Кирилл Цыбульский
Кошмар

Посвящается каждому,

кто это прочтет

Предисловие

Данный сборник рассказов состоит из реальных ночных кошмаров, воспоминаний и, конечно, вымышленных историй, хотя и основанных на моих страхах. Какие из историй реальные, а какие нет – решать вам.

Также я должен сказать, что сборник содержит три рассказа, основанные на моих прошлых романах, где главный герой заменен мной. Я не солгу, если скажу, что герои собственных произведений в буквальном смысле преследуют своих авторов. Во всяком случае, во время написания произведений.

В одноименном рассказе с моим, пожалуй, самым успешным романом «Охота» я выступаю одной из двух главных жертв сумасшедшего мужчины, устроившего настоящую охоту на своих детей. Мне везет, и я выбираюсь живым, однако то, что происходит позже – мое появление на кладбище, носит фантазийный характер и не имеет ничего общего с романом.

Рассказ «Отель» написан по мотивам романа «Зеркало Джека», в котором главный герой приезжает в таинственный горный городок и лицом к лицу сталкивается со своим предназначением. Персонажи, появляющиеся передо мной в рассказе – герои романа, в действиях которых можно различить зачатки сюжета книги.

И наконец, рассказ «Поезд» тесно переплетен с реальными событиями, произошедшими со мной во время иммиграции, художественным вымыслом и действиями моего дебютного романа «Остановка или мой шанс изменить все», на какой я торжественно оформил авторские права, заплатив за это приличную сумму, чтобы ни в коем случае эта книга не попала в руки злоумышленников. Роман, надо сказать, вышел более чем посредственным и никогда не будет издан, однако он является бесценной пробой пера, сделавшей из меня мало-мальски приличного писателя.

Предвкушая тревожные чувства читателей во время прочтения данного сборника, я все же рискну пожелать вам приятного чтения.

К.Ц.

Маятник

Звук послышался справа. Короткий щелчок. Удар. Недолгое ожидание. Слева. Я услышал, как металлический шарик расталкивает воздух, замирает на высоте и вновь устремляется по единственно возможному маршруту. Набрав скорость, шарик врезается в ряд таких же металлических фигур, идеальных копий, выверенных по форме и массе до тысячных долей. Удар. Импульс передается одному шарику, второму, третьему, оставшимся без движения. Четвертый шарик разрывает точку соприкосновения и взмывает в воздух. Секунда молчания растягивается, я понимаю, что что-то идет не так. Куда делся шарик? Он должен быть прикреплен к верхней рейке надежной нитью, бесшовно проникающей в сердце отлитого металла. Во мне просыпается тревога. Сердце замирает в ожидании щелчка, кровь пульсирует не в силах остановиться и знает, она узнала это за мгновение до меня, что удара не будет.

Я повисаю в состоянии натянутой нити, удерживающей шарик маятника на точке нуля. Граница движения и падения. Скорость исчезла, остался лишь неумолимый закон. Шарик должен упасть и, тем не менее, держится за укутавший меня мрак. Не знаю, открыты ли мои глаза. Как бы то ни было, я не вижу ровным счетом ничего. Вокруг тьма. Я в ней – бесформенный созерцатель, частичка сознания, состоящая из пары до глупости коротких нейронных связей, передающих одну единственную мысль – вокруг тьма.

Какое-то время я плаваю в бескрайнем кувшине теплого мрака. Все меняется, когда неподалеку загорается свет. Привыкнув к темноте, я замечаю, как в продолговатой люминесцентной лампе двигаются сгустки белого света. Они разгоняются. Через мгновение я уже не могу отследить их движение. Загорается еще одна лампа. Еще. И еще. Счет идет на десятки. Сам по себе свет быстро выпадает из поля моего внимания. Теперь меня больше заботит то, что все это время наполняло тьму.

Я вижу себя в отражении высокого и, как кажется, (мысль врезается осколком) тонкого зеркала. Из одежды на мне классические синие джинсы с проступающей бляхой ремня из-под черного худи с наклеенными на груди буквами, сложенными в одно слово: COSMOS. Гладкое лицо с едва уловимой ухмылкой, за которой я прячу страх и неуверенность в себе. Густые брови. Зачесанные назад-влево волосы. Через отражение до этого сложно догадаться, но зачесанные влево волосы встречаются куда реже зачесанных вправо. И да, это напрямую зависит от ведущей руки. Правшей намного больше, чем левшей. Только вот я правша и по всем канонам должен зачесывать волосы правой рукой вправо. Почему я делаю иначе? Прямо сейчас – потому, что думаю об этом, а вообще потому, что давно заметил, что некоторые вещи мне удобнее делать именно левой рукой. Например, пить из кружки, крутить рыболовную катушку и зачесывать волосы.

Мой собственный вид возбуждает вопросы и некоторый скепсис. Кажется, я ничем не отличаюсь от других: две руки, две ноги, что-то вроде современной молодежной одежды, живой взгляд. Одна прическа не дает покоя. Почему волосы зачесаны на левый бок?

Я мог бы еще долго пялиться на себя, но внезапно за спиной послышался голос:

– Я здесь.

Тонкий. Женский. Я обернулся и вздрогнул, снова увидев себя. Еще одно зеркало. Оно ничем не отличалось от другого, в нем был тот же я.

Оглянувшись в поиске голоса, я увидел, что окружавший меня мрак сменился зеркалами шириной не больше полуметра и высотой метра два с половиной. Я оказался в лабиринте, освещенном ярким белым светом, практически не оставлявшим теней. Хуже всего было другое – точные копии меня выглядывали со всех сторон и всегда, неизменно смотрели в одну точку. На меня.

– Ты меня видишь? – снова послышался голос, но на сей раз с другой стороны.

Я обернулся, дернулся в сторону и ударился лбом о собственный лоб в отражении. Зеркало задребезжало, одна из моих копий покрылась дрожью. Отшатнувшись, я уперся в зеркало за спиной. Грудь заполнили глубокие быстрые толчки воздуха. Я почувствовал себя в западне. В яркой, теплой и от того еще более пугающей западне.

– Ну же, иди ко мне.

Голос повелевал мной. Он наполнял окружающую атмосферу сладковатым запахом шампуня с арбузным экстрактом.

Вытянув руку, я ощупал зеркало. На нем остались разводы. Я улыбнулся, найдя ключ от этого лабиринта. Дыхание выровнялось. Я увидел десятки лиц с самонадеянной ухмылкой и двинулся дальше.

Оставив пятна на соседнем зеркале, я протянул руку, и в отражении блеснули зубы. Улыбка на мгновение сникла. Голливудской назвать ее было сложно. Вернее, невозможно. Во-первых, улыбаться я никогда не умел, и часто то, что я выдавал за улыбку, оставалось непонятым окружающими. Во-вторых, стоило раздвинуть губы, как первым делом показались выступающие из ряда клыки и только после них остальные зубы. Передо мной был путь, я мог сделать шаг и оказаться в следующем коридоре зеркального лабиринта, но сделал я это, только когда натянул ухмылку, скрыв за ней все изъяны.

Шаг за шагом я двигался по нескончаемым коридорам, утыкался в зеркала, оставлял разводы и поддавался охватывающей меня уверенности. Нащупав новый путь, я остановился. В воздухе расползлась струйка знакомого аромата. Это был пот. Неприятным он не был и близко. Он манил и вместе с голосом наполнял мою грудь возбуждением от приближавшейся встречи.

Я свернул вправо, вытянутой рукой нашарил следующий шаг, и тогда время замедлилось. В зеркале напротив меня я заметил прядь ускользающих влево тонких белокурых волос. Картинка сложилась воедино, я оскалил самую искреннюю и открытую из своих не голливудских улыбок, ступил навстречу запаху, голосу и волосам, почувствовал боль в пальцах, локте, плече – мое тело складывалось медленно, по отсекам, словно старый пенальный стол – затем я увидел, как горизонт опрокидывается, ноги отрываются от пола, я услышал шелестящий где-то наверху удар, повернул голову и понял, что лежу на полу в окружении таких же, как я; свет с потолка размножился и рассеялся в падающих лепестках зеркала: на одном из осколков я успел прочитать надпись «COSMOS», в другом – мой застывший на невероятном по красоте и смертоносности явлении взгляд. Когда осколкам оставалось лететь меньше метра, время вернуло себе привычный темп. Стекло усеяло мое тело, один из кусочков зеркала вонзился мне в левый глаз под таким углом, что некоторое время я видел зияющий зрачок уцелевшего глаза, поглотивший собой голубую радужку. Постепенно фокус растворился, и я вернулся во тьму.

Н

В лицо дул холодный мартовский ветер с едким моросящим дождем. Прохожие скрывались от ранней весны под зонтами и капюшонами, обходя лужи и стараясь как можно быстрее оказаться под крышей, в тепле. Газон еще не успел оправиться от снега, вдавливаемого дождем в почву и выползавшего на тротуар серыми разводами с собачьим дерьмом. Впрочем, ничто не могло омрачить праздничный день. Женщины шли с букетами цветов – чаще всего с тюльпанами: белыми, желтыми, розовыми. Мужчины старались порадовать своих женщин. Для этого специально сделали выходной.

Я втянул голову в высокий ворот куртки и почувствовал, как по правой пятке расползся холод. В подошве кроссовка была трещина. Поежившись, я услышал за спиной бульканье. Я купил бутылку красного полусладкого вина, надел свежие носки, чтобы не принюхиваться весь вечер к собственному запаху. Сегодняшняя встреча должна быть особенной. Однако «изюминку» этого дня я ощутил еще до встречи. Ненавижу дневной сон, после него голова гудит, тело затекает. Вдобавок к этому сегодня мне приснился кошмар. А теперь и кроссовок раздражающе свистел с этаким вздохом отчаяния.

Завернув во двор, я подошел к парадной и набрал номер квартиры на домофоне. Два гудка – пропускающий писк.

Родители на даче. Дочь уже слишком взрослая, чтобы ездить с ними – все-таки поступила в университет. Да и куда лучше убирать квартиру, выбривать свое тело так, чтобы ни одной щетинки не попалось в самый неподходящий момент, и нервно ходить из спальни в гостиную и кухню, следя за тем, чтобы все было именно так, как и должно быть.

– Привет, – сказала она быстро и столь же быстро раздвинула тонкие узкие губы, блестевшие от бальзама, и поправила очки. Она заметно нервничала.

– Привет, – ответил я с фирменной ухмылкой, которую моя любовница искренне принимала за нечто особенное.

Мы поцеловались в щеку. Торопить события было некуда, впереди нас ждал целый вечер и, да, целая ночь, как мы оба рассчитывали.

После пары моих замечаний мы сменили фильм и оба удивились, что бутылка вина почти опустела. Второй фильм оказался немного лучше первого, во всяком случае, я его уже смотрел и, как и ко всему знакомому, относился сдержанно. К моему удивлению в фильме не было ни намека на пошлость. Вечер походил на уютные дружеские посиделки, которые заканчиваются пустой болтовней.

У любовниц же есть явное преимущество перед всеми остальными – они хотят удивить, сделать приятно. Так на столе появилась вторая бутылка вина.

После пары глотков сухого вина мы теряем интерес к фильму, тянемся друг к другу, целуемся. Наши языки соприкасаются, я прижимаю любовницу к себе так крепко, чтобы она чувствовала мой член и вместе с ним готовность перейти от прелюдий к кульминации. Мы целуемся, и я укладываю ее на кровать, снимаю очки, о которые бьюсь переносицей, и перед глазами всплывает тот вечер. Первый совместный вечер.

Вино, заказанная пицца, болтовня. Мы оба были влюблены. Она – творческая девушка, пишущая стихи на полях моих тетрадей во время пар в университете. О любви, конечно. Так яро, как только была способна ее душа. Я – творческий парень, скрывающий это от всех, кроме узкого круга доверенных лиц, и думающий, что впереди меня ждем карьера то ли музыканта, то ли писателя. Думали ли мы, что влюбленность перерастет во что-то большее? Кто-то из нас точно думал.

Правда или действие? Второе казалось проще. Десять отжиманий над одним из партнеров по игре. Выбора не было. Я отжимался, приближаясь так близко к ее губам, чтобы не поцеловать. Впервые поцеловались мы спустя несколько минут. Как бы случайно. Один раз, второй. Вот моя рука уже пробралась под футболку и трогает горячую кожу, расстегивает лифчик и касается груди. Мы все еще играем. Во всяком случае, я.

Она касается через джинсы моего члена. Я вздыхаю от неожиданности. Мы знаем, чего каждый из нас хочет, но этого придется ждать еще целую неделю.

Вернувшись к бутылке вина, мы жадно допиваем ее.

– У тебя есть…? – спрашивает она, имея в виду презервативы.

Я киваю, зная, что она готова к любому ответу.

Еще несколько поцелуев. Сухое вино на чужих губах кажется сладким. Она не идет в душ. Приняла его перед моим приходом. Я быстро моюсь, подбадривая себя перед самым главным, и захожу в спальню.

Свет выключен. Я вижу только очертания ее тела в тусклом уличном освещении, пробивающимся через окно. Она подходит ко мне, и мы быстро оказываемся в постели. Сначала все идет неплохо. Мы занимаемся сексом, и скоро я чувствую, что возбуждение пропало.

Любовницы тем и хороши, что хотят доставить удовольствие. Особенно, когда надеются увести парня у другой девушки.

– Давай я просто отсосу тебе, – говорит она.

– Да, конечно, – отвечаю я так, будто мне и дела никакого нет, за что удостаиваюсь шлепка по бедру.

Я снова сверху. Темно, не видно ни хрена. Я чувствую запах вина из собственного рта, острые бедра любовницы и то, что мы оба понимаем – все идет наперекосяк. Я извинился. И тогда мне приходит другое откровение – я не хочу быть здесь; моя любовница – игрушка, которая на деле оказалась с изъяном. Мой интерес тут же угасает, хотя мы и продолжаем делать вид, что все в порядке.

Отдышавшись, я прошел на кухню налить воды. На столе, где мы оставили пустую бутылку вина, я увидел открытую бутылку водки. Кухню наполнял тусклый свет вытяжки. Отпив глоток воды, я не знал, как реагировать. Она пила водку? Подмешивала в вино? Или бутылка водки тут ни при чем?

Я отступил на шаг, повернул голову и увидел пачку сигарет и зажигалку. Я не курил. Она, насколько я знал, тоже. Тем не менее, мои руки сами потянулись к пачке, достали сигарету и подожгли ее. Я не закашлялся. По легким расползлось приятное чувство с привкусом дыни, заменив мне оргазм.

Догадавшись, что курить следует на балконе, я хотел было туда и пойти, но на моем пути стояла она. В одних трусиках. Сгорбленная так, что лицо закрывали волосы. Маленькая грудь с всегда смотрящими наверх сосками поникла и, казалось, принадлежала другой женщине, на пару десятков лет старше моей любовницы.

Я услышал биение собственного сердца. Мозг еще ничего не понял, но тело реагировало мгновенно. Пальцы задрожали. Сигарета упала на пол.

– Что случилось? – спросил я.

Она подняла голову, хотя спина осталась скрюченной, и посмотрела на меня. Глаза переполняла боль. Растекшаяся от слез тушь обрисовывала колодцы глазниц так, словно взгляд доносился из самых недр земли. Ее лицо исказила гримаса отчаяния. Только в тот момент я, наконец, увидел руки.

С тонких запястий по ладоням стекала кровь. Разбиваясь о пол, капли запустили маятник.

Движения замедлились, однако мозг работал на полную катушку. Первым делом я схватил бутылку водки и перевернул ее над раковиной. Дозатор мелкими брызгами выплевывал жидкость, как бы сильно я не тряс бутылку. С размаха я ударил горлышко о край раковины, и стекло рассыпалось.

Прошло всего несколько секунд. Я повернулся и хотел броситься к окровавленным рукам, когда увидел в них лезвие. От тонкой талии ничего не осталось. Кровь с запястий казалась каплями в луже под ногами. Рассеченная десятками порезов плоть выворачивала нутро наизнанку. Я прикрыл ладонями рот, чтобы не закричать. Я не мог сдвинуться с места. Мы стояли друг напротив друга, глядя прямо в глаза.

– Это ты виноват… – сказала она.

Голос слабел и отдавал хрипотцой. Пол под моими ногами разверзся. Я погрузился в вакуум. Кровь брезжила во все стороны. Маятник сходил с ума, щелчки бились со страшной скоростью, как разогнавшиеся сгустки света в люминесцентной лампе.

Я не мог отвести взгляд, не мог моргнуть или подбежать, чтобы оказать помощь. Я смотрел на существо, потерявшее человеческую личину и не мог понять, что происходит. В следующее мгновение все стало еще хуже. Из распахнутого живота что-то показалось. Я думал, что следом за кровью на пол выпадут внутренние органы, но ошибся.

Медленно, миллиметр за миллиметром бледно-розовая ткань проступала сквозь кровь наружу. Окровавленной ладонью любовница подперла живот и надавила. В руке оказался зародыш.

Не сводя с меня глаз, она развела пальцы и выронила ребенка на пол.

– Это ты виноват…

Война

Голос громом нависает надо мной. Поднявшееся облако пыли ударяет в глаза, укутав их полупрозрачной пленкой. Веки комкают грязь и царапают слизистую.

Сверху открывается пасть. Серые зубы скалятся в неистовом крике. С языка срывается слюна и орошает мое лицо. Одна капелька попадает прямо в глаз, и обзор становится немного лучше.

Надо мной стоит человек в военной форме с угольной кожей под каской и воспаленными белками глаз. Сложно понять, сколько ему лет. Он старше меня. По званию уж точно.

– Вставай, быстро! – кричит он. – У нас десять секунд!

Он хватает меня за ворот и приподнимает над землей. Я упираюсь ладонями в сырую землю и не могу понять. Что будет через десять секунд?

Ноги кажутся ватными. Я машинально перебираю ими, хотя не совсем понимаю, как ими управлять. Я карабкаюсь по склону, чувствую, как сильная рука поднимает меня и толкает вперед. Я замираю на границе углубления, осматриваюсь. Хватает одного взгляда, чтобы понять: я нахожусь в воронке, оставленной снарядом. Почва подо мной настолько свежая, что, должно быть, взрыв произошел считанные мгновения назад.

Передо мной поле, усыпанное схожими с той, где я нахожусь, воронками. Неподалеку лес. Голые кроны деревьев. Изо рта вырывается пар. По ладоням скользит холод.

Поднявшись, я услышал звон в ушах. Вероятно, меня оглушил недавний взрыв. Человек только что стоявший рядом исчез. Я выпрямляюсь и тут же горблюсь от тяжести. Через плечо висит автомат. Оглядываю себя: военная форма, бронежилет, сапоги. Я касаюсь рукой головы и огрубевшими грязными пальцами тереблю волосы. Каски нет. На ладонях остаются блестящие жиром разводы, смазанные сырой почвой. Кожу на лице стягивает пыль и копоть. Кажется, если широко открыть рот, губы порвутся от натяжения. Смачиваю их вязкой слюной и делаю несколько шагов вперед, положив руку на автомат.

Передо мной тянется поле. Метров сто голой земли, на которой я выгляжу тараканом на белом подоконнике. Меня раздавят, если увидят. В голове звучат слова солдата. Десять секунд. Они давно прошли.

Пока я волочусь в лес, естественное укрытие, слышу, как по деревьям проносится ветер. Голые ветви молчат, едва заметно перестукиваясь между собой, напоминая стрекот насекомого.

Что-то заставляет меня обернуться. За моей спиной воронки от бомб усеивают землю, словно кратеры на поверхности Луны. Вдалеке тлеет перевернутый автомобиль. Струя дыма поднимается над лесом. От машины в мою сторону тянется вереница трупов. Немые тела, обожженные, изувеченные. Все, что выдает в них человека – военная форма.

Как могу, ускоряю шаг на пути к лесу. Опираясь о землю, ноги гнутся как старые костыли, перекашивая тело. Ковыляя и изгибаясь, я не замечаю, чтобы лес приблизился хотя бы на метр. Внутри нарастает тревога. Я делаю над собой усилие, двигаюсь вперед, стиснув зубы, но деревья отступают. Как бы я ни силился, все тщетно.

Воздух густеет. Я слышу, как издалека приближается напряжение. Снова этот звук. Тик-так. Тик-так.

Неподалеку от выгоревшего автомобиля в землю утыкается ракета. Доля секунды. Взрыв. От снаряда поднимается огненная волна, вспахивая почву и перемалывая трупы, сжигая как в печи крематория. Волна подбирается ко мне. Бежать некуда.

Я пытаюсь устоять на ногах до тех пор, пока смерть не собьет меня наземь. Я закрываю глаза и, слыша приближающийся комбайн, сглатываю тугую слюну.

Охота

Ворота открылись.

Я ступил на холодную почву и ринулся в глубину леса. Сухие ветви кололи ступни так, что бежать становилось труднее с каждым метром. Лес тянулся без конца: одинаковый и холодный. Пар изо рта густел от разгоряченных страхом легких.

Я не видел ничего вокруг, кроме смешивающихся перед глазами стволов сосен, бежал, пока сплошная рябь деревьев не свалила меня на сырую землю. Я упал и, задыхаясь, почувствовал приближающуюся дрожь. Красные муравьи разбегались по коже, кровь сочилась из лопнувших стоп, дыхание заслоняло голубое небо. Насекомые кусали и забирались во все отверстия беззащитного нагого тела.

Сзади раздался грубый жестокий голос:

Разве зайцы носят одежду?

Бежать!

Страх наполнил кровь адреналином, но не смог вылечить изрезанные ступни, отчего ветви застревали в открытых ранах, проникая все глубже под кожу. Слабеющий зверь всегда оглядывается, отмеряя последние мгновения жизни. Я оттолкнулся от дерева, теряя силы, и посмотрел вперед.

– Туда! Бежим! – крикнул мальчик, вынырнувший из-за деревьев неподалеку.

Дыхание сбивалось, легкие хрипели от холодного воздуха. Голос мальчика был все тише:

– Скорее, он уже близко!

Вдалеке слышался ропот опасности. Смерть шла по пятам. В голове то и дело проносились мысли о том, что началась охота, что дичь ослабла и готова сдаться.

– Нам нужно где-то спрятаться! – мальчик кричал это так часто, что голос мешался в уставшей голове, словно стволы сосен перед глазами.

Раздался выстрел. Глухой и одинокий, так что казалось: он далеко. Ветви стирали стопы, силы кончались. Я оглянулся, отдышавшись. Я остался один посреди темного леса. Солнце пробивалось за макушками сосен, не успев разогреть воздух. Тишина. Собственное дыхание слышалось таким громким, словно кто-то кричал на ухо.

Сделав последний шаг, я наступил на край канавы, чтобы перепрыгнуть ее, но тело оказалось слишком тяжелым. Сил не осталось, и я рухнул на самое дно. Удар смягчило нечто мягкое, теплое, что лежало в канаве. Казалось, оно еще дышит.

Глаза забегали быстрее израненных ног. По щекам потекли немые слезы, и тогда из глубины леса послышался крик мальчика. Дичь взвыла от боли, попавшись в ловушку охотника.

Ржавые стальные клыки впились в ногу. Капкан проглотил лодыжку мальчика. Он кричал. Он кричал так больно, как детский голос только может молить о помощи.

Я прижался к кромке канавы и зажмурился. Через несколько секунд над моей головой застучали копыта, лошадь оттолкнулась от почвы и взмыла в воздух. В седле сидел крупный широкоплечий мужчина, хлыща кобылу кнутом. Он меня не заметил.

Переползя на другой край канавы, на тот случай, если охотник вернется, я просидел в ней какое-то время, разглядывая истерзанные стопы. С каждым мгновением боль сильнее охватывала меня и разрушала шансы встать на ноги и броситься прочь.

Я перевел дух, глубоко вдохнул и выдохнул, словно заполняя легкие кислородом перед погружением в воду. Я собрался было оттолкнуться от земли и продолжить бегство, то и дело мне мерещился бой копыт и дикий голос наездника, но упавший в канаву луч солнца остановил меня. Я увидел то, на что приземлился, упав сюда. Рядом со мной лежала молодая девушка с длинными волосами, собранными в хвост. На правом боку ее была свежая вмятина, измазанная грязью и кровью. Я узнал отпечаток собственных ног. Я упал на девушку, когда не смог оттолкнуться от края канавы. Я мог загрызть себя мыслью о том, что убил спрятавшуюся от охотника жертву, однако дело обстояло куда проще. Левее позвоночника на уровне груди было небольшое отверстие, откуда в землю впитывалась кровь. Он убил ее. И мог сделать то же со мной, заметь он меня в канаве. Эта яма послужила бы отличной могилой для нас обоих.

Наконец, собравшись с силами, я выбрался из канавы и побрел по лесу. Разодранными ступнями я ощущал каждую ветку, попадавшую под ноги, и сдерживал в себе визг раненного зверя. Я не знал, куда мне идти, раздумывал вернуться в яму, где мне повезло уцелеть, и отгонял от себя эту мысль. Охотник обязательно вернется за подстреленной добычей. Я должен убраться как можно дальше от того места.

Силы покидали меня. Редкий луч солнца проникал сквозь густые кроны деревьев и не мог разогреть воздух. Здесь, в лесу, несмотря на взошедшее солнце, стоял ледяной полумрак. Единственным способом выжить было движение. Идти, куда бы ни привели меня ноги. Идти, пока силы не оставят меня окончательно.

Я сделал шаг и прислонился к сосне. Отдышаться не удавалось. Пар заслонял глаза, а морозная прохлада тут же превращала его в иней, свисавший с носа, подбородка и ресниц. Оттолкнувшись от дерева в надежде согреться, я споткнулся о корень, услышал, как пальцы жалобно захрустели, и упал навзничь.

Когда я открыл глаза, передо мной была тьма. Следом я почувствовал тепло. Отряхнувшись от земли, я понял, что боль сошла со ступней, на ногах была обувь. Я был одет.

Несмотря на окружавшую меня тишину, я наощупь двинулся вперед. Меня все еще гнал выстрел и ржание кобылы. Пробираясь по лесу от одного дерева к другому, я вышел на тропу и уперся в забор. Несколько шагов вдоль него, и я нашел ворота, легонько толкнул их. Ворота скрипнули и легким ударом захлопнулись за мной. Я не видел ничего, брел в кромешной темноте, в которой не было ни звезд, ни фонарей, ни чего-либо еще, что могло послужить ориентиром. Погоня забылась. Внутри царило облегчение после долгой борьбы за выживание.

Я прошел несколько метров и услышал отдаленный шум. Рокот воды. Река. Я направился в сторону воды, она была единственным ориентиром и чем-то живым в непроглядной тьме.

Удар в плечо. Что-то тяжелое и твердое встретилось на моем пути. От ключицы до бедра прошел разряд боли. Пятясь, я готовился к следующему удару, но его не последовало. Вместо этого я прислонился к стене, неизвестно откуда взявшейся посреди леса. Сердце устало забилось в страхе. Я ощупал стену позади себя. Гладкая, словно плитка кафеля. Развернувшись, я приблизился к ней вплотную, попытался рассмотреть. Глаза привыкли к темноте, я мог различить свои руки, однако же стена оставалась невидимой. Я пришел к единственному разумному выводу – она темная, возможно, черная.

Снова проведя по стене рукой, я почувствовал, как пальцы нырнули в неглубокие трещины. В отличие от поверхности стены, углубления были шершавые. Это не навело меня ни на одну мысль. Помогло другое. То, что я принял за трещины, имело четкие очертания и прямые углы, какие могли появиться только в одном случае. Их сделал человек.

Ошарашенный, я отступил от слившейся с тьмой стены. Руки начали отчаянно шарить по карманам, пока в одном из них не оказался фонарь. Маленький прибор с кнопкой у самой линзы. Включив его, я повалился на землю.

Луч фонаря осветил передо мной человеческое лицо. Мужчина средних лет с едва уловимой улыбкой смотрел прямо на меня. В его застывших черных глазах читалась смерть. На заднем фоне было небольшое озеро и несколько деревьев. Под фото – имя и две даты.

Я сидел напротив памятника. На могиле было два букета искусственных цветов. Даже в свете фонаря они выглядели старыми.

Я оказался на кладбище. Осмотревшись, я увидел ряды надгробных плит, уходившие на десятки метров во все стороны. Как я ни старался, найти ворота, через которые я вошел сюда, не удалось. Я снова услышал воду и побрел в ту сторону.

Стараясь не заглядываться на чужие смерти, я раз за разом видел мужчин и женщин, стариков и детей, выгравированных на гранитных плитах. В горле стоял горький ком. Я шел на звук воды, пока в один момент фонарь не выхватил огромные венки, как казалось, из настоящих цветов, какие усыпали одну из могил, стоявшую в отдалении от остальных, там, где росли высокие сосны.

Когда я подошел к тыльной стороне памятника, я обратил внимание на черные ленты, обвивавшие венки.

Помним, любим, скорбим.

Прости нас за все.

Любимому сыну.

Горечь спустилась в желудок, и я почувствовал, как внутри него началось движение. Колики и спазмы, немая боль. Цветы, и правда, были настоящие. Возможно, единственные на всем кладбище. Кроме того, они были свежие. Если на остальных могилах стояли черные гранитные памятники, то на могиле, перед которой я стоял, был высокий деревянный крест с человеческий рост.

Нечто заставило меня обойти могилу и навести фонарь на обвязанное ленточками фото на самом перекрестии. У меня задрожала челюсть. Ступни вспомнили ветви, врезавшиеся в окровавленную плоть. По спине, а затем и груди, пробежал холод.

Рядом с собой, в кустах, я услышал копошение. Кто-то шел прямо на меня, но я не мог оторвать взгляд от фото. Я знал изображенного на ней человека. Лучше, чем кого-либо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.