой с нанизанными на нее зубами каких-то мелких зверьков. Но самым жутким были ее глаза. Абсолютно черные, без белков и радужки, они смотрели на Яромира немигающе, как смотрят змеи.

– Я… – начал он, но голос подвел его.

– Я знаю, зачем ты здесь, сын Ратибора, – перебила она. – Твое горе смердит так, что на болоте все лягушки разбежались. Веди меня.

Она не спрашивала, хочет ли он этого. Она поднялась – высокая, костлявая фигура в темных лохмотьях, – взяла с лавки длинный посох из гладко отполированного черного дерева и вышла из избы. Яромир, ошеломленный, молча последовал за ней.

Они шли через город в сгущающихся сумерках. Люди, видевшие их, в ужасе шарахались в стороны, крестились или сплевывали через плечо. Мрачный, отчаявшийся юноша и жуткая болотная ведьма – это шествие выглядело как предзнаменование большой беды.

Войдя в дом, Морена не обратила внимания ни на Яромира, ни на убогую обстановку. Она подошла прямо к лавке, где лежала Агния, и замерла, глядя на нее своими черными, бездонными глазами. Она не читала молитв, не жгла трав. Она просто смотрела. Казалось, ее взгляд проникал сквозь плоть, сквозь кости, в самую суть того, что мучило эту женщину.

Тишина была гнетущей. Прошла, казалось, вечность. Наконец Морена выпрямилась и медленно повернулась к Яромиру.

– Волхв был прав. Священник был глуп, – прокаркала она. – Травы лечат тело. Молитвы утешают душу. Но здесь ни тело, ни душа не больны. Они – поле битвы.

– Что это значит? – прошептал Яромир, боясь услышать ответ.

– Подойди, – приказала Морена. Она взяла его руку своей, сухой и неожиданно сильной, и положила ему на грудь. – Ты чувствуешь, как бьется твое сердце? Это жизнь. А теперь положи руку ей.

Яромир осторожно коснулся груди матери. Он едва уловил слабое, трепещущее биение, похожее на предсмертный трепет пойманной птицы.

– Ее жизнь утекает, – сказала Морена, и в ее голосе не было ни капли жалости, лишь холодная констатация факта. – Но она утекает не впустую. Ее пьют.

– Кто? – выдохнул Яромир.

– Не "кто", а "что", – поправила она. – Незримая тварь. Сущность без имени и формы. Порождение не нашего мира, как и сказал тебе Велемудр. Она прицепилась к ее душе, как клещ, и медленно сосет из нее жизнь. Священник своими молитвами лишь разозлил ее, заставив вцепиться крепче. Лекарство от тела здесь не поможет, потому что пьют не кровь, а саму суть жизни, волю, память.

Слова ведуньи были страшнее любого приговора. Они рисовали картину безнадежной, невидимой борьбы, в которой его мать была обречена на поражение.

– Но должен же быть способ! – воскликнул он, его голос сорвался. – Должно же быть что-то!

Морена посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Ты похож на отца. Такой же упрямый. Такой же готовый идти до конца. – Она на мгновение прикрыла свои жуткие глаза. – Способ есть всегда. Но цена за него бывает страшнее смерти. Ты готов ее заплатить?

– Я готов на все, – без колебаний ответил Яромир.

– Хорошо, – кивнула она. – Эта тварь не отсюда. Значит, и лечить ее надо тем, чего здесь нет. Тебе нужно то, что лечит саму суть. Не кровь, не кости, а дух. Такие знания хранятся не в наших лесах и не в наших болотах. Их нужно искать там, где собраны все знания мира.

Она сделала паузу, и ее следующие слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

– Ищи его там, где сошлись все пути. Где кровь севера смешалась с мудростью юга, а богатство востока – с верой запада. В сердце мира. В Царьграде.

Царьград. Легендарный город, о котором он слышал лишь в сказках купцов. Недостижимый, как луна на небе.

– Там живут врачи, способные заглянуть в душу. Там алхимики варят зелья, которые могут вернуть память и волю. Там торгуют чудесами. Если где-то и есть лекарство от такой хвори, то только там. – Она усмехнулась, обнажив крепкие желтые зубы. – Но путь туда долог, а ты беден. Река времени несет твою мать к Темной Воде. Ты можешь не успеть.

Это был не совет. Это было испытание. Брошенный вызов.

Яромир посмотрел на осунувшееся лицо матери, затем – на ведьму. Безумная, невозможная идея обрела форму и цель. Волхв указал направление. Ведьма назвала место. Путь был ясен, хоть и казался самоубийством.

– Я успею, – сказал он, и в его голосе звенела холодная сталь.

Морена кивнула, удовлетворенная его ответом.

– Тогда иди. И не оглядывайся. Потому что если ты вернешься ни с чем, то хоронить будет уже некого.

С этими словами она развернулась и, не прощаясь, вышла из дома, растворившись в ночном мраке. Яромир остался один, но теперь в его душе не было ни страха, ни отчаяния. Лишь холодная, как лед, решимость. Он отправится в Царьград. Даже если ему придется прогрызть дорогу зубами.

Глава 9: Слово Ведуньи

Когда Морена уже сделала шаг за порог, Яромир окликнул ее. Его голос был хриплым, но твердым.

– Постой.

Ведунья остановилась, но не обернулась. Ее костлявая фигура черным силуэтом застыла в дверном проеме на фоне темно-синего ночного неба.

– Ты дал мне цель. Но ты не дала мне ничего, чтобы ее достичь. Царьград – это слово, не более. Как мне попасть туда? Как выжить в пути? Ты отправляешь меня на верную смерть.

Морена медленно повернула голову. В полумраке ее черные глаза, казалось, вбирали в себя весь свет. Она усмехнулась, и этот звук был похож на скрежет камней.

– Ты просишь помощи у ведьмы, сын Ратибора? Не боишься, что я потребую за это твою душу?

– Моя душа уже не стоит и ломаного гроша, если я не спасу мать, – отрезал Яромир. – Говори свою цену.

Он ожидал чего угодно: что она потребует от него страшной клятвы, жертвы, его первенца. Но Морена, к его удивлению, шагнула обратно в комнату. Она подошла к нему вплотную. От нее пахло болотом, травами и чем-то еще – древней, сырой землей.

– Цена уже уплачена, – прошептала она, и ее немигающий взгляд, казалось, буравил его насквозь. – Ты заплатил ее своим отчаянием. Своей готовностью пойти на все. Такие чувства – самая сильная валюта в моем мире. Сильнее золота и крови.

Она полезла в недра своих лохмотьев и извлекла оттуда небольшой предмет, который вложила в ладонь Яромира. Это был плоский, гладкий черный камень, размером с голубиное яйцо. Он был холодным, как речной лед, но в его глубине, казалось, мерцала крохотная, едва заметная искра.

– Что это? – спросил Яромир, разглядывая камень.

– Часть моей души. Или, если хочешь, часть этого болота. Это "глаз водяного", – ответила Морена. – Пока он с тобой, ты будешь видеть то, что скрыто от глаз других. Увидишь гниль в душе человека, почуешь ложь в его словах, разглядишь тень нечисти там, где другие видят лишь пустоту. Он не даст тебе силы, но даст знание. А знание, мальчик, куда опаснее и полезнее любого меча.

Яромир сжал камень в руке. Его холод, казалось, проникал в самую кровь.

– И это все?

– Нет, не все, – прокаркала ведунья. Она присела на край лавки, и под ее тяжестью дерево жалобно скрипнуло. Она заговорила, и это был уже не приказ и не предсказание, а разговор. Глубокий, тяжелый, как болотная вода.

– Ты думаешь, судьба – это нить, которую прядут норны, и тебе остается лишь покорно идти по ней? Глупости. Судьба – это река с множеством рукавов. Ты стоишь сейчас у развилки. Один рукав – остаться здесь, смотреть, как умирает твоя мать, и сгнить в тоске самому. Тихий, спокойный путь. Другой – тот, на который ты ступаешь. Бурный, опасный, полный порогов и водоворотов. Куда он приведет – не знают даже боги. Каждый твой выбор, каждое решение будет поворачивать твою лодку.

Она наклонилась к нему. В ее черных глазах отражалось тусклое пламя лампады.

– Ты идешь за лекарством для матери. Благородная цель. Но будь осторожен. Путь меняет путника. И то, что ты ищешь в конце, может оказаться не тем, что ты найдешь. А тот, кем ты станешь, может ужаснуть того, кем ты являешься сейчас. Ты ищешь спасения, а можешь найти лишь знания. А всякое большое знание рождает большую скорбь. Готов ли ты к этому?

Яромир молчал, обдумывая ее слова. Они были холодными и жестокими, но в них звенела правда.

– У меня нет выбора, – наконец ответил он.

– Выбор есть всегда, – возразила Морена. – Ты просто уже сделал его. И теперь должен принять последствия. И вот мое последнее слово, мой наказ.

Она подняла свой костлявый палец.

– Твоя цель – как яркий огонь в ночи. И на этот огонь слетятся не только мотыльки. Помни, мир не пуст. В лесах, в реках, в тенях городов обитают те, кто был здесь задолго до людей. Духи, сущности, твари. Одни равнодушны, другие любопытны. Но есть и те, что питаются чужим горем, отчаянием и… надеждой.

Она усмехнулась своей жуткой улыбкой.

– Они почуют твою цель. Почуют силу, что ведет тебя. Для них ты будешь лакомым куском. Русалки в речных омутах попытаются заманить тебя своей песней в холодные объятия. Лешие будут водить тебя кругами по лесу, пока ты не упадешь без сил. В дорожной пыли таятся мелкие бесы, что будут сеять в твоей душе сомнения и злобу. А в больших городах, в темных переулках, бродят твари куда страшнее, ибо они научились носить человеческие лица.

Яромир слушал, и по его спине пробежал холодок. Это был не мир воинов и купцов, о котором он знал. Это была изнанка мира, темная и пугающая.

– Что мне делать? Как с ними бороться?

– Не борись, – ответила Морена. – Глупец пытается силой одолеть реку. Мудрый ищет брод. Не вступай с ними в бой. Будь хитрее. Будь внимательнее. Твой камень-оберег поможет тебе их видеть. А увидев, обходи. Уважай их владения. Оставь лешему на пеньке кусок хлеба, брось водяному в омут медную монету. Духи уважают уважение. А с теми, кто потребует битвы… будь безжалостен. Ибо они не знают жалости к тебе.

Она поднялась.

– Теперь все. Иди в Киев. Ищи караван, идущий на юг. Продай свой меч, свою силу, свою молодость – все, что у тебя есть, – за место в этом караване. И помни мои слова. Путь меняет путника. Не потеряй себя, сын Ратибора.

С этими словами она вышла, и на этот раз не остановилась. Ее тень скользнула за дверь и растворилась в ночи.

Яромир остался один в тишине. Дом был наполнен запахом болота и предсказаний. Он разжал ладонь. Лежавший на ней черный камень, казалось, немного потеплел. Он посмотрел на свою мать, спящую тревожным сном.

Он знал, что слова ведуньи – это не пустые угрозы. Она открыла ему дверь в мир, о существовании которого он лишь смутно догадывался. Мир, где за каждым деревом и в каждой тени может таиться опасность.

Но страха больше не было. Была лишь холодная, звенящая пустота, в центре которой горел огонек его цели. И пусть на этот огонь слетятся все чудища мира. Он был готов. Он пройдет через все. Он заплатит любую цену. Потому что теперь он знал: он борется не только за жизнь матери. Он борется за свою собственную душу.

Глава 10: Сделка с Купцом

Слово ведуньи жгло его изнутри, не давая ни минуты покоя. Не было времени на сомнения или прощания. Каждый удар сердца его матери мог стать последним. На рассвете, когда город только начинал просыпаться, стряхивая с себя остатки сна, Яромир уже был на ногах. Он не пошел в кузницу или на глиняные отмели. Его путь лежал на торжище, но не в торговые ряды, а за них, туда, где на выгоне собирались и готовились к уходу караваны.

Это был мир в себе: хаотичный, шумный и пропахший потом, навозом, кожей и дегтем. Десятки людей суетились вокруг повозок, проверяя оси, пересчитывая тюки, покрикивая на волов и лошадей. Яромир, сжимая в кармане холодный камень Морены, двигался сквозь эту суету с одной-единственной целью. Ему нужен был самый большой, самый надежный караван, идущий в Киев. Путь до сердца Руси был первым и самым важным шагом.

Взгляд его остановился на внушительной веренице из дюжины телег, доверху груженых бочками с медом, воском и аккуратно увязанными мехами. Вокруг суетилась охрана – несколько угрюмых, бородатых воинов с потрепанными щитами и копьями. Они выглядели как люди, для которых дорога была домом, а стычка с разбойниками – обыденной работой. Хозяин этого добра был очевиден.

Купец Святко был мужчиной грузным, с красным, лоснящимся лицом и маленькими, вечно бегающими глазками, которые, казалось, одновременно оценивали и товар, и человека, и выгоду, которую можно было извлечь из обоих. Его дорогая, подбитая бобром шуба была распахнута, несмотря на утреннюю прохладу, а на толстых пальцах блестели несколько тяжелых серебряных перстней. Сейчас он с кем-то яростно торговался, размахивая руками и доказывая, что за провоз его товара до Любеча тот должен заплатить на две куны больше.

Яромир дождался, пока его оппонент, раздосадованный, не отступил, и подошел к Святко.

– Доброго дня, купец.

Святко окинул его быстрым, цепким взглядом, который сразу оценил все: простую, залатанную рубаху, усталость на лице и отсутствие денег в глазах. Интерес в его взгляде тут же угас.

– Дня-то доброго, а тебе чего, парень? Милостыню не подаю. Иди работай.

– Я не за милостыней, – ровно ответил Яромир. Он чувствовал, как камень в кармане слегка холодеет, словно реагируя на откровенную жадность этого человека. – Я слышал, твой караван идет в Киев. Мне нужно туда.

– Ну и что с того? – фыркнул купец. – Нанимай повозку, плати – и поезжай. Дорога не бесплатная.

– У меня нет денег. Но у меня есть это. – Яромир кивнул на свой старый, но добротный тренировочный меч, висевший на поясе. – И это. – Он показал на свои руки и плечи, на которых под рубахой угадывалась мощь, выкованная молотом. – Я пойду в твоей охране.

Святко откровенно расхохотался. Его живот заколыхался под шубой.

– В охране? Ты? Щенок, от тебя еще молоком матери пахнет! – Он махнул рукой в сторону своих хмурых охранников. – У меня люди, которые нюхали степную пыль, когда ты еще под лавкой ползал. Им я плачу серебром, потому что они его стоят. А ты мне что можешь предложить? Бежать впереди и кричать, если разбойников увидишь?

Охранники, услышав смех хозяина, тоже ухмыльнулись, с презрением разглядывая Яромира. Оскорбление ударило по самолюбию, но он сдержался, помня о цели.

– Я могу предложить то, что ты ценишь больше всего, – холодно сказал Яромир. – Низкую цену. Я пойду за половину того, что ты платишь самому дешевому из своих людей. Еда с общего котла и полцены по прибытии в Киев.

Смех купца осекся. Маленькие глазки сузились, в них промелькнул огонек интереса. Жадность боролась со здравомыслием. Сэкономить на одном охраннике – соблазн был велик. Каждая монета, как он любил говорить, плачет, когда с ней расстаешься.

– Половина цены… – задумчиво протянул он, поглаживая свою бороду. – За кота в мешке. Твои слова дешевы, парень. А в лесу за них щит не купишь. Силу твою я должен на слово принять?

В этот момент, словно по воле судьбы, раздались ругань и отчаянные крики. Одна из самых тяжелых телег, которую пятеро мужиков пытались вытолкать из грязевой колеи, намертво застряла. Волы мычали и натягивали упряжь, но колесо лишь глубже уходило в жирную землю.

– Бездельники! Криворукие! – взревел Святко. – Если ось сломаете, я с вас шкуры спущу!

Яромир молча повернулся к застрявшей телеге. Он бросил свой меч на землю, подошел к колесу, уперся ногами в землю и, нагнувшись, обхватил его снизу.

– Эй, ты что задумал, пупок развяжется! – крикнул ему один из мужиков.

Яромир не ответил. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало лицо матери. Вся его боль, весь гнев, все отчаяние он вложил в этот единственный рывок. Из его груди вырвался низкий, гортанный рев, похожий на рык зверя. Мышцы на его спине и руках вздулись, превратившись в каменные жгуты.

Под изумленными взглядами всех присутствующих телега, весившая не одну сотню пудов, накренилась. Колесо с чавкающим звуком вышло из грязевого плена.

– Тащи! – прорычал Яромир возчикам.

Опомнившись, те с новыми силами ударили волов и налегли на повозку. Еще одно усилие, и телега, скрипя и качаясь, выехала на твердую землю.

Яромир выпрямился, тяжело дыша. Пот градом катился по его лицу. Он подобрал свой меч и вернулся к ошеломленному купцу. Шум на выгоне стих. Даже угрюмые охранники смотрели на него с невольным уважением.

– Теперь ты видел мою силу, купец, – тихо, но отчетливо сказал Яромир. – Половина цены. Решай.

Святко смотрел на него так, словно увидел призрака. Его маленькие глазки лихорадочно бегали, подсчитывая. Такая мощь за полцены… Это была не просто сделка, это был дар богов. Жадность окончательно победила.

– Идет, – наконец выдавил он, пытаясь вернуть себе важный вид. – Идет, чертенок. Но запомни: одно неверное слово, малейшее неповиновение – и я вышвырну тебя посреди леса на съедение волкам. Будешь идти с передовым дозором. Отправление с первым лучом солнца. Не опоздай.

Он протянул руку для скрепления сделки. Яромир пожал ее. Ладонь купца была мягкой и потной. И в этот момент камень в кармане Яромира стал почти ледяным. Он ясно, почти физически ощутил исходящую от купца алчность, его презрение и то, что тот видел в нем не человека, а лишь дешевый, сильный инструмент.

– Я не опоздаю, – ответил Яромир и, развернувшись, пошел прочь.

Сделка была заключена. Он продал свою силу, проглотил оскорбления. Но он получил то, что хотел. Билет в один конец, в сторону Киева. В сторону призрачной надежды. У него оставалось всего несколько часов, чтобы вернуться домой, попрощаться с матерью и шагнуть в неизвестность.

Глава 11: Последний Поцелуй

Яромир почти бежал по улицам Чернигова, возвращаясь от купца Святко. В руке он сжимал небольшой задаток – несколько медных монет, которые символизировали не богатство, а обретенный шанс. В его мыслях уже рисовался путь: Киев, потом дальше, на юг, в мифический Царьград. Он перебирал в уме слова Морены, вспоминал тяжелый взгляд воеводы, и все это сплеталось в один тугой узел решимости.

Он представлял, как войдет в дом, сядет у постели матери и расскажет ей обо всем. Расскажет, что он не сдался. Что он нашел способ. Что он отправляется в путь за ее жизнью. Он принесет ей не лекарство, но надежду – самое сильное из всех снадобий. Он хотел увидеть в ее глазах отблеск этой надежды, чтобы он согревал его в долгой и холодной дороге.

Эта картина была так ярка, так желанна, что он почти не замечал ничего вокруг. Он миновал рынок, пробежал по узким улочкам посада, его сердце стучало в унисон с быстрыми шагами.

Когда он подошел к своему дому, его сразу же охватило дурное предчувствие. Ледяное, острое, как осколок стекла под кожей. Дверь была приоткрыта. Старая соседка, Груша, которую он просил присмотреть за матерью, сидела на крыльце, закрыв лицо руками. Ее плечи тихо вздрагивали.

Мир для Яромира сузился до этой одной сцены. Гул города стих. Яркий дневной свет померк. Он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился в нескольких шагах от крыльца, не в силах сдвинуться с места. Он уже все понял. Каждая частичка его существа кричала об этом. Но разум отказывался принимать.

– Груша? – его голос прозвучал глухо и чуждо, словно принадлежал кому-то другому.

Старуха подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез, глаза красными и опухшими.

– Яромирушка… – прошептала она, ее голос срывался. – Я зашла к ней, чтобы дать воды… а она… она уже… Тихенько так ушла. Без мучений. Словно просто уснула.

Слова старухи доносились до него как будто сквозь толщу воды. Он не слышал их, он чувствовал. Он прошел мимо нее, не сказав ни слова, и шагнул в дом.

Тишина. В доме царила абсолютная, неестественная тишина. Больше не было слышно ни прерывистого дыхания, ни сухого кашля, ни тихого стона. Запах болезни и трав еще витал в воздухе, но он уже казался призрачным, оставшимся от прошлой жизни.

Агния лежала на своей лавке, укрытая тулупом. Все было так, как он оставил ее утром. Но она была другой. Лицо ее разгладилось. Все морщинки, прочерченные болью и страданием, исчезли. На губах застыла едва уловимая, светлая и умиротворенная улыбка, какой он не видел уже много-много месяцев. Тень, что так долго лежала на ее чертах, исчезла. Она была прекрасна в своем последнем покое. Прекрасна и безжизненна.

Он подошел ближе и осторожно, боясь потревожить этот покой, коснулся ее щеки.

Холодная.

Ее кожа была холодной. Это был не холод болезни, а окончательный, безучастный холод камня. Холод того, что уже покинуло этот мир.

Яромир опустился на колени у лавки. Вся его лихорадочная энергия, вся его решимость, вся его выстраданная надежда обратились в прах в одно мгновение. Он не закричал. Не зарыдал. Внутри него что-то оборвалось, и наступила звенящая, оглушающая пустота.

Он опоздал.

Все его труды, его унижения, его сделка с совестью и ведьмами – все было напрасно. Он бежал, боролся, карабкался вверх по отвесной скале, а на самом верху его ждала лишь пропасть. Он так боялся не успеть, что не заметил, как гонка закончилась.

Он взял ее легкую, тонкую руку, лежавшую поверх тулупа, и прижал к своей щеке. Он просидел так, на коленях, очень долго. Время остановилось. В его голове не было ни одной мысли. Лишь одна глухая, всепоглощающая боль и чувство вины. Он не спас ее. Он подвел ее.

Наконец, когда сумерки начали сгущаться за окном, он поднял голову. Он посмотрел на ее умиротворенное лицо, на слабую улыбку. Казалось, она ушла без страха, найдя наконец покой, которого так долго была лишена.

Он медленно наклонился и коснулся губами ее холодного лба. Это был его последний поцелуй. Поцелуй прощания, прощения и бесконечной любви.

И в этот самый миг он что-то понял. Та тварь, о которой говорила Морена, тот невидимый враг, который пил ее жизнь, – он больше не чувствовал его присутствия. Вместе с последним вздохом матери исчезла и та тьма, что витала в этом доме.

Яромир медленно поднялся. Пустота внутри него начала заполняться. Но не горем, а чем-то иным. Холодным, тяжелым, как застывший свинец. Его цель – спасти мать – умерла вместе с ней. Но клятва, данная самому себе, клятва найти лекарство, чтобы никто больше не страдал так, как она, – эта клятва осталась. Она стала единственным, что у него было. Единственным, что связывало его с ней, с его прошлым.

Он обвел взглядом пустую комнату, в которой прожил всю свою жизнь. Этот дом, который он так отчаянно защищал, больше не был его домом. Этот город, за который мог бы биться его отец, больше не был его городом. Цепи, которые так крепко держали его здесь – любовь и долг – разорвались.

Теперь его в Чернигове не держало ничего.

Он вышел из дома. Ночь была темной и беззвездной. Он посмотрел на дорогу, ведущую прочь из города. Она больше не была путем к спасению. Теперь это был путь изгнания. Путь в никуда. И он был готов по нему идти.

Глава 12: Обряд Прощания

На следующий день Яромир не пошел ни в кузницу, ни на глиняные отмели. Он не искал денег и не заключал сделок. Этот день принадлежал не живым, а мертвым. Он принадлежал Агнии.

Следуя древнему обычаю, который был старше стен Чернигова, он один готовил свою мать в последний путь. Соседка Груша принесла ему чистые льняные ткани и молча, оставив их на пороге, ушла, не смея нарушать таинство прощания.

Он омыл ее тело родниковой водой, которую принес в глиняном кувшине еще до рассвета. Он делал это медленно, с почти ритуальной бережностью, смывая не грязь, а следы долгой болезни и страданий. Его руки не дрожали. Его действия были выверены и полны скорбного достоинства. Он словно пытался этим последним омовением вернуть ей ту красоту, которую отняла хворь.

Затем он облачил ее в лучшую рубаху, которую она берегла для праздников, – белую, с вышитым красными нитками узором на вороте и рукавах. Узоры – символы жизни, солнца, плодородия – сейчас выглядели горькой иронией. Он расчесал ее поредевшие, тусклые волосы своим деревянным гребнем и вплел в них несколько запоздалых полевых цветов, которые нашел на лугу за городом. Он хотел, чтобы она ушла в иной мир не больной и измученной, а такой, какой она была раньше – женой дружинника, хозяйкой дома, любящей матерью.

Когда все было готово, он завернул ее тело в чистый белый саван и, перекинув через плечо топор, пошел на берег Десны. Он выбрал место вверх по течению, подальше от городских пристаней и людных мест. Здесь, на небольшой поляне, окруженной старыми ивами, он начал рубить сухостой, готовя дрова для погребального костра.

Каждый удар топора был глухим и отрывистым. Он рубил методично, без ярости, но с той же мрачной решимостью, с какой махал кузнечным молотом. Это была его последняя работа для нее. Он складывал поленья аккуратно, крест-накрест, возводя высокое, ладное ложе – кроду. Это было не просто поленницей, это был корабль, который должен был унести ее душу по огненной реке в Ирий, в светлые чертоги предков.

К закату все было готово. Солнце, огромное и багровое, коснулось края земли, окрасив небо и воду в кровавые цвета. Этот час – между светом и тьмой, между миром живых и миром мертвых – считался самым подходящим для обряда.

Пришли немногие. Воевода Борислав, оставив свои дела, пришел в простом плаще, без оружия. Его суровое лицо было непроницаемо, но в глазах стояла глубокая печаль. Пришел Влас-кузнец, хмурый и молчаливый. Он чувствовал свою вину за то, что участвовал в травле чужеземного священника, и его присутствие здесь было молчаливым извинением. Пришла старая Груша. Даже Велемудр явился из своей лесной обители, бесшумно возникнув из сумерек, как дух самого леса.

Они не говорили слов утешения. На похоронах по старому обычаю не плачут, чтобы слезы не мешали душе усопшего найти дорогу. Они просто стояли рядом, разделяя с Яромиром его горе своим молчаливым присутствием.

Яромир на руках вынес тело матери из дома и бережно уложил на вершину костра. Он положил рядом с ней ее веретено, несколько клубков пряжи и глиняный горшочек с медом – чтобы в ином мире у нее было чем заняться и чем угостить встретивших ее предков.

Затем он взял в руки два куска сухого дерева и кремень. Он не стал пользоваться огнивом из кузницы. Огонь для кроды должен быть живым, чистым, добытым трением.

В наступившей тишине был слышен лишь скрип дерева и его тяжелое дыхание. Наконец, от трения вспыхнул крохотный, неуверенный огонек. Яромир бережно раздул его, поднес к сухому мху, и вот уже маленький язычок пламени перекинулся на просмоленную лучину.

С факелом в руке он обошел костер, поджигая его с четырех сторон света. Сухое дерево занялось мгновенно. Сначала с тихим треском, потом все громче и яростнее. Пламя взметнулось к темнеющему небу, жадное, рыжее, уносящее вверх клубы дыма и искр.

Яромир стоял перед этим огненным столпом, и жар обжигал его лицо. Он смотрел, как огонь поглощает деревянное ложе, как рушатся почерневшие бревна, как исчезает в ревущем пламени то, что еще вчера было его матерью. Огонь очищал. Он сжигал не только плоть, но и болезнь, страдания, горести земной жизни.

В отблесках костра его лицо казалось высеченным из камня. В нем не было слез, лишь застывшая боль и твердая, как сталь, решимость. Он смотрел в самое сердце огня, и пламя отражалось в его глазах.

Он ждал, пока костер не прогорит, пока не осядет гора раскаленных, светящихся в темноте углей. Тогда он шагнул вперед, взял глиняный горшок, который принес с собой, и начал специальной деревянной лопаткой собирать в него остывший пепел и мелкие кусочки пережженных костей. Все, что осталось от его матери.

Собрав прах, он крепко зажал горшок в руках. Он поднял его к небу, а затем обратил свой взор к реке, к лесу, к безмолвным свидетелям его горя. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в наступившей тишине его слышал каждый. И казалось, слышали не только люди, но и сами древние боги, чей дух витал над этой землей.

– Я клянусь, – произнес он, и каждое слово было отчеканено, как монета. – Клянусь этим прахом. Клянусь огнем, что очистил тебя, и водой, что унесет твои беды. Клянусь землей, что породила нас, и небом, что примет тебя.

Он сделал паузу, его взгляд блуждал в темноте.

– Я найду лекарство от хвори, что сгубила тебя. Я не знаю, где оно. Я не знаю, сколько жизней мне придется отдать и забрать на этом пути. Но я найду его. Чтобы ни одна мать, ни один сын, ни один человек больше не страдал так, как страдала ты. Эта клятва – моя единственная цель. Эта клятва – все, что у меня осталось.

Он замолчал. Затем медленно подошел к берегу Десны и развеял прах над темной, текущей водой. Легкий ветерок подхватил серую пыль и унес ее, растворив в реке и в ночи.

Обряд был завершен. Ее душа была свободна. Но его душа была отныне связана этой нерушимой клятвой. Клятвой, данной на пепле.

Глава 13: Просьба к Воеводе

На рассвете следующего дня, когда первый туман еще только поднимался с реки, окутывая Чернигов серой дымкой, Яромир уже стоял перед воротами дети́нца. Он не спал всю ночь, проведя ее у остывшего кострища на берегу. Дым и горечь пропитали его одежду и волосы, а глаза покраснели не от слез, а от бессонницы и долгого созерцания огня.

Стражники, знавшие его в лицо, молча пропустили его внутрь. Он не пошел на тренировочное поле, а направился прямиком к дому воеводы Борислава – крепкому, приземистому срубу, стоявшему особняком от казарм дружинников.

Борислав уже был на ногах. Яромир застал его на крыльце. Воевода без рубахи, в одних портах, умывался ледяной водой из дубовой кадки, фыркая и отдуваясь. Его могучий торс был покрыт сетью старых белесых шрамов – карта прожитых им битв. Увидев Яромира, он не удивился. Он выпрямился, отирая лицо и бороду грубым полотенцем.

– Я ждал тебя, – пророкотал он, его голос был глухим после сна. – Знал, что придешь. Проходи в дом.

Внутри дом воеводы был прост и по-мужски аскетичен. Стены украшали не дорогие ковры, а оружие – щиты, мечи, связки стрел и несколько степных луков, взятых в бою. Пахло кожей, воском для оружия и крепким травяным отваром, который кипел в котелке над остывающим очагом.

Борислав налил в две деревянные чаши дымящийся напиток и протянул одну Яромиру.

– Пей. Согреет кровь.

Яромир принял чашу, но не пригубил. Он смотрел прямо в глаза воеводе. Вся юношеская неуверенность, вся робость, которые были в нем раньше, исчезли без следа. Его взгляд был тяжелым, взрослым, взглядом человека, который заглянул в пропасть и не сломался.

– Я ухожу из Чернигова, воевода, – сказал он ровно, без предисловий.

Борислав медленно кивнул, словно слышал то, что и так знал.

– Куда путь держишь?

– На юг. В Киев, а оттуда – как боги укажут, – неопределенно ответил Яромир, не желая раньше времени делиться своей безумной целью. – Сегодня с караваном купца Святко.

– Святко… – Борислав усмехнулся в бороду. – Скользкий тип. Держи с ним ухо востро. Он и родную мать продаст, если цена будет хороша. Но караван у него крепкий.

Они помолчали. В утренней тишине было слышно, как потрескивают последние угольки в очаге.

– Я пришел с просьбой, – наконец произнес Яромир. – Мой дом… он опустел. Не хочу, чтобы его растащили по бревнышку или чтобы кто-то чужой занял. Это все, что осталось от моих родителей. Прошу тебя, присмотри за ним, пока меня не будет.

Борислав долго смотрел на него. Он видел перед собой не просителя. Он видел сына своего лучшего друга, который принимал на себя всю тяжесть взрослой жизни. Он видел сталь, что закалилась в огне горя.

– Я присмотрю, – твердо сказал воевода. – Слово Борислава. Никто не тронет твой дом. Он будет ждать тебя, сколько бы зим ни прошло.

Он допил свой отвар одним большим глотком и поставил чашу на стол.

– Подожди здесь.

Воевода прошел в дальний угол комнаты, к тяжелому дубовому сундуку, окованному железом. Открыв его, он долго что-то искал внутри. Наконец он выпрямился, держа в руках нечто длинное, завернутое в промасленную ткань.

Он подошел к Яромиру и положил сверток на стол.

– Твой отец, Ратибор, был мне больше, чем другом. Он был мне братом. Мы прикрывали друг другу спины в десятках битв. Когда он пал, я забрал это себе. На память. Но теперь оно по праву твое.

Он развернул ткань. На столе лежало копье. Это было не простое копье дружинника. Древко из крепкого, гладкого ясеня было идеально сбалансировано. Наконечник – длинный, узкий, в форме лаврового листа – был выкован из темной, почти черной стали и заточен до бритвенной остроты. У основания наконечника была металлическая втулка с простой, но изящной гравировкой – солярным знаком. Это было оружие настоящего воина.

– Это отцовское… – выдохнул Яромир, с благоговением проводя пальцами по холодному металлу. Он помнил это копье с детства. Помнил, как отец с гордостью чистил его после каждого похода.

– Да, – кивнул Борислав. – Его верный товарищ. Оно не раз сбрасывало степняков с их быстрых лошадей. Печенег или половчанин на коне – грозный враг. Он кружит вокруг, осыпает стрелами. Мечом его не достать. А вот таким копьем, если рука тверда и глаз верен, его можно скинуть с седла на землю. А на земле он уже не так страшен.

Воевода взял копье и протянул его Яромиру.

– Возьми. В степи оно тебя не раз еще спасет, степняка с его лошади скидывать – самое то. Пусть служит тебе так же верно, как служило твоему отцу. Пусть в нем живет его дух.

Яромир принял копье. Оно легло в его руку так, словно было ее продолжением. Тяжесть оружия приятно холодила ладонь. Это был не просто кусок дерева и металла. Это было наследие. Последняя связь с отцом, которую он мог потрогать.

– Спасибо, воевода, – сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала искренняя, теплая благодарность. – Я не подведу его… и тебя.

– Я знаю, – ответил Борислав и положил свою тяжелую руку ему на плечо. – Ты не подведешь. Ты сын Ратибора. А теперь иди. Твой караван скоро тронется. И помни, Яромир… куда бы ни завел тебя твой путь, у тебя есть дом, куда можно вернуться.

Яромир кивнул, не в силах больше говорить. Он подхватил копье, низко поклонился воеводе и вышел из его дома, чувствуя на себе его долгий, провожающий взгляд.

Выйдя за ворота дети́нца, он уже не был просто наемником, идущим в неизвестность. Он был сыном, несущим копье своего отца. И это придавало его шагам новую твердость. Он шел навстречу своей судьбе, и в его руке было наследие дружинника.

Глава 14: Уходящие Огни

Вечер опускался на Чернигов быстро, как и всегда осенью. Низкое, серое небо стало чернильным, и по всему городу, от дети́нца до самого дальнего посада, начали зажигаться первые огни. Тусклые, желтые точки света в окнах, рыжие отсветы от домашних очагов, редкие факелы стражников на стенах – они были похожи на россыпь янтаря на темном бархате.

Яромир стоял на холме у Киевских ворот, глядя на свой родной город. Он стоял там, где совсем недавно миссионер Феофан произносил свои проповеди, а еще раньше он сам ждал прибытия хазарского каравана. Теперь же он сам был частью каравана, готовящегося уйти.

За его спиной царила суета. Погонщики в последний раз проверяли упряжь на волах, охранники, к которым он уже успел примкнуть, вполголоса переругивались, усаживаясь поудобнее на телегах с товаром. Купец Святко, укутанный в свой меховой кафтан, нервно расхаживал взад-вперед, торопя всех с отправлением. Он хотел миновать самые опасные лесные участки под покровом ночи, надеясь, что разбойники будут спать. Слышалось сонное мычание волов, скрип плохо смазанных осей и приглушенный говор людей. Этот островок шума и движения был готов оторваться от земли, на которой стоял, и уплыть в ночь.

Но Яромир не слышал этой суеты. Он смотрел на огни Чернигова, и каждый из них вызывал в его памяти какой-то образ.

Вон там, у самой реки, тускло светилось окошко в доме Власа. Он представил, как кузнец сидит сейчас у огня, его огромное тело расслаблено после трудового дня. Сколько часов Яромир провел в этом доме, стуча молотом, глотая дым и сажу? Этот огонь был частью его жизни. Теперь он был чужим.

Дальше, за стенами дети́нца, горели ровные и яркие огни в доме воеводы Борислава. Огонь власти и силы. Яромир сжал в руке холодное древко отцовского копья. Этот огонь был светом наставника, светом памяти о чести и долге. Он был единственным, кто провожал его с теплом в сердце.

А вон тот, еле заметный, почти затерявшийся среди других огонек… Нет, не огонек. Просто темный провал. Место, где стоял его дом. Он не горел. Он был пуст. Тьма на месте света. И эта темнота была больнее и ярче любого пламени. В ней была вся его потеря. Вся его боль. Вся его жизнь, которая оборвалась.

Он перевел взгляд на берег Десны. Там, где вчера полыхала его кроткая крода, теперь была лишь чернота. Река несла свои темные воды дальше, и вместе с ними – прах его матери. Город огней, город его детства, город, который он любил и ненавидел, теперь казался ему огромным погребальным костром.

Чувство потери накатило на него с новой, почти физической силой. Оно сдавило горло, заставив сглотнуть тяжелый, горький ком. Все, что он знал, все, кого любил, оставалось здесь, за его спиной. Каждая улочка, каждый дом, каждый изгиб реки был частью его самого. Уходя, он словно отрывал от себя кусок живой плоти. Он становился изгнанником не по чужой воле, а по своей собственной.

Но вместе с болью приходило и другое чувство. Мрачное, холодное, но твердое, как гранит. Решимость. Он смотрел на эти огни не с тоской прощания, а с отрешенностью воина, уходящего на войну, с которой он может не вернуться. Эти огни больше не грели его. Они были маяком, от которого он отплывал в беззвездное, ледяное море неизвестности.

Здесь его жизнь закончилась. Там, впереди, в темноте, где не было ни одного огня, она должна была начаться заново. Или оборваться окончательно. И эта простая, жестокая мысль придавала ему сил. У него больше не было дома. Не было семьи. Не было ничего, что можно было бы потерять. Осталась только клятва, данная на пепле, и копье отца в руке. И этого было достаточно. Он был свободен в своем горе, свободен, как никто другой.

– Эй, парень! Хватит на звезды смотреть! – окликнул его один из охранников, здоровенный бородатый мужик по имени Потап. – Святко сейчас штаны протрет от нетерпения. Пора!

Крик вырвал его из оцепенения. Яромир в последний раз обвел взглядом панораму ночного города. Он молча, про себя, попрощался с ним. С каждым огоньком, с каждым темным силуэтом крыши, с призраком своего прошлого.

Затем он решительно повернулся спиной к Чернигову и, не оглядываясь, зашагал к скрипящим телегам. Он запрыгнул на последнюю в караване, усевшись на груду мешков с зерном. Он намеренно выбрал это место, чтобы смотреть не назад, а вперед – в непроглядную тьму дороги.

Главный возница щелкнул кнутом. Волы лениво натянули упряжь. Телеги, скрипя и раскачиваясь, тронулись с места.

Караван медленно пополз прочь от города, погружаясь в ночной лес. Уходящие огни Чернигова еще долго виднелись за спиной, постепенно уменьшаясь, сливаясь в одно расплывчатое золотое пятно. Потом и оно скрылось за деревьями.

Наступила полная тьма. Впереди была только дорога.

Глава 15: Ночь Первой Дороги

Караван отошел от города не больше чем на пять верст и встал на ночлег на большой, вытоптанной поляне, которую издавна использовали для первой стоянки. Святко, несмотря на свою спешку, был достаточно опытен, чтобы понимать: гнать волов ночью по незнакомой лесной дороге – верный способ сломать ось или потерять половину товара.

Развели большой, жаркий костер. Он стал центром их маленького, временного мира. Погонщики распрягли уставших волов, задали им корма. Сам купец, устроившись на собственном возке на мягких тюках, уже дремал, прижимая к груди кожаный кошель с деньгами. А у самого огня собралась охрана каравана – шестеро мужчин, чьей работой было оберегать все это сонное, скрипучее богатство.

Яромир не примкнул к ним сразу. Он сел поодаль, в полутьме, прислонившись спиной к колесу своей телеги. Положив поперек колен отцовское копье, он достал из-за пазухи кусок войлока и небольшой брусок для заточки, который ему когда-то дал Влас. Он не спал. Сон казался ему неуместной роскошью, предательством по отношению к своему горю. Вместо этого он сосредоточился на работе.

Шорк-шорк… Шорк-шорк…

Монотонный звук металла, скользящего по абразивному камню, был единственным, что связывало его с реальностью. Он не просто точил копье. Он медитировал. Каждый выверенный, отточенный жест успокаивал бурю в его душе, превращая ее в холодную, сконцентрированную энергию. Он проверял баланс, прочность древка, остроту лезвия. Это оружие было теперь единственным, что у него было, – и наследие, и инструмент, и продолжение его воли.

Остальные охранники сначала не обращали на него внимания. Они сидели у огня, передавая по кругу глиняную корчагу с разбавленным медом, и вполголоса вели свои разговоры. Это были бывалые, потертые жизнью люди. Их лица были обветрены, руки – в мозолях и шрамах, а взгляды – циничны и усталы.

Главным среди них был Потап – тот самый здоровенный мужик, что окликнул Яромира у ворот. Он был ветераном десятков таких походов, и его слово было законом для остальных. Рядом с ним сидели двое братьев, Михей и Лука, – жилистые, быстрые, с бегающими глазками, больше похожие на удачливых разбойников, чем на охранников. Был еще старый Прохор, седой и молчаливый, который редко говорил, но постоянно жевал какой-то корень, сплевывая в огонь. И молодой парень по имени Игнат, которому на вид было не больше лет, чем Яромиру, но его глаза уже утратили всякую юношескую наивность.

Их разговор был неспешным и деловым, как и они сами.

– В прошлый раз, как с Любеча шли, на нас у Кривого Ручья выскочили, – лениво рассказывал Потап, отхлебывая из корчаги. – Человек десять, не меньше. Лесные волки. Голодные, злые.

– И что? – спросил Игнат, с жадным любопытством ловя каждое слово.

– А ничего. Святко наш жмот, но не дурак. Мы их ждали. С двух сторон из леса взяли. Троих на месте положили, остальные удрали, поджав хвосты, – Потап хмыкнул. – Но одного нашего они стрелой зацепили. В живот. До Киева не довезли.

Он покосился в сторону Яромира, который все так же методично точил свое копье.

– Эй, молчун, – окликнул он. – Ты хоть оружие в руках держать умеешь, или только для виду его носишь? Святко тебя за полцены взял. Надеюсь, ты хоть на половину воина тянешь.

Яромир медленно поднял голову. Огонь костра плясал в его глазах, делая их глубокими и темными.

– Умею, – ровно ответил он.

Его спокойствие и отсутствие заискивания произвели на охранников большее впечатление, чем любые хвастливые речи.

– Хорошее копье, – заметил старый Прохор, неожиданно подав голос. Он прищурился, разглядывая оружие. – Работа старая, крепкая. Таким воевать можно.

– Отцовское, – коротко пояснил Яромир и снова опустил глаза, вернувшись к своему занятию.

Его лаконичность заинтриговала их. Они привыкли к новичкам, которые либо пытались хвастаться, либо лебезили перед старшими. А этот парень держался особняком, погруженный в свое оружие и свою тихую скорбь, которая ощущалась почти физически.

– Отец, значит, дружинником был? – спросил Потап уже более уважительно.

– Был, – снова короткий ответ.

– Ну, это хорошо. Значит, кровь не водица, – заключил Потап. Он передал корчагу Игнату. – Главное, парень, запомни одно. Наша работа – не геройствовать. Наша работа – довезти товар. Видишь опасность – ори во все горло. Бьют – бей в ответ. Если видишь, что врагов слишком много, – беги вместе со всеми. Мертвый охранник купцу не нужен. И денег он тебе на том свете не заплатит. Ясно?

– Ясно, – так же ровно ответил Яромир.

Михей, один из братьев, усмехнулся.

– А еще бойся не только тех, у кого ножи. Бойся тех, у кого сладкие речи и дешевая выпивка. В прошлом году в одной деревне нас так чуть не уделали. Хозяин корчмы медовухой угостил, а в ней – сон-трава. Едва Прохор не учуял неладное, у него нюх на отраву, как у собаки.

– Утром бы проснулись голые и без товара, – подтвердил Прохор, снова сплюнув в костер.

Разговор потек дальше. Они вспоминали старые стычки, обсуждали слухи о банде, что орудует где-то впереди на дороге, ругали жадность Святко и мечтали о том, как пропьют заработанные деньги в киевской таверне. Это были простые, жестокие разговоры людей, для которых жизнь была чередой опасностей, а единственной ценностью – звонкая монета.

Яромир слушал их вполуха. Он понимал, что попал в свою стихию. Это были не те воины, что служили чести в дружине Борислава. Это были наемники, волки-одиночки, сбившиеся во временную стаю. Циничные, не доверяющие никому, полагающиеся только на свой клинок и удачу. И чтобы выжить среди них, ему нужно было стать таким же.

Когда он закончил с копьем, он так же методично проверил отцовский меч и охотничий нож. Убедившись, что его единственные друзья в этом пути готовы к бою, он устроился у колеса, положив копье рядом, и закрыл глаза. Но он не спал. Он слушал. Слушал треск костра, храп купца, сопение волов, тихий шепот леса, который окружал их со всех сторон.

Лес был полон звуков. Уханье совы, далекий вой волка, шорох в кустах. И Яромир, помня слова Морены, пытался различить в этих звуках просто жизнь леса и нечто иное – скрытую угрозу. Камень у него на груди оставался спокойным. Но он знал – это лишь первая ночь. Впереди их ждало много таких ночей. И в одну из них тишина могла взорваться криком и лязгом стали. Он должен был быть готов.

Глава 16: Дыхание Леса

Утро встретило караван сырым, прохладным туманом, который, казалось, делал окружающий мир нереальным и приглушенным. Едва забрезжил рассвет, как Святко уже поднял всех на ноги. После быстрой и скудной трапезы – куска вяленого мяса и лепешки – волов снова впрягли в телеги, и скрипучее шествие двинулось в путь.

Они въехали в сердце Брянских лесов. И мир изменился.

Здесь не было больше полей и редких перелесков. Дорога превратилась в узкий, темный коридор, прорубленный в стене вековых деревьев. Могучие сосны и ели стояли так плотно, что их кроны сплетались высоко вверху, почти полностью скрывая небо. Солнечный свет не мог пробиться сквозь эту густую сень и доходил до земли лишь редкими, пыльными лучами, в которых танцевали мириады мошек.

Воцарилась почти соборная тишина. Скрип телег и покашливание людей казались неуместными и громкими в этом царстве молчания. Воздух стал плотным, пропитанным запахами хвои, влажной земли, грибов и прелой листвы. Казалось, сам лес дышит – медленно, глубоко, своим собственным, нечеловеческим дыханием.

Яромир сидел на своей телеге, крепко сжимая копье. Его чувства обострились до предела. Он смотрел не на дорогу, а в глубину леса. Ему казалось, что за каждым замшелым стволом, в каждой тени, отбрасываемой гигантскими папоротниками, кто-то наблюдает за ними. Не враждебно, но пристально. Как хозяин дома наблюдает за незваными гостями, прошедшими через его двор.

Камень-оберег на его груди был спокоен, но сам Яромир чувствовал это незримое присутствие. Это был не дух зла, не разбойник в засаде. Это была душа самого леса, древняя, могущественная и абсолютно равнодушная к людским судьбам. Здесь человек был не царем природы, а лишь мимолетным гостем, которому было позволено пройти, если он не нарушит вековых правил.

К вечеру, когда тени стали длинными и зловещими, караван остановился на ночлег на небольшой поляне, окруженной стеной чернеющих елей. Костер разожгли быстро, стараясь отогнать им подступающий со всех сторон мрак. Огонь казался маленьким и беззащитным посреди этого лесного океана.

Охранники уселись плотнее обычного. Их обычная развязность и цинизм немного поутихли. Лес давил на них, заставляя говорить тише, озираться на каждый треск ветки за кругом света.

– Дурное место, – проворчал Потап, вглядываясь в темноту. – Не люблю я эти леса. Воздух тяжелый. Словно на грудь давит.

– Отец мой рассказывал, – неожиданно заговорил молодой Игнат, понизив голос до шепота, – что в этих лесах сам Леший хозяин.

Братья Михей и Лука переглянулись и усмехнулись, но в их усмешках было больше нервозности, чем веселья.

– Байки это все, – буркнул Михей. – Бабские сказки. Бояться надо людей с ножами, а не лесных дедов с бородой из мха.

– А вот и не сказки, – возразил старый Прохор, до этого молчавший. Все повернулись к нему. Его слово имело вес, потому что он был самым старым и прошел этими дорогами не один десяток раз.

Он вынул изо рта свой вечный корень и посмотрел в огонь.

– Леший – он не злой и не добрый. Он – как сам лес. Ему дела нет до твоих денег и твоей души. Ему главное, чтобы порядок его не нарушали. Дерево зря не руби, зверя без нужды не губи, не шуми, не мусори. И тогда он тебя не тронет, а то и поможет – дорогу покажет, от зверя лютого отведет.

– А если нарушишь? – с замиранием сердца спросил Игнат.

– А если нарушишь, то пеняй на себя, – Прохор снова сунул корень в рот. – Начнет водить кругами. Будешь идти день, два, а выйдешь к тому же месту, откуда начал, пока без сил не свалишься. Может в болото завести. А может и просто напугать так, что до конца жизни заикаться будешь. Я видел одного такого. Он в лесу повстречал Лешего. Рассказывал, что вышел на поляну, а там сидит мужик ростом с сосну, а глаза, как угли, горят. После этого парень тот умом тронулся.

Пока он говорил, из глубины леса донесся странный звук. Не вой волка, не крик совы. Что-то протяжное, похожее на скрип огромного, несмазанного колеса или стон гигантского дерева. Звук был таким низким и глубоким, что, казалось, вибрировал в самой земле.

Все замерли, инстинктивно придвигаясь ближе к огню. Потап схватился за топор. Братья вытащили ножи. Даже Святко на своем возке перестал храпеть и приподнял голову.

Яромир тоже напрягся. Он не испугался. Скорее, он почувствовал любопытство и благоговение. Камень на его груди слегка потеплел, но в этом тепле не было угрозы. Это было просто знание: «Я здесь. Я наблюдаю». Он понимал, что слова Прохора – не выдумка. Это было то самое дыхание леса, о котором он думал днем. Дух этого места давал о себе знать.

Звук повторился, на этот раз ближе, и затих.

Наступила мертвая тишина.

– Ну его к черту, – прошептал Михей, его лицо блестело от пота в свете костра. – Пойду проверю посты.

Прохор молча покачал головой.

– Не дури. Сиди у огня. Не надо его злить. Он нас не тронет, если мы его не тронем.

Он встал, подошел к одной из телег, отломил кусок от хлебной лепешки и, подойдя к самой границе света и тьмы, положил его на старый замшелый пень.

– Угощайся, Хозяин, – сказал он тихо в темноту. – Не гневайся на нас, незваных гостей. Путь у нас долгий.

Он вернулся к костру и сел на свое место. И, может, это было совпадением, но после этого жуткие звуки больше не повторялись. Лес снова погрузился в свое обычное, ночное молчание.

Охранники сидели еще долго, не решаясь ложиться спать. Байка, подкрепленная таинственными звуками, произвела на них сильное впечатление.

Яромир же смотрел на пень, где лежал кусок хлеба. Он вспомнил слова Морены: «Уважай их владения». Простой кусок хлеба – и гнев невидимого хозяина сменился на милость. Это был урок. Урок, который он усвоил гораздо глубже, чем остальные. Мир был устроен сложнее, чем простое противостояние силы и слабости. И чтобы пройти по этому миру, нужно было учиться не только сражаться, но и договариваться. Даже с теми, у кого нет ни голоса, ни тела.

Глава 16.1: Песнь Тумана

На следующую ночь странные звуки не повторились. Охранники, ободренные этим, вернулись к своему обычному цинизму, посмеиваясь над вчерашним страхом. Только Прохор и Яромир оставались серьезны, зная, что молчание леса порой опаснее его крика. Их путь пролегал через низину, где дорога шла вдоль заросшей ряской и тиной речушки, источавшей тяжелый запах застоявшейся воды.

К вечеру, когда они расположились на ночлег, с реки начал подниматься густой, белый туман. Он был не похож на обычную утреннюю дымку. Этот туман был плотным, липким, он скрадывал звуки и искажал очертания предметов. Костер, который они разожгли, казался запертым в маленьком, пульсирующем пузыре света, за пределами которого начиналось молочное ничто.

– Туман-то какой, – проворчал Потап, ежась. – Как молоко. В двух шагах ничего не видать.

Яромир почувствовал неладное. Камень-оберег на его груди стал не просто теплым, а неприятно горячим, словно его терли о шерсть. Он не спускал глаз с белой пелены, что клубилась у самой кромки воды. Ему казалось, что в движении тумана есть что-то осмысленное, хищное.

И тут они услышали пение.

Оно родилось где-то в глубине тумана, со стороны реки. Это был не человеческий голос. Он был невыразимо прекрасен, высок и чист, лился, как родниковая вода, обещая неземное блаженство, покой и забвение всех земных тягот. Голос был женским, но казалось, что поют сразу несколько дев, сплетая свои голоса в единую, чарующую мелодию.

Слова были просты, как сама природа, и оттого проникали прямо в сердце, минуя разум.

(Приди, мой сокол, в белые туманы,)

(Оставь пути, тревоги и обманы.)

(Здесь нет мечей и нет холодной стали,)

(Здесь отдохнешь от скорби и печали.)

Первый куплет был направлен на их усталость, на бесконечную дорогу. Он обещал отдых. Молодой Игнат, самый неопытный из них, замер, его глаза широко раскрылись и остекленели. Он медленно начал подниматься на ноги.

Голос стал еще слаще, в нем появились нотки материнской нежности.

(Иди, мой милый, хватит слёзы прятать,)

(Тебя качать я буду, словно матерь.)

(Своей косой я осушу ресницы,)

(Пусть горе твое в тихой мгле приснится.)

Эта песнь была для Яромира. Он увидел лицо своей матери, Агнии, ее улыбку, почувствовал тепло ее рук. На мгновение он забыл все – клятву, копье, боль потери. Было лишь одно желание – пойти на этот голос, который обещал вернуть ему самое дорогое. Его воля пошатнулась.

Но мелодия изменилась снова, теперь в ней зазвенели нотки девичьего смеха и застенчивой страсти.

(Спеши, любимый, ложе из кувшинок)

(Ждет поцелуев, жарких и невинных.)

(Мы будем вместе до рассветной рани,)

(В моих объятьях боль твоя увянет.)

Один из погонщиков, молодой парень, который недавно женился, пошел в сторону реки, раскинув руки, словно для объятий.

– Марьяна… – шептал он имя своей молодой жены, оставшейся в Чернигове. – Я иду, родная…

Братья Михей и Лука, чьи мысли редко поднимались выше таверны и доступных девок, тоже встали. Их лица были расслабленными и глупо-счастливыми. Даже здоровяк Потап, чье сердце давно огрубело, качнулся, его суровое лицо смягчилось. Песня обещала каждому именно то, по чему тосковала его душа: покой, материнскую ласку, женскую нежность, забвение…

– Мавки, – прохрипел старый Прохор, в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. – Русалки болотные. Не слушайте! Заткните уши! Это смерть поет!

Но его слова тонули в чарующей мелодии. Чары уже действовали, и туман, казалось, становился плотнее, скрывая смертельную красоту своих певиц…

Яромир почувствовал, как мелодия пытается проникнуть и в его сознание. Она обещала ему конец боли. Обещала встречу с матерью, живой и здоровой. Образ ее улыбающегося лица встал перед его глазами так ярко, что он на миг потерял волю.

Но тут камень на груди обжег его, выдернув из сладкого дурмана. Боль от ожога была острой, настоящей. Она пронзила иллюзию. Яромир тряхнул головой, и образ матери растаял. Он посмотрел на реку и его камень-оберег "глаз водяного" показал ему правду.

Сквозь клочья тумана он увидел не прекрасных дев, а бледные, утопленные тела женщин с длинными, спутанными волосами цвета тины. Их глаза горели холодным, фосфорическим светом, а рты, из которых лилась чарующая мелодия, были полны мелких, острых, как у щуки, зубов. Они медленно выходили из воды, маня людей к себе, и их длинные ногти царапали мокрую землю. Их нагие тела, облепленные илом и пиявками, были раздуты от воды, но двигались с противоестественной, плавной грацией хищниц, поджидающих добычу.

– Стоять! – заорал Яромир, его голос прозвучал как раскат грома.

Он схватил горящую головню из костра и швырнул ее в сторону идущего к реке погонщика. Головня ударила его по ногам. Парень споткнулся, упал, и боль от ожога на мгновение вернула ему разум.

Яромир и Прохор, который, видимо, по-своему умел противостоять чарам, бросились к остальным. Яромир не церемонился. Он ударил Потапа кулаком по лицу. Здоровяк пошатнулся, непонимающе моргнул, и наваждение схлынуло, сменившись яростью.

– Ты что творишь, щенок?!

– Заткнись и слушай! – рявкнул в ответ Яромир. – Это не женщины! Это нечисть! Они утащат вас на дно!

В этот момент одна из мавок подошла слишком близко. Ее лицо на миг показалось из тумана, и все увидели ее истинный, жуткий облик. Михей взвизгнул от ужаса и отпрянул назад. Чары развеялись, сменившись леденящим страхом.

Мавки, поняв, что их обман раскрыт, издали согласованный, злобный шипящий звук, и их прекрасное пение сменилось жутким, пробирающим до костей визгом. Они медленно отступили обратно в туман и скрылись в воде.

Несколько минут все стояли в тишине, тяжело дыша. Спасенный погонщик рыдал, уткнувшись лицом в землю. Потап медленно провел рукой по лицу, где уже наливался синяк от удара Яромира. Он подошел к юноше.

– Ты… ты спас нам жизнь, – проговорил он глухо. – Как ты… не поддался?

Яромир коснулся камня под рубахой.

– Мое горе сильнее их песен, – холодно ответил он.

Этой ночью больше никто не спал. Они сидели спиной к спине у костра, вслушиваясь в тишину и боясь тумана, который рассеялся лишь под утро. И теперь в глазах бывалых охранников, смотрящих на Яромира, было не просто уважение. Был страх и вопрос: кто же он такой, этот мрачный юноша, которого не берут чары, что чуть не погубили их всех?

Глава 16.2: Очи Берегинь

Испытание с мавками сплотило отряд. Теперь на Яромира смотрели не как на новичка, а как на человека, обладающего непонятной, но полезной силой. Путь стал легче, но лес не отпускал их, продолжая испытывать.

На третий день дорога испортилась окончательно. Прошли дожди, и тропу размыло, превратив в сплошное месиво из грязи и воды. В одном месте колесо головной телеги глубоко увязло в яме, скрытой под огромной лужей. Попытки вытащить ее силами волов и людей ни к чему не приводили – телега села намертво.

Солнце клонилось к закату. Оставаться на ночь в таком уязвимом положении, прямо на дороге, было самоубийством. Гнев и отчаяние охватили людей. Святко рвал на себе волосы и проклинал и дорогу, и волов, и весь белый свет.

Яромир отошел в сторону от кричащих и суетящихся людей. Он чувствовал, что за ними наблюдают. Но это было не враждебное внимание Лешего или голодный интерес мавок. Камень-оберег был спокоен. Он закрыл глаза и попытался вслушаться в дыхание леса.

Ему показалось, что он видит их – не глазами, а каким-то внутренним зрением. На опушке, среди белоствольных берез, стояли три фигуры. Они были почти прозрачны, сотканы из света и листвы. Высокие, стройные женщины в длинных белых рубахах, с распущенными русыми волосами, в которые были вплетены венки из цветов. Их лица были прекрасны и безмятежны. Берегини. Хранительницы этой рощи. Они не вмешивались, лишь молча наблюдали за суетой и отчаянием людей. Они не были ни добры, ни злы. Они были просто частью этого мира, его равновесием.

«Они не помогут, – понял Яромир. – Но они и не мешают».

Он открыл глаза. Проблема была не в злой воле, а в простом невезении. Нужен был не заговор, а рычаг. Его взгляд упал на поваленную бурей неподалеку молодую, но крепкую березу.

– Хватит орать! – крикнул он, перекрывая вопли купца. – Топоры сюда! Все!

Охранники, уже привыкшие прислушиваться к нему в трудную минуту, без лишних слов взялись за дело. Под руководством Яромира они срубили упавшее дерево, очистили его от веток, превратив в огромный, длинный рычаг. Работали все вместе, слаженно, забыв о спорах. Они подвели бревно под ось застрявшей телеги, уперли его в камень, и все вместе, поднатужившись, под команду Яромира «Раз, два, взяли!», навалились на него.

С отвратительным чавканьем и скрипом колесо медленно поползло вверх из грязной жижи. Еще одно усилие – и телега выскочила на твердую землю.

Все тяжело дышали, перепачканные грязью, но довольные. Святко чуть не плакал от радости и даже пообещал всем по лишней чарке водки в Киеве.

Когда суета улеглась, Яромир снова посмотрел в сторону березовой рощи. Он никому не сказал о своем видении, но был уверен – они все еще там. Он склонил голову в знак молчаливого уважения. И ему показалось, или в шелесте листвы он услышал нечто, похожее на легкий, одобряющий смех?

В этот вечер у костра было почти весело. Люди, справившиеся с общей бедой, почувствовали себя сильнее. Но Яромир все думал о том, что увидел. Мир духов был не только враждебен. Он был разным. Были те, кто хотел убить и соблазнить. И были те, кто просто смотрел, как ты справишься сам.

Он понял, что духи леса не делятся на добрых и злых. Они – как стихии. Река может утопить, а может и напоить. Огонь может сжечь, а может и согреть. Все зависит от того, как ты себя с ними поведешь, и хватит ли у тебя сил, ума и воли, чтобы пройти их испытания. И он чувствовал, что главные испытания еще впереди.

Глава 17: Первые Тени

Лес, наконец, начал редеть. Это означало, что они приближаются к более обжитым землям и выходят из владений древних духов. Но как только ослабевала власть мистической угрозы, возрастала угроза вполне реальная и человеческая. Все в караване это знали. Разбойники, в отличие от леших, не боялись ни полян, ни близости деревень. Наоборот, они предпочитали нападать там, где пути отхода были короче, а добычу можно было быстрее сбыть.

Напряжение в отряде снова сменило свою природу. Оно перестало быть суеверным и тягучим, а стало острым, пружинистым. Охранники перестали озираться на тени под деревьями, а начали всматриваться в каждый овраг и густой кустарник у дороги. Разговоры смолкли, каждый был погружен в себя, прислушиваясь к лесу уже не ушами, а нутром.

Нападение произошло на закате, в самый предательский час, когда длинные тени искажают расстояния, а садящееся солнце слепит глаза. Они проезжали по низине, где дорога делала резкий изгиб вокруг заросшего ольхой холма. Идеальное место для засады.

Первым знаком беды стал не крик, а короткий, пронзительный свист, и один из передних волов захрипел и повалился на бок, его бок топорщился арбалетным болтом. Головная телега встала, перегородив дорогу. Почти сразу же с холма, с дикими, гортанными воплями, посыпались люди.

Это были не воины. Лесные разбойники, "волки", как их называл Потап. Оборванные, заросшие, в рваных кожаных рубахах и звериных шкурах. Их оружием были дубины, старые топоры и самодельные копья. Но в их глазах горел голод и отчаянная решимость. Их было человек десять – не больше, но их внезапность и ярость давали им преимущество.

Все смешалось в хаосе. Купец Святко с визгом забился под свой возок. Погонщики в панике пытались удержать напуганных волов. А охранники, мгновенно сбросив с себя сонливость, образовали вокруг центральных телег нечто вроде оборонительного круга.

– К бою! Держать строй! – ревел Потап, выставляя перед собой массивный круглый щит и сжимая в руке тяжелый топор.

Яромир не стал ждать команд. В тот момент, как первый разбойник выскочил на дорогу, он уже был на ногах, стоя на своей телеге. Это давало ему преимущество в высоте. В его действиях не было ни паники, ни сомнений. Весь тот гнев, вся та боль, которую он так долго сдерживал и оттачивал, наконец, нашли выход. Но это была не слепая ярость, как на тренировочном поле. Это была холодная, сфокусированная энергия.

Двое разбойников бросились к его телеге. Один, размахивая дубиной, попытался запрыгнуть на колесо. Яромир не стал бить его копьем. Он сделал короткий, резкий выпад древком, точно в грудь. Разбойник не ожидал такого быстрого и точного удара. Он крякнул, потерял равновесие и свалился обратно на землю, прямо под ноги своему товарищу.

Второй, вооруженный коротким ржавым мечом, воспользовался этой заминкой. Он замахнулся, целясь Яромиру в ноги. Но Яромир уже двигался. Он сделал шаг назад, уходя с линии атаки, и в то же мгновение нанес удар копьем. Сверху вниз.

Отцовское копье, выкованное для того, чтобы пробивать степняцкие доспехи, с ужасающей легкостью вошло разбойнику в плечо, у самого основания шеи. Лезвие пробило кожу, мышцы и кость. Раздался тошнотворный влажный хруст. Глаза нападавшего широко раскрылись от боли и удивления. Он выронил меч и схватился за древко, пытаясь вытащить его.

Яромир не дал ему этого шанса. Он не стал выдергивать копье. Вместо этого он с силой нажал на него, используя вес своего тела и преимущество в высоте. Разбойник рухнул на колени, а потом и вовсе повалился на бок, захлебываясь кровью. Его тело несколько раз судорожно дернулось и затихло.

Жестокость и эффективность этого первого убийства были абсолютны. Оно произошло за несколько секунд, без единого лишнего движения. Яромир выдернул свое копье из мертвого тела, и его лезвие было мокрым и темно-красным. Он не почувствовал ни ужаса, ни отвращения, ни триумфа. Лишь ледяное спокойствие. Это была работа. Грязная, необходимая работа.

Остальные охранники тоже бились яростно. Потап своим топором проломил череп одному из нападавших. Братья Михей и Лука действовали слаженно, как пара волков, прикрывая друг друга и нанося быстрые, колющие удары ножами. Старый Прохор, не вступая в ближний бой, метал короткие дротики с удивительной меткостью.

Но именно действия Яромира переломили ход боя. Разбойники, видевшие, как быстро и беспощадно он расправился с двумя их товарищами, инстинктивно начали его избегать. Образовалась брешь в их атаке.

Потап, заметив это, взревел:

– Вперед! Дави их!

Это был поворотный момент. Защищающиеся перешли в наступление. Разбойники, потеряв элемент внезапности и нескольких своих бойцов, дрогнули. Их ярость сменилась страхом. Поняв, что легкой добычи не будет, они бросились бежать, унося с собой раненых и растворяясь в вечернем лесу так же быстро, как и появились.

Бой продлился не более пяти минут. Когда все стихло, на дороге остались лежать трое убитых бандитов и подстреленный вол. У охранников – лишь несколько царапин и синяков.

Тяжело дыша, они собрались вместе. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила усталость.

Потап подошел к трупу разбойника, убитого Яромиром. Он пнул его ногой, посмотрел на страшную рану, а потом перевел взгляд на юношу, который молча вытирал свое копье пучком травы.

Взгляды других охранников тоже были прикованы к нему. Они видели его в деле. Они видели холодную, смертоносную эффективность, которой не ожидали от молчаливого парня. Он не просто умел держать оружие. Он был рожден с ним в руках.

Потап подошел к Яромиру и тяжело хлопнул его по плечу.

– Ты хорошо бился, парень. Очень хорошо, – сказал он, и в его голосе прозвучало неприкрытое уважение. Он кивнул на убитого разбойника. – Я видел, как ты его… Быстро. Чисто. Без суеты.

Михей и Лука молча кивнули в знак согласия. Старый Прохор коротко хмыкнул, что по его меркам было высшей похвалой.

Яромир ничего не ответил. Он просто встретился с ними взглядом. И они поняли, что этот юноша не просто занял свое место в их рядах. Он доказал, что его цена – не половина, а, возможно, гораздо больше, чем у любого из них.

В эту ночь разговоры у костра были другими. Никто больше не подшучивал над Яромиром. Его молчание теперь воспринималось не как робость, а как признак силы. Он прошел свое первое боевое крещение. И кровь на отцовском копье смыла с него последние остатки мальчишества.

Глава 18: Деревня на Пути

Через день пути, когда густые Брянские леса окончательно отступили, уступив место полям и редким рощам, караван вышел к небольшой деревне. Она называлась Залесье и была типичным поселением на торговом пути: полсотни почерневших от времени изб, огороженных шатким частоколом, маленькая деревянная церквушка, построенная еще во времена Ольги, и обязательная корчма у дороги, служившая одновременно и постоялым двором, и местом сбора всех новостей.

Для Святко это была запланированная остановка. Ему нужно было пополнить запасы провизии, дать отдохнуть волам и, самое главное, сторговать часть своего товара местному старосте в обмен на свежие припасы и свежие слухи о состоянии дороги впереди.

Как только караван втянулся на главную улицу, он сразу стал центром внимания. Из домов высыпали люди. Женщины в простых домотканых сарафанах, босоногие, чумазые дети, которые с опасливым любопытством глазели на охранников, и несколько бородатых мужиков в лаптях, с топорами за поясами. Жизнь в таких деревнях была однообразна, и прибытие каравана было сродни большому празднику.

Яромир спрыгнул с телеги. После замкнутого пространства леса и постоянного напряжения последних дней, вид мирной жизни был для него непривычен и странен. Он смотрел на лица людей – уставшие, обветренные, но в большинстве своем спокойные. Видел, как мать отчитывает своего убежавшего со двора сына, как двое мужиков чинят покосившуюся крышу, как девушки у колодца смеются, обсуждая что-то свое.

Это была простая, незамысловатая жизнь, построенная вокруг смены времен года, урожая и страха перед Богом и княжеским наместником. Эта жизнь была так не похожа на его собственную, полную метаний, скорби и сражений с незримыми тварями и вполне реальными разбойниками. На мгновение он почувствовал укол чего-то, похожего на зависть. Просто жить, просто работать на земле, растить детей, стареть и умирать в своей постели… Он был лишен этой простой роскоши.

Святко, оставив охрану присматривать за товаром, направился с парой помощников к дому старосты для торга. А Потап, получив от купца несколько монет, повел своих людей в корчму.

– Пошли, парни, промочим горло! – зычно объявил он. – И ты, Яромир, тоже идешь. После вчерашнего я угощаю.

Яромир колебался. Ему не хотелось ни пить, ни разговаривать. Но он понимал, что отказ будет воспринят как неуважение. К тому же, корчма была лучшим местом, чтобы послушать, о чем говорят люди. Он молча кивнул и пошел за остальными.

Корчма была темной, натопленной, пахнущей кислым пивом, потом и дымом. За грубо сколоченными столами сидело несколько местных мужиков, лениво цедивших пиво из глиняных кружек. Хозяин, полный, краснолицый дядька, радушно приветствовал охранников, понимая, что сегодня будет хорошая выручка.

Потап заказал всем по кружке пива и жареной свинины. Яромир сел в углу, поставив копье у стены, и больше слушал, чем участвовал в общем разговоре. Его товарищи, расслабившись после недавней стычки, громко хвастались своей победой, преувеличивая и количество разбойников, и свою собственную храбрость. Местные слушали с уважением и толикой зависти.

– А как у вас тут, тихо? – спросил Потап у хозяина корчмы, когда тот принес заказ. – Зверье не шалит? Лихие люди не заглядывают?

Хозяин вытер руки о грязный фартук и вздохнул.

– С лихими-то вы сами вчера повстречались, слыхал я уже, – кивнул он. – Слава богам, что вы их потрепали, а то они и к нам начали заглядывать, скотину со дворов таскать. А вот что до зверья… не зверье нас нынче тревожит.

Он понизил голос, и местные мужики за столами тоже придвинулись ближе, тема была, очевидно, наболевшей.

– Нечисть у нас завелась. На Гнилых Топях, что к востоку от деревни.

– Кикиморы, что ли? – усмехнулся Михей.

– Кабы кикиморы! – отмахнулся хозяин. – Хуже. Говорят, какая-то тварь болотная проснулась. То ли от дождей обильных, то ли час ее пришел. Двое наших охотников туда пошли за утками да и сгинули. Не вернулись. А пастушок, что коз у края топей пас, прибежал бледный, как полотно, и заикается до сих пор. Бормочет про глаза, что из воды на него смотрели, большие, как плошки, и немигающие.

– Может, щука-переросток? – скептически заметил Лука.

– Какая щука! – вмешался один из местных мужиков, стукнув кружкой по столу. – После этого у нас из колодцев вода вонять тиной стала, а по ночам из домов пропадать молоко и хлеб стали. Прямо со стола! Словно кто-то невидимый заходит и берет. Староста наш ходил к ведуну в соседнее село, тот сказал, что это Болотник шалит. Силы набрался, из своих топей вылезать стал, людям пакостить. Сказал, откуп ему нужен. Хороший откуп. А то и до худа недалеко – начнет скотину в болото утаскивать, а то и детей.

Яромир слушал внимательно. Его палец бессознательно коснулся камня-оберега под рубахой. Он чувствовал отголоски этой истории, отголоски той самой изнанки мира, о которой говорила Морена. Это была не его битва, не его деревня, но каждая такая история была крупицей знания. Он запоминал, складывая в копилку своего мрачного опыта. Он видел, как страх перед неведомым объединял этих людей, делая их уязвимыми.

Его товарищи, выпив пива, лишь посмеивались над "деревенскими суевериями". Для них существовала лишь одна нечисть – человек с ножом. Но Яромир уже знал, что мир гораздо сложнее.

Когда они вышли из корчмы, сытые и охмелевшие, Яромир задержался у порога, глядя на восток, туда, где за полями темнели Гнилые Топи. Он не чувствовал там той древней силы, что была в Брянском лесу. Он чувствовал нечто иное. Мелкую, пакостную, голодную сущность, которая вышла за пределы своих владений.

Эта остановка, этот короткий миг мира, показал ему еще одну сторону жизни. Люди здесь боялись не разбойников – с теми все было понятно, враг был виден. Они боялись того, что шепчет в камышах и смотрит из темной воды. И против этого врага меч и копье были бессильны. Против него нужно было нечто другое – знание или жертва. И Яромир подумал, что его собственный путь – это тоже своего рода откуп, жертва, которую он приносит неведомым силам в надежде на спасение.

Глава 18.1: В объятиях леса

Вечером того же дня, когда охранники отдыхали после сытного обеда, а Святко пересчитывал свою выручку, к костру караванщиков подошел староста Залесья. Это был высокий, сухой старик по имени Родион, с окладистой седой бородой и печальными, выцветшими глазами. Он не пришел с жалобами или просьбами. Он пришел с горем.

– Беда у нас, люди добрые, – сказал он, обращаясь ко всем, но его взгляд почему-то остановился на Яромире. Возможно, слух о том, кто именно остановил разбойников, уже дошел до него, а может, он просто почувствовал в этом юноше иную силу. – Еще одна беда, помимо той, что на болотах.

Все притихли. Святко недовольно выглянул из своей телеги. Любые беды в деревне могли означать задержку для его каравана.

– Двое наших пропали, – продолжил староста. – Молодые. Милана, дочь кузнеца, да Ярило, сын охотника. Любили друг друга, с весны хотели свадьбу играть. А вчера к вечеру ушли в рощу, что к северу от деревни. По ягоды, сказали. И не вернулись.

– Может, заблудились? Или в другую деревню сбежали, свадьбы не дожидаясь? – предположил Потап.

Староста горько покачал головой.

– Не тот лес, чтобы заблудиться, мы его как свои пять пальцев знаем. А чтобы сбежать… не такие они. Да и Ярило парень смышленый, в лесу вырос. Не мог он просто так пропасть. Искали мы сегодня дотемна, кричали, звали – тишина. Словно их и не было.

В его словах было столько безнадежной тоски, что даже циничные охранники посерьезнели. Потерять двух молодых, полных жизни людей для маленькой деревни было настоящей трагедией.

Яромир слушал, и что-то в рассказе старосты зацепило его. Роща к северу. Он вспомнил, как днем смотрел в ту сторону. Березовая роща. Красивая, светлая. Он почувствовал тогда чье-то присутствие, но оно не было злым. Оно было… иным.

– Я схожу, посмотрю, – сказал Яромир, поднимаясь.

Все уставились на него. Святко высунулся из телеги.

– Ты с ума сошел? Мне за твою голову перед воеводой отвечать! Ночь на дворе, а ты в лес собрался! Мне завтра в дорогу!

– До завтра я вернусь, – спокойно ответил Яромир. – Сидя здесь, мы им все равно не поможем. А у меня глаз наметанный. Может, увижу то, что вы проглядели.

Потап и Прохор переглянулись. Они уже видели, на что способен этот парень, и не стали спорить. Староста посмотрел на Яромира с проблеском надежды в глазах.

– Если найдешь хоть что-то, хоть какую-то весть, деревня тебя не забудет.

Яромир кивнул, взял свое копье и, не сказав больше ни слова, шагнул прочь из круга света, растворившись в ночной темноте.

Он шел не спеша, доверяясь не столько зрению, сколько внутренним ощущениям. Камень-оберег на его груди был спокоен, лишь слегка вибрировал, отзываясь на близость мира духов. Когда он вошел под сень березовой рощи, воздух вокруг него, казалось, стал плотнее и зазвенел тишиной.

Лунный свет, пробиваясь сквозь белые стволы, создавал причудливую игру света и тени. Было тихо, но это была не мертвая тишина, а тишина, полная жизни. Яромир чувствовал это. Он не искал следы на земле, он искал… отголоски.

Пройдя вглубь рощи, он заметил на ветке орешника клочок яркой ткани. Красный лоскут от женского сарафана. Он зацепился, когда кто-то поспешно проходил мимо. Яромир снял его. Ткань была холодной и влажной. Он пошел дальше в том же направлении и вскоре наткнулся на брошенное лукошко с рассыпанными по земле ягодами.

А потом он увидел его.

На краю небольшой поляны, где лунный свет был особенно ярок, он увидел пруд, которого не было ни на одной карте. Пруд с водой такой чистой и прозрачной, что в ней, как в зеркале, отражались звезды. Вокруг пруда росли диковинные, светящиеся в темноте цветы. И он снова ощутил их – присутствие Берегинь. Хранительниц этого места.

У самой кромки воды он увидел и тех, кого искал.

Девушка, Милана, стояла в длинной белой рубахе, ее волосы были распущены, и она медленно вплетала в них светящиеся цветы, напевая тихую, неземную мелодию. Ее лицо было безмятежным и прекрасным, но в ее глазах не было ничего человеческого – лишь спокойствие лунного света. Она стала одной из них, младшей сестрой, прислужницей вечных духов этой рощи. Она пела, глядя на неподвижную гладь воды, и ее песня была одновременно и колыбельной, и прощанием, и вечной клятвой.

(Спи, мой любимый, в колыбели звездной,)

(Пусть сон твой будет тих и безмятежен.)

(Над гладью водной я венок сплетаю,)

(Я рядом, милый. Я не покидаю.)

Ее голос был лишен человеческой печали, но полон сверхъестественной нежности. Он был чист, как вода в пруду, и прохладен, как лунный свет.

(Не плачь о солнце, что горит и слепит,)

(Луна-сестрица нежною нас лепит.)

(Твои ресницы – сонные кувшинки,)

(Твоя душа – прозрачней тонкой льдинки.)

И тут Яромир, ведомый своим камнем-оберегом, посмотрел в воду. В кристальной толще, на самом дне, он увидел фигуру юноши, Ярило. Он лежал, словно спал, его руки были скрещены на груди, а открытые глаза смотрели вверх, на звезды, но ничего не видели. Его тело не гнило, его не трогала тина. Он стал хранителем пруда, вечным стражем, уснувшим в его холодных объятиях.

А песня Миланы продолжалась, убаюкивая его вечный сон.

(Ни боль, ни старость нас теперь не тронут,)

(Лишь наши тени в тишине утонут.)

(Я буду петь, пока стоят березы,)

(А ты – хранить мои немые слезы.)

(Спи, мой хороший… спи, моя отрада…)

(Навеки вместе. Большего не надо.)

Последние слова растворились в шелесте листвы. Яромир стоял в тени и смотрел на эту картину – прекрасную и ужасную в своей сути. Он понял, что здесь произошло. Они не заблудились. Их не убили. Они сами выбрали свою судьбу. Лес позвал их, предложил вечность и красоту взамен короткой человеческой жизни, и они согласились. Девушка обрела бессмертие духа и голоса, а парень – бессмертие тела, став стражем. Цена, уплаченная за любовь, выходящую за пределы мира людей.

Камень на его груди показал ему эту истину так ясно, словно он читал открытую книгу. Он знал, что вмешиваться нельзя…

Яромир стоял в тени и смотрел на эту картину – прекрасную и ужасную в своей сути. Он понял, что здесь произошло. Они не заблудились. Их не убили. Они сами выбрали свою судьбу. Лес позвал их, предложил вечность и красоту взамен короткой человеческой жизни, и они согласились. Девушка обрела бессмертие духа, а парень – бессмертие тела, став стражем. Цена, уплаченная за любовь, выходящую за пределы мира людей.

Камень на его груди показал ему эту истину так ясно, словно он читал открытую книгу. Он знал, что вмешиваться нельзя. Он не мог ни спасти их, ни вернуть. Их больше не существовало в мире живых.

Постояв еще немного, он молча развернулся и пошел обратно.

Он вернулся к костру далеко за полночь. Все ждали его, не ложась спать.

– Ну что? – спросил староста, вскакивая ему навстречу.

Яромир посмотрел в его полные надежды глаза, и ему стало тяжело. Как объяснить этому старику то, что он видел?

– Я нашел место, где они были, – сказал он медленно, подбирая слова. – Нашел ее платок и брошенное лукошко. Дальше их следы теряются у маленького пруда в самой чаще рощи.

Он сделал паузу.

– Их больше нет, – тихо сказал он. – Не ищите их. Они не вернутся.

– Звери? Разбойники? – выдохнул староста.

Яромир покачал головой.

– Нет. Лес забрал их. Девушка теперь служит его духам-хранительницам. А парень… он стал стражем того места. Они вместе, но не в нашем мире. Их воля была на это. Не тревожьте ту рощу, и они не причинят вам зла.

Наступила тишина. Охранники смотрели на Яромира с суеверным ужасом. Староста побледнел, но, казалось, понял его. Такие истории, пусть и редко, но случались. Истории о тех, кого "увел" лес.

– Значит, такова их судьба, – прошептал он, и слезы покатились по его морщинистым щекам. Но это были уже не слезы отчаяния, а слезы смирения. Утрата была страшной, но знание, пусть и горькое, было лучше неизвестности.

Староста низко поклонился Яромиру.

– Спасибо тебе, добрый человек. Ты принес нам горькую, но правду. И избавил от ложных надежд.

В ту ночь Яромир долго не мог уснуть. Он думал о молодой паре. Они выбрали свою вечность, заплатив за нее человеческой жизнью. Он же, наоборот, отчаянно цеплялся за человеческую жизнь, готовясь заплатить за нее чем-то большим – своей душой, своим будущим, своим местом в мире.

И он не знал, чей выбор был правильнее. И чей путь в итоге окажется страшнее.

Глава 19: Сонное Зелье

Через несколько дней пути, оставив позади Залесье с его печальными тайнами, караван добрался до придорожной корчмы, носившей незатейливое название "Перепутье". Она стояла на развилке дорог, одна из которых вела дальше на Киев, а другая уходила в сторону, к Любечу. Место было бойкое, и корчма, казалось, процветала. Это был большой, крепкий сруб с обширным двором для телег и конюшней.

Караванщики, уставшие от походной еды и сна под открытым небом, радовались перспективе горячей похлебки и крыши над головой. Даже Святко расщедрился и выделил деньги на ночлег и ужин для всего отряда.

Хозяин корчмы, человек по имени Радислав, встретил их с преувеличенной, подобострастной любезностью. Он был худым, вертлявым, с бегающими глазками и вечно влажными ладонями. Он суетился, расхваливал свое пиво и обещал "царский ужин" для "дорогих гостей".

Яромир, войдя внутрь, сразу почувствовал неладное. Камень-оберег на его груди не был горячим, как при встрече с мавками, но неприятно холодил кожу, посылая сигнал тихой, подспудной тревоги. Сам хозяин вызывал у него инстинктивное отвращение. Его улыбка была фальшивой, а в глазах пряталась хитрость. Он был похож на хорька, который прикидывается ручным зверьком.

Охранники, однако, не заметили ничего необычного. Они были рады отдыху. Устав от воды и разбавленного меда, они с нетерпением ждали обещанного пива.

– Давай, хозяин, неси своего хваленого пива, да побольше! – зычно скомандовал Потап, усаживаясь за большой стол в центре зала.

Радислав тут же принес несколько огромных глиняных кувшинов, от которых шел густой хмельной дух, и принялся разливать пенный напиток по кружкам.

– Угощайтесь, воины! Для вас, защитников, не жалко! За счет заведения, в знак уважения!

Этот жест невиданной щедрости вызвал у охранников бурный восторг. Они, недолго думая, принялись осушать кружки, нахваливая вкус пива.

– Доброе пиво, не соврал, шельмец! – одобрительно крякнул Потап.

Яромир тоже сел за стол, но когда хозяин протянул ему кружку, он покачал головой.

– Я не пью пиво. Воды, если можно.

Радислав на миг смешался, его улыбка дрогнула.

– Как же так, добрый воин? Такое пиво не пьешь! Обижаешь.

– Не пью, – твердо повторил Яромир. Его спокойный, прямой взгляд заставил хозяина отступить.

– Ну, как знаешь. Воды так воды, – пробормотал он и принес кувшин с водой.

Его товарищи по охране по-доброму посмеялись над ним.

– Эх, Яромир, зря ты так. Смотри, как бы не просох, – поддел его Михей.

– Он у нас святой, не пьет, не гуляет, только копье свое точит, – добавил Лука.

Яромир не обращал на них внимания. Он пил воду и наблюдал. Он видел, как быстро хмелеют его товарищи. Даже здоровяк Потап, который мог выпить ведро и не пошатнуться, уже после второй кружки начал лыка не вязать. Его язык заплетался, а смех стал глупым и громким. Молодой Игнат и вовсе уткнулся лицом в стол и тихо засопел.

«Что-то не так, – подумал Яромир. – Это не обычный хмель. Слишком быстро. Слишком сильно».

Он вспомнил слова братьев про сон-траву. Он посмотрел на хозяина. Тот суетился у стойки, но время от времени бросал на охранников быстрые, вороватые взгляды, а затем выглядывал на улицу, словно кого-то ждал.

Яромиру все стало ясно. Это была ловушка.

Он решил не поднимать панику. Если он сейчас закричит, его пьяные товарищи могут и не понять, а хозяин успеет предупредить своих сообщников. Нужно было действовать тихо.

Он сделал вид, что тоже устал, и, оперевшись на стену, прикрыл глаза. Но он не спал. Сквозь ресницы он следил за каждым движением в зале.

Прошло около часа. Почти все охранники, кроме старого Прохора, который выпил всего полкружки и теперь дремал, уткнувшись в бороду, спали мертвецким сном. Святко и погонщики, ужинавшие отдельно и пившие обычную медовуху, уже давно разошлись по своим комнатам на постоялом дворе.

И тогда хозяин подал знак. Он подошел к двери и трижды тихо кашлянул.

Почти сразу же дверь в корчму бесшумно отворилась. Внутрь, стараясь не шуметь, вошли пятеро. Это были те самые "лихие люди", о которых он слышал в деревне. Мрачные, бритые наголо мужики с лицами, на которых застыло выражение тупой жестокости. Вооружены они были короткими мечами и тяжелыми дубинками. Их предводитель, здоровенный детина со шрамом через все лицо, кивнул хозяину.

– Все спят? – прошептал он.

– Как мертвые, – с угодливой улыбкой ответил Радислав. – Только один молодой не пил, но он, кажется, тоже спит. А вон тот старик дремлет.

– Хорошо. Ты бери этих двоих, а мы пока делом займемся, – скомандовал атаман.

Хозяин и один из бандитов с ножами наголо направились к углу, где сидел Яромир и дремал Прохор. Они шли тихо, как кошки, уверенные в своей безнаказанности.

Яромир ждал до последнего момента. Когда рука хозяина с занесенным ножом была уже в шаге от него, он взорвался действием.

Он не встал. Он ударил ногой по ножке стола. Стол с грохотом перевернулся, полетели кружки и остатки еды. Этот грохот был оглушительным в ночной тишине. Прохор мгновенно проснулся, его рука метнулась к ножу на поясе. Хозяин и бандит отшатнулись от неожиданности.

В это же мгновение Яромир, как пружина, распрямился и ударил. Не копьем – оно стояло у стены. Он ударил кулаком. Прямо в переносицу второму бандиту. Хрустнула кость. Разбойник взвыл, зажимая лицо, из которого хлынула кровь.

– Тревога! – что есть мочи заорал Яромир.

Атаман и его люди опешили лишь на секунду.

– Взять его! – прорычал он.

Но Яромир уже не стоял на месте. Он схватил со стола тяжелый глиняный кувшин и швырнул его в голову ближайшему нападавшему. Затем, увернувшись от замаха дубиной, он откатился в сторону, к стене, где стояло его копье.

Старый Прохор, хоть и был сонный, но не растерялся. Он метнул свой нож, и тот вонзился в бедро одного из бандитов.

Грохот, крики Яромира и вопли раненых разбудили даже пьяных охранников. Потап, качаясь, поднял свою тяжелую голову. Лука и Михей пытались понять, что происходит.

– Подъём! Нападение! – ревел Яромир, уже с копьем в руках, удерживая на расстоянии двоих разбойников.

На шум из комнат начали выскакивать погонщики и сам Святко, бледный как смерть. Увидев вооруженных бандитов, он завизжал и спрятался за дверь.

Ловушка провалилась. Вместо того чтобы тихо перерезать спящих и ограбить караван, бандиты столкнулись с яростным сопротивлением. Атаман, видя, что дело принимает дурной оборот, и слыша, как остальные охранники, приходя в себя, хватаются за оружие, принял единственное верное решение.

– Уходим! – рявкнул он.

Они бросились к двери. Хозяин корчмы, Радислав, поняв, что ему грозит, метнулся было за ними, но Потап, уже пришедший в себя и разъяренный, как медведь-шатун, преградил ему дорогу. Одним ударом своего огромного кулака он отправил предателя на пол.

Когда все было кончено, в корчме царил разгром. Посреди зала корчился раненый бандит, которому Прохор перерезал сухожилия, чтобы не сбежал, и лежал без сознания хозяин корчмы. Охранники, все еще пьяные и злые, медленно приходили в себя, осознавая, что были в шаге от смерти.

Они все смотрели на Яромира. На единственного, кто не пил. На единственного, кто был готов. Он стоял посреди этого хаоса, сжимая в руках отцовское копье. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь.

– Спасибо, парень, – прохрипел Потап, качая головой. – Второй раз ты нас из дерьма вытаскиваешь. Если бы не ты… резали бы нас, как свиней.

Яромир ничего не ответил. Он просто смотрел на спящего Игната и думал о том, что самый опасный яд – это не сон-трава, а беспечность и глупость. И от них не спасет ни один оберег.

Глава 20: Последствия в "Перепутье"

Когда грохот боя утих, на смену ему пришла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь стонами раненого разбойника и испуганным храпом купца Святко, который умудрился заснуть от пережитого страха. Охранники, чья кровь все еще была полна и дурманного пива, и адреналина, медленно обводили глазами поле недавней битвы. Перевернутые столы, разбросанная еда, лужи пива и крови на полу.

Потап первым нарушил молчание. Он подошел к хозяину корчмы, Радиславу, который все еще лежал без сознания, и грубо пнул его в бок.

– Ну что, гнида, доигрался? – прорычал он. – Поить нас вздумал?

Он обернулся к остальным, его лицо было мрачным от злости и стыда.

– Дураки мы. Как щенки последние, повелись на дармовую выпивку.

Все молчали, чувствуя свою вину. Особенно стыдно было молодым Михею и Луке, которые еще недавно смеялись над трезвостью Яромира. Теперь они смотрели на него с нескрываемым благоговением и страхом.

– Что с этими делать? – спросил Прохор, кивнув на хозяина и стонущего разбойника, который пытался вытащить нож из своего бедра.

Яромир подошел к пленнику, наступил ему на раненую ногу, заставив взвыть от боли, и выдернул нож.

– Говори, – холодно приказал он. – Сколько вас было всего? Где ваш лагерь?

Разбойник, корчась от боли, лишь скалился и бормотал проклятия. Яромир без лишних слов приставил острие отцовского копья к его горлу.

– Я не буду повторять.

Видя ледяное спокойствие в глазах юноши, разбойник понял, что это не пустая угроза.

– Десять… нас было десять, – прохрипел он. – Остальные в лесу, на старой заимке у Черного ручья. Ждут нас… Ждали.

– Хорошо, – сказал Яромир. Этой информации было достаточно.

Тем временем от шума проснулись и остальные постояльцы корчмы – несколько купцов, ехавших из Любеча, и пара бродячих ремесленников. Узнав, что произошло, они с ужасом и благодарностью смотрели на отряд охранников. Стало ясно, что ловушка предназначалась не только для каравана Святко, а для всех, кто имел несчастье остановиться здесь на ночлег.

– Его надо повесить, – сказал Потап, указывая на Радислава, который начал приходить в себя. – Прямо на воротах его же корчмы. Другим в назидание.

Идея нашла горячую поддержку. Это был жестокий, но справедливый закон дороги. Предательство хозяина корчмы считалось одним из самых гнусных преступлений.

Яромир не стал вмешиваться. Он отошел в сторону и начал спокойно приводить свое оружие в порядок, вытирая с него кровь. Это был не его суд. Его дело было сделано. Он спас караван – и самого себя.

С рассветом над "Перепутьем" совершился скорый и суровый суд. Хозяина корчмы выволокли на улицу, и Потап с другими купцами перекинули веревку через перекладину ворот. Радислав плакал, молил о пощаде, клялся, что его заставили. Но ему никто не верил. Несколько минут спустя его тело уже безжизненно качалось на ветру, служа мрачным предостережением всем будущим путникам.

Второго разбойника решили не убивать. По общему согласию, его оставили привязанным к столбу, покалеченного, но живого. Святко, проснувшийся и узнавший обо всех подробностях, первым делом бросился проверять свой товар. Убедившись, что все цело, он подобрел и даже выдал Яромиру премию – три серебряные монеты, что для него было верхом щедрости.

– Ты спас мой товар, парень, – сказал он, стараясь не смотреть Яромиру в глаза. – Ты… ты хороший охранник.

Эта похвала от человека, которого Яромир презирал, не значила для него ничего. Гораздо важнее было то, как изменилось к нему отношение его товарищей.

Когда караван готовился снова тронуться в путь, к нему подошел Потап.

– Послушай, Яромир, – сказал он, и в его голосе не было и тени прежней насмешки. – Ты пойдешь не впереди и не сзади. Ты пойдешь с нами, в середине. У самого ценного воза, где едет купец. Так будет… правильнее.

Это было высшее признание. Его переводили из простых дозорных в личную гвардию купца, на самое ответственное место.

– И вот еще что, – добавил Потап, протягивая ему свою личную флягу с чистой родниковой водой. – Мы тут поговорили… никто из нас больше пить в дороге не будет. До самого Киева. Хватит с нас приключений. Будем пить воду. Вместе с тобой.

Яромир посмотрел на протянутую флягу, потом в глаза Потапа и молча кивнул, принимая ее. Это был негласный договор. Он стал не просто равным. В каком-то смысле, он стал их совестью, их талисманом, их напоминанием о том, что на дороге важна не только сила, но и трезвая голова.

Караван тронулся. Оставляя позади корчму с ее страшным трофеем на воротах, они двинулись дальше, к Киеву. Отряд стал другим. Более молчаливым, более сплоченным. Исчезли пустые бравады и хвастовство. Осталась лишь работа, дорога и молчаливое уважение к парню с отцовским копьем, который уже дважды спас их жизни, не произнеся при этом ни одного лишнего слова. Путь к Киеву лежал через последние участки опасных земель, но теперь Яромир знал – его спина прикрыта. Не потому, что ему платили, а потому, что он это заслужил.

Глава 21: Златые Врата Киева

Путь от "Перепутья" до Киева был уже иным. Леса расступались, уступая место полям, засеянным озимыми, и небольшим, зажиточным деревням. Дорога становилась шире, все чаще попадались навстречу другие путники: паломники, бредущие к святыням, мелкие торговцы с навьюченными ослами, княжеские гонцы на взмыленных лошадях. В воздухе появилась едва уловимая вибрация, низкий, далекий гул, предвещающий близость чего-то огромного.

– Ну, молодец, дошли, – пробасил Потап, хлопнув Яромира по плечу. – Смотри, не потеряйся в этом муравейнике. Киев дураков не любит.

Но никакие слова не могли подготовить Яромира к тому, что он увидел.

Сперва на холме показались сторожевые вышки. Затем – земляные валы, такие высокие и массивные, что казались делом рук не людей, а великанов. Валы были увенчаны мощным дубовым частоколом, над которым виднелись крыши домов. Это было не просто укрепление. Это была искусственная гора, созданная, чтобы устрашать и вызывать трепет. Чернигов, который еще недавно казался Яромиру центром мира, теперь в его воспоминаниях сжался до размеров тихого, провинциального городка.

А потом они подъехали к ним. К Златым Вратам.

Яромир слышал о них в сказаниях, но реальность превзошла все легенды. Это была не просто дыра в стене. Монументальная каменная башня, увенчанная небольшой церковкой, сверкающей на солнце позолоченным куполом. Сами ворота, окованные начищенными до блеска медными листами, горели в утренних лучах, словно были отлиты из чистого золота. Они казались не входом в город, а порталом в иной, сказочный мир – мир неземной силы и несметного богатства.

Когда створки ворот медленно, со скрипом, открылись, пропуская их караван, Яромира накрыла лавина звуков, запахов и образов.

Если снаружи был гул, то внутри царил рев. Тысячеголосый, непрекращающийся шум человеческого моря. Скрип сотен телег, ржание сотен коней, крики зазывал, перебранка возниц, стук молотков из ремесленных рядов, и над всем этим – многоязычный гомон. Яромир, привыкший к родному говору, вдруг различил резкую, гортанную речь варягов, мелодичную и быструю греческую, отрывистую немецкую, шипящую хазарскую. Весь мир, казалось, собрался здесь, чтобы говорить одновременно.

Взгляд его метался, не в силах сфокусироваться на чем-то одном. Он видел то, чего никогда не видел в жизни. Рослые варяги в блестящих шлемах с наносниками, которые смотрели на потных и пыльных охранников Святко с ленивым презрением. Сухопарые греческие купцы в ярких шелковых одеждах, что-то быстро обсуждающие с хитроглазыми армянами. Процессия богато одетых бояр, проезжающая верхом в сопровождении гридней. Толпы нищих и калек, просящих милостыню у стен церквей, которые поражали воображение.

Церкви. Яромир вырос в мире дерева. Даже княжеские терема в Чернигове были деревянными. А здесь над улицами возвышались каменные исполины. Десятинная церковь, видневшаяся на холме, казалась не построенной, а выросшей из самой земли, подавляя своей мощью и величием.

Товары, сваленные горами в торговых рядах, слепили глаза. Персидские ковры, яркие, как оперение жар-птицы. Горы заморских тканей – от тончайшего византийского шелка до тяжелого фландрского сукна. Оружие, какого он не видел даже в княжеской оружейне: франкские мечи с искусной гравировкой, легкие арабские сабли, инкрустированные серебром. Воздух был густо пропитан незнакомыми, дурманящими запахами – терпкими ароматами неведомых пряностей, сладким дымом благовоний, смешивающимися с привычным запахом кожи, дегтя и пота.

И тут он увидел диковинного зверя. Высокое, нескладное существо с длиннющей шеей и горбом на спине, которое невозмутимо жевало сено из мешка, пока его хозяин, смуглый человек в тюрбане, о чем-то спорил с местным перекупщиком. Верблюд. Яромир замер, глядя на него как на чудо, на живое воплощение сказок о дальних странах.

Он чувствовал себя потерянным и ничтожным. Маленькой песчинкой, затерявшейся в этом бурлящем, ревущем океане жизни. Все его умения – владение копьем, знание леса, способность видеть духов – казались здесь мелкими и ненужными. Этот город жил по своим законам, огромный, сложный и безразличный к маленькому человеку с его маленьким горем.

Но вместе с ошеломлением и растерянностью в его душе зародилось и другое чувство. Мрачная, отчаянная уверенность. Глядя на это величие, на это смешение всех народов и чудес мира, он думал лишь об одном: если лекарство от хвори его матери существует на этой земле, оно должно быть здесь. В этом кипящем котле, в центре мира.

Город пугал его. Но он же давал ему надежду.

Караван медленно продвигался сквозь толпу, спускаясь вниз, к Подолу, торговому сердцу Киева. Яромир стоял на своей телеге, крепко сжимая отцовское копье, словно якорь в бушующем море. Он прибыл. И теперь его личный путь начинался по-настоящему. Здесь, в тени Златых Врат, в шуме и блеске великого города.

Глава 21: Врата Киева

После долгих дней пути по лесам и полям, после ночей, полных тревог, и дней, полных монотонного скрипа телег, мир снова изменился. Сначала потянулись поля, более ухоженные и обширные, чем под Черниговом. Затем стали попадаться богатые села и выселки. А потом, на холме у самого горизонта, Яромир увидел его.

Киев.

Он не появился внезапно. Он нарастал, подобно грозовой туче, занимая все пространство. Сначала Яромир увидел лишь едва заметные на фоне неба силуэты сторожевых башен. Но с каждым шагом каравана город вырастал, поднимался из земли, демонстрируя свою мощь и величие.

Даже после рассказов купцов и воинов, Яромир не был готов к этому зрелищу. Чернигов, который всегда казался ему большим и шумным городом, теперь выглядел жалкой деревушкой в сравнении с этим гигантом.

Первое, что поражало – это стены. Не просто частокол, а огромный земляной вал, такой высокий, что на нем могли бы разъехаться две телеги. По гребню вала шла стена из могучих дубовых бревен, с высокими дозорными башнями, увенчанными остроконечными крышами. Перед валом был вырыт глубокий ров, через который к главным воротам был перекинут массивный подъемный мост. Это была не просто защита – это было заявление. Заявление силы, отпугивающее любого врага одним своим видом.

Когда караван, дождавшись своей очереди среди десятков других повозок и всадников, начал въезжать в город через Златые ворота – огромное сооружение, само по себе напоминавшее крепость, – Яромир почувствовал себя муравьем, попавшим в людской муравейник.

Шум обрушился на него, как ударная волна. Это был не просто гул толпы. Это был рёв, симфония тысяч голосов, говорящих на десятках разных языков. Он слышал певучую речь византийских греков, резкий, гортанный говор хазар и арабов, отрывистые, похожие на лай, слова варягов с севера. Мелькала речь поляков, венгров, булгар, смешиваясь с родным говором древлян, кривичей и новгородцев, прибывших сюда по великому речному пути.

Запахи сбивали с ног. К привычному запаху дыма и навоза примешивались ароматы, которых Яромир никогда не знал. Острый, будоражащий запах заморских пряностей, сладкий дух благовоний, которые курились в лавках богатых купцов, терпкий запах выделанной кожи, соленой морской рыбы, дегтя и свежей выпечки.

А потом он увидел то, что заставило его замереть с открытым ртом. Толпы. Бесконечные, бурлящие потоки людей заполняли широкие улицы. Знатные бояре в дорогих, подбитых мехом кафтанах, ехали верхом, расчищая себе дорогу окриками. Суровые дружинники в блестящих кольчугах, с гордостью носящие знак княжеской гридницы, шли строем. Суетились ремесленники в кожаных фартуках, сновали юркие торговцы, кричали нищие, выпрашивая милостыню. По улицам вели скованных цепями рабов – пленных печенегов или провинившихся общинников.

И товары! Такого изобилия он не мог себе представить. В открытых лавках, прямо на улице, лежали горы византийских шелков, переливающихся на солнце, горы арабского серебра, оружия из дамасской стали, янтарных ожерелий с севера, искусной греческой керамики.

А наверху, над всем этим кипящим котлом, возвышались они – идолы старых богов. Прямо на главном холме, у княжьего двора, стояло капище. Яромир издалека увидел их. Огромный, вырезанный из дуба Перун с серебряной головой и золотыми усами, грозно взирающий на город. Рядом с ним – Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь. Деревянные изваяния были огромны, их темные, просмоленные фигуры казались вечными стражами этого города, впитывающими в себя силу и веру тысяч людей. От них исходила palpable, ощутимая аура древней мощи, заставлявшая невольно опускать взгляд.

Где-то на Подоле, в торговой части города, Яромир заметил и небольшое, неприметное деревянное строение с простым крестом на крыше. Церковь, построенная для приезжих христиан – греков, варягов-наемников, которые уже приняли новую веру. Она казалась маленькой и незначительной на фоне языческого величия, робким шепотом рядом с громовым голосом старых богов.

Яромир сидел на телеге, крепко сжимая отцовское копье, и чувствовал себя совершенно потерянным. Весь его мир, все его представления о жизни рухнули. Его горе, его клятва, его цель – все это казалось таким маленьким и ничтожным посреди этого вселенского хаоса. В Чернигове он был сыном дружинника, парнем с трагической судьбой, которого все знали. Здесь он был никем. Безымянной песчинкой в бушующем океане.

Караван медленно продвигался к торжищу на Подоле. Яромир смотрел на лица людей – озабоченные, хитрые, веселые, злые – и впервые за долгое время почувствовал не гнев или скорбь, а растерянность. Морена сказала ему искать лекарство там, где сошлись все пути мира. Теперь он видел это место. Но как найти иголку в этом огромном, ревущем стоге сена? Как не утонуть, не раствориться, не быть раздавленным этим городом-гигантом?

Его путешествие только что по-настоящему началось. И первый шаг был шагом в пасть к огромному, живому, дышащему и совершенно равнодушному к нему чудовищу по имени Киев.

Глава 21.1: Дыхание Города

Чем глубже караван въезжал в город, тем сильнее Яромир чувствовал себя так, словно попал в мир из сказок, которые ему когда-то рассказывал отец. Но эти сказки были живыми, шумными, пахнущими и порой пугающими.

Его обоняние, привыкшее к запахам черниговской кузницы и леса, бунтовало. Он никогда не знал, что в мире существует столько ароматов. Вот из лавки греческого купца, где на прилавке стояли глиняные амфоры, тянуло терпким, пьянящим духом вина и оливкового масла. Рядом, в шатре торговца из Хазарского каганата, воздух был густым и сладким от запаха сушеного инжира, фиников и изюма – диковинных плодов, которые Яромир видел лишь однажды, когда заезжий богач бросил несколько штук в толпу. А из открытой двери харчевни несло таким сложным букетом специй – перца, гвоздики, шафрана, – что у него запершило в горле. Он привык к простой соли, луку да чесноку; здесь же сама еда пахла как-то по-колдовски.

Затем его внимание привлекли животные. Волы и лошади, сновавшие по улицам, были ему знакомы. Но внезапно мимо их каравана прошел богатый боярин, и вел он на поводке не собаку, а странного зверя. Высокого, поджарого, с длинными, тонкими ногами и острой мордой, он был похож на волка, но держался с благородством, которое волкам было несвойственно.

– Борзая, – пояснил Потап, видя его удивленный взгляд. – Князья с ними на зайцев охотятся. Быстрая, как ветер.

Но настоящее изумление ждало его на подходе к торжищу. Там, в загоне, огороженном крепкими бревнами, стояли два существа, которых он не мог сравнить ни с чем виденным ранее. Они были высокими, как лошадь в холке, но неуклюжими, горбатыми, с длиннющими шеями и маленькими, надменными головами. Они лениво жевали сено и смотрели на окружающую толпу с презрением.

– Верблюды, – сказал старый Прохор, сплюнув. – "Корабли пустыни", как их арабы кличут. Святко наш тоже хотел таких купить, да уж больно дороги. Могут без воды идти неделями.

Рядом, в клетке, сидел еще один диковинный зверь – большая кошка, размером с молодого волка, с рыжей шерстью, кисточками на ушах и холодными, зелеными глазами.

– Рысь, – благоговейно прошептал кто-то рядом. – Привезли с севера, из новгородских земель. Живьем, для княжеской потехи.

Но больше всего Яромира поражали люди. Они были не просто толпой. Они были живой мозаикой всего известного мира.

Вот прошли несколько византийцев, греков из Царьграда. Они шли не спеша, с чувством собственного достоинства, одетые в тонкие туники и сандалии, несмотря на прохладную погоду. Они говорили между собой на певучем, мелодичном языке, постоянно жестикулируя. Один из них, седобородый и важный, что-то доказывал другому, тыча пальцем в свиток пергамента. Яромир видел таких только раз – миссионера Феофана. Но эти были другими – не аскетами, а торговцами и чиновниками, хозяевами мира.

А вот, толкая всех, пробиралась ватага варягов, направляясь, судя по всему, в ближайшую таверну. Они были шумные, громогласные, их речь была отрывистой и резкой, полной раскатистых "р". Они смеялись во все горло, хлопали друг друга по спинам, их светлые волосы и бороды развевались на ветру. Они вели себя в Киеве не как гости, а как у себя дома, и никто не смел им перечить.

У стены сидела на корточках группа людей в странных одеждах, с узкими, как щелки, глазами. Это были торговцы из Булгарского ханства, привезшие на продажу искусные кожаные изделия. Они говорили тихо, на гортанном, непонятном языке, и с непроницаемыми лицами наблюдали за киевской суетой.

Яромир услышал и знакомую ему речь – это были купцы-хазары, обсуждавшие со своими киевскими партнерами цены на воск. Он узнал этот резкий, шипящий акцент, и на мгновение в его душе всколыхнулась глухая злоба при воспоминании о продавце бесполезного снадобья.

Рядом прошел польский шляхтич в своем характерном четырехугольном головном уборе, гордо поглядывая по сторонам. Где-то дальше спорили кривич и новгородец, их говор был похож на киевский, но все же отличался, как отличается вода в разных колодцах.

Вся эта ярмарка народов, звуков, запахов и диковинок давила на Яромира. Он чувствовал себя пришельцем из другого, более простого и понятного мира. В его Чернигове тоже были купцы и гости, но они были именно гостями. А здесь, в Киеве, все эти народы были не гостями, а частью самого города, его кровью, его жизнью.

Город дышал не одним дыханием, а тысячей. И Яромиру казалось, что этот воздух слишком густой, слишком пряный, и он вот-вот задохнется в нем. Он был чужим элементом в этом плавильном котле, и чтобы выжить здесь, ему предстояло либо стать его частью, либо быть переплавленным и выброшенным, как ненужный шлак.

Глава 22: Расчет и Свобода

Караван медленно втянулся на обширную площадь Подола, которая была еще более шумной и многолюдной, чем улицы Города наверху. Здесь, у самой реки, находился главный торг Киева. Скрип телег, крики торговцев, ругань грузчиков и запах рыбы, дегтя и мокрого дерева создавали оглушающую какофонию. Святко направил свой караван к одному из больших складов, принадлежавшему, видимо, его давнему партнеру.

Для охранников это был конец пути. Работа была сделана. Товар доставлен в целости и сохранности. Впереди их ждал расчет и короткая, хмельная свобода киевских таверн.

Святко, заметно повеселевший от удачного завершения дела, спрыгнул со своей телеги и велел всем собраться вокруг. Его лицо снова лоснилось от самодовольства, а маленькие глазки бегали, уже подсчитывая будущую прибыль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.