Нина Шамарина
Чем пахнут звезды

Нина Шамарина

Чем пахнут звезды

Почерневшие жерди забора, одинокая крынка, как отрубленная голова на колу. Сколько ей лет, как долго она греется на солнце и мокнет под дождями, всеми забытая? Сколько вообще длится память, память о детстве, память о себе?

Переезд на телеге и чай на террасе

Самое первое мое воспоминание не относится к радостным. Не знаю, может, психолог, услышав такое, найдет объяснение каким-либо моим комплексам, но я считаю, что те события, которые я не забываю, запомнились исключительно своей яркости и выпуклости благодаря, а не тем, что имели горестную, а подчас и трагическую основу.

Самое-самое первое, что я помню, это лежащего на столе в обтянутом красной тканью ящике и бумажными цветами вокруг головы бледного человека. Моя мама уверяла, что я этого помнить никак не могу: когда умер ее брат, мне не было и двух лет, но признавала, что все выглядело так, как я рассказываю. Как часто, слушая рассказы подросших детей, мы удивляемся: как ты помнишь, ты ж была такая маленькая! Но поди ж ты! Сколько картинок хранит хрупкая детская память.

Вижу терраску (именно так называлась застекленная пристройка) и чайник с отбитым носиком, с красным цветком на боку. Отец лежит на полу, а крышка от чайничка колесиком катится к двери.

Мама не хотела, рассказывая мне, еще раз переживать тот случай, и в ответ на расспросы нехотя пожимала плечами: упал, разбил чайник, поэтому и помнишь. Почему он упал? Пьян, обморок, эпилептический припадок? И почему мне до сих пор жалко чайник с цветком на боку, а не полузнакомого мужчину, который долгое время жил лишь в моей памяти?

Или другое: вот мы втроем – отец за рулем газика, мама и я на ее коленях – подпрыгивая и едва не ударяясь головой о потолок – катим по ухабистой проселочной дороге. В одно из головокружительных подскакиваний я ударяюсь о металлическую ручку. Губы разбиты, мама прикладывает мне к лицу белейший капроновый шарфик. Он еще хранит тепло ее кожи и запах пудры «Сирень». Вообще, разбитыми губы, кажется теперь, были у меня всегда, я прекрасно помню их солоновато-металлический вкус от постоянных ранок и лопнувшей кожи.

Еще одна поездка, случившаяся и того ранее. На телегу погружены узлы, фибровые чемоданы, стулья и кухонные полки, посередине, возвышаясь над всем этим скарбом, круглый деревянный стол, на нем фикус в кадке, и девочка в коричневых чулках, синей вязаной регланом кофте, держит этот фикус изо всех силенок. Я. Моя семья, тогда еще полная – мама, папа, сестра и я – переезжает из барака в совхозную квартиру, именно ту, где и будет жить, постепенно уменьшаясь, до тех пор, пока не исчезнет совсем.

Барак – много-много комнатушек-коробочек, но каждая со своим крылечком, своею печкой, своей входной дверью с висячим замком.

На углу барака, аккурат под нашими окнами мок под дождями и гнулся в пургу тополь, даже, когда и барак снесли. Этот тополь посадил мой отец, когда я родилась, и дерево росло вместе со мною. Спилили его недавно, в его и мои шестьдесят пять. Конечно, посадки тополя я не помню. К тому же, совсем недавно я прочла, что детской памяти, в принципе, не существует, трехлетние дети, например, помнят лишь прошедшие полгода, а все, что мы знаем – каждый о своем детстве – рассказы взрослых. Я в это не верю – откуда тогда наши неуловимые, как взмах ресниц, тишайшие, как полет одуванчика, но такие ясные картины прошлого? И только для тополя я делаю исключение, допустив, что моя мама, посадив крошечное деревце, внушила мне, подросшей, что это сделал отец.

Любовь родителей – крылья человека, и если у ребенка нет отца – каково ему – с одним-то крылом? И мудрые мамы придумывают сказку и убеждают детей, что это правда. Так, выросший до неба тополь помог мне обрести и второе крыло.

Новая квартира от комнаты в бараке почти не отличалась, но была, безусловно, больше. Комната с круглым столом посередине, устланная серыми половиками; металлические кровати с подзорами, пикейными покрывалами, подушками, затейливо укрытыми неизменной вышитой накидкой; диван с круглыми откидывающимися валиками, швейная машинка, темное зеркало в тяжелой раме, фотографии на стенах; на кухне кроме печки – деревянный стол, выскобленный ножом добела, внутри его полотняные мешочки с мукой, крупами, на отдельной чистой тряпице хлеб; разновеликие табуретки вокруг стола, в сиденьях блестят шляпки гвоздей; у двери вешалка с пальто и телогрейками, в углу металлический рукомойник, раковина… вода стекает в подставленное ведро.

К зиме в окна вставлялись вторые рамы (летом они пылились на чердаке), и символическую фразу букваря «Мама мыла рамы», нам, детям шестидесятых, разъяснять не требовалось. Терраска, крыльцо в пять ступенек, сбоку навес, под навесом будка. В ней долго-долго жил беспородный пес Мока, а потом, когда он ушел помирать, сменилось много разных собак: добродушный Серый, злой угольно-черный широкогрудый Марс, в остервенелом лае сверкающий белоснежными клыками, молодой, сгинувший где-то Каплик.

На неотапливаемой террасе зимой валялся веник – обметать снег с валенок, здесь скидывались лыжи, оставлялись санки. Промерзшие полы террасы визжали и стонали взахлеб, не давая тайно прокрасться, если вдруг понадобится.

Летом на терраске стояла кровать, велосипеды сестры: дамский с сеткой на заднем колесе, чтобы в спицы не попала длинная юбка, хотя, конечно, эта мода осталась со «старых» времен, в ту пору длинных юбок никто уж не носил, и второй – велосипед мужской большой. На нем мы вдвоем с сестрой иногда катались по шоссе (я сидела боком на раме) и распевали «А у нас во дворе есть девчонка одна…», «Старый клен, старый клен, старый клен стучит в окно…)

Мой велосипед присоединился к сестринским много позже, когда мне было лет одиннадцать. Когда-то этот велосипед тоже был куплен Тае, старшей моей сестре, девчачья «Ласточка» в отличие от «Орленка» – велосипеда с рамой.

Велосипед со ржавой соскочившей цепью и без седла валялся в сарае, и это было то время, когда я выросла из велосипеда трехколесного, отдаленно напоминающего нынешний квадроцикл, а на двухколесном ездить не научилась: в Таином дамском мои ноги не доставали до педалей. Тогдашние мальчишки гоняли на больших велосипедах под рамой – причудливо извернувшись, но девочки до того не снисходили. Зять тети Ольги и дяди Кузьмы – рукастый, не умеющий сидеть без дела москвич, приехав в отпуск, извлек этот старый велосипед из сарая и починил его. Я, на свою беду, очутилась поблизости.

– Опробуй, – сказал он мне, – без седла пока прокатись.

Я так боялась оконфузиться, что мне ничего не оставалось делать, как поехать. Поехать, стоя на педалях, сначала вихляя и шатаясь, но все более и более разгоняясь. Дух захватило от счастья!

Так у меня появился замечательный велосипед. Зять тетки покрасил его серебрянкой, раздобыл где-то и укрепил на руле блескучий звонок, а дед Кузьма сшил кожаное седло и подарил мне гаечный ключ двенадцать на четырнадцать.

Половину терраски занимал стол и по вечерам за ним часто пили чай, накрывать его иногда доверялось мне.

В чайник – металлический, большой, зеленый, литров на пять – я аккуратно, чтобы не пролить на пол, цедила воду, принесенную из колодца, прямо из оцинкованного ведра, через край. Двумя руками поднимая, ставила тяжелый чайник на электрическую плитку. Тоненькая плотно закрученная спираль, змейкой проложенная в керамических желобках, в одном месте чуть раскрутилась, и завитки, слегка вылезающие из своего ложа, перед включением плитки приходилось заправлять на место.

Спираль медленно краснела, наливалась алым цветом, как малина соком, становясь все ярче, все горячее. Конечно, когда чайник стоит на плитке, этого не увидеть, но что мешает приподнять чайник и любоваться этим до тех пор, пока лицо не обдаст жаром? По бокам чайника стекают мелкие капли и испаряются сначала с мягким шипением, потом с острым сухим треском; в его утробе зарождается глухое ворчание, перетекающее в тоненький свист. Из носика вырывается пар, и я выдергиваю вилку из розетки. Чайник остается на выключенной плитке, постепенно успокаиваясь, но долго ворча. Однажды я отхлебнула из слегка бормочущего чайника, прямо из носика (нестерпимо захотелось попить) но не ожидала, что вода так горяча. Пришлось потом катать во рту округлое подсолнечное масло, почти не ощущая обожженным языком его маслянистых боков.

Днем все на террасе оплывает от зноя, настежь раскрытая на улицу дверь и тюль на окнах от пекла не спасают. В стекло, нет-нет, бьется ленивая муха, и когда она прекращает жужжать, кажется, что ее сморило от расслабляющего зноя.

А вечером воздух остывает, словно твердея; становятся более четкими очертания предметов, глубокими и насыщенными цвета. Прямо у крыльца благоухают маттиолы – ночные цветы, они раскрываются к вечеру и источают дурманный запах.

На светло-синем небе загорается первая звезда маленькой точкой, без лучей. Тонюсенький месяц повисает на третьей снизу ветке яблони, и эта яблоня отделяется от остальных, выдвигается на первый план, солирует. Но вот высыпают звезды еще, и еще, и еще, словно зерна в посевную, рассыпанные по полю щедрой рукой. Кроны яблонь сливаются в общий шатер, становясь неразличимыми в темноте, и луна поднимается выше и выше. А вот и ковш сияет во все свои семь звезд.

Подружка Таня настаивает, что звезд в Большой медведице – восемь, но, якобы, только самые глазастые различают четвертую звезду в ручке ковша. Мне не хочется показаться близорукой, и потому я киваю согласно: «Восемь, восемь, я вижу восемь! Во-о-о-он восьмая!»

Стрекочут на разные голоса кузнечики, и одинокий стройный тополь за калиткой изредка трепещет под мимолетным ветерком, что твоя осина.

Чай из желтой пачки с нарисованным на боку слоном давно заварен в фиолетовом с золотыми вензелями чайничке из сервиза «Кобальт», укрытым «бабой на чайник». Только «баба» совсем не баба, а изящная девушка с тонкой талией, пышной юбкой, в шляпке и с ажурным зонтиком. Я верю, что именно этот зонтик ловит аромат чая, как сачок бабочку, не давая ему улететь с чуть заметным сквозняком. Чашки из сервиза, чтобы не разбились, вынимаются из буфета только по праздникам, а заварной чайник несет свою службу ежедневно. На столе – пряники, сушки, карамель без оберток в блестящих крупинках сахарного песка, но я очень люблю пить чай с сахаром. Его – плотный, разновеликими кусками – раскусить непросто, и я макаю его в чай, как, впрочем, и все остальные: мама, сестра, тетушка…

Очень важно не прозевать момент, когда сахар чуть подтаял, но не начал растворяться. Однако так заманчиво наблюдать, как образуется сироп, и две жидкости разной плотности, толкаясь и волнуясь, проникают друг в друга. Горячий чай все переливают из чашки в блюдце, и смачно прихлебывают.

Тихо спускается ночь, и мама зажигает свет. Взлетают и кружатся вокруг абажура ночные мотыльки, иногда глухо стукаясь о лампу. Взрослые изредка переговариваются, а я держу на согнутом локте клонящуюся к столу голову. Сон смыкает веки, но я упрямо таращусь: «Нет, я не сплю», но наконец, сдаюсь, и, ныряя в прохладу своей постельки, чувствую, как медленно плывет и вращается Земля, чтобы через несколько часов подставить Солнцу свой бок.

Телятник и телята

Странно, что картины прошлого хранятся в моей памяти открытками, с застывшими, как в игре «Замри» фигурами, не изменяясь с годами, не развиваясь, и не тускнея; острова в океане: вроде и торчат незыблемо и прочно, но разрушаются, размываются, превращаются в соленую воду. Только кажется, что я помню не событие, а то, как я рассказываю о нем кому-то. Я почти уверена, что эти воспоминания, перенесенные на бумагу, исчезнут, разлетятся, как пепел от сожженной страницы: сначала он держит форму, можно даже различить отдельные буквы, но стоит прикоснуться, как страница обращается в серебристую пыль.

Но некоторые из этих картин, как элементы утерянных пазлов, выпрыгивают только сейчас.

Например, как красили в мои детские годы полы. Сначала в доме появлялись тяжелые металлические банки с загадочной надписью «Охра»; за вечерним чаем все чаще возникали разговоры о том, когда лучше красить – утром, перед работой, или в выходной?

Совершенно не помню, в какой день и, главное, как – полы красили? Кто? Осталось ощущение зябкости и зыбкости. Двери и окна открыты настежь, по комнатам гуляет сквозняк, одуряюще пахнет краской: запах тяжелый, резкий, но хочется вдыхать его вновь и вновь. От входной двери до противоположной ей стены на кирпичах покоится пружинистая шершавая доска. Стоя на ее середине, так весело качаться! Но мама гневается («Сломаешь!»), и гонит прочь на улицу.

А назавтра, проснувшись, первым делом ловлю солнце, отраженное от блестящих половиц. Мамы нет, она уже на работе, и я трогаю окрашенный пол сначала пальцем, потом ладонью, потом, вскочив на ноги, пробегаю по узким планкам пола как по клавишам: до-ре-ми-до! А той широкой великолепной доски уже нет, только те места, где вчера лежали кирпичи, свежеокрашены. Рядом белеет записка: «Не трогать, не наступать!», но напрасно. На квадратике у маминой кровати навсегда остался отпечаток моего мизинца.

Гораздо, гораздо чаще, чем красили полы, белили печку мочальной кистью. Кисть, и правда, была похожа на мочалку, какую мы брали с собою в баню, только та – большая и растрепанная, а эта туго стянута в пучок, с оставленной бахромой на краю.

Печка стояла между кухней и комнатой. Ее горячая плоская спина, обращенная к комнате, служила стеною. К этой стене в холода ставилась моя кровать, отчего побелка стиралась одеялом. Летом печку белили заново, и это часто поручалось мне, стоило чуть-чуть подрасти.

В самый первый раз у меня ничего не получилось. Я макнула кисть в побелку – толченый мел, разведенный водой. Побелка капала вокруг, и я заспешила: с силой провела по печке на высоте своего роста раз и другой. Но печка не стала белее, как я ожидала, а наоборот потемнела, посерела… я снова макнула, и снова провела, и так до тех пор, пока под кистью не обнажились красные отмытые кирпичи.

Много позже я сообразила, что побелка побелеет лишь, когда просохнет, и что белить нужно нежно-нежно, едва касаясь поверхности.

Мочальной же кистью белились, не реже, чем раз в неделю, стены в совхозном телятнике – там работала тетя Оля.

Оглядываясь назад, я изумляюсь: сколько времени я провела в телятнике, сколько всего видела, сколько всего делала: кормила, убирала, загоняла; сколько перечувствовала и радостного, и мрачного!

Начать с того, что рядом за стенкой находилось родильное отделение, там стояли тельные коровы. Там же привязанный цепью огромный рыжий бык косился на меня темно-фиолетовым глазом, позвякивал кольцом в носу. Его редко выгоняли на выпас с остальными коровами: пару раз он «катал» пастуха, тот едва спасся. Мы, гуляя по полям, по долам, завидев вдали пасущееся стадо, выискивали глазами пастуха. Различив конного, стремглав неслись прочь: если пастух на коне – в стаде бык.

Здоровенькие народившиеся телята уже через час вставали на ножки, и их сразу переводили в отделение к тете Оле, а корову через пару дней отправляли в коровник, для исполнения основной задачи в совхозе – давать молоко!

Отел я видела однажды, и то потому, что теленок шел неправильно, задними ножками, и корова никак не могла разродиться. К этим, едва высунувшимся ножкам с копытцами и в шерсти, привязали веревку и трое взрослых тянули эту веревку что есть мочи, пока теленочек не свалился в подстеленную солому.

Телятник – весь как детский сад – поделен на группы по возрасту: малыши, дошкольники, подростки. У самых маленьких в «ясельной группе» – отдельная клетка-загончик, в индивидуальной кормушке блестящий зализанный, как карамель, кусок соли; кормежка – пять раза в день, через соску, словно у народившегося человеческого детеныша, чуть позже из ведра – каждому отдельно, в которое мерной кружкой вливалось ровно два литра молока. Телята разного окраса, разного темперамента: одним можно оставить ведро и забрать лишь, когда опустеет, другим ведро нужно держать, могут скинуть ненароком, поддавая посудину крепким лбом, на котором рожки еще не видны, но легко прощупываются и обозначены крутыми завитками шерсти. Через месяц малышей переводят в группу постарше, здесь у них – один загон на десять голов, одна кормушка – все общее. Этих выгоняли в хорошую погоду на выбитый копытами пыльный двор с поилкой посередине. Пользы от этих прогулок – только ультрафиолет, никакой мало-мальской травинки в загоне не растет. Здесь им раздавали «зеленку» – свежескошенный горох пополам с овсом. После прогулки телят загоняли обратно, а пока они гуляли, я тоже «паслась» в горохе. Счастье – когда стручки целехонькие, иногда зеленка перемалывается так мелко, что не найти и горошины в этом месиве.

По утрам тетка Ольга заваривала телятам «чай» из тысячелистника, чтобы «не дристали», иногда из той же бочки зачерпывала этот душистый, пахнущий летом «чай» и я.

Зоотехник – уважаемый человек (как любой в деревне с высшим образованием: их раз-два и обчелся) хромал, постукивал деревянной ногою ту-туп, ту-туп. Однажды, ничтоже сумняшеся, он на моих глазах (лет шесть мне всего тогда и сровнялось) зарезал больного теленка. Темная густая кровь стекала ручьем, вырывался свист из перерезанной трахеи.

Совхозные телята – как детдомовские дети: ни кличек, ни имен, ни своеобразия, если только нечто из ряда вон. Так, народились однажды двойняшки – рыжие, беломордые, и я назвала их Яшка и Дашка, постепенно привыкла окликать их по имени и тетка. Бычок Яшка и рос быстрее, и рыжий цвет его шкуры переливался красным, отливал медью; Дашка – светлела, становясь светло-желтенькой, словно анемичный ребенок, не прибавляла в весе… Дашку пустили на мясо, я, узнав об этом, долго отказывалась есть, но потом привыкла.

История

Озираюсь мысленным взором в растерянности: никого – ни мамы, ни сестры, ни теть Оли и деда Кузьмы, ни их детей, ни моего мужа – не осталось на этом свете. Я – самая старшая, стою на краю, и многое из того, что я рассказываю здесь, не помнит никто. Никто, кроме меня.

Иногда я думаю, а как бы сложилась моя жизнь, если б я родилась, к примеру, на Академической или на Шаболовке, и мама, а может, и няня водила бы меня гулять в Нескучный сад? Или наоборот, я родилась бы в селе Злынь Орловской области, откуда родом моя мама и вся ее семья? Что первично в характере человека, что влияет в детстве на него в первую очередь, те ли, кто рядом, то ли, что вокруг – поля и леса или асфальтовые моря и озера?

В деревне Ботово моя семья оказалась случайно. Дед Кузьма (на самом деле – не дед, а муж маминой старшей сестры, который взял надо мной опекунство, когда не стало мамы) воевал где-то рядом с этими местами. Голодное разоренное село Злынь, в котором мамина сестра Ольга пережила оккупацию с тремя маленькими детьми, не устраивало их больше, и они – Кузьма и Ольга, прихватив с собой помимо детей и мою маму, отправились искать лучшей доли. Моя мама в войну работала шофером, возила уголек на шахтах Донбасса сразу после его освобождения от фашистов в 1943 году.

Мне рассказывала шепотком моя двоюродная сестра, что мама проводила на фронт жениха, но он, якобы, пропал без вести, правда, через пару-тройку лет после победы обнаружился в деревне неподалеку с женой и детишками.

Мама никогда не говорила со мною о войне, впрочем, как и остальные, словно война маму вовсе не коснулась. Лишь единожды, в истории войны совсем не касающейся, она обмолвилась: я его до войны знала.

История была о хорошем человеке, коих, я знаю точно, – большинство – в любое время, и тогда, и сейчас.

Мама мыла машину ЗИС, на которой она работала тогда, и всплакнула о своих родителях, оставивших ее сиротой в малом возрасте (в скобках заметить, и сама мама ушла на небеса очень-очень рано). Моет машину, плачет тихонечко, бывают такие минуты, когда одолеет светлая грусть, унять которую почти невозможно, если не выплакаться.

Завидев ее слезы, бригадир стал расспрашивать, что случилось, и мама ответила, как на духу, мол, умерла мама, и мне грустно и одиноко.

Бригадир засуетился, предложил немедленный отпуск на три дня, премию…

– Да мама уж пять лет как умерла.

И бригадир расстроился вовсе, потому как от такой, неизъяснимой печали не помогут ни отпуск, ни премия.

Ехала моя семья в богатый совхоз, но помешала ей туда добраться мамина красота: влюбился в нее на станции молодец-удалец и уговорил всех ехать в совхоз Стеблево, который на самом деле оказался самым захудалым, занимающим в соцсоревнованиях по району последние места. От молодца-удальца осталось только отчество Ивановна у моей старшей и единственной сестры. Лет через семь в маминой жизни появился мой отец, который тоже надолго не задержался. Дети Кузьмы и Ольги выросли и уехали – дочки в Москву, сын – в Одессу, в мореходку, сестра моя, восьмью годами старше меня, училась в интернате, приезжая домой по воскресеньям, а потом и вовсе подалась в Красногорск, и мы – Кузьма, Ольга, мама и я – жили двумя домами, но, практически, одной семьей.

Деревня наша состояла из двух частей: собственно, деревня – привычный ряд домов по обеим сторонам улицы и вторая часть – поселок – линейка финских домиков на два, четыре или шесть хозяев каждый, точно так же, как деревенский дом – с печкой, палисадником, огородом, частоколом посеревшего от непогоды забора. Но в деревне дома свои, частные, а в поселке – совхозные квартиры.

Чуть позже построили два кирпичных двухэтажных дома, их уважительно именовали микрорайоном. В шестьдесят третьем, когда я перешла в пятый класс, на краю парка построили кирпичную же двухэтажную школу. В холле выложенная кафельной коричневой плиткой красовалась дата 1963 и трудночитаемое слово ПШОТС, что означало «подарок школьникам от строителей». Тогда же в микрорайоне появился еще один двухэтажный дом, который до сей поры называется «учительский», в него переехали учителя из Поповкина. Деревня Поповкино, как, пожалуй, любая цивилизация, пережила расцвет, гордясь своей восьмилеткой, и упадок – в деревне остался пяток учеников, и потому школа перебралась в наше Ботово.

Не ясно, почему Ботово – деревня, а не село: в период моего детства между школой и плотиной тихо разрушалась церковь. Возможно, потому, что церковь – домовая, для господ, не для всего люда? Сегодня храм восстановлен усилиями моей сестры, которая отдала ему свои последние двадцать лет жизни.

Примерно в то же время, что в деревне появился учительский дом, дед Кузьма и тетя Ольга переехали в квартиру в кирпичном доме, и отныне мы с мамой проводили у них все вечера: гоняли чаи, смотрели телевизор (у нас не было), лузгали семечки, играли в карты. Играли в подкидного дурака, двое на двое. Я играла плохо и невнимательно: не запоминала какие карты вышли, какие нет, у кого мог осесть козырной туз, подчас и какие козыри на кону, забывала, поэтому мы с мамой выигрывали редко. Если такое случалось, дед приговаривал:

– Это мы специально поддались, чтоб Нина слезку не пустила.

Если мы вдруг выигрывали повторно, «не корову проигрываем», – говорил он. Но уж коли мы оставляли их в дураках третий раз подряд, дед швырял карты на стол и долго бубнил и бухтел, как несправедлива жизнь, а в карты в этот вечер мы более не играли.

Телевизор вещал всего лишь двумя программами, и не дай бог, если одновременно по этим программам шли два фильма.

– Так, – говорил дед, – посмотрим, что здесь происходит, пока эти ползут, – и перещелкивал плоскогубцами вещание на другой канал (пластмассовый переключатель давно сломался).

Шумел на плите чайник, булькала вода в батареях отопления, а мы, не отрываясь, смотрели кино какой-нибудь киностудии имени Горького. Более других запомнился фильм «Васса Железнова» с Верой Пашенной и Михаилом Жаровым, вероятно, потому, что взрослые бурно спорили – хорош Жаров в этой роли, да и вообще, хороший ли он актер. Почему это их так задевало? Добро бы, обсуждали игру Ивана Переверзева, он их земляк, болховский, объясним особый интерес.

Мне нравился фильм «Сережа», отчасти оттого, что мальчик едет в Холмогоры. Совсем неподалеку от нас, по пути в Волоколамск, есть село Холмогорка, и меня грела мысль, что именно о нашей Холмогорке страстно мечтал Сережа.

Дед

Иногда, крайне редко, дед Кузьма вспоминал войну, но дома все какие-то анекдотические истории, которых мне почему-то хватало. А теперь и спросить не у кого.

Когда я училась в школе, деда неизменно приглашали на День Победы к памятнику павшим солдатам на традиционный митинг. Он говорил на этих митингах о том, как спас девочку из огня, подобно тому солдату, что застыл памятником в Трептов-парке, а дома, в застольях, рассказывал другую историю: как «языка» взял, отлучившись на линии фронта «по малой нужде». Все весело смеялись, делясь подобными «смешными» историйками…

Родня звала его «дед», как и бывает обычно, когда появляются внуки, но мне фактически – не дед никакой. Муж моей тети, кто он мне? Но когда я осталась сиротой, именно дед стал моим опекуном. Нелепо и трогательно: мне – восемнадцать, я работаю и учусь на вечернем, а дед, привозя мне в Москву картошку – синеглазку со своего огорода, – непременно привозил еще и шоколадную медальку, потому что «Нинка их уважает», и металлический рубль «на мороженое».

Деда Кузьму призвали на фронт, как и большинство мужского населения СССР, 23 июня 1941 года, только первый месяц он провел в учебной части. Может, я ошибаюсь, и занятия длились гораздо меньше: чему такому необыкновенному нужно учить тех, кто вчера, в мирное время распахивал трактором поля?! Про эту учебку он упомянул лишь однажды: постоянный голод, и все рвались на фронт и из-за голода отчасти. Фронтовая пайка весила гораздо больше той, что в учебке.

Дед воевал в 213 отдельной танковой бригаде, только не на танке, а на автомобиле. Когда я читала про эту двести тринадцатую, подивилась тому, что эта танковая бригада полностью оснащалась трофейными немецкими танками PZ. Из-за этого танки часто бомбили наши самолеты, убивая и калеча наших же.

А на какой машине ездил дед? Как большинство военных шоферов на «полуторке»? Его сильно упростили – этот стильный грузовичок, в ущерб, в первую очередь, удобства водителя, конечно. Осталась одна только левая фара (да и ее прикрывали пластиной с прорезью для светомаскировки), убрали зеркало заднего обзора, мягкие пружинные сиденья заменили доской. И самое главное, шофера сами снимали двери и взамен вешали брезентовую скатку, чтобы выскочить быстро, если машина загорится. Не до жиру, быть бы живу! Иногда размечтаюсь и представляю, что автомобили в танковой бригаде, как и танки, были трофейными, и рассекал дед по бездорожью, глотая пыль проселочных дорог на Opel Blitz.

Почему-то очень живо воображаю, как дед пишет письмо домой. Дома – жена-красавица, трое детей. Младшая родилась в апреле сорок первого. Трое детей и двадцать два месяца в оккупации. Село Злынь, Болховский район, Орловская область. И вот дед в кабине своей полуторки, слюнит припрятанный химический карандаш, а над ним равнодушное око белобрысой луны. Интересно, он писал письма просто на коленке, или у деда планшет, как у пилотов? Мне на память приходит «Дорогая моя Екатерина Матвеевна», хотя я знаю отлично, что это писал другой солдат с другой войны.

Какого цвета орденские планки медалей «За боевые заслуги», «За отвагу» я помню прекрасно, сколько раз я обновляла их на дедовом выходном пиджаке, пока он, стоя в одной рубашке, распевал: «Фронтовики! Наденьте ордена!» Но никогда не знала – за что конкретно они, эти медали. От равнодушия? Нет. Тогда, в шестидесятых, у всех мужчин, ровесников деда, висели на груди ордена и медали, и никто не задавался вопросом: за что конкретно? «За войну, за победу», этого достаточно. Недавно в архивах нашла (многое возможно найти в интернете!), что наградили деда за то, что он вывез тридцать пять раненых с поля боя. Явственно слышу его беззлобный матерок (любимое ругательство «ах ты, каналик!» от слова «каналья», что ли?), пока он затаскивает в машину тех, кто подняться в кузов сам не состоянии, подталкивает, подпихивает, поторапливает легкораненых, но даже представить не могу, как возможно проделать все это при его далеко не атлетическом телосложении.

Медалью «За боевые заслуги» награждены более пяти миллионов человек, более пяти миллионов незаметных трудяг, ратников таких же, как он, мой дед.

А жена Ольга? Качает зыбку с крошечной девочкой.

«Ку-зя, Ку-зя», – поскрипывает зыбка, потому что все мысли о муже: «Как ты там, Кузя, на войне?» Смотрит в окно луна, сурово хмурится, укрывается платком ближайшего облака. И луна ведь та же – одна на всех, светящийся якорь, подвесной мост – смотрит одинаково холодно, заливает мертвенным светом и Орловщину, и Витебск, а не расскажет, жив ли, не ранен?

Хорошо, что дети сыты: когда немецкий солдат пришел за коровой, Ольга кинулась на нее: «не отдам!». То ли немец попался хороший, то ли сыграло роль то, что детей – трое. Ныне, когда прошло столько лет, я нашла в интернете, что многодетным мамкам корову немцы часто оставляли, тем паче в тех хлебородных местах. Захватчики строили хозяйство на русской земле, им нужны были работники. А какой работник, если дома голодные истощенные дети? Младшая – сыта, пока у матери есть молоко, пусть и голубоватого оттенка, жидкое, малой жирности (откуда ей взяться, жирности-то?), а старшим – (35-го и 36-го годов рождения) – картошка и молоко от той, не отданной коровы. Ольга делит лакомство – сахар – поровну, по кусочку. Миша – неторопливый и мечтательный увалень, пусть и старше Маши на год, во всем сестре уступает. Покорно открывает рот по ее просьбе, и Маша тащит оттуда начавший таять сахар, всю дневную порцию. Смех и грех!

Ольге повезло: немцы не размещались на постой в ее избе, и работа досталась не тяжелая: мыть клуб, который стал немецким штабом на время оккупации. Только мазалась перед работой глиной, чтоб не трогали: больно красива с ее белой кожей и венцом кос вокруг головы, с ее статью и величавостью.

Дед вернулся домой без единого ранения. Но в снах усаживал в машину раненых бойцов, оборонялся и шел в атаку. Потом, много-много позже, к своим восьмидесяти годам, стал заговариваться, и все на ту же тему: наступление, враги, огонь!

Совсем недавно мы семьей ездили в Злынь, место, где все: и Кузьма, и его жена Ольга (моя тетка), и моя мама – родились, откуда ушел дед на войну, где остались «под немцем» его дети. Ездили мы искать свои корни, моего деда по маминой линии – Шамарина Алексея. (Не знаю о нем почти ничего, пожалуй, лишь то, что он служил на Злынском конезаводе ветеринаром). Но вот что странно. Когда мы бродили по полям и дорогам, ходили на кладбище, где даже не надеялись отыскать могилу деда, а лишь постояли у самой старой во всей округе березы, назначив ржавый крест под ней местом памяти наших родных, я видела, словно воочию, не этого известного мне по одной-единственной фотографии предка в фуражке ефрейтора царской армии, а деда Кузьму, золотушного белоголового сироту, пасущего гусей, боязливого и никому ненужного, каким он жил в Злыни в свои шесть лет. Его глазами я смотрела на эти большие, как крестьянские ладони, поля, такие же черные и работящие, такие же щедрые. С нами ездил внук Кузьмы и Ольги, подполковник, десантник, правда, нынче уже в отставке, настоящий воин, прошедший через огонь, наверное, всех горячих точек, выпавших на долю его поколения. Это его мать малюсенькой девчушкой качалось в люльке, это ей давал вместо соски марлечку, смоченную в молоке, старший брат, пока их мать, не поднимая глаз, мыла немецкую комендатуру.

Мы расспрашивали и о Шамариных, и о Сидоровых, в небольшом поселке полно и тех, и других.

Когда мы уже садились в машину, чтобы ехать домой, в светлом июньском небе засветился тонюсенький рожок молодого месяца такой нежный и такой юный, как двухдневный жеребенок на конезаводе, виденный нами днем, который все никак не мог встать на худенькие голенастые ножки. И было в этом жеребенке и в этом народившемся месяце обещание счастливой и долгой жизни и светлая печаль о всех, кого нет больше с нами.

Что я теперь могу сделать для них? Поздно, слишком поздно. Убраться на могиле, да принести пригоршню земли из Злыни, той деревни, на окраине которой зарыты их пуповины. А еще помнить и сравнивать, ждать хороших новостей и молиться, чтобы скорее это закончилось.

Два ужаса в одном романсе

Дед Кузьма не заменил мне отца. Разве отца, как и любого другого человека, можно заменить? Но дед был частью семьи, частью меня.

Кроме всего прочего, дед свято верил в мои таланты, в те, коих у меня и в помине не было – вокальный, например. Я часто пела его любимую песню: «На побывку едет молодой моряк, грудь его в медалях, ленты в якорях». Скучая по сыну, дед просил меня петь эту песню по семи раз на дню, неизменно бурно аплодируя и произнося: «Выступать тебе в Большом театре!»

А из романса «Гори, гори, моя звезда» сложился целый эстрадный номер, совершенствуясь раз от раза.

Я накидывала на плечи большой бежевый платок с коричневыми полосами по краям, совсем не нарядный, мама повязывала его, уходя на работу или в сарай, или к колодцу, но в номере ему отводилась роль роскошной шали.

«Гори, гори, моя звезда, звезда любви приметная», – пела я, почти не двигаясь, лишь поводя глазами.

Надо сказать, что тогда и на эстраде не принято было двигаться, певцы стояли у микрофона навытяжку. Лишь году в восьмидесятом, Людмила Сенчина и Эдуард Хиль, напевая веселую песенку «Дождь за окнами, идет за окнами, идет за окнами опять…» позволили себе пританцовывать в такт музыке, сходясь и расходясь, и шнур от микрофона тащился за ними.

«Звезда любви,

Звезда волшебная,

Звезда прошедших лучших дней,

Ты будешь вечно незабвенная

В душе измученной моей»,

продолжала я, слегка протягивая руки к потолку, и сестра точно в этот миг услужливо щелкала черным выключателем – тускло (потому как действо вершилось при свете дня) загоралась лампочка.

«Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я, ты над могилою

Гори, сияй моя звезда».

И здесь, словно не выдержав бури чувств, я с силой вскидывала руки, платок соскальзывал с плеч. Если он отчего-то не падал, я выпрастывалась из него активно размахивая руками, как крыльями.

Зрители хлопали в ладоши и кричали «браво», а я кланялась, при этом едва сдерживаясь, чтоб не зареветь от непостижимой жалости к себе, маме, сестре.

А вот другого, неуловимо схожего с первым романса «Выхожу один я на дорогу», я отчаянно боялась. Когда его передавали по радио, мама всегда говорила со слезами в голосе: «Семейный романс, отец пел его перед смертью, пел, умирая, брат Никифор».

В дополнение к этому душераздирающий страх оказаться в могиле живою, не давал мне прочувствовать всю философскую глубину последнего лермонтовского творения.

Два ужаса переплетались: ужас того, что  из-под земли, не имея возможности выбраться, я буду слышать сладкий голос и шум вечно зеленеющего, темного, склонившегося над могилой дуба, и жуткая, до мурашек, боязнь услышать романс от мамы, как знак того, что она умирает, как признак того, что рушится весь уютный мир.

Нет,  перед смертью мама не пела этого романса, десять последних своих дней она не приходила в сознание.

Барский, плотина и другая вода

С первого по четвертый класс я училась в бывшей барской усадьбе.

В этой усадьбе жил в начале 19-го века декабрист Александр Муравьев, женатый на Прасковье Шаховской. Не знаю, был ли именно этот бревенчатый дом настоящей усадьбой Муравьева, но просторное помещение, для нас существующее как коридор, вполне могло быть бальной залой, широкие окна и ничем не заполненное гулкое, вопреки мягкости деревянных стен и половиц, пространство – тому подтверждение.

К высокому потолку на праздники в коридоре крепились снежинки из ватных шариков и бумажные цепи из тетрадных листов. Цепи мы клеили дома, в последний день перед развешиванием соединяя друг с другом отдельные разномастные куски. Иногда цепи не дотягивались от одного угла до другого, и мы спешно подклеивали их новыми звеньями. В торце коридора располагалась учительская, двери ее всегда были отворены настежь, но, невзирая на это, я робела заглядывать внутрь.

То ли я плохо учила историю родного края, то ли – вероятнее – нам недоговаривали, но село Ботово, 600 душ крестьян и построенная в семнадцатом веке каменная церковь – имущество княгини Шаховской, Муравьеву ничего не принадлежало. Но в советское время это не просто было абсолютно неважным, это, скорее, делало честь декабристу, а мы – мы гордились им, всегда выделяя Муравьева Александра Николаевича не только среди нескольких Муравьевых, но и среди всех декабристов, считая его едва ли не главным участником военного мятежа 1825 года. На самом деле, Александр Муравьев, герой войны 1812 года, отставной полковник Гвардейского генерального штаба участвовал в учреждении тайного общества, но на Сенатской площади в декабре он не стоял.

От усадьбы не сохранилось ни бревнышка, но по сей день старится парк, липы в аллее кое-где еще держат строй; до сих пор сохранилось название – Барский пруд, хотя самого пруда уже не осталось.

На Барском всем хватало места: на одном берегу, заросшем рогозом, сидели с удочками рыбаки (на дне с той стороны прощупывались полусгнившие доски деревянного настила, оставшегося от помещичьей купальни), с другого купались мы. Ежедневно, обойдя нас по широкой дуге, в пруду освежались пригнанные пастухом коровы – совхозное стадо, голов на пятьдесят. Коровы заходили в воду по брюхо и замирали, лишь иногда поводя ушами, и подергивая кожей от укусов слепней. Мы в это время тоже замирали, но на берегу, и тоже отмахивались от слепней, которые нашими детскими телами нисколько не брезговали.

Поскучав на берегу, пока не раздавалось, наконец, щелканье пастушьего кнута, и стадо неохотно выбиралось из пруда и отправлялось на пастбище, мы лезли в воду, забыв про надоевшие за это время «Испорченный телефон», «Города» и другие спокойные игры. Купались до синевы, пока не начинали стучать зубы.

Не лезли мы в воду и вообще прятались в ближайших кустах, не только, когда в пруду купались коровы, но и когда из ближайшей к Барскому деревни Бортники приходили настоящие «быки»: здоровые ребята предармейского возраста с Мишкой Задунайским во главе. Никогда они не сделали нам ничего плохого, но ходила о них дурная слава, так что мы, на всякий случай, не попадались им на глаза. Благо, они не загорали. Прыгали с невысокого обрыва, плавали, по-дельфиньи отфыркиваясь, голосили мощными глотками, но вот вылезали на берег, не обсохнув, натягивали брюки и рубашки и убирались восвояси, а мы, разогретые солнцем, окунались в обманно-холодную воду.

В свои пятнадцать я долго лежала в больнице, и моей соседкой по палате случилась истая фанатка загара. На прогулке мы уходили в дальний конец участка и старательно загорали. Катя (сорока пяти лет, но я звала ее по имени) поднимала руки – чтобы загорали подмышки и не сверкали «белым, как у курицы», задирала подбородок, чтобы не отбрасывал тень на шею…

На Барском мы никогда не заботились об этом, и случалось, что к концу дня обгорала одна рука, дольше другой обращенная к солнцу.

Иногда ходили купаться на плотину, но на плотине глубоко, на плотине широко, и я, так и не научившись плавать, плотину не жаловала.

И плотина, и Барский пруд – «дети» небольшой речушки «Черная»: плотина – искусственно созданная заводь, в Барский река впадала. Плотина – младшая, но более сильная «дочь», пруд и погубила. В девяностых, когда гибло и рушилось все, плотину подточили бобры, устроив запруду по собственному разумению. Вода чуть не снесла мост, превосходный бревенчатый мост, по которому мы ходили в школу. Хорошо, что он опирался на высокие берега, так что до него вода чуточку не достала. Но и бобры куда-то сгинули, памятью об их трудах осталось изменившееся русло реки.

Иногда мы таскались купаться на Бомбенки, километра три по шоссе. Гудроновые заплатки на нем плавились от жары, пластично пружинили под ногой. Шли босиком, не останавливаясь, разогретый асфальт обжигал пятки. На Бомбенках плавали на кругу – черной камере от колеса грузовой машины, ниппель соревновался в блескучести с зеркалом воды. Бомбенки – два пруда – две воронки от бомб, понемногу заполнившиеся водой, до дна в них не достать, берега обрывисты, да и вода холоднее, чем в мелком Барском пруду, который, можно было перейти вброд.

Однажды в Волгограде на Мамаевом кургане, где и Родина-мать, и Мать скорбящая, где тикает метроном и, вообще, вся обстановка говорит не столько о подвиге, сколько о скорби, на ступеньках в Зал Славы маленький мальчик играл с котенком. Скорбь и радость, война и мир. Так и Бомбенки: горький след, оставленный войной, и дети, приспособившие эти раны земли для радостных игр.

Принадлежал нам, ребятне, и малюсеньких прудик на опушке парка (наверное, его выкопали для хозяйственных нужд во времена Муравьевых) с лилиями, кубышками и кувшинками, кишевший пиявками, которые не мешали нам лазить за цветами. Из длинных пористых стеблей водяных цветов мы делали ожерелье, и венчавшая его лилия, словно вылепленная из алебастра, долго оставалась свежей.

За парком протекал жиденький неспешный ручеек, который влиял, однако, на начало весенних каникул. Каникулы начинались у нас не 23 марта, как в московских и городских школах, а тогда, когда ручей разливался и не давал перебраться через него ребятам, которые наматывали до школы по три-пять километров в день. Мы, местные, ждали: если ко второму уроку ремягинские не появлялись, нас отпускали, и мы мчали домой, дабы не терять даром ни часа уже начавшихся каникул.

Зимой и Барский, и плотина замерзали. Первый ледок на плотине таинственно зеленел, испятнанный веснушками застывших воздушных пузырьков, выстреливал змеистыми трещинами под ногой. Страшно! Гладкий и темно-зеленый сначала, лед засыпа́лся снегом, становился шершавым, лучиками разбегались протоптанные тропинки; с обрывистого берега на лед укатывалась горка для санок и лыж.

В конце февраля или начале марта, как выпадет, на льду плотины, который потерял все свое захватывающее дух очарование и превратился в безотрадную снежную равнину, такую же, как все поля вокруг, сжигали Масленицу – смотреть сбегалась вся деревня. С самого утра в этот день детей с горки оттесняли взрослые, с визгом и хохотом гурьбой летящие на санках вниз.

Санки, по большей части очень похожие – с разноцветными деревянными плашечками – обязательно были в каждом хозяйстве, иногда скапливалось по нескольку штук. Дед Кузьма привез мне как-то из города нарядные санки, эдакое креслице на полозьях с мягким сиденьем и подлокотниками. Словно в карете, изображая то Снежную Королеву, то Екатерину Великую, возили мы с подружками друг друга, поочередно впрягаясь в эти саночки. Вторые – рабочие санки. Рабочие – потому что на них приволакивались привязанные веревкой, чтоб не рассыпались по дороге, дрова из сарая; на них ставилась фляга с водой – если предстояла стирка и воды нужно натаскать много; на них перевозилось мясо – туша заколотого под Новый год поросенка – да мало ли в каких других делах помогали рабочие санки. Но и для горки – не находилось лучших, на их широкой спине я умещалась полностью, то лежа животом, то сидя, то даже стоя. Однажды я пыталась сделать ездовую собаку из нашего беспородного пса Моки, но он только хватал зубами веревку и никак не понимал, чего я хочу от него, а когда я усаживала его на санки, чтобы показать, как надо, он соскакивал раньше, чем я делала первый шаг.

Плот или морское путешествие

Не знаю, от чего зависит, но я человек законопослушный, не революционер. Пионер – да, многое начинаю первая, но к революциям не имею никакого отношения, учитывая к тому же что революция – движение назад. Вы разве этого не знали? Эволюция – развитие, революция в исконном значении слова – ровно наоборот. Но разговор не об этом.

Законопослушание, чинопочитание присущи мне с детства. Помню, в детском саду меня и еще трех мальчиков переучивали с левой руки на правую, но только меня переучить удалось. Я очень боясь быть неправильной, ела, пила и играла в куклы не так, как мне было удобно, и настороженно следила за своей левой рукой, чтоб она не совалась, куда ей хочется, но не следует.

Результат, надо признать, неплох: в бадминтон, например, я играю, перекидывая ракетку из одной руки в другую, а многие действия, которым меня не учили, не задумываясь, совершаю левой.

Но среди такого тотального моего послушания, встречались искры и даже костры абсолютно необъяснимых закидонов. Откуда-то просыпались азарт, риск, абсолютное бесстрашие. Так однажды мы с моей подругой Татьяной отправились в морское путешествие, назначив ненадолго морем наш Барский пруд.

Ранняя весна, паводок и плот. Откуда-то взявшийся плот, собранный не очень мастерски из палочек и дощечек, качался на воде, а мы – подружки восьми лет: резиновые сапожки, белые шапки с помпонами. При этом я – фантазерка, а Таня – смелая.

Стоял апрель, слепило солнце. Апрель мы с Таней очень любили, как, впрочем, и май, и март, и февраль с ноябрем. Главное – не сбиться в их перечислении.

Мы пришли к Барскому днем, сначала по шоссе, потом по узенькой тропиночке, потом почапали прямо по снегу. Сапожки оставляли полукруглые следы-ямки, которые сразу заполнялись водой. Снег был и не снег вовсе, а слоистый пирог, какой пекли мамы по воскресеньям, только вместо вкусного теста – лед. Может, тоже вкусный? Попробовали. Нет!

В пруд втекала маленькая река. Ну, это она обычно – маленькая, а сегодня заполняет небольшой овражек на своем пути до самых краев. Там, где речка огибает деревья, откуда-то и взялся плот. Он покачивался на воде совсем недалеко от берега, но, видно, зацепившись за что-то, дальше не плыл.

Мы посмотрели на него в восхищении, и я сказала:

– Давай отправимся в морское путешествие!

–Давай, – согласилась Таня и, не раздумывая, попробовала наступить на плот.

Нога едва-едва дотянулась, а плот закачался сильнее. Тогда Таня, чуть разбежавшись, прыгнула на плот грудью. Плот под тяжестью Тани ухнул под воду целиком и тут же всплыл, но на какое-то время вся Таня оказалась в воде, и пальтишко сразу намокло! И сапожки. Но Таню такими мелочами не испугать, и она кое-как уселась. Но не успела победоносно глянуть на меня, как плот, слегка кружась, медленно поплыл к пруду.

– А-а-а, – закричала Таня.

– А-а-а!! – вторила ей с берега я.

Плот понемногу разгонялся. Что делать? Я побежала по снегу вослед, лихорадочно соображая. Таня гребла руками, чтобы плот вернулся к берегу. От холодной воды руки ее сразу стали красными, но плот к берегу плыть никак не хотел.

Меж тем я добралась до того места, где речушка вливалась в пруд. Я по жизни – большущий тормоз, все правильные слова приходят на ум после ссоры, как нужно было сделать, до меня доходит тогда, когда приходится разгребать, чего наворотила…Но в этот день, один из немногих, я все сделала вовремя. На берегу росла большая ива. Теперь она стояла в воде, как по колено, и я, осторожно ступая, подобралась к самому стволу. Вода, конечно, залилась в сапоги, но я не обращала на это внимания. Одна из толстых веток наклонялась к воде низко-низко, и летом мы с девчонками часто лазали по ней, свешивались к воде, сидя, болтали ногами. Вот и сейчас я проползла по ветке на самый ее конец и протянула руки вниз, к проплывающей на плоту Тане. Таня тоже протянула руки, попытавшись встать. Плот снова скрылся под водой, на этот раз – глубоко, но всплыл опять (Таня едва удержалась на нем). Хорошо, что течение несло этот ненадежный корабль прямо под веткой ивы! Я на дереве тянулась изо всех сил, и, наконец, смогла схватить Таню за руку и медленно-медленно, чтобы не упасть самой, стала тянуть подругу к себе. Плот подплывал неохотно, но вот уже Таня крепко держится за мою руку, вот уже второй рукой она хватается за ветку, и, подтянувшись, обессиленно падает на то место, где только что свешивалась я.

Мокрые и окоченевшие несемся домой: сначала по снегу – чав-чав-чав, потом по узкой тропинке, потом по шоссе. Домой, домой, скорей, домой! Дома, конечно, будут ругать, но одновременно с этим стаскивать мокрые сапоги и пальто и поить горячим чаем.

Лишь на секундочку мы с Таней остановились на горе, с которой виднелся пруд. Почти в середине его покачивался плот.

– Мамам не будем рассказывать про морское путешествие, – сказала я.

– Не будем, – согласилась Таня.

Водяные крысы

Неожиданно, как говорят, на ровном месте, на пыльных антресолях дальней памяти вдруг обнаружится хранимое там не понятно зачем.

Как-то, в самом-самом начале весны, мы с другой подружкой – Галяней – встретили под мостом незнакомых нам водоплавающих крыс. Воды в тот год было очень много, и небольшая речушка Раздериха, сразу за околицей заключенная под шоссе в круглую трубу, разлилась и ревела в этой самой трубе, заполняя ее почти до середины. И в этом потоке ныряли, отфыркивались, стремились куда-то мокрые блестящие зверьки. Азартно блестели глазки, сверкали капли воды на шерстке, мелькали перепончатые задние лапы, шаловливо рулили хвосты. Казалось, мы попали на заключительный этап триумфального заплыва на короткие дистанции, на показательные выступления победителей. Кто они? Ондатры? Нутрии? Так никогда и не узнаю.

Мы, завороженные, долго-долго смотрели на задорных зверьков, завидуя их беззаботному веселью. Начерпали, конечно, полные сапоги талой воды, и, стаскивая их на ближайшей кочке и выкручивая чулки, поклялись никому не рассказывать, что мы полезли в эту трубу, рискуя утонуть. Так что и о зверьках с их фееричным плаванием пришлось смолчать.

Сестра

Моя сестра ушла недавно; ушла внезапно и решительно, так же, как все делала и при жизни.

Решительность, прямолинейность, суровость характера…не зря в юности ее звали Иваном за бескомпромиссность, хорошую реакцию, инженерный ум.

Я далеко не сразу осознала, что ее больше нет. Мы ехали с Иваном – сыном сестры – из морга, ритуальный автобус, светя фарами, тянулся за нами вослед. Подумалось: «Сейчас скажу: эк, сестра, на какой машинке тебя прокатили!» Нет, не скажу. Некому.

Училась сестра в Яропольце. В нашей деревне школа (в которой училась позже и я) – начальная, в пятый класс ездили или в Теряево, или в Детгородковскую школу (в нее строем водили детдомовцев в одинаковых темно-коричневых чулках), или ходили пешком в Поповкино (три километра), а сестра, приезжая домой только в субботу вечером и в воскресенье уезжая обратно, с пересадкой на двух автобусах, единственная из всех окрестных деревень, училась в исторически известном селе Ярополец.

Я в то время ее почти и не помню: разница в восемь лет сейчас, когда мне за шестьдесят, абсолютно ничтожна, а в детстве – пропасть!

В моем детстве мы не дружили, сестра относилась ко мне неодобрительно, кто ж знает, что тому причиной? Допускаю, банальная ревность старшего ребенка к младшему, потому что к маме мы обе испытывали благоговейную какую-то любовь, что, пожалуй, несколько сблизило нас, когда мамы не стало.

Сестра «проявилась» для меня совсем другою, когда училась в Красногорске в училище, снова лишь на выходные приезжая домой. Вечерами пятницы меня отправляли спать (субботним утром – в школу), но я долго не могла заснуть: болели щеки от смеха, губы улыбались, уши слушали, о чем мама с сестрой тихонько разговаривают на кухне.

И в каждую побывку – сестра с диковинкой для меня: то положит на блюдце не виданный ранее гранат; то повесит на стенку ночник – крошечную лилию (надобно заметить, что света этот ночник почти не давал, только сам цветок загадочно светился в темноте); то подарит на день рождения красную бархатную шкатулку, упоительно пахнущую клеем и деревом, с крошечным металлическим замочком. Эта страсть к редкостным вещам и приспособлениям осталась с нею на всю жизнь. Чего только не встречалось на ее кухне: лукорезки, яблокорезки, яйцерезки, чудо-терки, чудо-соковыжималки и чудо-отделители косточек… жаль только, что всем этим она почти не пользовалась.

А в школе Тамара Петровна, классная, однажды пытала меня:

– Что сестра подарила тебе на день рождения? – и обрывала мои восхищенные, но бессвязные описания картины из соломки – черной, лаковой, блестящей, с желтым парусником, стремительно мчащимся по едва заметным волнам, – а настоящий подарок есть?

Я недоумевала: что способно быть настоящее картины, на которую можно любоваться даже ночью: парусник тускло проступал из темноты.

В свои тринадцать, прямо в день рождения угораздило меня лежать в больнице с аппендицитом, мама и сестра приезжали ко мне. Стоя у окна палаты на первом этаже, они чертили в воздухе руками, строили мне рожицы… Я не могла смеяться, потягивало свежий шов, но как не хохотать над их уморительными представлениями?!

На сестре – коричневая шляпа и серое полупальто с коричневыми манжетами.

«Москвичка? – спросит меня о ней позже соседка по палате, – и добавит: – Сразу видно, городская!» Сдается мне, что я всю жизнь копирую это серое полупальто.

В этом же году сестра бросила свой Красногорск и вернулась домой, в деревню. Мама читала мне одно из писем сестры. Несомненно, переписка была непродолжительной, и мама не успела отговорить категоричную сестру от возвращения. Не знаю, как сейчас, а в годы моего детства и юности считалось, что из молодых в деревне остаются одни неудачники: учиться негде, работать – только на дойке и в поле. Сестра и стала работать в поле! Окончила курсы трактористов, и уже весною к ее «Беларуси» цепляли то борону, то сеялку…

А осенью мы остались вдвоем, девочка и девушка. Не вполне одни: тетка Ольга не оставила нас, за что ей, безусловно, низкий поклон. Мы с сестрой жили вдвоем в квартире, к тетке ходили обедать. Со всем остальным – куры и утки в сараюшке, огород, яблони, печка – справлялись самостоятельно. Потом сестра уехала учиться в сельскохозяйственный техникум, и мне пришлось переселиться к тетке, а после десятилетки отправиться в Москву, чего я совсем, совсем не хотела.

Люси, Нина и Ухти-Тухти

Вспоминаю себя чаще всего с книжкой. Сколько времени провела я в иллюзорных мирах, придуманных писателями…

Сначала книжки читала мне мама, а лет с семи, наоборот, я читала ей. Читать и писать мама умела, но очень медленно, ведь даже пресловутой церковно-приходской школы она не закончила (к ее школьному возрасту – в 1926 году – все церкви уже уничтожили). Она рассказывала, что в автошколе училась исключительно «на слух», запоминая лекции, потому что записывать их не успевала. Хорошо, что в ее сорок восемь, перед экзаменом на повышение классности шофера, я могла читать ей про устройство двигателя и октановое число бензина столько раз, сколько ей было нужно, чтоб хорошенечко заучить, а потом «для отдыха» я читала ей еще и «Избранные рассказы и очерки» Власа Дорошевича в сером матерчатом переплете.

Одна из книг, которую читала мне мама, пока я сама читать не умела, пленила меня, вероятно, тем, что книжка рассказывала о девочке Нине, то есть обо мне. Книжка называлась «Ухти-Тухти». Ничего в этой книге не вызывало у меня сомнений: ну стирает ежиха всем зверятам их пиджачки и жилетки, и девочке Нине стирает, что ж тут такого? Правдивость повествования мне подтверждали детали: ключ от хижины под порогом (как у нас, как у любого в деревне), крахмальное белье, горячий утюг, который трогали, поплевав на палец…

Однажды в гости к нам приехала мамина подруга из Москвы с дочкой Люсей и вечером после чая она принялась читать нам «Ухти-тухти». Она читала книжку про Люсю! Не про Нину, а про Люсю! Это возмутило меня так глубоко, что я даже осмелилась роптать!

– Да вот же, смотри, здесь написано «Люси́», – объясняла мамина подруга, тыча в незнакомые мне пока буквы.

Вероятно, после этого вероломства я и научилась читать, окончательно разочарованная книжкой «Ухти-Тухти».

Дети читают те книги, до которых могут дотянуться рукой. Я слышала на одной встрече от известной писательницы рассказ о том, какие обширные подборки великолепных изданий она находила в шкафах своих бабушек и читала их. В моем доме книг почти не водилось, но я очень много читала в детстве. Настолько много, что мне говорили, как говорят современным детям, оттаскивая их от компьютеров и телефонов – «глаза испортишь»; настолько много, что в деревенской библиотеке не оставалось не прочитанных мною книг.

В нашей библиотеке, как и в любой другой, долго держать книги не позволялось, но и сдавать их раньше времени тоже. «Быстро читаешь – ничего не поймешь», – такому девизу следовала местная библиотекарь. О, эти мучительные два дня до следующего посещения библиотеки, когда взятая накануне книга прочитана запоем в первые же сутки! Ходили слухи, что, принимая книгу, строгая наша библиотекарша могла спросить, каков сюжет, о каких событиях речь, и я, трепеща от такой перспективы, записывала в тетрадочку краткое содержание прочитанного. Мои старшие внуки в школе вынужденно вели читательский дневник. Пророс в обязанность страх послушных детей опростоволоситься? Правда, со мной такого никогда не случалось, никто со мной книг не обсуждал.

Несмотря на обилие и бессистемность моего чтения, три, от силы, четыре, книги из того периода стоят особняком: книга Осеевой «Динка», «Катя и крокодил» неизвестного мне автора и роман Мало «Без семьи». Этот роман я перечитала совсем недавно. Приступила с опаской: не исчезнет ли восторг от текста, над которым я рыдала, читая, не отрываясь, и подчас, не понимая, где я нахожусь: дома, свернувшись клубочком на тощем матраце моей металлической кроватки, придвинутой к печке, или на пыльной дороге с бродячими артистами; замерзаю с ними в шалаше, слушая, как воют рядом волки; корчусь в старом забое затопленной шахты, веря, что нас спасут. Сохранится ли трепет, не пропадет ли очарование? Скажу, что язык, стиль изложения мне теперешней абсолютно не понравился, но задумалась я вот о чем: что первично? Я выбирала такого рода литературу, потому что сама в детстве была такой – доверчивой, наивной? Или я стала такой, благодаря этой книге, точнее, этим трем книгам: и «Динка», и «Катя и крокодил» об отзывчивых, добросердечных, сострадательных детях. И с юмором у авторов этих книг полный порядок: как хохотали мои старшие внуки над «Катей и крокодилом», когда мы читали ее все вместе, вслух, друг за дружкой. Но «Динку», излюбленную «Динку», я перечитывать не рискнула, а ну как тоже разочаруюсь?

Платье с оборками

Магазин в нашей деревне стоял у самого шоссе – вроде, и с краю, а вроде, нет, образуя вместе с конторой и столовой центр, если возможно применить здесь это определение – экономический. Центр культурный – клуб, библиотека, школа – второй полюс притяжения.

Магазин – не сельпо. Такое название – снисходительно-презрительное к деревенским магазинам – я узнала лишь в Москве. Но, по сути, магазин таким «сельпо» и был в том смысле, что продавалось в нем все, начиная от хлеба и заканчивая костюмами джерси. Костюмы, как и другую модную одежду, «выбрасывали» по две-три штуки.

Однажды в магазин завезли летние платья для девочек, как раз моего тогдашнего размера и ослепительной красоты: на фиолетовом поле тут и там разбросаны букетики белых и красных цветочков, а по подолу и краям рукавов плиссированная лимонно-желтая оборка. Мы с подружками, бродя бесцельно, заглянули в магазин, оцепенели, очарованные: три платья друг за другом висели на плечиках, дерзкие, необычные, дразня нас и завлекая. Цена платья три пятьдесят. Летний будний день, мамы все на работе, просить купить платье не у кого, да и как просить?! По такой-то цене.

Пахло в магазине хлебом, да и сам свежий хлеб – кирпичики черного с хрустящей коркой и нежной душистой мякотью внутри, батоны, с вкуснющими длинными горбушками, саечки – продолговатые булочки плечом к плечу, как сиамские близнецы с общими боками, халы – толстые белые косы, щедро посыпанные маком – хлеб занимал деревянные полки полностью, значит, мама уже приезжала, уже разгрузилась, и конечно, платьев не видела, их вывесили позже. Моя мама работала на хлебном фургоне ГАЗ-53. Ежеутренне, кроме понедельника, она отправлялась в город на хлебокомбинат, а потом развозила хлеб по магазинам нашего совхоза. Отстояли магазины не так уж далеко друг от друга, но поездка по большей части по грунтовым дорогам, пылившим в хорошую погоду, занесенным снегом зимой, раскисшим и скользким в межсезонье занимала целый день.

Едва оторвавшись от обворожительного зрелища, мы выкатились в наливающийся пеклом летний день и молчаливые разошлись по домам.

Через пару часов, озираясь и не желая быть застуканной подружками, я снова наведалась в магазин: оставалось два платья, еще через час – висело одно-одинешенько.

Длинный июньский день перевалил за середину; в магазин я больше не ходила, что толку наблюдать, как исчезают платья и тает надежда, что одно из них будет твоим.

Мама приехала довольно рано, быстро управилась в тот день по сухой дороге. Пока она мыла руки, и мы устраивались за нехитрый ужин, я мялась, не зная, как подступиться к волнующей меня теме. Я смирилась, что мне платье не достанется, но расписать его во всех красках мне ничто не мешало.

– Фиолетовое, а оборки желтые здесь и здесь, представляешь? – восторженно, но с некоторой горечью рассказывала я.

– Не представляю, просто не представляю, – отвечала мама, поднимаясь из-за стола и направляясь к огромному гардеробу, загромождающему полкомнаты. В его нафталиновом нутре, никогда не занятом полностью, висели мамины платья: крепдешиновое цвета спелого персика, комбинированное – черная юбка и пестрая блузка с манжетами на черных обтянутых тканью пуговках; мамино зимнее бостоновое пальто с песцовым воротником; здесь же притулились моя кроличья шубка, местами вытертая до кожаной основы, новогоднее белое шерстяное платье с жабо из красной капроновой ленты, излишне вызывающее, на мой тогдашний взгляд, висела не надеванная ни разу матроска.

Дверца гардероба открылась со скрипом. Чуть в стороне от остальной одежды, незнакомкой, висело на плечиках фиолетовое платье с тут и там разбросанными букетиками белых и красных цветочков, а по подолу и краям рукавов желтела плиссированная оборка…

– Не представляю, – еще раз повторила мама и усмехнулась лукаво, – похожее?

– Когда ты успела? – выдохнула я.

– Так утром, когда разгружалась. Их четыре штуки привезли, мне одно Галина сразу и продала.

Я такая с детства: мечтаю о том, что уже давно прячется в моем шкафу, не осмеливаясь просить этого у высших сил.

Сладкая ты моя

В любом палисаднике вдоль дорожек цвели мальвы, но не такие, как встречались нам, когда мы ездили на Кубань – большие, в человеческий рост, разноцветные. Нет, в нашей деревне мальвы гораздо мельче, все одинакового розово-лилового цвета. Общего с теми, южными – форма листьев, цветов и семян. Семена мы ели, но в ход шли только зеленые. Вкус их неожиданно всплыл, когда недавно меня угостили кунжутным маслом.

Из мальвиных цветочков мы делали кукол. Распустившиеся цветки-граммофончики играли роль юбки на кринолине, а туго свернутые кулечки бутонов были головами. Самое замечательное, что оставленные на скамейке «куклы» расцветали головками: полежав на солнце пару часов, бутоны раскрывались, а юбки опадали.

Цветов на клумбах уйма: осенние астры, георгины и золотые шары; летние вихрастые пионы и флоксы с резким запахом; у многих по весне расцветали нарциссы и красные тюльпаны. Под окнами террасы обычны ночные цветы – маттиолы, перекликающиеся со звездами в небе, душистый табак. На самом солнцепеке в шине от автомобильного колеса – неизменные настурции, про них была смешная загадка:

– Когда продавщица цветов становится изменником родины?

– Когда она продает насТурции.

Но как продают цветы, мы знали только из кино. В вазах красовались полевые букетики из ромашек и васильков с неизбежно торчащими среди них колосками ржи, но пойти к кому-то в гости с букетом не было принято. Только первого сентября, как водится, тащили в школу цветы, как снопы.

Однажды (я училась классе в четвертом) мама собрала мне на первое сентября белоснежный букет из флоксов. Нам с ней казалось, что это очень изящно: белый фартук, белый воротничок и белейший букет. Зашла за Галяней – закадычной подругой, и ее мама со словами «что ж такой букетик бедненький» вложила мне в руку охапку соломенного цвета «золотых шаров» и розовых, чуть подвядших георгинов (хорошие ушли в букет Галяни).

Я несла этот букет и чувствовала себя предательницей, нарушив составленную мамой красоту, но и выкинуть чужие цветы, боясь обидеть Галяню, тоже не могла. Хорошо, что все букеты просто складывались на учительский стол, и понять в этой пестрой мешанине, где чей, через полчаса стало невозможно.

Фамилию Таричко носили бездетные старички: он – главбух, она – домохозяйка, и то, и другое в деревне – диковина! Их звали попросту – Тарички. Отчего-то я часто бывала у них в гостях. Светлые домотканые половики, белые чехлы на диване, шкатулка с цепочками и колечками, которые можно доставать и рассматривать, – их дом отличался невиданным богатством и чистотой. В их палисаднике по осени зацветали мелкие георгины, темно-темно-красные, до черноты, с круглыми кудрявыми головками, словно у негритят на первомайских открытках про дружбу народов. Много позже на московской выставке цветов я увидела эти георгины, они назывались «Черный принц». Привет из детства! Мне даже почудился запах свежей выпечки, коей угощали меня Тарички.

Еще у них единственных во всей деревне в саду росла малина – крупная, розовая. Все остальные ходили «по малину» в лес, зачем занимать место в саду, когда неподалеку, на пепелище кузницы или за полем с пшеницей заросли малиновых кустов? К тому же дикая, пусть мельче, но ярче и слаще…

В основном, ходили дети с трехлитровыми алюминиевыми бидончиками. На поясе – кружка. Набираешь кружку, пересыпаешь в бидончик. Негласный закон: пока бидон не наполнится, малину не есть: стоит одну ягодку в рот положить, не оторвешься, так и вернешься домой с полупустым бидоном.

Собирать малину, что корову доить, те же бережные движения сверху вниз. Правда, как доить корову, я знаю лишь теоретически. Когда я начала осознавать себя, от коров в деревенских сараях остались только стойла, но, я прекрасно знала, что совсем недавно вздыхала и жевала жвачку в нашем сарае корова Ночка – черная, худенькая, со звездочкой во лбу, а у тети Оли – Зорька, коренастая, бочкообразная, черно-белого окраса.

Во времена Хрущева частные коровы почти исчезли. К покосу разрешались крошечные участки вдоль дороги и в других неудобных местах, и все постепенно перешли на совхозное молоко, так или иначе избавившись от своих буренок.

Насобирав полную емкость малины, усаживались перекусить хлебом с маслом, посыпанным сахаром. Пока чуть отдыхали, ягоды в бидоне оседали, и приходилось добирать еще, досыпая бидончик доверху. Иногда кто-то шел с пятилитровым бидоном. Это вызывало всеобщее неодобрение – жадный, но о том мы не задумывались, что обирать малину этому жадному приходилось в полтора раз проворнее, потому что и приходили мы гурьбой в малинник, гурьбою и уходили, побаивались оставаться в одиночку. Боялись по большей части сбежавших зэков – нами ли эти страшилки сочинялись, нет ли? Ни разу мы никакой мрачной фигуры в черном ватнике и ушанке не встретили, но видели и шалаш в лесу, неизвестно кем сложенный, и миску алюминиевую с ложкой.

Однажды зимним ясным днем мы с Татьяной катались на Камушках – так назывался давно, еще до моей жизни разработанный и заброшенный гравийный карьер. Татьяна – та из моих подруг, что притягивала неприятности, как магнит железные опилки, поэтому услышав за ближайшей горкой возню и брань дерущихся мужчин, мы дунули с Камешков со скоростью Олимпийских чемпионов.

Что интересно: в саду собирали ягоды с неохотой, по обязанности, а за малиной гоняли – только повод дай. В саду ягоду нужно было всю обобрать, а в малиннике – бидон набрать. Вроде, и невелика разница в глаголах, а смысл неодинаковый. Вечером мамы варили на керогазе варенье в тазу, а мы, наевшиеся малины в лесу, с нетерпением кошек, увязавшихся за рыбаками, караулили, когда мама снимет в блюдечко первые пенки – духовитые, теплые, с остинками от ягод.

За грибами ходили чаще с кем-то из взрослых. Нет, за сыроежками и свинухами можно было метнуться вдвоем с подружкой в близкий поясок леса, сразу за автомастерской. Лесочек назывался Пени, и я предполагала, что подразумевались Пни, но из-за трудновыговариваемости словечко преобразовалось в Пени. В этих же Пенях по осени собирали опята; некоторые, особо предприимчивые грибники, устраивали себе делянки, пряча перспективные пеньки под прошлогодними листьями, заваливая буреломом стопиночки к ним.

По скошенному жнивью вылезали шампиньоны, но их мало кто держал за съедобные.

За белыми, подосиновиками, подберезовиками отправлялись в Большой лес, говорили, что он тянется аж до Владимира, заблудиться в нем – как нечего делать. Поднимались рано, свято веря, что грибы растут на рассвете, а к вечеру могут и состариться, и зачервиветь. Корзинка, ножик, бутерброд, резиновые сапоги, платок – защита от клещей, и в путь. В лесу разбредались, но часто аукались; собираясь ненадолго вместе, ревниво заглядывали друг другу в корзинки, количество найденных белых знали назубок.

Вернувшись ввечеру, грибы перебирали, долго отваривали в большой кастрюле. Благородные грибы жарили с яйцами, с луком или с картошкой – по сковородке в день – дней пять подряд; белые сушили, накрыв марлей, из подосиновиков варили суп. Я долго думала, что грибной суп должен быть черного цвета – по привычке из детства.

Волнушки, маслята, лисички и, разумеется, опята солили и закатывали в банки. По соленью грибов большой умелицей слыла тетка Ольга, ею засоленные крошечные опятки и сопливенькие маслятки украшали новогодний стол.

У деда Кузьмы пару раз с грибами не задавалось: его отвозили на скорой. С некоторых пор он доверял перебирать грибы только мне. Я грибы распознавала по запаху и противно пахнущие, который сам дед мог и принести в корзине, безжалостно выбрасывала. Жаль, что с возрастом да без практики этот навык совсем утратился.

Калитки и другие пирожки

Про варенье, выпечку, сладости можно рассказывать бесконечно. Варенье варили из уже упомянутой малины, черной смородины, крыжовника – этого добра хватало в любом садочке. Варили подолгу, до коричневого цвета. Проверяли на готовность, капая неостывшим вареньем на ноготь большого пальца на руке: если капля не растекается, варенье готово.

Пирожки пекли все по-разному.

У тети Ольги пироги никогда не удавались, и она их даже переворачивала, чтобы верхушка тоже зарумянилась. Думаю, что у нее стояла неудачная духовка, но бабоньки над теткой потешались: перевертывать пироги, надо ж такое придумать! И как только узнавали?! Не иначе, сама тетка и рассказывала, ища сочувствия и совета, что не так с ее печевом.

У моей мамы пироги, конечно, были самые лучшие! Кроме обычных, как у всех – с капустой или яблоками, мама пекла пироги со щавелем, пироги с зеленым луком…а еще ржаные лепешки с картошкой, большие, красивые. Совсем недавно я приметила похожие в каком-то модном кафе, только маленькие, и назывались они «калитки» – популярные финские и северорусские открытые пирожки. Где мама научилась печь их, вроде, она никогда не бывала ни в Карелии, ни в Вологде, ни тем более в Финляндии? В нашей подмосковной деревне никто подобных не лепил. Кстати сказать, и вышивка (а вышитые подзоры, салфетки, полотенца и накидки – отдельная тема) у моей мамы тоже была необычайно скромной и по-северному скупой на краски. Она вышивала крестиком одноцветных петушков, жар-птиц и пав-девиц. Да и на верхней полке этажерки рядом со скульптуркой белой гипсовой дамы с розой в руке, теряющейся в складках платья, стояла фигурка рыбачка в закатанных штанах, сетью через плечо и огромной рыбиной, живописалась мне выловленной в Норвежском или каком-нибудь еще, но непременно холодном море. Одна нога рыбака чуть потрескалась и, приглядевшись, можно было увидеть металлический стержень, словно кость в ране сломанной ноги.

Совсем иначе вышивала тетка Ольга, вышивала гладью, и всюду ярко синели васильки, склоняли головки бордовые розы с сочно-зелеными листьями, почти полностью закрывая белое полотно основы.

С пирогами связана у меня одна история, от которой мне до сих пор немножечко стыдно, даже со скидкой на детскую непосредственность. Произошло это летом, когда заболевшая мама уже лежала в областной больнице, то есть лет мне девять-десять, и я обреталась у тети Оли.

Как мы в то время договаривались с подружками пойти гулять или в кино? Заходили к ней домой, не стучась, не спрашивая: «Можно?»

Так и в этот раз – я заглянула к подружке Люсе. Раннее утро, но ее нет, уж забылось, куда она в тот день отправилась с папой, а мама ее затеяла пироги. Я это сразу поняла по муке, насыпанной на стол, по тесту, которое вымешивала Люсина мама, по запаху дрожжей. И так мне пирожков захотелось – просто никаких сил! Я поговорила вежливо о том, о сем, но не будешь же просто так в чужой квартире толочься…и вот тут-то стыд и начинается. Смекнула я, что пока суд да дело, часам к двум пироги поспеют. И что вы думаете? В два часа я опять тут как тут: «Люся дома?»

Люсина мама усмехается, поняла, видать, что к чему – какой уж тут секрет, желание пирогов, вероятно, на моем лице читалось ясно, как передовица в районной газете, без экивоков.

– Нет, – говорит, – и Люси нет, и пироги еще не готовы.

Покраснела я до слез, попрошайничать тогда считалось крайне стыдно, а я клянчила, пусть и без слов.

Надо сказать, семья эта – закрытая, прижимистая, мы в их квартире никогда не хороводились, как у нас дома, к примеру, у Татьяны или у Галяни, где ели все, что приготовлено и платья мамины мерили, и чай пили с пряниками да сушками, не спросясь… с чего я именно здесь понадеялась пирожками разжиться?

Больше я в тот день к Люсе не ходила, она сама меня нашла ближе к вечеру, сунула мне в руку два пирога, к сожалению, уже остывших.

При всем при том самым вкусным, самым желанным оставался торт из магазина. Как так, чем он лучше? Вероятно, только недоступностью, недосягаемостью и, конечно, «красотой». Если на день рождения покупался магазинный торт, значит, в семье достаток!

Белая роза

Торт стоял на холодной террасе, чтобы не испортился. Шикарный! Бисквитное дно, а на бисквите – вычурная белая роза из крема с зелеными, из крема же, листочками. Чудо! Я частенько приподнимала крышку картонной упаковки торта – любовалась.

В субботу должны прийти гости: девочки и даже мальчики! День рождения, тринадцать лет.

Конечно, угощением намечается не только торт с дивной розой: сначала мятая картошка с котлетой, на отдельной тарелочке – квашеная капуста, посыпанная сахаром, а из напитков не абы что – «Буратино»!

После пиршества (иначе и не выразиться!) мы пойдем гулять, снегу навалило – пропасть, и плотина замерзла. Можно кататься на санках, и, разогнавшись с высокого берега, скользить по голубовато-зеленому прозрачному льду долго-долго. Тонкий ледяной покров будет прогибаться, иногда выстреливая красивыми трещинами, змеистыми, как молнии в небе. Еще можно взобраться на полуразвалившуюся церковь, туда, где давно растут молоденькие березки, и созерцать сверху бесконечные заснеженные поля и старый парк в черных кляксах грачиных гнезд, воображая себя летящей над этими равнинами на воздушном шаре в полнейшей тишине. Волшебный день, одно слово – день рождения!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.