# Змея. Часть 2

Лана Ланитова

Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Дворянин Михаил Алексеевич Гладышев едет прочь из России в сторону Парижа.

Под стук колёс фешенебельного вагона вы сможете окунуться в необычную историю, полную удивительных приключений, и вместе со знаменитым поездом умчаться в мир прекрасных дам и отчаянных джентльменов.

Читая этот роман, вы так же сможете побывать на петербургских спиритических сеансах и оккультных европейских обрядах начала XX века. А равно и послушать истории о коварных призраках и добрых питерских ведьмах.

А также с помощью его героев вы сможете прикоснуться к Фрейдовскому психоанализу и мистицизму Юнга.

На страницах этого романа вам встретятся любовь, ревность, измены и страсть, ломающая все границы приличий.

Книга полна мистики и откровенного эроса. А ещё в ней будет много змей…

Книга изобилует откровенными эротическими сценами. Категорически не рекомендуется юным читателям в возрасте до 18 лет.

Содержит нецензурную лексику

> Безумный сон. Правдив ли он, иль ложен, – как мне знать?

> Но только вдруг я ощутил, что страшно мне обнять,

> И я люблю – и я хочу – и я шепчу: «Моя!»

> Но молча в памяти моей звенит: «Змея! Змея!»

> Константин Бальмонт.


## Глава 1

Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.[1]

Кенигсберг проезжали не вечером, как обещал проводник, а рано утром. Стоянка длилась более часа. Недавно прошёл дождь, и на улице стало свежее. Он спустился на крытый перрон роскошного вокзала. Прошёл мимо диковинных колонн в главный холл. С утра здесь было довольно публики. Провожающие и встречающиеся слились в одну безликую рокочущую толпу. С деловым видом шмыгали сутулые носильщики и лихие лоточники с пачками иностранных папирос и сигар. Продавали газеты и сладости. Разносчик конфет и пирожных, упакованных в шуршащую, глянцевую бумагу, подобострастно глядя на Гладышева, говорил что-то по-немецки, предлагая купить серебристые, словно литые плитки прусского шоколада. При виде разноцветного лотошного богатства, он вспомнил о том, как ОНА, жмурясь от удовольствия, надкусывала фигурный шоколад, и тот с приятным ломким хрустом дробился на её ровных, белых зубах. Он замер на мгновение, погрузившись в те далекие воспоминания.


– Bitte, Süßigkeiten, Schokolade, Marzipan, Lutscher![2]

– Nein danke.[3]

Нервная усмешка скривила губы.

– Nein… – вновь отрешённо повторил он и вошёл в главное здание.

Там он без труда разыскал буфет. Зачем я сюда иду, думал он по дороге. Я ведь и в ресторане могу купить любую бутылку вина, однако, ноги несли его, скорее по привычке. Мимо дефилировали строгие дамы и не менее аскетичные господа, кричали дети и лаяли шпицы. Из-за высокого купола вокзала каждый звук множился летящим эхом. Тут и там слышалась отрывистая немецкая речь. Меж колонн гулял сквозняк. Утра становились прохладнее, воздух стыл даже в помещении.

«Пожалуй, здесь многое выглядит иначе, – размышлял он. – Это не Россия. Чужие лица. Чужие звуки. Неприятная речь. Даже запахи другие. Хотя… бог с ними, с запахами. На что мне они? И все эти люди… Я вижу их впервые, и в то же время, через мгновение они исчезнут, словно призраки, растворяться в дымке вечности. В сущности их итак давно уже нет. Время беспощадно ко всему живому на этой планете. Все они куда-то спешат, торопятся, что-то говорят или даже кричат друг другу, и не знают, что всё давно тлен. И с точки зрения вечности, все они действительно давно мертвы. Как мёртв и я сам…»


Сквозь стеклянные двери с белыми иностранными надписями он прошел в фешенебельный буфет, за стойкой которого торговали две довольно симпатичные, полненькие немки в белых кружевных передничках. Когда он подошел ближе, чтобы рассмотреть витрину с множеством бутылок, продавщица принялась скороговоркой, с особой учтивостью предлагать ему всевозможные напитки. Ему не хотелось нынче ни пива, ни рейнского вина. Он надеялся взять что-то покрепче, чтобы крепче спать. Молча он ткнул пальцем в бутылку бренди под названием Асбах Уральт.

Позднее он пожалел, что не купил сразу две бутылки. Вернувшись в своё купе, он выпил большую рюмку золотистого бренди и вновь растянулся на кровати, уносясь воспоминаниями в то далекое и тревожное лето.

Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

– А он?

– Он хрипло засмеялся каким-то металлическим смехом и ответил: «Я слишком долго ждал. Ждал долгие годы, когда ты из девы превратишься в настоящую женщину. И я дождался. И теперь нам пора. В том мире, откуда я прихожу, мне нужна любимая жена. Я забираю тебя. А здесь твои дни сочтены. Готовься. Скоро придёт твой час».

– Господи, а что же было дальше?

– Дальше он пропал. Я не спала всю ночь, забывшись тяжелым сном только под утро. Я ждала приезда Казимира. Когда он вернулся, я рассказала ему обо всем. О том, что меня вновь стал посещать призрак Сотникова. И мало того, я рассказала Казимиру о последних словах призрака.

– И что он?

– Он изменился в лице, но после совладал с собою и попытался меня успокоить. Хотя, я видела, что он и сам не на шутку перепуган. Он расспрашивал у меня какие-то подробности моей ночной встречи, потом что-то бормотал себе под нос, мычал, махал руками и призывал меня как можно скорее выбросить всё из головы. Потом он уходил в другую комнату, писал кому-то письма. Давал какие-то распоряжения портье. А после объявил мне, что завтра мы уезжаем в Нормандию, к одному его старому знакомому. Речь шла о неком маркизе де Траверсе. Он был французом, родившимся в России и, вновь перебравшимся во Францию, а конкретно в Руан.

Мы сели на поезд, и ужё через несколько часов оказались в его поместье. Это была огромная старинная вилла, больше похожая на Средневековый замок. Её стены были выложены из серого камня и возвышались на несколько этажей. Были здесь и круглые башни, и крепостная стена, и множество переходов. А сама вилла утопала в зелени старинной дубовой рощи. Её хозяин маркиз де Траверсе встретил нас весьма любезно. Хорошо было то, что он свободно говорил по-русски, хоть и с небольшим французским акцентом. Миша, я разговариваю по-французски, но не столь хорошо, чтобы при сильном волнении суметь объяснить всю суть моих страданий. Поэтому я с радостью приняла то обстоятельство, что маркиз родился в России и отлично знал русский.

Итак, я забыла рассказать тебе о том, как он выглядел. Это был высокий мужчина, лет пятидесяти, сухопарый, с желчным лицом и строгими глазами. Его зачесанные назад седые волосы и кустистые брови делали его облик малопривлекательным. А узкая полоска рта выдавала в нём надменную личность. Но, всё это, в общем-то, неважно. Прибыли мы к нему утром и, позавтракав в большой столовой, похожей на холл средневекового замка, сразу приступили к главному. Он самым подробным образом расспросил меня о ночных визитах Сотникова. Немного краснея и путаясь, я поведала ему обо всём, что помнила и чувствовала, почти с самых институтских времён. Он оказался очень дотошным. Я рассказывала, а он кивал. Как и тот доктор психологии. Помнишь, о котором я тебе говорила. Так вышло, что мне пришлось исповедаться о Сотникове нескольким мужчинам, – с горькой усмешкой констатировала Барбара. – Если честно, то я устала рассказывать все эти непристойности. И с удовольствием бы избежала этих откровений, если бы не угроза моей жизни. Она была весьма реальна. Забыла упомянуть, что перед тем, как нам поехать в Нормандию, Казимир просил посмотреть меня одну из французских ясновидящих. Так вот, та отказалась отвечать на наши вопросы. Она глянула мне в глаза и сообщила, что у меня помутнели зрачки.

– И что это значило?

– Это означало, что мне оставалось жить лишь несколько дней. Угрозы Сотникова были весьма реальны.

– И что этот маркиз? – с волнением в голосе спросил Михаил.

– Выслушав меня, маркиз вынес свой вердикт, что между Сотниковым и мною воздвигнута невидимая связь. Некая духовная цепочка, крепко связывающая наши души.

– Господи, – воскликнул Гладышев. – Но что у тебя могло быть общего с тем мертвым проходимцем?

– Я, право, не знаю. Маркиз сказал, что эта связь не всегда устанавливается во вред человеку. Всё зависит от уровня развития ушедшего духа и от того места, где он пребывает в Тонком мире.

– Только в Преисподней мог обитать этот человек!

– Миша, это упрощенный подход к видению Потусторонней реальности. В нашем понимании ты должен чуточку абстрагироваться от церковных канонов. Там не всё так просто и однозначно. Поверь. Корректнее было бы сказать, что Сотников обитает на каком-то из нижних этажей Непроявленного мира.

– Боже, Барбара, откуда ты всё это знаешь? – он сел рядом и вновь взял её прохладные пальцы в свои горячие ладони. – Ты сейчас похожа на какую-то египетскую жрицу. Ночь делает твои черты поистине таинственными и твои волосы… Барбара, ты прекрасна, и в то же время, я иногда тебя боюсь…

– Не надо, Мишенька… Не говори так. Я и сама, порой, себя боюсь. Особенно, когда смотрю на собственное отражение в зеркале. Казимир меня часто упрекает за мой страшный взгляд. Он считает его урочливым. Хотя, так оно и есть. Но более прочих я способна изурочить лишь саму себя.


– Иди ко мне, милая, – он привлек её за талию и стал целовать долгим и нежным поцелуем.

– Погоди, я должна продолжить свой рассказ, – задохнувшись от объятий, прошептала она.

– Почему у меня всё время так невыносимо тяжко в паху? До боли тяжко! – вопрошал он. – Даже от твоих рассказов о прошлом. Я негодую в душе на многие твои откровения, и в то же время, в каждом твоём рассказе я вижу тебя без одежды. Обнаженной и развратной! – вспыхнул он. – Даже с твоим мёртвым призраком. Я представляю тебя, извивающейся от страсти. Блудницей! Малолетней распутницей! – он поперхнулся. – Прости милая… Прости… Я сам не знаю, что несу. Я просто сильно тебя люблю. До духоты в горле. До боли в сердце!

– Я не сержусь на тебя, Миша…

– А когда я думаю о ваших ночах с Казимиром, я и вовсе схожу с ума от злости и ревности! И я… Я… всё время хочу тебя смертельно. Ты точно, ведьма, Барбара. И чем больше я тебя узнаю, тем сильнее это понимаю.

– Ты прав во многом, – с грустью отозвалась она. – Не горячись…

– Погоди, скажи мне только одно, – он сжал её пальцы. – С Казимиром тебе было хорошо? То есть, не то… Лучше спрошу иначе: с кем тебе лучше – с ним или со мною?

– С тобой, Миша. Неужели ты сам не чувствуешь?

– Чувствую. Но я страдаю от ревности даже по отношению к твоему прошлому, пойми.

– Я знаю. Я могла бы не быть с тобою настолько откровенной и ничего о себе не рассказывать. Не знаю, хорошо ли это?

– Нет, что ты… Я безумно благодарен тебе за твою откровенность. Для меня это очень важно. Поверь…

– Возможно, со временем твоя ревность пройдёт…

– Она пройдёт только тогда, когда ты полностью станешь моей.

В ответ она улыбнулась.

– И всё же я продолжу?

– Да, продолжай. Я более не стану тебя прерывать.

– Итак, маркиз де Траверсе пришёл к неутешительному выводу о том, что между духом Сотникова и мною существует незримая связь, которую необходимо прервать с помощью определенного ритуала. Он сказал, что эта связь была сплетена одной из норн загробного царства. И что с помощью ритуала мы должны избавиться от неё. А иначе, иначе, я могу умереть, без обиняков сообщил нам маркиз.

Нам нужно было торопиться. В ритуале должны были участвовать двенадцать человек. То есть, не считая нас с Казимиром и самого маркиза де Траверсе, их должно было быть ещё девять персон. И ты, верно, будешь в полном неистовстве, если узнаешь, что все эти участники были мужчины – разного возраста, общественного положения и достатка. В основном это, конечно, были представители французского и немецкого дворянства, местная, так сказать аристократия и буржуа. И наверняка почётные граждане Руана или ещё каких-то городов Нормандии. Словом, мне трудно сказать с определенной точностью, кто был задействован в том самом ритуале. Ибо я не видела толком ни одного лица. Все участники таинства были одеты в длинные темные плащи с капюшонами, опущенными на половину лица. Могу сказать лишь одно, что все они входили в некую закрытую оккультную организацию, которую возглавлял сам маркиз де Траверсе.

Он отправил ко всем представителям записки, с просьбой приехать и помочь в проведении обряда.

– Что же за оккультная секта?

– Миша, их названия я не знаю. Всё это до сих пор покрыто мраком. Как я поняла позднее, они были то ли розенкрейцерами, то ли потомками тамплиеров, то ли носителями сакральных знаний о кабале.

– Час от часу не легче.

– Хотя, всё это лишь мои предположения… Сам ритуал состоялся на следующую ночь. Мне велели принять ванну и, раздевшись донага, облачится в тонкую рубаху, похожую на тунику. Причём, эта туника была очень старинной. Похоже, что ей была не одна сотня лет. Прислуга принесла мне древнюю шкатулку, украшенную драгоценными камнями и рубиновым крестом. А после извлекла из неё пожелтевшую от времени рубаху. Когда я пригляделась, то увидела, что она была сплошь покрыта черными пятнами крови. Особенно на том месте, где… Словом, мне показалось, что в ней кого-то могли лишить девственности.

– Зачем? – неприятно поразился Гладышев, пристально всматриваясь в глаза Барбары.

– Мне объяснили, что я непременно должна её надеть. Что эта рубаха принадлежала одной из французских королев ещё в 14 веке.

– Как подобное возможно?

– Не знаю, мне объяснили, что храмовники берегли её все эти века для особых ритуалов.

– Бред…

– Миша, ты просто не понимаешь.

– Ладно, что было дальше?

– Дальше служанка привела меня в одну из потаённых комнат, расположенных в боковом пределе от основного зала. Эта комнатка скорее походила на монашескую келью. Мне велели раздеться донага и надеть эту старую рубаху. Я всё исполнила в точности, а после стала прислушиваться к тому, что происходит в большом зале. Но мне было плохо слышно. Казалось, что оттуда идёт какой-то слабый гул и невнятные отзвуки мужских голосов. Когда служанка ненадолго покинула меня, я всё же осмелилась приоткрыть дверь. Я увидела огромный зал с высоким потолком, в котором не горели электрические лампы. Всё пространство в зале было освещено живым пламенем. Это были факела, прикрученные к каменным стенам. Сходства со Средневековьем добавляли мрачные дубовые арки, расположенные на потолке, и уходящие в невидимый глазу, тёмный свод, кажущийся ночным небом. А так же каменный пол, на котором гулко звучал каждый человеческий шаг. Я увидела большой круглый стол, за которым сидели все мужчины в плащах и капюшонах, надвинутых на самые глаза. Во главе стола, я полагаю, восседал сам маркиз де Траверсе, а рядом с ним я с трудом узнала своего супруга, Казимира. Остальных людей я не знала. Перед маркизом лежала старинная доска Уиджи. Я видела, как треугольная планшетка нервно двигалась по буквам. И в это время все присутствующие шепотом зачитывали послание от высших духов. Я помню, как от страха у меня сильно тряслись колени и руки. И пересохло в горле. Я видела, как маркиз, спустя короткое время, прочитал молитву-воззвание к духам, покровительствующим спиритам. Он призвал в этот зал Рафаэля и Анеэля. Обоих сразу. А после принялся читать ещё какие-то заклинания. Я поняла, что он стал напрямую вызывать дух Сотникова.

Потом вернулась в комнату служанка, и мне пришлось быстро захлопнуть двери. Служанка принесла мне чашу с красным вином и приказала её выпить. И я выпила. Страх сразу улетучился, а ноги и руки перестали дрожать. Мне даже сделалось немного весело.

– Ты просто опьянела, бедная девочка.

– Нет, Миша, оказалось, что в это вино было добавлено какое-то зелье, схожее по действию с каким-то опиатом.

– Понятно… И что потом?

– Потом мне и вовсе сделалось всё безразлично. Я, словно безвольная кукла, лишь слабо констатировала всё то, что со мной происходило. Служанка, взяв меня за руку, прямо босиком, в одной рубахе, вывела на середину зала. Когда я ранее подсматривала в тонкий проем, то мне была видна та часть помещения, где сидели сами спириты. А теперь я увидела иное. И это было поистине ужасно.

– Что же?!

– Я увидела огромный каменный стол. Это был не простой стол, а жертвенный. По его периметру были вделаны кожаные ремни для крепления рук и ног. И, судя по всему, роль жертвы предназначалась именно мне…

* * *

На этом месте, дорогие читатели, мы на время прервём рассказ о необычном обряде, совершенном над нашей красавицей Барбарой в Нормандском замке. И перенесёмся уже в наше Отечество, в славный град Великого Петра. В похожий вечер, где уже Татьяна Николаевна Гладышева должна была оказаться в центре проведения другого оккультного обряда.

Но, обо всём по-порядку…

В Петербурге давно стояли Белые ночи, и Татьяна Николаевна плохо спала. Сон не шёл к ней не только из-за этих безумных ночей. До самого утра она размышляла о том, стоит ли ей вновь идти на квартиру к Петровскому. Слишком уж неприятными казались ей недавние впечатления от странных гостей, пребывающих в его доме. Несколько раз за день она, то решительно отказывалась от намерения пойти к семейному консультанту, то вновь собиралась рискнуть.

Ближе к вечеру она всё-таки приняла ванну и тщательно причесалась с помощью своего парикмахера. А после она надела модную юбку и светлую блузу, пошитую в стиле а-ля «Гибсоновская девушка». И хоть её пышные формы мало подходили под этот вытянутый и худой образ, однако, новый наряд сидел на ней весьма неплохо. Большое зеркало отразило в седом овале загадочную незнакомку с прекрасными, но полными грусти глазами.

– Эх, Миша-Миша, – с печалью прошептала она. – Чего же тебе было надобно?

Слёзы горечи увлажнили её карие очи. Она смахнула их белой кружевной перчаткой и, попрощавшись с Серафимой, поспешила на Лиговку.

Приехав к дому Петровского, Татьяна велела кучеру ждать её возвращения, а сама решительными шагами поднялась на второй этаж. После звонка ей не пришлось долго томиться в ожидании. За дверью послышались чёткие и решительные шаги, щёлкнул затвор замка, и на пороге показался Петровский, собственной персоной. Татьяна опустила глаза – в поисках странной карлицы. Но, похоже, её опасения были напрасны. Карлицы нигде не было. Галантным движением Петровский распахнул дверь и вежливо пригласил её пройти.

– Здравствуйте, дорогая Татьяна Николаевна, – церемонно произнёс он. – Прошу вас, проходите. Я давно жду вас.

Когда она ступила за порог, он наклонился и поцеловал ей руку. Ей показалось, что он сделал это чуть дольше, чем обычно. Она аккуратно одёрнула ладонь и мелкими шагами проследовала внутрь узкой прихожей. Прихожая вела в сторону коридора, оклеенного тёмными цветастыми обоями в викторианском стиле. Не играл граммофон, и из комнат не доносилось посторонних звуков. Только ходики, находящиеся в глубине квартиры, отсчитывали свой мерный шаг, и где-то скрипнула половица. Не было здесь и посторонних запахов. Ей даже почудилось, что нынче в квартире пахло ладаном.

– Вы один? – отчего-то спросила она и смутилась.

– Конечно, один. Я же вам уже объяснил, что тогда случилось небольшое недоразумение. Мой товарищ…

– Да, вы говорили.

– Я пригласил двух горничных. Они тщательно отмыли все полы, вытерли пыль, проветрили помещение. А после я раскурил благовония. И поэтому ваше сиятельство будет находиться в полном комфорте. Проходите, прошу вас!


Только теперь она осмелилась чуть пристальнее посмотреть в его сторону. Ей показалось, что в этот раз его внешний вид немного отличался от всех предыдущих. Он был тщательнее причёсан. А темный, по обыкновению, костюм его выглядел свежее и новее, чем все прочие. И даже ворот рубашки отличался исключительной белизной. Она уловила и некий лёгкий мужской аромат, напоминающий запах коньяка и дорогих сигар.

«Надо же, – вдруг подумала она. – А этот „чернец“, оказывается, весьма недурён собой».

Но не успела она об этом подумать, как он взял её за руку и, словно девочку, ввел в огромную комнату. В этой комнате царил полумрак. Плотные портьеры занавешивали полностью все окна, ровно таким образом, чтобы свет летнего вечера не проникал ни в одну щёлку. Не горела здесь и люстра. Вся комната была заставлена множеством свечей. Они находились в нескольких старинных подсвечниках, стоящих на комоде, подоконниках и столе. Свечи трепетали в полутьме, оплывая каплями прозрачного воска. В комнате было душно, и сильнее пахло ладаном. Бегло она успела заметить поблескивающие стёклами стеллажи с книгами и огромный кожаный диван. Ближе к окну располагался старинный письменный стол, на котором лежало несколько карточных колод и потемневшая от времени, толстая книга в кожаном переплете, с медными застежками, покрытыми вековой зеленью. Рядом с книгой находился белый человеческий череп и большой хрустальный шар. Возле шара лежал золотой амулет на цепочке, выполненный в виде пентаграммы, а также египетский анх, усыпанный какими-то камнями.

Увидев всю колдовскую атрибутику, Татьяна сразу присмирела и с уважением посмотрела на высокую фигуру Петровского.

– Присаживайтесь, Татьяна Николаевна.

Он пододвинул к ней стул с высокой спинкой.

– Шляпку можете снять.

– Ах, да, простите, – пробормотала она, убирая шпильку, удерживающую летнюю шляпу.

Она немного волновалась, и потому вместе со шпилькой из её прически выбился довольно длинный локон и упал на пышный бюст. Татьяна ещё больше смутилась:

– А где у вас зеркало? – пролепетала она. – Я должна поправить волосы.

– Не стоит, – властно произнес он. – Не трогайте ничего. И сидите молча.

Он взял из рук шляпку и кружевные перчатки и кинул их на комод.

– Расслабьтесь, Татьяна Николаевна, – твердым голосом произнёс Петровский. – Вы взяли с собою сорочку?

– Да, вспыхнула она. Только она…

– Что не так?

– Я не нашла сорочки из льна. У меня батист.

– Ничего страшного.

Он подошел к столу и сел за него. А после внимательно посмотрел в сторону Гладышевой. Руки машинально стали шарить по карманам и извлекли пачку папирос.

– Вы не будете против, если я закурю? Мне просто необходимо немного сосредоточиться. А открывать окна нам пока нельзя.

– Конечно, курите, – кивнула она, наблюдая за худыми кистями его рук и тонкими пальцами.

– Татьяна Николаевна, я хочу ещё раз попросить у вас прощения за деяния собственной сестры.

Она не ответила, а лишь немного насупилась.

– Как я вам уже говорил ранее, я редко обращаюсь к чёрной магии для решения тех задач, которые можно урегулировать иными, более приемлемыми и гуманными способами. Недаром я учусь на философском факультете и дополнительно изучаю психологию в Венском университете.

Она удивленно посмотрела на него.

– Так, стало быть, вы тоже занимаетесь наукой, как и мой Миша?

– Да, как и Михаил Алексеевич. Даже немного больше. Ибо ваш Михаил Алексеевич, уж простите за прямоту, не обладает столь чёткими намерениями, как я. Дело в том, что я довольно рано остался без попечения родителей, и от того привык во многом полагаться на самого себя, – он затянулся папиросой и, выпустив кольцо дыма, с прищуром добавил: – Да, моя дражайшая Татьяна Николаевна, я привык быть самому себе хозяином, в отличие от вашего дорогого супруга. Но не в этом суть.

Он встал и прошёлся по комнате.

– Через несколько лет я окончу оба курса университета и собираюсь открыть частную практику. А далее я готов защитить диссертацию и преподавать в России или Австрии. Да, собственно, где угодно. Даже в Сорбонне. И поверьте, у меня есть на это весьма хорошие перспективы. Я ведь и семейным консультантом работаю не просто ради денег. Это – моя основная практика.

– Я понимаю, – тихо отвечала она.

– Хотя, зачем я о себе? – он вернулся к столу и снова сел. – Татьяна Николаевна, повторюсь, я привык решать все личностные проблемы с помощью психологии и индивидуального клинического разбора каждой ситуации. Но, с раннего детства я неплохо знаком с азами чёрной и белой магии. Помимо того, чему меня обучил мой отец и его близкие знакомые, я изучал оккультные практики в Каире и немного в Праге. За большие деньги я получил также несколько бесценных уроков у одной старой ведьмы.

В ответ Татьяна вздрогнула.

– Ведьмы?

– Именно! О, это замечательная ведьма. Однажды она очень помогла моей сестре. Можно сказать, спасла её от смерти. Самая настоящая питерская ведьма.

– Господи, Григорий Александрович, ну, какие ведьмы? Зачем вы меня пугаете?

Он приблизился к ней и, наклонив ближе лицо, прошептал:

– А зачем теперь пугаться? Бояться не надо. Вы ведь уже давно просили меня, сделать этот приворот. Да, я до поры отказывался.

– Может, и в самом деле, не надо? – жалобно произнесла она.

– Поздно, – отчеканил он, дыша ей в самое лицо. – Поздно. Как только вы переступили порог этой комнаты, обряд уже начал идти. Уже проснулись определенные силы, с которыми я сейчас войду в контакт.

– Мне страшно, – всхлипнула она.

– Не бойтесь, – великодушно отвечал он. – Вы венчаны с вашим Михаилом, а стало быть, на вашей стороне воля небес. Лишь поэтому я взялся за этот обряд. Я никогда не делаю подобное тем, кто не венчан. Ибо, считаю это грехом, на который никогда не пойду даже за огромные деньги.

– Значит, всё же грех…

– А вы как думали? Не в бирюльки же я позвал вас играть.

Она зажмурилась. Нежные, чуть полноватые пальчики нервно теребили ажурный платок.

– Вам дурно?

– Нет, – тихо отвечала она.

– Итак, я должен вас предупредить, что своей родной сестре Варваре я не стану причинять никакого вреда. Обычно в таких случаях, сразу после ритуала, разлучницы получают по заслугам. В нашем же случае, я буду делать обряд на привязку вашего мужа к вам, и остуду его от моей сестры. Сестру же я не трону. А лишь позднее закажу за неё в церкви молебен. Я, честно говоря, хотел бы сначала поговорить с ней тет-а-тет, и расспросить её, насколько серьезно она настроена к вашему супругу? Но так как я не имею сейчас этой возможности, то оставим всё на волю провидения.

– Хорошо, оставим, – тихо отвечала испуганная Татьяна.

– А сейчас идите в мою гардеробную и переоденьтесь в свою сорочку. Как будете готовы, скажете. Тогда я дам вам необходимые инструкции.

– Как я должна переодеться?

– Вы должны снять с себя всю одежду и даже белье. Раздеться донага, а после надеть на себя рубашку, на голое тело.

– Как это донага? Помилуйте? – вспыхнула она.

– А как вы хотели, милая? Это же магия. Я мог настоять на том, чтобы вы предстали пред высшими силами и вовсе обнаженной. Таков ритуал.

– Скажете тоже…

– Идите, голубушка, в мою гардеробную, и я жду вас здесь. Или вам нужна моя помощь?

– Нет, благодарю, я справлюсь сама.

Он отвел её в маленькую комнату, где стояли два высоких одежных шкафа. Рядом с ними на стене висело зеркало. Возле находилось небольшое кресло, подставка для ног, тумба и деревянная вешалка-тренога. Татьяна подошла к зеркалу и заколола выпавшую прядь.

«Господи, что я здесь делаю? – прошептала она, растерянно глядя на собственное отражение. – Может, уйти, пока не поздно?»

Она устало плюхнулась в кресло и уронила руки на колени. Сколько прошло времени, она не поняла.

– Татьяна Николаевна, поторопитесь, голубушка, – крикнул ей Петровский. – Я уже всё приготовил для ритуала.

– Да-да, – отозвалась она. – Я сейчас.

«Ладно, будь что будет, – решилась она. – Раз пришла сюда, так надобно довершить начатое до конца».

Она скинула с себя летнюю юбку и светлую ажурную блузу, и развешала их на треногу. Потом вновь присела и медленно стянула шелковые чулки. Потом был корсет, который она снимала с большим трудом. Наконец, она осталась полностью обнаженной. И достала из ридикюля сверток с одной из светлых ночных рубашек, сшитых из тончайшего батиста. По вороту, рукавам и подолу рубашки были приторочены скромные французские кружева.

Когда она глянула на собственное отражение, то охнула от неожиданности. Её большие груди, увенчанные вспухшими темными сосками, а так же мысок чёрного лобка – всё это непозволительно дерзко просвечивало сквозь тонкую ткань.

– Боже правый, – прошептала она. – Да, как же я выйду к нему в таком-то виде? Грех-то какой…

Она стояла босая, в длинной сорочке, закрыв руками пылающее от стыда лицо.

– Вы готовы, Татьяна Николаевна?

– Я? Да… Ох, пожалуй, что нет. Вы знаете, Григорий Александрович, я не могу выйти к вам в таком виде, – крикнула она из-за двери.

– Ну, что за глупости, Татьяна Николаевна. Я же по второму образованию почти доктор. Разве докторов стесняются?

– Я не знаю, как оно бывает у прочих, но я, я… Я хочу сказать, что передумала. Я не желаю этого обряда. Бог с ним. Я просто подам на развод.

– Что ещё за вздор! Выходите сейчас же.

– Не буду!

– Я приказываю вам, отбросить всякий ненужный стыд и выходить.

– Я не могу.

Дверь в гардеробную распахнулась. В проеме стоял консультант Петровский и в упор смотрел на ее торчащие сквозь тонкую ткань груди. Ей даже показалось, что он непозволительно долго смотрит туда, куда ему вовсе не следовало бы смотреть. За круглыми стекляшками очков она не видела выражения его глаз. Он смотрел и отчего-то молчал. Она инстинктивно прикрыла грудь полными руками.

– Я должна одеться. Простите меня, Григорий Александрович. Я не готова, я не могу. Бог с ним, с моим супругом. Пусть делает, что хочет. Я не желаю…

– Погодите, – он взял её за руку.

И в этот момент она почувствовала, что его пальцы дрожат.

– Здесь темно, я всё равно ничего не вижу, – отчего-то шепотом произнёс он. – Выходите сюда. Я не смотрю на вас.

Татьяна сделала несколько робких шагов из гардеробной. Он провёл ее в центр комнаты. Она опустила взгляд к самому полу. Там, прямо на крашеных половицах, она увидела прочерченную мелом пентаграмму, в центре которой находился треугольник. Один их углов треугольника венчался фотографией Михаила Гладышева, стоящей на какой-то странной подставке. Рядом, чуть ниже, горела небольшая свеча. Напротив, в другом углу, возвышалась фотография её подлой разлучницы – Барбары Соболевской. Меж ними, вместо мела, шла неровная белая дорожка. Татьяна стала присматриваться.

– Это соль, – пояснил Петровский.

– Зачем?

– Соль нужна для их разрыва.

– Вот как?

– А вы становитесь сюда. И от вас к мужу я прочертил черту из ритуального мела. Вы должны встать и чётко представить образ своего супруга. А я начну читать заговор.

– А после него что будет? Он полюбит меня?

– Несомненно… Отчего ему вас не любить?

Она не ответила. А только вновь зажмурила глаза и убрала от груди руки.

Подле себя она услышала гулкие шаги Петровского. Он вышел на середину комнаты. В его руках была старинная книга. Он стал что-то бормотать на непонятном Татьяне языке, усиливая голос на одних фразах и понижая его на других. Татьяна внимательно слушала его. Ей казалось, что вместе со звуками его голоса она явственнее услышала треск свечей и какой-то гул, от которого по всему телу побежали мурашки. И это гул нарастал. Внезапно закружилась голова, и одна за другой затрепетали, запрыгали и поплыли в хороводе тёмные стены большой комнаты. А Петровский… Ей вдруг почудилось, что он оторвался от половиц и завис на пол аршина меж полом и потолком. И уставился на неё сквозь стекляшки круглых очков. Она зажмурилась и тряхнула головой, стараясь очнуться от этого странного видения, в которое она так опрометчиво угодила. Но треск огня становился сильнее, а голос Петровского звучал почти зловеще. Она ойкнула и пошатнулась. В это мгновение Петровский опустился на пол и, откинув колдовскую книгу, бросился к ней на помощь. Она ощутила его сильные, худые руки, острый запах табака и ещё чего-то иного, совсем нового. Это был запах чужого мужчины.

Он подхватил её на руки и крепко сжал в объятиях. Сознание путалось. Словно в калейдоскопе она видела лишь разрозненные детали – круг оплывших свечей, угрюмый глянец старых обоев, белый череп с провалами пустых глазниц, книгу с медными зубьями застежек, стеклянный шар, меловые линии, кривую змейку соли и стекляшки его очков. Он что-то говорил, тряс её за плечи, растирал щёки. Она видела, как потом он снял очки. Видела, как на его лоб упала чёрная прядь глянцевых волос. Её поразил испуганный взгляд его оживших глаз.

Он отчего-то подхватил её на руки и отнёс на диван. А после она вновь видела его встревоженные, близорукие и вполне себе человеческие глаза. Глаза очень молодого мужчины. В них плавился страх. Но помимо страха там стояла мольба. А потом она заплакала – горько и безутешно, словно маленькая девочка. А он? Он, странный человек, вдруг встал перед ней на колени и стал целовать её руки. И эти поцелуи были такими жадными, что она перестала плакать и только тоненько всхлипывала. А он обнял её всю, жаркую, полную, беспомощную, с мокрым лицом и растрепанными волосами. Обнял и принялся целовать прямо в губы. Пока целовал, он видел её изумлённый взгляд – огромные карие глазищи.

– Григорий Александрович, – всхлипнула она минутой позже. – Вы что же делаете?

Вместо ответа он вытянул из её причёски несколько шпилек и распустил, растрепал, распушил её длинные волосы.

– Так ты ещё красивее…

И вновь посмотрел на неё какими-то растерянными глазами и с силой обняв, притянул её затылок и вновь принялся с жадностью целовать её губы. Он тискал и сжимал её так страстно, что она лишь тоненько пищала в ответ на его внезапный натиск. Его худая рука потянулась к вороту сорочки. Он задыхался, утыкаясь в её грудь.


– Но, как же это? – она показала глазами на пол, с мелом и солью.

– К черту всё! К чёрту вашего Мишеньку! Обойдется. Ничего я не стану делать!

– Да? – глупо улыбалась она. – А так можно?

– Всё можно, Татьяна Николаевна, всё можно.

– Так, а соль?

– Завтра всё вымету. К чёрту!

Он дунул на свечи и потащил её в спальню.

– Что вы делаете, Григорий Александрович? Это же грех. Я замужняя женщина.

– Разве?

– Но я… Но мы… Так же нельзя.

Последние её слова вновь утонули в его поцелуях.

* * *

Санкт-Петербург, Гатчина. То же время

– Я увидела огромный каменный стол. Это был не простой стол, а жертвенный. По его периметру были вделаны кожаные ремни для крепления рук и для ног. И, судя по всему, роль жертвы предназначалась именно мне…

– О, боже, – он нервно сжал её ладонь.

– Да, Миша, как и предполагалось, меня уложили прямо на этот стол и кожаными ремнями закрепили по сторонам руки и ноги. Причем, ноги мои были немного раздвинуты. Рядом с этим столом я увидела небольшую жаровню с углями, расположенную на постаменте. В ней горело яркое пламя.

– Варя, ну что за средневековая дичь! Что им было надобно от тебя?

– Таков обряд. Они не желали мне зла. Они хотели разорвать все те незримые нити, которые тянулись от меня прямо к Сотникову.

– Хорошо, а что потом? – он сглотнул.

– Потом маркиз де Траверсе приблизился ко мне и заголил подол той древней рубашки, что была на меня надета.

– Как это заголил?

– Он задрал мне его по самые груди. Так, что был виден живот и всё остальное.

– Что за мерзость?

– Если бы я тогда не была одурманена тем отравленным вином, я бы, наверное, стала брыкаться и кричать. Но, ты представь, что тогда я даже не возмутилась. Напротив, я стала чувствовать безумную плотскую тягу. Мне казалось, что все мои женские органы объяты огнём жуткого вожделения. Я желала плотского соития. Но, как желала? Это было настоящее безумие!

– Остановись, – он нервно сжал её ладонь. – Варя, ты меня пугаешь.

– Я же и ранее говорила тебе о том, что во время приходов Сотникова я чувствовала невероятной силы желание и испытывала чудовищное сладострастие. Тогда, в институтском дортуаре, мне стоило огромных усилий, чтобы унять в себе стоны. Я затыкала рот полотенцем, чтобы не кричать. А там, в замке маркиза де Траверсе, это старое желание вдруг пробудилось во мне с удвоенной силой. Будто вместе с опиатами мне подсыпали в вино и какой-то самый сумасшедший афродизиак.

– Мерзкие твари! А ты? Ты… Неужели ты настолько падкая…? – Михаил задохнулся от гнева и, отскочив от Барбары, подошёл к окну, за которым таяла Белая петербургская ночь.

– Миша, может, мне не стоит продолжать?

Он мотнул головой и вновь вернулся к кровати.

– Нет, ты расскажешь мне всё! До конца… Слышишь?

– Слышу.

– Всё, в подробностях…

– Ты ненормальный, – прошептала она.

– Зато вы все нормальные. Спириты, твою мать.

– Миша, ты очень далёк от всего этого. Меня так спа-са-ли!

– Хорошо, будь по-твоему. Продолжай же…

– Он заголил мне рубашку по самые груди и стал читать какой-то старинный заговор на непонятном языке. Он походил на латынь. По мере того, как он читал заклинания, я стала ощущать, что по залу пролетел какой-то ветер, а из-за углов потянуло сыростью. Было такое ощущение, что я стою возле свежевырытой могилы. Ну, а потом, как и ожидалось, запахло туберозой. Тот самый, сладковато удушливый, мёртвый запах. Это был его запах. Так пах только Сотников!

– Гадкий мертвец!


– Да, он пришёл, он притянулся на зов заклятия и на мое обнаженное тело. Спириты вызвали его из Преисподней. И ныне он стоял в конце огромного зала. Миша, его образ совсем не походил на образ бесплотного духа. Это не было привидение. Он уплотнился до того, что его было не отличить от нормального человека, если не считать, что его лицо казалось слишком бледным, с провалом багрового рта. Как я уже говорила, смерть исказила его черты.

– Господи, Варя, да, неужели же после всех этих страхов ты не отказалась от своего ремесла?

– Миша, эти испытания сделали меня сильнее. И теперь мой долг помогать людям.

– И своему благоверному помогать в его грязных делишках.

– Миша, от ревности ты позволяешь говорить непристойности.

– Я знаю. Прости. И всё же… Продолжай.

– И вот Сотников стоял прямо напротив и смотрел на моё извивающееся от похоти тело. Если были бы свободны мои руки, то я бы, верно, смогла себе помочь, но тут, я просто извивалась, подобно змее на этом ужасном жертвенном ложе.

– Змее, – эхом повторил побледневший Михаил. – Погоди, а что делали все те мужчины, которые сидели за столом над доской Уиджи? Что, наконец, делал твой супруг в это самое время?

– Я не видела их в этот момент. Но как мне позднее рассказывал Казимир, все они так и продолжали сидеть возле стола, взявшись крепко за руки. Они удерживали дух Сотникова. Своим цепким кругом они не давали ему вновь ускользнуть в Преисподнюю.

– А разве они не могли его уничтожить? Убить навсегда?

– Нет, милый. Это невозможно сделать. Ни одну душу, созданную Господом, никогда нельзя уничтожить. Тем паче смертному. Ты знаешь, что уязвима лишь наша плоть, а душа же вечна.

– Даже такого проходимца и развратника, как этот Сотников?

– Ну, я же говорила тебе о том, что в Тонком мире существует множество уровней. И этот Сотников очевидно проживает где-то внизу.

– Ну и?

– Пока я извивалась от сильного желания, краем глаза я видела, как маркиз взял в руки огромные ритуальные ножницы. Знаешь, такими ножницами в стародавние времена стригли овец.

– Зачем они ему? – поразился Гладышев.

– Он начал их нагревать над огнём жаровни, раскалять до красна. И тут я увидела некую фантомную нить. Она походила на обычную веревку, только цвет её был черным. И не то чтобы она была осязаема. Нет же. Она была соткана из неких, невидимых глазу флюидов. И шла от моего паха в глубину этого зала. Туда, где, находился Сотников.

– Он что, так и стоял на прежнем месте?

– Он всё так же находился на большом расстоянии от меня. Он не стоял, он висел меж полом и потолком. Висел и усмехался в злобном оскале – опустив книзу бледное лицо и вперив в меня свои мёртвые очи. А я с каждой минутой всё явственнее ощущала в своем чреве его огромное и жаркое орудие. Ощущала и корчилась в пароксизме страсти. Когда я была почти на самом пике блаженства, маркиз де Траверсе усилил свой голос. Теперь он не просто проговаривал, он кричал свои заклинания. А Сотников вдруг сорвался с места и полетел навстречу к жертвенному столу. Очень быстро. И когда от меня до него оставалось уже не более аршина, маркиз поднёс раскаленные ножницы к моему паху и, лязгнув ими, обрезал ту самую фантомную нить, которая связывала нас долгие годы.

– О, господи…

– Как только раскаленные ножницы коснулись этой нити, Сотников взвыл, словно заколотый вепрь и полетел назад, к концу зала, а далее раздался хлопок, и он исчез, оставив тяжёлое облако серы. А я? Я потеряла сознание.

Барбара встала из кресла и обнаженной прошлась по комнате. В полутьме её тело, освещенное светом, идущим из ночного окна, казалось облитым неким фосфорным сиянием.

– Барбара, ты богиня, – шептал он, тараща на неё воспаленные глаза.

– А далее я проснулась утром, в одной из спален замка де Траверсе. Передо мною был светлый, залитый солнцем эркер, через который слышалось пение птиц. В открытое окно несло упоительной свежестью. Я посмотрела рядом с собой. На стуле лежала та самая рубаха, некогда принадлежащая одной из французских королев. Я бегло осмотрела старинные швы, пожелтевшие от времени оборки и тканевое плетение четырнадцатого века. Но, знаешь что? Помимо старых, почерневших пятен крови, на этой рубашке появились новые пятна. И это была моя кровь.

В ответ Гладышев вздохнул.

– Лишь бы тебе всё это помогло.

– Помогло, Миша. Но, увы, ненадолго.

– Как? Что ты такое говоришь?! – вскричал он.

– Не кричи. Давай спать. Всё остальное я расскажу тебе завтра. Уже слишком поздно.

* * *

Санкт-Петербург. Лиговский проспект, квартира Петровского. Это же время

– Григорий Александрович, – робко начала она, освобождая свою руку из руки «чернеца». – И всё же, это всё странно.

– Что именно? – отвечал он, не открывая глаз.

– Ну, это вот всё. Что мы с вами лежим. И всё, что произошло, это же ужасно по сути. Я не должна была.

– Разве? Кто тебе это сказал? – он открыл глаза и посмотрел ей в лицо.

– Так, грех же какой.

– Ну, если я скажу тебе, что грешить ты начала с того самого дня, как пригласила меня к вам в дом, тогда что?

– Ну, скажете тоже…

– Не веришь?

– Не верю.

– А кто к себе в дом пускает консультантов, не чурающихся чёрной магии?

– Ну, то же совсем другое.

– Глупая, иди ко мне, – он подтянул её ближе и чмокнул в белеющую в темноте упругую щечку.

– Да, я глупая, Григорий Александрович, – всхлипнула она. – Конечно, глупая, раз лежу здесь с вами.

– Зови меня на ты. Я же просил.

– Прости, я никак не могу привыкнуть.

– Привыкай.

Он поднялся с кровати. В темноте забелело его долговязое и худое тело. Он, не стесняясь и не накидывая халата, прошлепал босыми ногами к столу, стоящему в спальне, и зажёг керосиновую лампу. Рваный свет выхватил темные углы, ворох одежды на высокой спинке стула, занавешенные окна, стену с золотистыми обоями и голландку в кофейных изразцах. Помимо этого она увидела его длинные поджарые ноги, покрытые темными волосами, широкие, чуть сутулые плечи, впалый живот, длинные худые руки и то самое место, которое он не подумал даже скрывать. Даже в полумраке этой душной комнаты она таращилась невидимым взглядом на его тёмный, поросший черными, густыми волосами, пах.

«Хоть бы кальсоны, что ли надел, – думала она. – Экий он весь страшный, мохнатый… И такая дубина между ног».

При воспоминании об его «дубине» у нее сладко заныло внизу живота.

«Господи, – думала она. – Что же это я наделала? Как же я духовнику всё это на исповеди расскажу? Он же проклянёт меня. Мужняя жена, да с чужим мужиком согрешила. Хотя, какая я уж Мише жена, если с ним другая в родительском доме, да на кровати милуется».

При воспоминаниях о муже, она вдруг заметила, что мысли о нём и Барбаре теперь не вызывали в ней той же глухой и безысходной ревности. И боли прежней она уже не чувствовала. Теперь ей казалось, что её Михаил находится вовсе не в Гатчине, а уехал куда-то далеко-далеко. И что ей совсем его не жаль. И что она согласна его и вовсе никогда не видеть. Вся та боль, которая была связана с Гладышевым, куда-то исчезла, стала намного бледнее и невесомей. Она будто подтаяла, скукожилась, уменьшилась до самых призрачных размеров.

Уменьшилась она в тот самый момент, когда этот молодой мужчина испытал к ней такую страсть, о которой она никогда ранее не знала, да и знать не могла. Словно голодный зверь, он врезался в её сочную плоть своим каменным жезлом, своим до неприличия длинным и горячим рогом. Её мысли путались. Она не желала давать более чёткое словесное определение тому самому органу, который настолько потряс её воображение.

Этот мужчина был иным. Он двигался иначе. Он долбил её, казалось, сильнее и жёстче, чем делал это муж. Да, его движения, резкие прыжки и выпады напоминали ей неведомого зверя. Только какого? Она пока не понимала.

И не было в его действиях лени, не было и одолжения, к которому она так привыкла за все эти годы. Не испытывала она и чувства стыда. Она лишь пыталась сопротивляться, но её никто не слушал. Её вообще не собирался кто-либо слушать! Её впервые в жизни брали властно, жадно, горячо и повелительно, как самку. А потом была нежность, море нежности. Он делал всё то, чего Михаил порой делать не желал. Мише не всегда было интересно её собственное удовольствие. Миша снисходил, а этот «чернец» её вожделел так, как может вожделеть горец белую женщину. Он словно дикарь, украл её из приличного дома, отнёс в лес и жадно залюбил до одури. До взаимных криков. До полного животного бессилия.

Живя с мужем, она привыкла сама напрашиваться на ласку. И даже в постели она порой ловила руку мужу и тянула её вниз, но он так часто делал вид, что вовсе не понимает того, что она хочет. Её страсть к нему разгоралась, словно пожар, и никогда не гасла, а, наоборот, тлела лишь по причине её вечной неудовлетворенности, её вечного голода…

А Григория не нужно было что-либо просить. Он ласкал её сам, настойчиво, дерзко, и так затейно, что она не успевала охать и изумляться его открытой и дерзкой похоти. В этот вечер его глаза загорались радостью всякий раз, как она кончала. Она орала и билась от ярких мышечных спазмов, пронзающих всё ее нутро, а он в это время почти хохотал от удовольствия, шепча такие непристойности, от которых она впадала в полное беспамятство.

Он овладел ею несколько раз, почти без перерыва. Его горячее семя залило ей все ноги, живот и пах. Она лежала без сил и пыталась сосредоточиться хоть на какой-то дельной мысли.

«Господи, что за мужчина? – думала она. – Он же совсем чужой. И пахнет от него иначе. И рот, и губы, и этот длинный холодный нос. И дыхание. Совсем не противное, свежее дыхание. И запах пота – резкий, животный, горячий. Чужой. И эти худые руки, покрытые волосами. Господи, отчего же он летал? Может, мне всё это померещилось?»

– Что ты молчишь, булочка? – он подсел к ней и склонился над лицом. – Тебе было хорошо?

– Да… Но всё это так необычно, – шептала она, глядя в потолок.

– Ты хочешь кушать, Танечка?

– Да, пожалуй.

– У меня есть селедка, серый хлеб, портвейн и кусок телятины. Будешь?

– Буду, – кивнула она.

– А хочешь, поедем в ресторацию?

– А который час?

– Погоди, я посмотрю, – он вытянул из кармана круглые часы на цепочке. – Ого, уже почти полночь.

– Как полночь! – она подскочила.

– А что такое?

– Меня же там кучер ждёт.

– Где?

– Возле твоего дома. А я у тебя уже пять часов пробыла.

– Пойдем, сходим к нему и скажем, чтобы он ехал домой.

– Он сразу всё поймет, – заволновалась она.

– Что ему, сермяжному рылу, можно понимать? Таня, будь же ты хозяйкой своей жизни.

– Хозяйкой своей жизни… – эхом повторила она и подивилась мудрости его слов.

Она наскоро натянула платье и вместе с ним вышла на сонную улицу, где было светло, почти как днём. Подернутое таинственной дымкой небо, словно светилось изнутри. А воздух, свежий воздух, ворвался в её легкие таким радостным, искрящимся потоком, что ей захотелось закричать от избытка чувств. Она почувствовала себя совсем молодой и невероятно счастливой. Ей вдруг показалось, что у неё вся жизнь впереди, и что она будет совсем иной. Жизнь, в которой она станет самой желанной и самой прекрасной.

Домашний экипаж стоял возле подъезда Петровского, на том же самом месте, где она его оставила несколькими часами ранее. Сонный возница с удивлением таращился на растрепанные волосы хозяйки, рассыпанные по обнаженным полным плечам, и её немного помятый вид.

– Терентий, – стараясь выглядеть строго, но не без улыбки, произнесло она. – Езжай домой.

– А вы, ваше сиятельство, как же?

– Я пока останусь здесь. Вернусь сама. Возьму извозчика.

– Как скажете, ваше благородие.

– Да и передай Серафиме, чтобы не волновалась. Скажи ей, что, то дело, ради которого я приехала, требует более длительного времени. Скажи, что завтра буду дома. Пусть не ждёт меня этой ночью, а ложится спать. Понял?

– Как не понять. Всё я понял. Всё передам слово в слово.

– Вот и славно, езжай.

Цокая копытами, экипаж отъехал от дома Петровского.

– Ну что, моя булочка? Пойдём снова ко мне?

– Гриша, смотри, какая ночь! Разве можно в такую ночь спать?

– Не можно, но и гулять мы долго не станем.

– Почему?

– Сначала я накормлю тебя, чем бог послал, а потом… Потом, мадам, я сам тебя съем.

* * *

Утром она рассматривала его странное лицо. Ей хотелось потрогать пальцами его усы и бороду, но она боялась его разбудить. Кроткая улыбка блуждала по её измятым поцелуями губам. Как только она вспоминала весь тот угар, который обрушился на нее этой ночью, ей становилось жарко, кровь начинала пульсировать всюду. Особенно в животе и паху. Он безмятежно спал, провалившись от усталости в глубокий сон. А она, чуть нависая над ним, пристально рассматривала его черты.

«Сколько же ему лет? – думала она. – Он ведь моложе меня. И эта ровная, чуть смуглая кожа. Он так же красив, как и его сестра. Этот длинный тонкий нос. А глаза… Какие дерзкие у него глаза. Наверное, он еврей. Или поляк? Кто же он? И всё же, сколько ему лет? Он не по годам умён, и хитёр, и порочен…»

Его дыхание было ровным, тихим и лёгким. Но вдруг ей показалось, что он перестал дышать и замер. Замер и быстро открыл глаза. Совсем рядом она увидела его внимательный взгляд – черные, расширенные, словно в лихорадке зрачки, и выпуклые белки глаз в небольших красноватых прожилках. Это был взгляд совсем молодого мужчины, почти парня. Лихой и вызывающий. На неё никто и никогда так не смотрел – дерзко и жадно. Она смутилась и покраснела.

– Булочка моя, – он быстро перевернулся на живот и поменялся с ней местами.

Он легко навис над ней. Она же, робея, вновь зажмурилась.

– Не ври мне, булочка, – шептал он и целовал, прикусывая, её подбородок, шею, плечи. – Не ври, ты давно не спишь.

– Не сплю, – хохоча, отмахивалась она.

– Танечка, ты любишь меня?

– Да, как же ты такие вопросы мне задаешь, Григорий Александрович?

– Ты любишь меня? – повторил он. – Я хочу, чтобы ты меня любила так же, как его! Нет, не так… Сильнее, чем его.

– Гриша, но я не могу вот так. Я же его жена.

– Он недостоин тебя. Это ошибка. Он – не твой мужчина.

– Это всё слишком быстро. Дай хоть опомниться.

– В любви всегда всё бывает слишком быстро, либо уж никогда…

Она легла и, раскинув полные руки, уставилась в потолок.

– Как же все странно… – прошептала она.

– Что именно?

– Вот это всё. Разве я тебе нравилась?

– Конечно, нравилась. С первого дня.

– Погоди, а помнишь, как ты приказал мне пройтись по комнате, и потом у тебя было такое лицо, будто ты вместо меня жабу увидел или гадюку. Я жутко не понравилась тебе?

– С чего бы это? Я лгал. С самого первого дня я находил тебя красивой. Несчастной, глупой, но очень красивой. И это злило меня. Я был зол на твоего счастливчика Гладышева.

– Из-за чего же?

– Из-за того, что он заполучил такую прекрасную и любящую женщину, а сам не рад своему счастью.

– Бог с ним, – она тяжело вздохнула.

– Ты так и любишь его?

– Не знаю… Наверное, люблю. А, впрочем, теперь уже я ничего толком не знаю.

– А меня? Меня ты любишь?

– Ты как маленький, Гриша.

Он уткнулся носом в её полную грудь.

– Ты похожа на мою маму… Даже запах…

* * *

Санкт-Петербург, Гатчина. Это же самое время

Ночью он почти не спал. Он смотрел на спящую Барбару и вспоминал все её диковинные рассказы. Умом он понимал, что всё то, что делали с ней в том самом замке, в Нормандии, было продиктовано лишь необходимостью. Так её спасали! Но, чёрт побери, отчего? От какого-то мертвого и весьма странного джентльмена? Погоди, Миша, неужели ты готов поверить во всю эту чертовщину с призраками? Зачем тебе всё это, Миша?

– Наверное, потому, что я ее сильно люблю! – прошептал он вслух невидимым собеседникам. – Господи, во что только я вляпался?

Живое воображение уносило его в тот самый замок, о котором она так откровенно рассказывала.

«Голая, на виду у двенадцати мужчин? Извивалась от страсти? С раздвинутыми ногами и своим черным выпуклым лобком! – кровь ударила ему в голову. – Да, она точно ведьма! Шалая и распутная ведьма, но как же она хороша! А я? Я идиот! Я попался на её ловкий крючок. Я мечтаю взять её в жены, но как же я с такой стану жить? Она ведь погубит меня».

– Ну и пусть… – вновь шептал он, глядя в окно на светлеющее небо.

На рассвете он сам сходил к Гордею и велел ему снова съездить в поселок и купить разной провизии. Пока Гордей ездил за покупками, его жена вновь принесла им к порогу заднего двора корзину с пирогами, покрытую белой тряпицей.

К моменту её пробуждения он уже приготовил ей завтрак.

Когда он смотрел на то, как она с аппетитом уплетает пироги и запивает их горячим кофе, то все неудобные мысли, которые мучили его прошедшую ночь, вдруг куда-то испарились.

– Барбара, милая, мы должны быть вместе. У меня есть некоторые сбережения, и на первое время нам хватит. Я полагаю, что нам надо сначала уехать за границу. В Вену или Париж. Куда ты больше хочешь?

– Я люблю Париж. Хоть с ним связаны не самые лучшие воспоминания.

– Вчера ты оборвала свой рассказ.

– Я помню, – она кротко улыбнулась. – Миша, я люблю тебя и понимаю твою ревность. Но она просто меняет твое лицо.

– Всё так. Наверное, со стороны я кажусь эдаким Отелло, – он присел перед нею прямо на пол и обхватил руками её колени, облаченные в ажур пеньюара. – Чёрт, я понимаю, что иногда выгляжу смешным, но я ничего не могу с собою поделать. Девочка моя, Варенька, ты свела меня с ума.

Она наклонилась к нему и обхватила ладонями его лицо.

– Миша, ты такой красивый…

– Пойдём в спальню… Я хочу тебя безумно, – шептал он, задирая подол её пеньюара.

Когда они вернулись в спальню, а она легла на подушки, он присел рядом.

– Ты сказала вчера, что лежала на том жертвенном столе почти обнаженная?

– Рубашка была широкой, и маркиз заголил ее до самых подмышек.

– А тем храмовникам, в черных сутанах, было всё видно? Видно твоё голое тело?

– Я думаю, что да. Хоть они и не стояли близко.

– Покажи, как ты лежала? Ноги, живот, всё покажи… и подними пеньюар до горла. Я хочу всё это видеть. Он ведь до горла задрал тебе ту, старинную рубаху?

– Да, почти до горла, – кивнула она.

– И на лицо?

– Нет, лица он не закрывал.

– Сделай всё так же.

Она, тяжело дыша, исполнила его просьбу – подол кружевного пеньюара был задран до подбородка, обнажив полные груди, живот и выпуклый лобок, покрытый тёмными густыми волосами. Помимо этого она чуть раздвинула сомкнутые стройные ноги.

– Ты так вот и лежала?


– Так… – прошептала она.

– А ноги? Ноги были раздвинуты так же или сильнее?

– Так же…

– Лжёшь! Ты раздвинула их перед всеми, чтобы они увидели у тебя всё…

– Миша, прекрати… – она мотнула головой и с томной, чуть вызывающей улыбкой посмотрела на него. – Прекрати…

– Не раздвигала их перед маркизом и теми мужчинами?

– Нет… – хохотнула она.

– Тогда раздвинешь для меня.

Он навалился на неё и, подмяв под себя, с силой развёл ей колени. Они легко распахнулись в стороны, словно крылья яркой бабочки.

– Блудница, ты вся течёшь… Ведьма моя, змея, – рычал он, сатанея от страсти.

* * *

Через пару часов, обессилив, они вместе пили вино, а он курил сигару и бесстрастно смотрел в потолок.

– Хочешь, я расскажу тебе, что было дальше?

В ответ он кивнул и повернулся на бок.

– Дальше маркиз де Траверсе позвал нас на завтрак.

– На завтрак? Вот как? А что, та славная компания неведомых храмовников тоже присутствовала на вашем завтраке?

– Нет, что ты. Эти господа разъехались ещё ночью. Сразу же после обряда. Они никому, кроме маркиза, не могут открывать свои лица. Среди них, как я уже сказала, могли быть всем известные персоны – политики и государственные деятели, а может учёные или даже актёры.

– Славно… И может, ты потом с кем-то из них общалась, но они не показывали даже виду?

– Очень может быть. В общем, завтракали мы лишь втроем: сам маркиз, Казимир и я. Кстати, та самая служанка перед завтраком зашла ко мне в комнату со старинной шкатулкой, забрала у меня ту рубашку и аккуратно уложила её назад, под замок.

– До следующих тайных обрядов?

– Наверняка…

– И что же дальше?

– Завтрак прошёл в большой и светлой столовой. Нам подавали булочки бриошь, свежее масло, ветчину и кашу. После завтрака маркиз сообщил нам с Казимиром, что считает наш приезд к нему ненапрасным, ибо вчерашний обряд прошёл весьма удачно:

– Скажу откровенно, я не совсем был уверен в результате, – произнёс он, глядя на меня строгими глазами. – Я шёл наугад, когда читал заговор и проводил весь этот обряд. Я делаю подобное впервые. Опустим все подробности, они нам нынче не нужны. Я вот, что хотел сказать вам обоим. И это очень важно.

Мы с Казимиром оба напряглись.

– Скажите, Казимир Викторович, а кем был это ваш господин Сотников?

– Он был ужасным человеком. Не порядочным и мелким подлецом. Не без его помощи был отравлен отец Барбары. А потом он пытался совратить мою жену в те годы, когда она была почти девочкой, юной и неопытной. Она, в силу отроческих лет, совсем не могла от него защититься. И если бы не я, то… бог знает, что с ней сделал бы этот негодяй Сотников. Его, кажется, звали Николаем Ивановичем.

– Я всё понимаю, Но это, как бы вам сказать, моменты лирические. А я привык опираться лишь на сухие факты и опыт, – произнёс маркиз.

– Как же, простите, лирические? Если он сделал невыносимой жизнь моей супруги ещё в раннем юношестве. А ныне и вовсе желает забрать её на тот свет?

– Да, несомненно, это для вас является большой трагедией. Но об этом чуть позже. Я вот, что хотел вам сообщить. И это очень важно. Это в последнем воплощении сей Николай Иванович был обычным обывателем, не проявившим себя никак иначе, как убийцей, стяжателем и приверженцем разврата. А в одном из прошлых воплощений он был довольно известным питерским тёмным колдуном, имеющим, кстати, неплохую силу. И потому, сразу после смерти, его дух вспомнил о том, кем он был накануне. Произошло слияние нескольких его воплощений, и пред нами предстало уже эдакое чудовище, имеющее значительно более страшные характеристики, чем мы могли от него ожидать.

– Ах, вот оно что. То-то я думал, что не по чину эту мерзавцу столь наглое поведение.

– Покровители у него теперь сильные. Вот он и ведёт себя столь развязано и безнаказанно.

– Теперь я понимаю… Но ведь старинный обряд должен нам помочь?

– Должен, несомненно. Я и мои товарищи применили всю свою мощь, всю свою силу, дабы этот призрак навсегда покинул земную юдоль и более не пробирался в мир живых коварным лазутчиком.

– Я очень благодарен вам, маркиз, – произнес Казимир.

– А теперь по поводу вашей супруги… Она ведь мне не помогала в ночном обряде, а скорее мешала.

– Это почему? – нахмурился Казимир.

– Я не стану читать ей морали. Даже при всех титулах я не привык вставать на «высокие моральные котурны» и наблюдать за грехами прочих свысока. И потом Барбара Александровна давно уже взрослая женщина. Это – вопрос выбора её души. Однако ей надо больше и чаще молиться и держать пост, дабы, такие, как Сотников или ему подобные, не могли подобраться к ней и близко. Трудно прогнать волка, которого часто кормишь с руки. Несколько веков назад вашу жену бы предали суду Святой инквизиции. И, возможно бы, осудили.

– За что? – вырвалось у меня.

– За вашу греховную суть, мадам. Вы слишком порочны по своей природе… Засим я не намерен вас задерживать, господа, – он сухо кивнул и удалился.

А мы с Казимиром сразу после завтрака покинули его замок, а после и сам Руан.

– М-да… Для таких как он, всякая нормальная женщина считается порочной. Так всё-таки эта поездка оказалась ненапрасной?

– Эффект от обряда продолжался довольно долго. В течение нескольких месяцев я всеми ночами спала спокойно. Тогда мы пробыли в Париже ещё четыре месяца, а после переехали в Польшу. В родной город Казимира, туда, где находилось его родовое имение. В пригород Гданьска. Родители Казимира оставили ему в наследство крепкий двухэтажный каменный дом с портиком и фронтоном. Правда, всё поместье требовало большого и капитального ремонта, но у Казимира никак не доходили до этого руки, ибо мы не жили с ним на одном месте, а всё время путешествовали. Но он и ныне мечтает о том, что когда-нибудь мы окончательно переберемся к нему на родину и будем там жить.

– Не дождется, – зло процедил Гладышев. – Ну, и что было дальше?

## Глава 2

– А дальше… – она лукаво посмотрела ему в глаза. – Дальше мы стали проводить спиритические вечера прямо в его доме. К нам приезжали гости из Кракова и Варшавы. Там, на родине Казимира, у нас всегда были желающие для проведения наших сеансов. Опять образовалась очередь. Помимо прочего, Казимир довольно часто уезжал из поместья по своим делам…

– Политика?

– Да, я тебе уже говорила. И не стану к этому возвращаться.

– Мне кажется, что полиция уже обыскалась твоего благоверного…

– Не говори так, – вдруг с раздражением произнесла она. – Я знаю, что в тебе говорит лишь ревность. Я верю, что, даже учитывая все наши обстоятельства, ты не готов пойти на подлость, ради поражения своего соперника.

– Ты права, Варвара. Я на такие вещи не способен. Прости меня, милая. Иногда я увлекаюсь, и с моего языка слетает то, что не должно произноситься вслух любым порядочным человеком. Ты можешь быть уверена в том, что я никогда не нанесу твоему супругу удара в спину. Я могу сколь угодно быть влюбленным и несчастным от этого, сильного чувства, но даже ради него я не способен пойти на явную подлость.

– Хорошо, Миша, – она наклонилась к нему и легко поцеловала. – Я верю тебе.

– Ты можешь даже не сомневаться. Мои родители воспитали меня порядочным человеком… Я, разумеется, не стану ныне злоупотреблять этим понятием в отношении любовных чувств, ибо ты можешь весьма резонно попенять мне на то, что ежели я порядочен, то отчего же изменяю своей жене. Я знаю, что слишком виноват перед нею. И намерен в скором времени прервать этот вечный круговорот лжи. Ибо, она недостойна такого подлого обмана.

– Миша, перестань. Я ведь имела в виду иное.

– Я знаю, что иное. Но, говоря о самом себе, как о порядочном человеке, мне хотелось бы и в прочих жизненных обстоятельствах не иметь никаких лазеек для совершения аморальных поступков.

– Ну, ты разошелся не на шутку. Давай на время запретим себе говорить о наших адюльтерах. Это – вопросы другой нравственности. Я же апеллировала немного к иным понятиям.

– Я знаю и всё же…

– Миша, да, замолчи же ты! Не то мы и вправду поссоримся. Слушай далее. Наши с Казимиром сеансы теперь проходили в овальном зале его поместья, расположенного на втором этаже. И вот однажды, как я помню, мы вызывали дух одной почившей княгини. Её дух вызывали родственники, дабы посоветоваться о разделе фамильного наследства. В зале присутствовали ещё какие-то гости – несколько дам и господ. Все они были люди пожилые, из местной польской знати. Часы пробили полночь. Казимиру удалось призвать дух старой княгини. Как сейчас помню, её звали Каролиной. Я даже видела её портрет, написанный тамошним художником. Казимир начал привычное общение с этой самой Каролиной. Он задавал призраку вопросы и получал ответы. Я помогала ему в установлении этой зыбкой связи. Как вдруг я ощутила знакомый запах. Тот самый аромат мертвой туберозы. Вернее, легкие намёки на него. Уже тогда я подумала о том, что этот аромат мог мне просто померещиться, ибо важные пожилые дамы, присутствующие на оном мероприятии, были надушены сверх меры какими-то приторными, застарелыми духами, смешанным с запахом нафталина.

Если бы не одно обстоятельство. Ты знаешь, что все наши сеансы происходят почти в полной темноте, и лишь пламя свечей освещает стол и середину тех комнат, где происходит само таинство. И дальние углы чаще всего остаются тёмными. Я не скрою, иногда там и вправду роятся привидения. Те призраки, которые не были вызваны из Тонкого мира, но оказались на сеансе случайно и по разным причинам. Наиболее частая причина – это обыкновенное любопытство. Духи ведь тоже бывают весьма пытливы. И многие из них тихо присутствуют на наших сеансах, а после так же тихо уходят в свои миры.

– Вот даже как?

– А ты сам разве не чувствовал это, когда весной следовал за нами от дома к дому? Не чувствовал особые сквозняки, порой и ветер, и запахи сырой земли?

– Может и чувствовал, – Гладышев пожал в недоумении плечами. – Меня, знаешь ли, более всего интересовала та самая ваша Эктоплазма.

– Далась она тебе! – Барбара фыркнула.

– А как же. Как вспомню ее выход изо рта твоего благоверного, так вздрогну…

– Опять ты за своё.

– Обещай же, что когда-нибудь ты мне всё расскажешь об этой гадости.

– Мне нечего тебе рассказывать, кроме того, что ты видел. Это та самая субстанция, из которой медиум может формировать тело бесплотного духа.

– Варя, при всём уважении ко всей этой чертовщине и святым обрядам ваших храмовников, я никогда не поверю, что вся эта скверна, которую изрыгал твой поляк, не имеет материальной природы.

– Она существует в природе духов, но не людей.

– Ладно, оставим до поры сей спор. Я чувствую, что мне ещё придется докопаться до истины. Знаешь, что я когда-нибудь сделаю?

– Что же?

– Я надену на себя перчатки и не побрезгаю ухватить твоего муженька за эту белую, склизкую дрянь. И тогда я докажу вам, что сие есть подлый обман!

– Ты невыносим!

– А я не желаю, чтобы меня бесконечно дурачили.

Они какое-то время оба молчали, изредка бросая надменные взгляды в сторону друг друга. Первым не выдержал он:

– Ну, что было дальше?

– А дальше я увидела среди колыхания теней образ незабвенного Сотникова. Он смотрел на меня, опустив бледное лицо, и скрестив на груди руки. Даже издалека я разглядела его гадкую самодовольную улыбку. Я поднялась из кресла и хотела, отбросив все страхи, пойти ему навстречу, но он исчез. Он растаял на месте, скользнув в сторону бархатной портьеры. Я дождалась окончания сеанса и обо всем рассказала Казимиру.

– Выходит, что обряд не подействовал на него? – обескураженный Казимир был расстроен не меньше меня. – Кто же в состоянии изгнать это чудовище?

– Может, нам просто надо забросить все наши сеансы? Эти вечные игры с Тонким миром…

– Если бы всё было так просто? Ты полагаешь, что этот злой призрак перестанет тебя посещать, если мы предадим наше призвание?

– Кто знает… Может и так.

– Он никогда не отстанет от тебя. Даже, если ты укроешься от всего мира в монастыре, в монашеской келье. Он всё равно рано или поздно придёт за тобой.

– Так что же мне теперь делать? – я горько заплакала. – Мало того, что я могу умереть для этого мира, так вдобавок это чудовище похитит и мою душу. И я должна буду стать его женой в самой Преисподней.

Казимир принялся меня утешать.

– Мы вновь поедем в Россию. А там я покажу тебя одной женщине. Она очень сильная ведьма.

– Ведьма?

– Да, она питерская ведьма.

– Казимир, мне уже страшно.

– Если нам не поможет она, то уже вряд ли кто-то поможет.

* * *

– Прости Барбара, но если уж говорить об оккультном, то не лучше было бы тебе и твоему мужу обратиться за помощью в Православный храм? Может, вам просто необходимо было покаяться? И тот маркиз был отчасти прав?

– Если ты полагаешь, что я не посещаю Православную церковь, то ты ошибаешься, Миша. Я довольно часто бываю на утренних и вечерних молитвах. Да и сам Казимир часто молится. Правда, он католик. Не думай о том, что если мы оба занимаемся спиритизмом, то являемся неверующими людьми. Это совсем не так. Я полагаю, что провожу в молитвах больше часов, чем многие иные, обычные женщины.

– Ничего тогда не понимаю.

– Может, я объясню сейчас путано, но всё же я попробую… Понимаешь, с тех, кто искушен, спрос намного больше. Если ты служишь нескольким силам и вынужден работать со всеми сразу, то они не только помогают тебе. Помимо помощи, они сразу и к ответу призывают. Иными словами, если обычный человек, который не сует свой нос в какую-либо мистику, тайные обряды и оккультизм, может рассчитывать при известных обстоятельствах на помощь Господа Бога, то, люди подобные нам, даже молясь на коленях, вряд ли получат мгновенное облегчение.

– Да, почему же?

– А потому, что «Во многой мудрости – много печали». И если ты полез туда, куда тебя никто не звал, и познал то, что не положено знать обычному смертному, то и справляйся сам с издержками своего ремесла. С такой бедой, как этот Сотников.

– М-да, довольно резонно.

– Я не сразу стала разбираться во всех этих тонкостях. Меня им научил отец, брат и сам Казимир. А у них были и свои учителя.

– Господи, бедная Варенька, ты могла прожить совсем иную жизнь. Зачем же тебе такие сложности?

– Это судьба, Миша. Я – старый и опытный дух. И я не могла бы прожить эту жизнь с легкомыслием и пустым сердцем. Это была бы уже не я.

– Да, кто искушен, с тех спрос иной, – пробормотал Гладышев. – Мудро сказано… Но, что же было дальше? Я даже боюсь тебя спрашивать о продолжении этой странной и неприятной истории.

– А дальше мы с Казимиром прервали все наши сеансы в Польше и поехали в Россию, в Санкт-Петербург. Обычно мы останавливаемся в столице в гостинице «Пале-Рояль». Но этот наш визит не был обставлен какой-либо пышностью. Мы не стали никого извещать о нашем приезде. Да и, по-правде говоря, мы оба с мужем были в таком паршивом настроении, что нам не желалось ни с кем общаться. Веришь, я ходила, словно тень и мысленно прощалась уже с белым светом. Однажды на улице я увидела похоронную процессию, и подумала о том, что скоро и меня вот так же повезут на кладбище.

– Перестань, иди ко мне, – Он притянул её за нежные плечи. – Жаль, что меня не было рядом с тобою.

– Даже, если бы ты был рядом, дорогой мой Мишенька, ты вряд ли бы спас меня от этой беды.

– Я бы держал тебя в своих объятиях и никуда не отпускал от себя, ни на шаг.

– Всё так, – с грустью отозвалась она. – Только однажды утром в своих объятиях ты обнаружил бы мое мёртвое тело.

– О, господи, Барбара…

– Да, Миша, те силы, которые могли меня забрать, не имеют материальной формы. Но они, увы, проникают всюду. И бороться с ними сложно.

– И что же?

– Мы сняли с Казимиром квартиру на Гороховой. А потом он оставил меня одну и пошёл договариваться о встрече со знаменитой питерской ведьмой. Её аудиенции мы ждали три дня. Кстати, как только Казимир оставил меня, и ушёл договариваться о нашем визите, я решила принять ванну. Я намылила голову, как это делала много раз, и закрыла глаза. И в тот же момент я почувствовала какие-то касания. Чьи-то руки трогали мои волосы, шею и грудь. И руки эти казались мне ледяными. И мыло… Мыло в тот же момент запахло тем самым, мёртвым цветком. И шепот… этот гадкий сладострастный шепот.


– Что он говорил?

– Он говорил: «ты моя» и прикасался к моим соскам, отчего те каменели, словно от кусочков льда, а по телу бежали мурашки… Стыдно сказать, но в эти минуты я вновь почти физически желала своего палача.

– Мерзкая скотина этот твой Сотников!

– Я сдержалась и не стала кричать. Я смыла голову водой и открыла глаза. Рядом со мной никого не оказалось. Но мой незримый враг подал мне явный знак. После его ухода, я словно обреченная, надела на себя чистую рубаху и легла на кровать, ждать своей смерти.

– Господи, девочка моя, да что же это такое!

– Не кричи, Мишенька. Я жива и я сижу сейчас перед тобою.

– Но, что только тебе пришлось испытать! Это же уму непостижимо.

– Меня спасли… И я очень надеюсь, что теперь мне ничто уже не угрожает. По крайней мере, с тех пор прошло уже пять лет, и Сотников пропал из моей яви. Пропал он и из моих снов.

– Кто же сумел его прогнать?

– Обо всём по-порядку. В тот день Казимир вернулся ближе к вечеру и сказал, что надо подождать три дня. За это трехдневное ожидание я была чудовищно измучена. И выглядела к концу срока, словно собственная тень. Поверь, я была настолько слаба, что мне уже совсем не хотелось двигаться. Мне стало казаться, что жизнь из меня вытекает по капле, и с каждым днём я становилась всё отстраненнее от всего происходящего. По глазам Казимира я видела, что он напуган теми изменениями, что происходили тогда со мной. Я таяла буквально на глазах. Когда мы поехали к ведьме, Казимир нёс меня уже на руках. И, знаешь, был момент, когда я бессознательно, сама начала тянуться к смерти. И тяга эта походила на страшную плотскую тягу. Казалось, что зов смерти похож на сильное вожделение, и стоит сделать лишь шаг, и сразу за ним меня ждёт высший триумф сладострастия…

– Когда я всё это слышу, мне становится просто невыносимо. Как жаль, что меня не было рядом.

В ответ она лишь улыбнулась.

– Итак, ведьму в миру звали Александра Фёдоровна. У неё даже была звучная и старинная дворянская фамилия – Сумарокова. А в среде петербургских ведьм её все звали не иначе как Алеста. Это кельтское имя.

– Вот даже как?

– Да, она жила на Васильевском острове. Её обширная и хорошо меблированная квартира занимала два этажа одного из респектабельных доходных домов, на Линиях. Когда мы добрались до неё, я еле стояла на ногах, поддерживаемая за плечи Казимиром. Александра Федоровна, как только увидела меня, сразу же всё оценила правильно. Она приказала отнести меня в одну из своих спален, а сама присела рядом. Сквозь туман я с трудом разглядывала её черты. Это была высокая и статная женщина, лет сорока, одетая в дорогое темное платье. На её шее поблескивало небольшое бриллиантовое колье. Скромное по виду, но чудовищно дорогое. Чёрные вьющиеся волосы обрамляли довольно миловидное, но вместе с тем строгое лицо. Тонкие черты становились резче, а глаза темнее, когда она была обеспокоена или немного задумчива. Когда же она вела непринужденные беседы, то её лицо казалось просто красивым. Эдакая светская львица и завсегдатай Петербургских салонов и шумных балов. Она была поистине очаровательна. Если бы я увидела её в свете, то никогда бы не догадалась, что эта модно одетая и шикарная дама является на деле настоящей ведьмой и предводительницей ковена питерских ведьм.


Но все черты её прекрасного лица я рассмотрела намного позже, тогда, когда смогла уже вполне осмысленно на всё взирать. А в первые часы нашей встречи я была уже настолько слаба, что у меня в глазах двоились все образы, и мое сознание порой уже летало где-то рядом, но не в теле. Я помню, что почти не слушала Алесту, а с любопытством рассматривала красивую мебель и золотисто-зелёные стеклянные витражи. Надобно сказать, что её огромная квартира была отделана в стиле Модерн и Ар-деко.

И всё бы ничего, если бы среди собственного полубреда я вновь не увидела призрак Сотникова. На этот раз он уже стоял возле кровати, на которую меня уложила Александра Федоровна, и был одет в торжественный фрак. Да, этот негодяй был одет в свадебный фрак! И он ждал меня. Где-то, на периферии моего затуманенного сознания предо мною открылась параллельная картина совсем иной реальности. Я увидела старое кладбище, залитое ярким лунным светом, огромные деревья, мостик через небольшую чёрную речку и дорогу. Дорогу, которая манила меня, а сам Сотников протягивал ко мне правую руку, и в его лице было столько торжества, покоя и власти, что я готова была уже встать с кровати и послушно следовать за ним.

Алеста внимательно посмотрела мне в глаза, а после резко обернулась в сторону Сотникова. Он был невидим нынче для всех, даже для Казимира, и уж тем паче для прислуги. Его видели только я и Алеста.

Она резко изменилась в лице и попросила всех, включая Казимира, покинуть спальню. Потом она достала из старинного футляра какой-то кривой кинжал и, словно хищная птица, вдруг крикнула нечто, совсем непохожее на человеческий язык. А после ударила кинжалом по тому месту, где стоял Сотников. Я почувствовала, как стены комнаты дрогнули, и тут же пропала та, вторая реальность, где ждала меня дорога в потусторонний мир. Мне даже показалось, что лицо Сотникова исказила ужасная гримаса, он взвыл и улетел в тот самый лес, унёсся туда со свистом, словно бы какой-то неведомый вихрь утащил его в саму Преисподнюю.

Как только он исчез, сознание почти сразу вернулось в меня, а мой взгляд стал осмысленнее, а тело стало ощущаться как прежде. Только ещё таилась во мне сильная слабость. Я видела, как ведьма наклонилась ко мне близко, и в тот же момент её лицо изменилось до неузнаваемости. Передо мною сидела очень старая, почти древняя старуха, и взгляд ее угольных глаз казался зловещим.

– Я отогнала этого любодея от тебя, – прошептала она.


– Спасибо, – отвечала я.

– Рано меня благодарить, ибо это ненадолго. Здесь, при свете дня, моя сила против него не столь велика. Он тоже сильный колдун. Я знала его в прошлых жизнях. Нужен обряд. И пройдёт он на кладбище. Ты готова?

– Да, я готова, – согласилась я.

– Но прежде чем я освобожу тебя от этого мерзавца, ты должна понять, что этот обряд имеет высокую цену.

– Какую? Мы с Казимиром можем собрать эту сумму. Или он займет у кого-нибудь.

– Разве дело в деньгах? Мне не нужны деньги. И тем силам, которые я представляю, они тоже не нужны.

– А что же нужно?

– Твой ребенок.

– Ну, у нас нет с Казимиром детей.

– Их и не будет. Я забираю у тебя эту возможность. У вас никогда не будет общих детей. Это та самая цена, которую ты должна будешь заплатить за собственную жизнь.

– Разве у меня есть выбор?

– Теперь уже нет. Если мы не проведем обряд, то жить тебе останется не более, чем до рассвета.

* * *

– Господи, Барбара, чем дольше я тебя слушаю, тем сильнее шевелятся волосы у меня на голове. Неужели же всё это правда?

– Для тебя, Миша, все, что я рассказываю, может, показаться полным бредом или сказкой, однако, для меня это всё было самой, что ни на есть реальностью. Причём, совершенно чудовищной.

– Ну, хорошо, что же было далее?

– А далее она, получив мое согласие, обвела ножом круг возле кровати, читая какие-то заклинания, и сказала мне немного поспать, чтобы я набралась сил. Когда она выходила из комнаты, её лицо уже стало прежним – молодым и красивым.

А я действительно заснула и проспала без сновидений до самого вечера. Как только проснулась, я уже самостоятельно встала с кровати и шатающейся походкой сходила в уборную. Служанка принесла мне стакан какао и бутерброд. Потом ко мне заглянул Казимир и подбодрил меня. Он рад был тому, что я начала пить и есть.

Ближе к ночи Алеста надела на себя чёрное платье, а поверх него накинула тёмный плащ. Я, Алеста, Казимир и ещё две незнакомые дамы, помощницы Александры Фёдоровны, вместе поехали в сторону Смоленского православного кладбища. Ехали мы недолго. Ещё в карете, в лучах полной луны, я видела, как менялся облик Александры Фёдоровны – из молодой и красивой женщины она вновь превратилась в древнюю старуху, похожую на ведьму из страшной сказки. И только блеск её глаз оставался всё еще молодым и не таил ровно никакой злобы.

А дальше, Миша, я помню всё довольно смутно. Мы долго шли между могил со старыми, покосившимися от времени крестами. Наш путь освещал масляный фонарь. На улице стоял сентябрь, и недавно прошёл дождь. По дороге я вдыхала запахи свежей земли, мокрого дерева, опавших листьев и аромат белых хризантем. И мне вновь делалось страшно. Мне казалось, что во тьме вслед за нами бредёт бледный призрак навязчивого Сотникова. Мы дошли до старой, заброшенной часовни. Алеста отомкнула ключом дверь, она отворилась со страшным скрипом. Из часовни пахнуло сыростью и тленом. Ведьма зашла туда и вышла с большим серебряным кубком, все стороны которого были расписаны змеиным узором.

– На этом кубке изображен Готландский змей. Он покровительствует нам в магии, – торжественно произнесла Алеста.


Еще по дороге Казимир волновался о том, что на обряде будут присутствовать лишь три настоящих ведьмы. Он, верно, хотел собрать их чертову дюжину, дабы они справились с моим новоиспеченным женихом, но Алеста уверила его в том, что они и трое справятся с этой задачей. Она вынула из котомки два мешка и бутылку с вином. В одном из мешков было две чёрные курицы, в другом оказались ядовитые змеи. А потом начался сам обряд. На небольшой полянке, расположенной возле часовни, ведьма прямо ножом начертала на земле пентаграмму. А после в жертву принесли двух куриц, окропив их кровью центр магической фигуры. Алеста громко выкрикивала слова древнего заклинания, призывая на помощь тёмные силы. Ей вторили две другие ведьмы. А я стояла рядом ни жива ни мертва. Казимир ужасно нервничал – все эти события просто на глазах состарили его, добавив ему кучу седых волос. Потом, усиливая заклинание, Алеста призвала к себе дух Николая Ивановича. И представь себе, он явился. Он оказался в самом центре пентаграммы. Его образ постоянно менялся – он, то становился бледным и сизым, словно речной пар, то уплотнялся почти до человеческой формы. И в эти самые минуты я видела, насколько же изменилось выражение его лица.

– Что с ним стало? – хриплым голосом спросил Гладышев.

– Он выглядел то злым, то печальным и растерянным. Он даже пытался что-то бормотать. Но Алеста прервала его жалостливые просьбы. Каким-то страшным заклинанием она пригвоздила его к центру магической фигуры. И как не дёргался, он не мог сдвинуться и с места. Потом ведьма достала из мешка длинную и толстую змею и, наполнив Готландский кубок вином, отрезала у змеи голову, а змеиную кровь вылила в кубок с вином, а хвост змеи кинула в сторону Сотникова. Он заорал так, что вороны на кладбищенских деревьях взмыли в ночное небо. И это не был крик человека. Миша, это даже не был крик животного. Так могло кричать лишь какое-то чудовище, обитающее в Преисподней.

– О, боже, Барбара, как ты это всё вынесла?

– Я не знаю, Миша. У меня просто не было выбора. Вместе с криком на том месте, где стоял Сотников, разверзлась земля, и он улетел в огромную яму. И эта яма, Миша, была полна змей. Потом Алеста подлетела ко мне и, протянув кубок, заставила меня выпить. Я пила это вино, и с каждым глотком ко мне всё больше возвращались силы. Я была спасена. А ведьма надела на меня свой амулет – голову Горгоны со змеями. И велела не снимать его сорок дней. А потом всегда хранить где-то рядом.

– А сейчас он где?

– В моей сумке.

Барбара достала из саквояжа маленький черный мешочек и выудила оттуда довольно увесистый круглый амулет, на котором Гладышев и вправду рассмотрел голову Горгоны в окружении змей.

– Он всегда со мной, и охраняет меня и от духа Сотникова и от всей прочей нечисти.

– Выходит, что то, что не удалось сделать Нормандским храмовникам, удалось питерской ведьме?

– Представь себе. С тех пор прошло уже пять лет, но я более не видела того негодяя – ни в полуяви, ни во сне.

– Ловко!

– Под утро мы вернулись в дом к Алесте, в миру Александре Федоровне. И каковы же были вновь метаморфозы с ее внешностью! Ночью, на кладбище, с нами общалась старая и седая ведьма. А рано утром эта же женщина предстала перед нами уже даже не сорокалетней дамой, а скорее темноволосой прелестницей лет тридцати.

– Как это возможно?

– Не знаю, Миша… Но, поверь мне, я говорю правду.

– М-да…

– Рано утром я готова была прыгать от того, сколько теперь сил вернулось ко мне. Я просто летала на крыльях. И мне очень хотелось есть. Прямо с утра нам подали жареных цыплят, золотистого картофеля, томатов, грибов, сыру, бекона, яиц и масла с булками.

– Господи, Барбара, ты не лопнула от такого гастрономического изобилия? – хохотнул Михаил.

– Ты знаешь, Миша, я вообще-то люблю хорошо поесть и испытываю неземное блаженство от вкусной еды. Мне кажется, что Господь создал нас не только для серьезных дел, но и для того, чтобы мы иногда с большим аппетитом кушали.

– Ты поклонница Эпикура?

– Наверное, – улыбалась она.

– Господи, я так рад, что всё плохое для тебя осталось позади.

– Скорее да, чем нет… Мы с Казимиром были несказанно благодарны этой питерской ведьме за то, что она наконец-то сумела спасти меня от этого кошмара. Мы оба почти плакали от избытка чувств. Знаешь, у меня отчего-то сразу появилось чёткое ощущение, что Сотников больше не потревожит меня. Это было какое-то шестое чувство. Я просто об этом знала и всё. И потому была счастлива. Но перед тем как уйти, Александра Федоровна позвала меня в свой кабинет для небольшого разговора.

– Присядь, девочка моя, – произнесла она, и ее красивое лицо вновь сделалось немного старше. – Знаешь ли ты о том, что ты тоже уродилась на этот свет ведьмой? Я внимательно изучила твой взгляд и всю твою природу, пока ты спала. Я проверила и твою родословную. Твои родители оба занимались оккультизмом. Но это был Спиритизм и Белая магия. Но в прошлом твоего рода есть и тёмные маги. И ты с легкостью можешь унаследовать их дар. Его надо развивать. Но для этого тебе необходимо будет вступить в наш ковен. Вернее, я должна буду тебя посвятить. А потом ещё долго учить. Желаешь ли ты себе такую судьбу?

Я была жутко растеряна.

– Вижу, что не готова ты. Тогда живи пока в миру. И наслаждайся этой жизнью. Возможно, что ты ещё встретить в скором времени свою настоящую любовь.

– Так я уже замужем, – пролепетала я.

Ведьма лишь с тихой усмешкой покачала головой.

– Я не стану открывать тебе судьбу. Но любовь однажды постучится в твое сердце. И это будет настоящая любовь.

– Спасибо, мадам, – произнесла я, наклонив голову в почтении. – Я обязана вам жизнью.

– Очень может быть, что наступит время, и мы вновь встретимся с тобой. А насчет обязательств… Ты, кажется, забыла о том, чем заплатила мне за этот обряд.

И тут я вспомнила. Ребенок… Видимо, у меня никогда уже не будет детей.

– Иногда даже счёт не принимается к оплате. Если ты встретишь настоящую любовь, то заклятие перестанет действовать, и очень может быть, ты родишь здорового ребенка. Ты поняла?

– Да, мадам… Благодарю вас!

– Но, настоящую любовь встретить очень сложно, – произнесла она, и её губы тронула грустная улыбка.

Я же промолчала в ответ.

– И не забудь, что змеи теперь – это твой талисман и твоя сила. Тебя теперь не укусит ни одна ядовитая змея. Это твой тотем. У тебя самой теперь изменится взгляд. Иногда он будет пугать несведущих и глупых людей. Дружи со змеями и люби их. Теперь ты их заклинательница.

На этом мы и расстались.

– Теперь я понимаю, отчего ты ищешь в лесу ужей, – произнёс Михаил.

– Я не только ужей собираю. Но и ядовитых змей, – с улыбкой произнесла Барбара. – Они в правду меня больше не кусают, а я их кормлю и глажу по спинкам.

Он сам не понял, сколько длился её рассказ. Судя по тающей полоске света, идущей из-за плотных портьер, за окном наступил вечер.

Как только Барбара вспомнила о своих рептилиях, ему показалось, что душный воздух комнаты, занавешенной плотными портьерами, наполнился каким-то лесным ароматом. Так свежо пах только ночной лес – фиалками, папоротником, мхом и сырым дерном. Он пристально посмотрел на её светлое лицо, обрамленное тьмой чернильных волос, и ему почудилось, что её волосы перестали быть статичными. Они ожили и как-то странно зашевелились. Длинные локоны отрывались от спины и взвивались над головой. А после вновь опадали на молочные плечи. Он зажмурил глаза, пытаясь избавиться от наваждения. Но смоляные пряди с тихим, стрекочущим звуком заскользили по её чистому лбу и маленькой голове. Он понял, что это были не волосы. Это были аспидные змеи. И одна из тонких и гибких рептилий соскользнула с её макушки и, упав на голые груди, скрылась в ложбинке кружевного лифа.

Гладышеву стало не по себе. Он машинально зажёг спичку и поднес её к лицу Барбары. Она отшатнулась от огня.

– Что с тобой, Миша?

– Ничего, любимая, мне просто померещилось…

* * *

После наваждения, оказавшегося ночным миражом, Гладышев долго курил, пуская по привычке кольца в светлеющий потолок, а Барбара лежала на его руке и немного дремала. На улице стояла Белая ночь, от которой они прятались за плотными портьерами. Он сходил на кухню и принёс бутылку вина. Потом они пили и вели неспешную беседу о каких-то пустяках. Он нежно целовал её в смеющиеся губы и светлый лоб, но отчего-то прежней близости и страсти в этот вечер меж ними уже не было.

Она ещё что-то довольно долго рассказывала ему о своём детстве и учёбе в институте. Он, словно издалека слышал журчание её мягкого голоса, а потом он провалился в глубокий омут крепкого сна.


Когда проснулся, её рядом не оказалось. Он позвал её по имени, но ответом была полная тишина, прерываемая токаньем старых ходиков. Он соскочил с кровати и заглянул в уборную. Потом, по очереди, он обошел все комнаты, но Барбары нигде не было. Он вышел на крыльцо. Но и во дворе ее тоже не было. Когда он вернулся в столовую, то не сразу увидел на стуле её аккуратно сложенный пеньюар, на котором лежал листок бумаги. Это была записка.

> «Дорогой мой Мишенька, спасибо тебе огромное за те часы, которые я провела с тобой в этом доме. Я очень признательна тебе за твою ласку и любовь.

> Прости меня, Миша, но мы не сможем быть вместе. Я замужем, а ты женат. Такова судьба, которой мы должны подчиниться.

> Миша, я ведь недаром рассказала тебе вчера лишь о части собственной жизни, для того, чтобы ты понял, что тебе не стоит связываться со мною. Мы очень разные. Из разных миров. И мой мир – это спиритизм и магия. Тебе же чужды мои интересы.

> Ты очень хороший, добрый и умный человек, но я тебе – не пара. Возвращайся, пожалуйста, к жене.

> Прости ещё раз за всё, твоя Барбара».

* * *

– Ну, и куда же, чёрт побери, ты пошла? – произнес он вслух. – К Борисовым? Или вообще уехала в неизвестном направлении? И, чёрт побери, что в таком случае я стану делать? А?

Он медленно прошёлся по пустой кухне, а после плюхнулся на стул и, схвативши в руки ее пеньюар, поднес его к лицу. Он вдохнул её аромат, и от тоски у него заныло всё тело.

«Я сейчас же пойду к этим чертовым Борисовым, и если она там, то я её украду. Прямо при всех. Довольно с меня. Я не стану без неё жить…»

Прошло три часа, в течение которых он просто лежал на кровати и курил, думая о Барбаре. Ему казалось, что даже солнце яркого полдня светит в окна как-то мрачно, глупо и гадко. Что ему было это солнце без неё? Что значит теперь весь этот мир без неё?

Он принял ванну, надел летнюю пару и, тщательно причесавшись перед зеркалом, решительно направился к выходу. На мгновение глаза задержались на металлическом настольном календаре, стоящем на письменном столе кабинета.

«Интересно, какое же сегодня число? – подумал он – Похоже, пролетела целая неделя. Надо бы отбить телеграмму жене. Наверное, она сходит там, бедная, с ума».

Он разыскал Гордея в дворницкой.

– Гордей, – окрикнул он приказчика.

– Что, ваше благородие, надобно ещё что-то купить? Скушали вчерашнее?

– Да, нет же, – досадливо отмахнулся Гладышев. – Всё, что ты купил, пока так и стоит в погребе. Мне от тебя надобно иное…

– Чего же изволите?

– Съезди прямо сейчас в посёлок на телеграф и отбей моей жене текст этой телеграммы. Слышишь? – он протянул листок.

– Слушаю-с, Михаил Алексеевич. Всё сделаю, как пожелаете.

Гладышев в ответ кивнул и вышел из дворницкой. За час до этого он сидел в своем кабинете перед чистым листком писчей бумаги и соображал, как бы половчее написать Татьяне письмо. Но писать жене письмо ему совсем не хотелось. Он со стыдом думал о том, что на днях ему придётся с ней все-таки поговорить и признаться в том, что он любит другую женщину. Господи, какой же после этого будет скандал, с унынием рассуждал он. Она же закатит мне такую истерику. Как же быть? Нет, я должен сначала бежать. Бежать тайно. Я сниму все деньги со своего счёта, и мы с Барбарой покинем Петербург и саму Россию. Для начала поедем в Париж. А потом… Потом я уже напишу из-за границы Татьяне письмо, в котором признаюсь во всём. И потребую развода. А пока… Пока она не должна ничего заподозрить.

И всё же писать ласковое послание, с поцелуями в конце, ему вовсе не хотелось. Когда весь родительский дом пропах ненаглядной Варварой, тем самым чистым запахом, который напоминал ему аромат белых роз, когда их общее ложе ещё хранило тепло её соблазнительного тела, когда каждая комната помнила звуки её нежного голоса, он не мог думать обо всех прочих женщинах, даже о жене. Отсюда, издалека, жена казалась совсем чужим и чуждым ему человеком. И вместе с тем ему было очень совестно перед Татьяной. Совестно и жаль её, до ноющей боли в сердце.

– Господи, прости меня, я грешен. Я женился не по любви. Я измучил себя и свою венчанную супругу. Дай мне силы во всём разобраться и уладить всё так, чтобы предстоящая разлука не стала для Татьяны сильным ударом.

И он перекрестился на образ Спасителя, висевший в углу.

– Хотя, кого я обманываю? Не было сильным ударом? – он передразнил сам себя. – Миша, ты хоть слышишь, о чём говоришь? Да, она так любит тебя, что скорее убьёт, чем отпустит с миром. Нет, надо бежать. Только бежать. Почти без вещей. Бог с ними, с вещами. Скажу, что еду к товарищу по вопросу научной работы…

Он сидел ещё какое-то время, с трудом соображая о том, какие же слова написать Татьяне в письме. Укоры совести безумно мучили его. В голову не приходили ни слова, ни готовые фразы. Наконец, он взял перо и размашистыми буквами написал текст телеграммы:

> «Сильно занят по ремонту дома и прочим делам. Скоро буду. Целую, Миша».

– Да, пусть так, – прошептал он. – Отправлю лишь короткую телеграмму.

* * *

Когда он шёл к дому Борисовых, то специально замедлял шаги.

«Получается, что я не был у них целую неделю, – с досадой думал он. – Что придумать по этому поводу? Скажу, что уезжал по делам. Бабка, пожалуй, не поверит. Начнет обо всём досуже расспрашивать. Ах, да бог с ней. Мне главное – Вареньку увидеть».

Когда он подходил ближе к Борисовской даче, то услышал звуки граммофона. Звучал голос Шаляпина. Прямо перед домом стоял деревянный стол, застеленный чистой скатертью, а на столе пыхал жаром пузатый ведёрный самовар. Вокруг стола сидело все семейство Борисовых – Наталья Павловна, ее розовощекий супруг Юрий Владимирович и незабвенная Анна Генриховна.

Странным было то, что Барбары среди них не оказалось. У Михаила от тоски сжалось сердце. Где же она, подумал он. Куда могла исчезнуть? Неужели же она не у Борисовых? Но, где же тогда?

Несмотря на тревожные мысли, он постарался напустить на себя вальяжное и почти равнодушное выражение лица. Первым его заметил Юрий.

– О, Михаил Алексеевич, сколько зим, сколько лет! Где же вы пропадали? – он привстал из-за стола и с радушием двинулся навстречу гостю. – Присаживайтесь, а мы вот, как раз, чай пьём с прошлогодним мёдом. И кренделя с маком нынче славные. Угощайтесь.

Гладышев по очереди поздоровался с семейством Борисовых, не забыв приложиться к пухлой морщинистой ручке Анна Генриховны, которая буравила его своим въедливым и испытующим взглядом.

– Долго вас, голубчик, не было. Небось, за супругой в город ездили?

– Ездил, ездил, – нарочито осклабился Гладышев. – Только не к супруге, а по своим научным делам. В Псковскую губернию.

– Вот как? А мы уж думали, что домой вы укатили, к Татьяне Николаевне.

– Пока нет. Но скоро поеду.

Наталья Павловна со сдержанной улыбкой, искоса поглядывая на Гладышева, налила ему чаю и пододвинула тарелку с кренделями и розетку с медом. Наш герой принялся медленно пить ароматный чай. Он делал это лениво, смакуя засахаренные комочки мёда. Причмокивал губами и рассматривал в саду разросшиеся пионы.

– Какие у вас красивые цветы, – так же лениво произнёс он. – Хочу себе такие же посадить.

Он слышал, как Анна Генриховна стала перечислять ему сорта ранних пионов. В ответ он кивал с отстраненным и чуть надменным видом. Ему хотелось произвести впечатление равнодушного обывателя дорогой дачи.

– А почём нынче яйца? – так же вальяжно и невпопад спросил он и посмотрел куда-то поверх головы Борисовской тёщи.

«Какие яйца, Миша? – думал он. – Что только ты несёшь? Зачем тебе яйца?»

С большим трудом ему удалось не обнаружить собственного беспокойства. Все ответы Борисовых он, конечно же, пропускал мимо ушей. В голове, словно молот, звучал один и тот же вопрос: ГДЕ ЖЕ ОНА? КАК БЫ ЛОВЧЕЕ ИХ РАССПРОСИТЬ О БАРБАРЕ?

К счастью, Анна Генриховна сама начала говорить о том, что нынче его интересовало более всего на свете:

– А вас пока не было, мы уже совсем было заскучали. Так уж совпало, что и вы уехали, и наша дорогая Барбара.

– Да? – он равнодушным взглядом скользнул по лицу бабки.

Но она, к счастью, продолжила:

– А сегодня у нас двойная радость: рано утром Барбара вернулась из Петербурга, а тут и вы нас порадовали своим возвращением, – после этих слов она как-то по-особенному, опустив подбородок и сузив и без того маленькие глазки, более пристально посмотрела ему в лицо.

«Браво, Миша, – думал он. – После сегодняшней встречи с Борисовской бабкой, тебя можно брать в труппу к самому Станиславскому. Он бы поверил в твою игру…»

– Вот даже как? Значит, нас обоих не было? – он старался умерить радостный блеск собственных глаз.

Она здесь! Слава богу, она здесь, думал он, готовый закричать на всю округу: Аллилуйя!

Но вместо этого он откусил приличный кусок макового кренделя и запил его глотком чая.

– Так, где же наша певунья? – как можно равнодушнее спросил он.

– Почивает с дороги, – насмешливо ответила бабка. – Уж, какая нынче молодежь-то хлипкая пошла. Не то, что мы. А эти – чуть проехали в поезде, уже устали.

– Мама… – встряла Наталья и с укоризной посмотрела в сторону Анны Генриховны. – Ну, чего ты? Пусть человек отдохнёт с дороги.

– Пусть, – бабка поджала губы. – Кто ж ей не дает…

Гладышев молчал, ожидая ещё хоть какой-то информации о Барбаре.

«Как же всё нелепо, – с досадой думал он. – Зачем она ушла? Ведь ещё сегодня ночью она лежала на моей руке, и я чувствовал её горячее живое дыхание. Ещё ночью я видел её всю, нагую и прекрасную. Честную и лживую, святую и порочную, искушенную и наивную. Всё это сочеталось в ней в самых, что ни на есть волшебных пропорциях. Ведьма, колдовка, змея! Petersburg Witch! Чёрт знает, что за девка!

Ну, скажите же… Скажите, когда она спуститься вниз? Когда я её увижу? А, может, послать их всех к чертям собачьим и закончить ломать всю эту дешёвую комедию? Скандал так скандал. Пусть! Зайти в дом и вынести её сюда, во двор, прямо на руках. Вынести, украсть и сбежать. Сбежать подальше от всех этих людей. Из этого города. Лишь бы только с ней. Ибо, без неё вся жизнь теперь не имеет смысла».

Но вместо этого он поднялся из-за стола и, поблагодарив хозяев, стал прощаться.

– Куда же вы? – спросил его Юрий. – Что так быстро?

– Да, у меня же ещё куча дел, – отвечал Гладышев. – Может, вечерком зайду, если успею. Надо строителям краску отвезти.

– Да, ремонт – это всегда большие хлопоты, – посочувствовал ему Юрий Владимирович, почесывая выпирающее пузцо, обтянутое парусиновой рубахой навыпуск. – И всё же приходите. Кстати, на днях к нам приезжает моя племянница Раечка. Я скажу вам – она у нас известная кокетка и хохотунья. С ней всегда у нас пение до ночи, и танцы до рассвета.

Но Гладышев уже почти не слушал его. Он лишь украдкой пытался взглянуть на окна второго этажа, туда, где спала его ненаглядная Барбара. Полно, а спит ли она, думал он. Интересно, о чём она думает? И не приходило ли письмо от Казимира? Нет, надобно спешить. Вечером приду и поговорю с ней. Нам надо спешить, иначе… иначе вся жизнь сгорит дотла. Нет в ней больше смысла без Вари. Нет, и не будет.

* * *

Он медленно шёл по направлению к дому, не переставая думать о Барбаре. А когда подошёл к крыльцу, то устало опустился прямо на ступени. Ему жутко не хотелось, заходит внутрь дома. Мысль о том, что он должен теперь слоняться до самого вечера по пустым комнатам, казалась ему невыносимой.

– Господи, да что же это? – шептал он. – Это ведь совсем не любовь. Это какая-то жажда. Я не просто хочу её видеть. Нет, этого мне мало – я хочу её пить. Мне душно без нее, меня мучает жажда. Жажда обладать ею. Жажда её губ, жажда ее взгляда, тонких линий её лица, жажда её свежего дыхания. Из её полураскрытого рта пахнет какой-то мятой и ванилью. Она любит всё сладкое… Господи, сладкое!

Он вспомнил и о том, как мерзкое животное по фамилии Сотников кормил её сладким. Перед мысленным взором предстало её обнаженное тело, светлый помпадурский парик… Девичьи груди… Рот, измазанный шоколадом.

– Господи, зачем она всё это мне рассказала? Ну, зачем? – шептал он, откинувшись головой к деревянным перилам. – Теперь я понимаю её милого братца. Он явно повернулся после её откровений и притащил в дом какую-то нелепую карлицу. И главное – сказал, что увидел эту малютку впервые во сне. Нет, милый, ты не во сне её впервые увидел. Ты давно знал о ней. И эта карлица – тоже твоя Барбара. И для того, чтобы это понять, совсем не нужно подвергать себя психоанализу. Чего ты там собрался писать о снах? Когда здесь и без снов всё ясно. Господи, в какую же семейку я угодил? Спириты, революционеры, ведьмы и пьяные философы! – он рассмеялся вслух. – Не слишком ли много на меня одного? Отчего тебе, Миша, не жилось спокойно? Отчего ты не можешь жить по-человечески, как все люди? Зачем ты вляпался в этот змеевник, в этот чёртов омут?

Он встал и, медленно поднявшись по ступеням, вошёл в пустой дом.

– Как вам, господа, мой ремонт? – громко рассмеялся он. – Нравится? Вот и мне тоже здесь всё определенно нравится!

Шатающейся походкой он отправился прямиком в свой кабинет, сбрасывая по дороге туфли, пиджак и брюки. В кабинете было душно. Он распахнул настежь окно и достал из шкафа бутылку тёплого коньяка. Коньяк привычно обжег горло. Он плюхнулся на диван и повалился на подушку. Идти никуда не хотелось.

«О, господи, – думал он. – Да, какой же я идиот. Зачем же я с ней связался? Как я теперь вообще смогу жить? Какой смысл во всей этой возне? Ехать домой, к Татьяне? Видеть это вечно заплаканное лицо с немым укором на коровьих глазах. В сущности, она же красивая баба. Но, почему же я её не люблю? Почему, побыв с нею несколько часов, мне всё время хочется куда-то утечь? Куда то испариться, провалиться сквозь землю… А может, это нормально? Может, любой мужчина по природе своей эдакий рысак, не могущий слишком долго сидеть на одном месте? Хотя, я пробыл здесь с Барбарой целую неделю, безвылазно. И у меня не было желания, сбежать от неё. Наоборот. Отдохнув после сна, я хочу её ещё сильнее. До ломоты в чреслах… Прямо на этом диване. Он вспомнил, как она впервые сама отдалась ему, как горячо и бесстыдно насаживалась на его член и текла, словно… сука».

– Сука! – крикнул он на весь дом. – Сука и змея!

Его кулаки сжались до хруста.

– Господи, да как же я её хочу!

Он грязно и витиевато выругался и снова отхлебнул несколько глотков коньяка. А после и сам не заметил, как заснул прямо в кабинете, на старом кожаном диване.

Проснулся он ближе к вечеру. Дневной зной немного спал, из окна потянуло лёгкой свежестью, и запахло травой и медоносами. С похмелья гудела голова. Он медленно встал и пошел на кухню. Там на керосинке он сварил себе кофе. Несколько глотков обжигающего напитка немного привели его в чувства. Пока он пил, его взгляд был приклеен к её сброшенному пеньюару.

Есть совсем не хотелось, он едва заставил себя проглотить кусок пирога и ломоть свежей ветчины, заботливо доставленной Гордеем. Интересно, отправил ли приказчик телеграмму моей жене, думал он. Я даже не спросил у него. Думаю, что отправил. Надо бы, по идее, давно съездить домой.

* * *

Вечером он вновь тщательно оделся и, обрызгав себя одеколоном, поплелся к дому Борисовых. Всё семейство находилось в зале на первом этаже большого дома помещика Р-ского. Он вошёл в открытые двери и приветливо поздоровался с хозяевами. Юрий Владимирович и Наталья с радушием приняли его. Они оба сидели в креслах и о чём-то оживленно спорили. Михаил прислушался к их беседе. Они говорили о поэзии, сравнивая стихи двух, каких-то неизвестных Гладышеву поэтов. Михаил сел и с деланной улыбкой принялся кивать и поддакивать Борисовым в их споре. Он пытался вставлять какие-то жутко умные, но вымученные сентенции, а сам то и дело скользил глазами по залу и коридору, ведущему в другую комнату. Барбары нигде не было. К счастью, в комнате не было и Анны Генриховны.

«Ну, где же она? – напряженно думал он. – Куда могла сбежать? Отчего она не спускается в гостиную? А может, она ушла гулять? Как бы половчее расспросить о том, куда подевалась Натальина подруга…»

– А что, господа хорошие, – шутливо произнёс он. – Вы сегодня только вдвоём свой вечер коротаете? Где у нас Анна Генриховна?

– Мама ушла к соседям. Через версту от нас живет её подруга, одна старая генеральша.

– Вот как? – с неизменной и довольно любезной улыбкой кивнул Гладышев. – А Барбара Александровна где же?

– А Барбара долго спала, а потом ушла гулять по своим берегам и рощам. Думаю, что должна до темноты вернуться.

В ответ Михаил лишь кивнул, стараясь напустить на себя как можно более равнодушный вид.

– А завтра к нам приезжает наша любимая гостья, моя племянница Раечка, – радостно сообщил румяный Юрий.

– Вот как-с?

– Да, вы приходите, я вас непременно познакомлю. Вообразите, моя дражайшая племянница совершенно необыкновенное существо. Ей всего шестнадцать, но это, право, сущий чертёнок в юбке. Бойка, подвижна, смешлива. Танцует лучше всех в институте. На всех балах – первая прима. Парфетка и отличница. На следующий год у неё выпускные экзамены. А нынче вот, летние вакации начались. Она сдала все экзамены досрочно и едет к нам на пару недель. А потом к родителям в Саратов. Верите, за ней женихи в очередь выстраиваются.

В ответ на его тираду, Наталья Павловна отчего-то надменно кивнула.

– Да, она очень хороша. Правда, мы её не видели уже почти год. Должно быть, за это время она ещё сильнее расцвела.

– Всенепременно познакомлюсь я с вашей милой племянницей. Заинтригован и умираю от любопытства. Есть желание, взглянуть на сей цветок. Достанется же кому-то такое счастье.

– Ой, у неё такие женихи… Все богачи. Ведь всем одарена чертовка. Всё при ней.

– Угу, – кивнула Наталья. – Ей бы только скромности хоть немного занять.

– Ну, Наточка, не будь такой ханжой. Не превращайся в старую тётушку, осуждающую молодых.

– Вот ещё! – вспыхнула Наталья.

– Раечка ведь, в сущности, ещё ребенок. Вот выйдет замуж и непременно остепенится.

После рассказа о некой мифической Раечке, до которой Гладышеву не было никакого дела, в комнате нависла недолгая пауза. Потом Наталья встрепенулась:

– Я прикажу поставить самовар. Сейчас попьём чаю. А чуть позднее будет и ужин.

– Нет, Наталья Павловна, благодарю вас, но я, пожалуй, не стану пить чаю. Перед тем, как пойти к вам, я пил и чай, и плотно ужинал. Пойду лучше в рощу прогуляюсь или вдоль берега Сиворки. Душно везде.

– Да, у нас душно, – согласилась Наталья. – Видимо, скоро гроза будет. Лишь бы мама успела до грозы вернуться.

– Похоже, вы правы, быть грозе, – вальяжно отвечал Гладышев, поднимаясь из кресла. – Передавайте привет Анне Генриховне и Барбаре Александровне.

– Так может, вы встретите Барбару возле Сивориц или в роще.

– Это вряд ли. Я собираюсь пойти в другую сторону. Да и спать скоро надо. Сегодня было слишком много дел.

– Только вы уж не исчезайте так внезапно, как накануне, – сказал ему на прощание Борисов. – А то мы без вас сильно скучали. Приходите же завтра. Если поезд приедет по расписанию, то Раечка уже к обеду будет у нас. И я вас непременно познакомлю.

Гладышев лишь кивнул на прощание и пошагал совсем не по направлению к роще, а в противоположную сторону. Шёл он медленно, неспешной походкой, ровно до тех самых пор, пока не скрылся от глаз Борисовых. Боже, что ему только стоили эти вальяжные и неспешные шаги. Он шествовал медленно, стараясь всем видом показать полное степенство, но при этом едва удержался, чтобы не пуститься бегом. Отойдя на приличное расстояние, он бросился в кусты и, оббежав кругами, вернулся на дорогу, ведущую к роще. Он отчего-то представил, что именно сейчас она должна сидеть в той самой беседке.

Небо темнело, к лесу стремительно приближалась гроза. Он шёл по дороге ровно до того места, где, узенькая тропка сворачивала к старой деревянной беседке. Только бы я не ошибся, и она была там, думал он. И о чудо! Сквозь надвигающуюся темноту он увидел, что в беседке кто-то есть. За выросшей густой листвой мелькнули бледные пятна. Кто это, если не она. Он бросился бегом. Через минуту он был уже на пороге, заросшем густой травой.

– Ты… Это ты… – от задохнулся от сильного биения сердца.

Она сидела на скамье в милом бежевом, платье, сшитом из какого-то очень тонкого шёлка. А подле нее, на маленьком деревянном столике, стояла та самая корзина, в которую она в прошлый раз собирала своих змей.

– Ты снова собираешь этих гадов? – он с улыбкой сел рядом и посмотрел на её лицо.

Оно показалось ему бледным, почти белым на фоне чернильных волос.

– Девочка моя, ты чем-то расстроена?

– Скоро будет гроза, – бесстрастно прошептала она.

– Я вижу. Пошли быстрее из рощи. Пойдём ко мне. Зачем ты ушла?

Она не отвечала ему. Её взгляд был устремлён в какое-то неведомое пространство. Порыв ветра, ворвавшийся в беседку, чуть растрепал её волосы.

– Барбара, милая, побежали скорее отсюда.

Она молча покачала головой, отрешенно глядя на темнеющие деревья расширенными и неподвижными зрачками.


– Господи, Барбара, да не пугай ты меня так. У тебя перед грозой сейчас точно змеиный взгляд. Теперь я верю, что ты из породы рептилий. Ты не мигаешь ведь совсем.

Он протянул к ней руки и попытался обнять, но она резко отстранилась от него.

– Не надо, Михаил Алексеевич.

– Ну, что с тобой? Что? – он опустился на деревянный пол и обнял её за колени. – Я не могу есть, спать, ходить. Варя, я даже дышать без тебя не могу.

– Она поубивала лопатой всех моих змей, – прошептала Барбара.

– Кто? Зачем? Что ты такое говоришь?

– Пока я была с тобой, мать Натальи убила всех моих змей.

– Как? Зачем? Разве они ей мешали?

– Они не могли ей мешать. Они жили в закрытой клетке. Они едят раз в две недели. Перед уходом я их покормила. Наташа должна была их только изредка поить водой. И всё! Чем они ей помешали? А эта старая гадина выпустила их из клетки на заднем дворе и порубила лопатой. Всех!

Она посмотрела на Гладышева глазами, полными слёз.

– О, господи, как это чудовищно! Но, зачем она так?

– Ей показалось, что они все выберутся из клетки и приползут к ней в кровать. И она решила их убить. Но, на самом деле, она сделала это лишь потому, что просто напросто ненавидит меня. Если бы ты знал, как она глядела на меня, когда я вернулась утром.

– Зачем же ты ушла?

– Так было надо… Не спрашивай, Миша.

– Я схожу с ума без тебя…

– Анна Генриховна не уйдёт от возмездия.

После этих её слов потемневшие деревья озарились первой стрелой молнии, криво распоровшей пространство. А через мгновение ударил раскатистый гром.

– Она не уйдет от возмездия… – злым шепотом повторила Барбара.

– Ну, хорошо же. Пойдём сейчас ко мне. Зачем ты написала ту глупую записку? В ней всё неправда…

– Я бы и сейчас ушла, куда глаза глядят, но мне некуда идти, – казалось, она не слушает его. – Казимир велел мне дожидаться его в доме Борисовых.

– От него пришла телеграмма? – Михаил напрягся, с тревогой глядя на её точеный профиль.

– Нет. И это меня тревожит ещё сильнее.

– Почему?

– Потому, что он может приехать совершенно неожиданно. Это в его духе. Нагрянуть, словно гром среди ясного неба.

– И пусть! – с жаром возразил он. – Мы уже будем далеко от этих мест. Я всё продумал. Слышишь?

В ответ она вновь с грустью покачала головой:

– Ты не понимаешь, о чём говоришь.

– Ну, отчего же? Я поеду в Петербург и сниму со счёта деньги. Мы встретимся на Варшавском вокзале и сразу же уедем в Париж. Мы поедем на самом лучшем поезде. Знаешь, туда сейчас ходит тот самый, знаменитый «Норд-экспресс». В нём купе сделаны, как комнаты. Есть своя уборная, спальня и гардероб. Есть там, говорят, и ресторация. На колесах! Варенька, мы будем ехать с тобой и смотреть на темный лес за окном. И нам уже не будет страшно, как сейчас. Нас никто не догонит. Мы всюду будем инкогнито. А может, возьмем на время чужие фамилии. Я что-нибудь придумаю. Мы затеряемся в Европе. И лишь спустя несколько лет потребуем у наших бывших спутников официального развода.

– Ты не понимаешь, о чём говоришь… Он никогда не даст мне развода. Он не отпустит меня. И он… Он очень страшный человек. Поверь мне. Он просто выследит нас и уничтожит. Пойми ты!

– Ничего подобного. Руки коротки. Земля большая. Нас никто не найдёт.

Молния вновь ударила где-то совсем близко с беседкой, а далее раздался трескучий удар грома.

– Варенька, милая, я люблю тебя. Люблю больше жизни. Вся жизнь без тебя мне уже не мила, – он протянул руки, стараясь её обнять.

Тьма в беседке сгустилась. Очередной разряд упал на землю, сверкнув так, что воздух вокруг словно бы наполнился электричеством. И в эти минуты ему показалось, что вполне себе осязаемая плоть его возлюбленной вдруг стала медленно таять и превращаться в пустоту, в лёгкий дым, струящийся со скамьи на пол. У Гладышева перехватило дыхание, и закружилась голова. Он отпрянул в сторону, чуть не свалившись со скамьи. А когда дым растаял, то лавка, на которой сидела Барбара, оказалась пустой. Он медленно перевел глаза на стол. Извиваясь гибким телом, по деревянным доскам столешницы ползла чёрная змея.

Он не сумел сдержать брани, сорвавшейся с языка. Но этот крик растворился в новом раскате грома. А за беседкой образовалась стена проливного дождя.

* * *

– Опять эти фокусы, вашу мать! – он высунул голову из беседки и попытался всмотреться в бушующую за порогом стихию.

Ливень лил как из ведра, а пространство вокруг казалось таким чёрным, что невозможно было разглядеть ни одного предмета, даже на расстоянии вытянутой руки.

– Барбара! – крикнул он в темноту, но его крик заглушил шум отвесного дождя. – Барбара, ну куда же ты делась?!

Он стукнул кулаком по столу и ещё раз от души выругался.

* * *

Домой он вернулся часа через полтора, когда ливень окончательно успокоился, и небо над Никольским просветлело. Дождевая тьма сошла на нет, уступив место Белой Гатчинской ночи. Летний костюм его промок до нитки. Часом ранее он бегал прямо под дождём и искал пропавшую Барбару.

«Зачем ты так со мной? Чем я заслужил подобные мистификации? Я же не полицейский, чтобы исчезать передо мною со всей помпой – с дымом и змеями, – от обиды у него выступили на глазах слёзы. – Видимо, твой муженек научил тебя таким подлым трюкам. Вам бы обоим только в цирке выступать. Как же всё гадко…»

Ночью он спал довольно скверно – ворочаясь с боку на бок. Ему показалось, что он подхватил простуду, и началась лихорадка. Так или иначе, но в темноте, прямо на постели, ему всюду мерещились чёрные змеи, либо куски, порубленных лопатой змей. И всё это жуткое непотребство извивалось у него прямо на подушке и простынях. А он силился поднять голову, чтобы пойти и принести непрошеным гостьям блюдце с молоком.

Утром он чувствовал себя ослабленным – сильно болела голова. С трудом переборов немощь, он всё же заставил себя подняться, чтобы попить крепкого чая с мёдом.

– Я определенно захворал, – с унынием думал он. – Только бы сама Варвара не подхватила вчера простуду.

Почти до обеда он провалялся в постели, лишь прислушиваясь к шуму летнего дня за окном.

«Как же мне уговорить её, ехать со мною в Париж, – думал он. – Ведь медлить совсем нельзя. Мы должны с ней и вправду поторопиться, пока не вернулся её „пожиратель эктоплазмы“».

При мыслях об этой мистической субстанции его затошнило.

«Барбара, я должен тебя украсть. Ты будешь всю жизнь несчастна с этим стариком. Вы с ним совсем не пара…»

Ближе к вечеру он с трудом поднялся на ноги и пошёл одеваться.

«Я должен её увидеть, – думал он. – Мне бы только остаться с ней наедине. Нам нельзя медлить. Скорее бы прошла моя простуда. Как не кстати-то всё».

Подходя к дому Борисовых, он слышал шум, смех и радостное веселье. Из открытого окна звучал граммофон.

«Как же я забыл, – вспомнил он. – Ведь сегодня к Борисовым должна была приехать какая-то их родственница. Чья-то племянница… То ли Натальи, то ли Юрия. Бог её знает. Да и какое мне, в сущности, дело? Мне бы только улучить хоть несколько минут и позвать Барбару в лес или на реку».

Вся знакомая компания сидела на двух лавках, выставленных возле дома. Но Барбара вновь отчего-то отсутствовала. Зато, вместо нее, прямо напротив святого семейства стояла юная девушка, одетая в розовое платье и кокетливую соломенную шляпку. Гладышев сначала скользнул по ней довольно равнодушным взглядом, а после отчего-то не смог слишком быстро отвести от гостьи своих любопытных глаз.

Это была совсем молоденькая и стройная шатенка с густыми волосами, спадающими вольными локонами на грудь. Да, это была очень миловидная девица, если не сказать более – она казалась именно прекрасной. Тонкие черты породистого лица выглядели очень правильными, почти классическими, если бы не чуть вздернутая форма маленького носа. Поражали красотой и её яркие, светло серые глаза, осененные густыми ресницами и летящими бровками. Завершали сие безукоризненное творение маленькие, почти детские губы, которые постоянно растягивались в смешливой улыбке, открывая ряд белоснежных зубов.

По-видимому, девица отлично знала, что она прехорошенькая, и что все мужские взгляды прикованы к её подвижному и яркому образу. Стараясь не засматриваться на её лицо, он бегло оглядел и контуры её стройной фигуры, отметив про себя невообразимо тонкую талию и маленькие груди.

– Ага, – услышал он голос Юрия. – Ага… – повторил он, глядя на Гладышева радостными глазами. – Вы всё-таки явились к нам, к вечеру. И это хорошо. А я ждал вас ещё к обеду.

– Занят был я, – ответил Гладышев и кашлянул.

– Вы, часом, не захворали? Не попали вчера под ливень?

– Нет, – соврал Гладышев. – Я сильно устал и сразу пошёл домой. А как вы? Никто не промок?

– Нет, слава богу. Тёща успела вернуться до грозы, да и Барбара лишь чуточку намокла.

– Вот и славно, – вновь повторил он и снова кашлянул, с тревогой глядя на дверь, ведущую в дом.


– Тогда пойдёмте, я вас представлю своей племяннице.

Он взял Гладышева за руку и подвел к подвижной девице, бойко рассказывающей нечто веселое Наталье Павловне и старухе.

– Познакомься, Раечка, это наш сосед. Помнишь, я тебе о нём рассказывал. Михаил Алексеевич Гладышев. Он у нас горный инженер и пишет научную работу.

Михаил поклонился.

– А это наша красавица Раиса. Лучшая ученица в Мариинском институте.

– Дядя, ну перестань. Я далеко не самая лучшая, – ответила девушка приятным голоском и очаровательно смутилась, глядя на красивого соседа.

По яркому и чуть кокетливому взгляду Гладышев понял, что понравился этой девице. После знакомства с ним, она стала ещё более оживленно что-то рассказывать Наталье Павловне и Анне Генриховне. Свой рассказ она сопровождала милой жестикуляцией и непринужденным смехом. А Гладышев смотрел на неё ровно так, как смотрят на диковинную птичку с ярким оперением. Не более. Он отлично понимал, что если бы увидел эту девушку ещё до знакомства с Барбарой, то наверняка бы мог увлечься и даже немного поухаживать за ней, строя смелые, но нереальные планы по соблазнению этой миленькой кокетки.

«Да, что я себе вообразил? – тут же осёкся он. – Не столь уж она ветрена, чтобы гулять и близко разговаривать со взрослым женатым соседом. Видно, что она очень богата, и наверняка родители берегут её для какого-нибудь ещё более состоятельного господина…»

Пока эти мысли лишь мимоходом проносились в его голове, а на губах гасла робкая улыбка, которой он невольно отвечал на яркий смех Раисы, он почувствовал на себе чей-то взгляд. И поднял глаза. В дверном проёме, ведущем в дом, стояла строгая Барбара с бледным лицом и зачесанными назад волосами, заплетенными в одну косу. Ее взгляд был направлен прямо на него. Немигающий взгляд чёрных глаз. Он вздрогнул, увидев её на пороге, и сделал едва заметное движение рукой. Он хотел позвать её в сад, а оттуда в рощу. Только бы где-то остаться наедине. Но она сделала вид, что не поняла его намёков и скрылась в коридорном сумраке распахнутого от жары дома.

Его вновь стало знобить. Незаметным движением он потрогал собственный лоб. Он показался ему горячим.

«Сейчас бы мне лечь, – подумал он. – Но как я уйду? Мне надо с ней поговорить. Но как же вызволить её из этого проклятого дома? Неужто она не понимает, что мы оба преступно медлим? Отчего же она так упряма?»

Он ощутил сильную слабость и присел на стоящую рядом скамью. Его тревожные мысли прервал смех Раечки. Она хохотала так задорно, что он невольно поворачивал к ней голову. Яркая мимика то и дело меняла её лицо. Оно становилось то смешливым, то задорным, то удивлённым, то искренне восхищенным… то, бог знает каким. И он рассеянно смотрел в её сторону, хотя его мысли были слишком далеки от этой красавицы из Мариинского института. От небольшой лихорадки его мысли рассыпались на мелкие осколки, и он с трудом собирал их воедино.

– Я, пожалуй, пойду, – он приподнялся со скамьи. – Мне кажется, что я всё-таки немного захворал.

– Куда же вы, Михаил Алексеевич? – встрепенулся Борисов. – Сейчас я напою вас чаем с липовым цветом и мятой. А наша кухарка в честь Раечкиного приезда зажарила нам огромного гуся с капустой и напекла пирогов. Скоро будем ужинать. И, кстати, где же Барбара?

– Она в доме, – сухо отозвалась Наталья.

Пока Гладышев раздумывал, оставаться ли ему здесь, либо убираться поскорее восвояси, Борисов принёс новый иллюстрированный альбом с репродукциями картин Репина и увлёк его беседой о живописи. Они сидели и разговаривали о передвижниках. Но бойкая речь Раечки и её заливистый смех не давали возможности сосредоточиться и говорить о чём-то серьезном. В эти мгновения ему стало казаться, что девица злоупотребляет своей показной веселостью.

А после, не смотря на слабое сопротивление, Борисовы пригласили его всё-таки на ужин. Барбара долго не спускалась. Наталья пошла за ней и позвала её к столу. Барбара села почти напротив Михаила и за все время ужина вела себя слишком отстраненно. Время от времени он старался перехватить её взгляд, но она с упорством уводила глаза. Её бледное лицо казалось ему печальным и надменным.

В отличие от Барбары, родственница Борисовых продолжала болтать и за столом. Она все время мило улыбалась и слегка жестикулировала. И даже опрокинула на стол вазочку с вареньем. А потом мило оконфузилась, но тут же извинилась по-французски и с откровенным очарованием посмотрела на Гладышева. Он отметил, что без соломенной шляпки её роскошные волосы выглядели ещё красивее. Очень яркая красавица, думал он, мимоходом рассматривая её удивительные черты. За время ужина он несколько раз ловил на себе Раечкины взгляды, но думал о своём. Он мечтал лишь о том, как улучить момент и остаться с Барбарой наедине.

– Вы точно нездоровы, – вывел его из раздумий голос Юрия Владимировича. – Гуся почти не ели.

– Да, благодарю, – смутился он. – Видимо, я вчера чуточку простыл. Сейчас вот совсем нет аппетита.

Лишь эта фраза заставила Барбару посмотреть на него более пристально. Ему даже показалось, что в её глазах мелькнула тревога.

После ужина все решали, чем лучше заняться. Юрий предложил и дальше рассматривать художественные альбомы, Наталья взялась за вязание, а юная Раечка предложила всем пойти к реке.

– Пошли, пошли… – тараторила она и даже подпрыгивала на месте. – Там сейчас так хорошо и прохладно. Днём я видела двух рыбаков. Они поймали вот такую рыбину, – она вновь жестикулировала руками и смеялась, не забывая косится серыми блестящими глазами на Михаила.

«Если они все вместе пойдут на Сиворку, то я улучу момент, чтобы остаться с Варей наедине» – с надеждой думал он,

Но Барбара отказалась идти на прогулку. Она попрощалась со всеми и поднялась наверх. Не пошла гулять и Анна Генриховна, сославшись на разыгравшийся после дождя ревматизм. А Гладышев, внутренне чертыхаясь, вынужден был плестись с Борисовыми и их вертлявой племянницей к берегу реки. Так вышло, что Раечка шла теперь рядом с Михаилом, а супруги Борисовы под руку друг с другом. Пару раз Раечка оступилась на узкой тропинке и, захохотав, ухватила Михаила за рукав пиджака. Ему ничего не оставалось, как галантно предложить ей свою руку. Теперь он с важным видом вышагивал вдоль реки, держа в своих ладонях легкую ручку юной красавицы. Он должен был бы ликовать от счастья и гордиться тем, что идёт совсем близко с первой красавицей Мариинского института, но вместо этого он готов был закричать от злости и раздражения. Ему хотелось отбросить все приличия и кинуться назад, к дому, где в окне второго этажа мелькнуло бледное лицо Барбары, провожающее его долгим пристальным взглядом.

К счастью, через полчаса ему всё-таки удалось проститься с назойливой Раечкой и четой Борисовых и, сославшись на недомогание, убыть в сторону собственного дома. По надутым губам его молодой спутницы было видно, что она крайне огорчена и разочарована столь ранним уходом своего нового кавалера.

* * *

На следующий день жар немного спал, хотя слабость ещё таилась во всём его теле. Уже с утра он думал о том, как ему поговорить с Барбарой. Позавтракав, он вышел из дома и не отправился в сторону Борисовской дачи. Он решил пройти мимо нее окольными путями, чтобы сразу попасть в рощу, где стояла та самая беседка. Но эта затея оказалась напрасной. По дороге он встречал лишь одних рыбаков с удочками, крестьянских баб и бойких мальчишек. Пустой оказалась и деревянная беседка. Барбары нигде не было. Не нашел он её и на берегу реки Сиворки, и на пруду её тоже не оказалось. Ему ничего не оставалось, как снова вернуться домой и ждать вечера.

Вечером он вновь отправился к Борисовской даче. Возле дома не было ни души. Вся честная компания сидела в гостиной, с распахнутыми от жары окнами, а Наталья Павловна, легко перебирая по клавишам, что-то негромко наигрывала на фортепьяно, поминутно поглядывая в ноты. Возле неё вертелась незабвенная племянница, одетая в новое голубое платье.


Он зашёл и приветливо поздоровался со всеми. Ему хотелось выглядеть нынче весёлым, но как он не старался, тревожный взгляд его бродил по огромной комнате в поисках Барбары. И о чудо, в тот момент, как он уже отчаялся её увидеть, она появилась в дверном проёме, ведущим в анфилады соседних комнат. Она тоже была одета в новое, синее платье с кружевным лифом и ажурным воротом, так подходящее к ее роскошной фигуре. А волосы её были уложены в невысокую прическу, которая делала её очаровательной и юной, похожей на ровесницу Раечки.

«Вон оно что, – внутренне улыбаясь, подумал он. – Ты не привыкла иметь рядом с собою конкуренток. Ты всегда блистала более иных. И тебе это удавалось ровно до той поры, пока на горизонте не появилась равная тебе красавица. Глупенькая, да как же ты не понимаешь, что для меня все красавицы мира пусты и безразличны, ведь я люблю только тебя одну».

Но сам факт того, что она старается затмить соперницу, стал для него весьма приятен и даже прибавил ему сил. В этот вечер все вели себя немного иначе. Раечка загадочно и томно улыбалась, поглядывая в сторону Гладышева. Похоже, что эта несносная девица решила всерьез увлечь его собственной персоной. А сама Барбара супротив вчерашнего, была напротив оживлена и смешлива.

Потом все сели за стол и пили чай с тортом и конфетами. За столом все смеялись и шутили, говоря бог знает о чём. Его пристальный взгляд скользил от Барбары к Раечке. Его стала забавлять вся эта игра, их незримое соперничество друг перед другом. Женщины очень странные создания, думал он. Бывало, смотришь на иную пятилетнюю девочку, а в ней уже сквозят все манеры кокетки, и она точно знает, что её платье должно быть намного лучше, чем у всех девочек на свете. Вот и Барбара, по видимому, приревновала его к этой самой Раечке ровно тогда, когда он пошёл вчера с ней и с четой Борисовых на вечернюю прогулку.

Закончилось всё тем, что Наталья села за фортепьяно и заиграла мелодию знакомого романса, а Барбара встала возле рояля и запела чистым и прекрасным голосом первый куплет:

Колокольчики мои[4],
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Темно-голубые?
И о чём звените вы
В день веселый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?

От звуков её голоса, по его руке побежали мурашки. Он с нескрываемым обожанием смотрел на неё. И в эти минуты ему было по-настоящему плевать на то, о чём могут подумать все прочие обитатели Борисовской дачи. В фокусе его внимания была лишь ОНА – его переменчивая и взбалмошная любовница. Горячая и страстная. И когда она пела, он вспоминал тот самый первый раз, когда она исполнила «Не хочу», и как он долго подтрунивал над ней за эти легкомысленные слова. Её пение связало их в тот самый угар, тот чувственный жар, о котором знали лишь они оба, и никто другой. И когда он на мгновение представил детали той самой «горячки», в которой они тонули целую неделю, кровь бросилась ему в лицо. Как же он хотел подойти при всех и поцеловать её губы.

«Да, чёрт побери, ты моя любовница, – с наслаждением и гордостью думал он. – И только я один знаю, КАКАЯ ты любовница. Я всё-таки наставил рога твоему важному поляку. И именно подо мной ты извивалась от страсти, словно змея, царапая мне спину в кровь…»

И сама Барбара, сверкая угольными очами, мысленно отвечала ему: «Я всё отлично помню… Да, я твоя любовница…»

Но не успела Барбара пропеть первый куплет, а Наталья сыграть проигрыш, как прямо к роялю встала вездесущая Раиса и запела в унисон с Барбарой второй куплет:

Конь несет меня стрелой
На поле открытом;
Он вас топчет под собой,
Бьет своим копытом.
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Не кляните вы меня,
Темно-голубые!

И Гладышев с удивлением готов был признать, что и голос Раечки был совсем не хуже. Господи, подумал он, да им обеим впору выступать на публике. Но племянница Борисовых пела ещё более оживленно, сверкая серыми глазами, и всей своей мимикой показывая некое превосходство над более взрослой Барбарой. Она пыталась затмить свою соперницу, подрагивая оголенными плечами, поднимая тонкие руки и красиво округляя рот. От неожиданности Барбара немного стушевалась, но надо отдать ей должное, допела романс вместе с Раисой до самого конца. А после были горячие аплодисменты самого Михаила и Юрия Владимировича, который весьма некстати стал выкрикивать:

– А, Барбара, каково? Приходит новое поколение певуний. Уж, прости меня, душка, но моя племянница ведь спела не хуже. А, может, и лучше? А? – и он противно захохотал.

– Какие вы обе умницы, – старалась всех примирить Наталья. – Вам непременно надо выступать вместе.

В ответ Барбара натянуто улыбалась и кивала, но по выражению её глаз он видел, что она как-то вся сникла. Даже волосы из её прически выбились нестройными прядями на опущенные плечи.

Он оглянулся в проём, ведущий в коридор, и увидел там торжествующее лицо Анны Генриховны, которая не хлопала девицам и никак не комментировала это пение, но внутренне торжествовала от смущения Барбары.

Потом все вновь стали говорить о каких-то стихах и песнях, но Барбара уже не принимала участия в общей беседе. Она села в кресло и устремила свой взгляд в окно. Он видел, как Раиса о чём-то разговаривала с Натальей, та кивала, смеялась и вновь кивала. Потом Наталья снова уселась за рояль и стала играть мелодию какой-то итальянской песни, а Раечка встала рядом с ней и оживленно запела по-итальянски, сверкая серыми глазами в сторону Гладышева. Пела она действительно великолепно, но её пение не трогало его, а скорее уже раздражало.

«Женщины, вы удивительные создания, – думал он. – Вопреки всякой логике и здравому смыслу, вам хочется нравиться всем без исключения – от булочника и портного, до генерал-губернатора…»

«Зачем я тебе, маленькое алчное существо? Для очередного плюсика в твоем девичьем альбоме? Зачем ты пытаешься отбить меня у Барбары? Именно отбить, ведь ты давно поняла, кто здесь мне может нравиться. Кто здесь нравился ещё до твоего появления. Ты все давно оценила и всё давно поняла. И всё равно решила всё сломать и выдрать корнем. Просто так, мимоходом, и от скуки. Зачем тебе я, женатый и немолодой уже мужчина? Ведь у нас ничего не может быть общего. Я не соблазняю юных и богатых девственниц. Полно, а девственница ли она? С такими хищными и бойкими манерами… Далеко пойдет эта красивая Раечка. Ох, и далеко…»

Потом вновь все аплодировали исполнению Раисы. Хлопала ей и Барбара, а громче всех это делала Анна Генриховна. Старуха даже громко кричала: «Брава!».

Потом все суетились и о чём-то говорили. И он сам не заметил, как начались танцы под аккомпанемент Натальи. Звучал какой-то легкомысленный вальс. Раиса подлетела к нему первая:

– Михаил Алексеевич, миленький, пригласите же меня скорее. Я ужасно люблю танцевать.

А потом было её легкое кружение, когда он уверенно вёл её по залу.

Краем глаза он видел, как Барбара встала из кресла и молча покинула гостиную. Он мысленно молил её о том, чтобы она пошла прогуляться, но она отчего-то поднялась к себе в комнату и более не показывалась в этот вечер. Он долго маялся в надежде, что она всё же спуститься вниз, но всё было напрасно. Она не вышла в этот вечер.

А оживленное семейство Борисовых решило идти на прогулку. Раечка на правах маленького шаловливого ребенка без всяческих обиняков ухватила Гладышева за руку и потащила вперёд.

– Вчера вы так быстро ушли, Михаил Алексеевич, и бросили меня одну, скучать весь вечер, – тараторила она. – Я понимаю, что вам нездоровилось. Но сегодня я никуда вас не отпущу. Покажите же мне старинную усадьбу Демидовых. Я редко бывала в Гатчине и так ни разу и не видела её. А, правда, что там собираются открыть клинику для душевнобольных?

Перед тем как уйти из дачной ограды, он всё-таки обратился к Наталье:

– А что же Барбара Александровна? Разве она не пойдёт с нами на прогулку?

– Нет, не пойдет, – отвечала Наталья. – Она ушла отдыхать. Сказала, что у нее разболелась голова.

И ему не оставалось ничего, как, поддавшись настойчивому напору Борисовской племянницы, пойти с ней на прогулку. Она шла рядом с ним и без умолку болтала о всяких пустяках. А он лишь мучительно думал о том, что наверняка Барбара смотрит из окна второго этажа, как он ведёт эту вертлявую девицу под руку. Чёрт бы её побрал, эту вашу институтку, с досадой рассуждал он.

И, тем не менее, он сам не заметил, как они довольно быстро очутились в роще. Чета Борисовых, оживленно разговаривая друг с другом, ушла далеко вперед, а он с Раечкой медленно тащился по дороге к Сиворицам. По пути им встретилась та самая беседка. Раечка тут же побежала к ней и с радостью плюхнулась на деревянную скамью:

– Михаил Алексеевич, смотрите, как тут хорошо. Идите сюда. Посидим немного и дальше пойдём.

Он не стал садиться рядом с ней, а встал на пороге. Яркая красота Раисы была и вправду ошеломительной. Густые локоны девицы живописно разметались по обнаженным плечам, девичья грудь вздымалась от дыхания. А глаза… Эти прекрасные и очень яркие глаза с явным восхищением и вызовом смотрели на него. Ему казалось, что только сами черти способны на подобные искушения.

– Сядьте же возле меня, Михаил Алексеевич, – тоном капризного ребенка потребовала она.

С лёгкой усмешкой на губах он послушно сел. Она повернула к нему милое личико и прикрыла глаза.

– Поцелуйте меня, пожалуйста, – с придыханием попросила она.

Она долго сидела с закрытыми глазами в ожидании дерзких и страстных поцелуев этого импозантного брюнета. Но вместо этого этот мужлан отчего-то отодвинулся от неё.

– Открывайте же глаза, Раечка, – холодно произнёс он. – Разве ваши родители или учителя в институте не говори вам о том, что приставать к взрослым и женатым мужчинам совсем нехорошо?

Она распахнула глаза и покраснела. Но смущение её не продолжилось слишком долго. С изяществом старой и многоопытной кокотки она легко вышла из довольно неприятной и щекотливой ситуации:

– А Натали мне вчера сказала, что вы, Михаил Алексеевич, у нас тот ещё Бука. Я понимаю, что вы учёный человек и очень занятой. А я к вам вот так вот, по-простому, и с шутками. Ладно-ладно, не стану я вас так уж смущать. Я думаю, что постепенно вы всё же привыкните ко мне. Правда, же?

И она рассмеялась, запрокинув назад свою роскошную голову в кудряшках пепельных волос. А после бойко выскочила из беседки и побежала вперед, по дороге к Сиворицам.

Он хотел тут же развернуться и, ничего не объяснив, уйти по направлению к собственному дому, но в этот самый момент на дороге показались Наталья и её муж Юрий.

– А мы с разговорами ушли далеко. Оглянулись, а вас нет. Вот решили вернуться.

Немного растерявшись от их появления, Гладышёв ещё какое-то время плелся по направлению к Сиворицам. По дороге он о чем-то разговаривал с Юрием. Правда, разговор вёл сам Борисов, а Михаил лишь невпопад ему что-то отвечал.

– Что-то вы мне совсем не нравитесь, Михаил Алексевич, – в какой-то момент посетовал Борисов.

– А? Да, я немного задумался о своём, – вымученно улыбнулся Гладышев.

– А я уж было решил, что вы до сих пор хвораете.

– Есть немного, – кивнул Михаил. – Но полагал, что будет ещё хуже. Вчера до самого утра гонял чаи с вареньем.

– Это правильно.

– Вы меня простите, Юрий Владимирович, и вы дорогие дамы, но я вынужден на сегодня откланяться.

– А что так? – спросила удивленная Наталья.

– Мне с рабочими надо ещё пообщаться, а потом пойду лечиться дальше, чтобы кашель совсем уж прошел.

– Берегите себя. Не гуляйте больше под дождем, – с легкой укоризной произнесла Натали.

А Раечка же от досады и вовсе надменно молчала, отвернув красивую мордашку в сторону.

## Глава 3

Расстроенный и злой он вернулся к себе домой. Он прошел в кабинет. Рука вновь потянулась к бутылке коньяка. Сделав несколько глотков, он с болью сжал виски.

«Что делать мне? – с унынием думал он. – Время утекает сквозь пальцы, словно песок. Со дня на день может приехать её муж. И что тогда? Тогда он увезёт её навсегда в Польшу или еще в какую-нибудь Тмутаракань. И всё лишь потому, что он её законный супруг. А я? А ты, Миша, дерьмо собачье. Вот кто ты. Сиди, Миша, возле своей распрекрасной Татьяны Николаевны до самой старости и более не вякай. Как сказал Петровский, ты привязан за ногу к семейному колышку. Ты же больше всего на свете ценишь покой и надежный приют. Так чего же тебе надобно? Любви настоящей захотел? Нет, милый, в жизни бывает что-то одно – либо любовь, либо деньги. А третьего не дано».

# Примечания

1

Здесь и далее – все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Как и случаен выбор географических мест и их названий. Исключением являются лишь несколько реальных исторических личностей, имена которых автор старалась упоминать в максимально уважительной и корректной форме.

2

Пожалуйста, конфеты, шоколад, марципаны, леденцы (немец.)

3

Нет, спасибо (немец.)

4

«Колокольчики мои» слова А. Толстого Музыка П. Булахова. Стихотворение Алексея Константиновича Толстого было написано в 1840 годах.