Надежда Суховецкая
Сафари (Путевые записки влюбленной бабушки)

Путевые записки влюбленной бабушки

Всем читающим. Детям и внукам.

В память о тех, кого уже нет.

©

День отлета

Даже не верится, что всего полтора-два часа назад моя квартира выглядела, будто тут Мамай прошел. Везде что-то лежало, стояло, висело, громоздилось, валялось, мешало ходить, а теперь уже вон как все чисто и прибрано! Только в спальне вся кровать завалена одеждой, обувью, и еще всякой всячиной.

Хочется оставить все так, чтобы вернуться домой было приятно. Хочется взять с собой как можно меньше вещей, чтобы таскать их было не тяжело. Хочется взять все, чтобы не лишать себя привычных удобств, каникулы все же, отдыхать еду. Три таких простеньких желания. Первое я уже выполнила, а вот с остальными… Вроде всю свою сознательную жизнь я либо «на колесах», либо «на крыле», но на этот раз уверенности в себе я не чувствую, хотя и список вещей мне выдали, которые необходимо взять с собой, и времени мне хватило, чтобы докупить все, чего не доставало в моем небольшом хозяйстве.

Купить пришлось сумку, потому что в списке сноска с одной звездочкой ограничивает вес багажа пятнадцатью килограммами и уточняет, что от жестких чемоданов следует отказаться, туристские ботинки, – мои старые уже растрескались, походные сандалии и средство от комаров.

Про средство от комаров и говорить нечего, оно мне и здесь может понадобиться, хотя я уже заметила, что в Швейцарии, да и в Тоскане то же самое было, комары меня только дома кусают, на улице их нет. Они прячутся в ванной комнате, а ночью на охоту вылетают. Ну и мы охотимся друг за другом. Утром правда, я чаще всего обнаруживаю, когда разглядываю свое искусанное лицо в зеркале, что и в этой охоте трофеем была я. И ведь умудряются же, заразы, на самом видном месте укусить!

Все остальное у меня вроде есть, только … Неоднозначный он, список-то. Вот, например, сноска с двумя звездочками предупреждает, что вся одежда должна быть «природных» цветов. Это как у попугая что ли? Или у радуги? … Или вот «спальный мешок». Ведь здесь, когда ты отправляешься в горы, и тебе надо взять с собой спальный мешок, имеют в виду шелковый вкладыш в него. Может у них там все места ночевок, как тут горные хижины, матрасами и теплыми одеялами оснащены, и вам надо взять с собой только вкладыш, чтобы не сомневаться в его чистоте и свежести. Ну, естественно мне хочется, чтобы имелся в виду вкладыш. Весу в нем грамм сто и объема почти никакого, везти – одно удовольствие, хоть в Африку.

Позвонила сотруднице, которая продала мне путевку, и поделилась с ней своими сомнениями. Она позвонила кому-то еще – имелся в виду вкладыш. Да чтоб все мои желания так сбывались!

Остался еще один сомнительный пункт: malaria prophylaxis. Нет, тут и без перевода понятно, что имеются в виду медикаменты, предотвращающие заболевание малярией. Комар там у них эту заразу переносит. Но уж очень не хочется к врачу идти, он же еще и отговаривать начнет, дескать, бернаут¹ у меня еще не прошел, куда мне в Африку! Надо тут долечиваться. Опять же ограничение возраста на это сафари есть: пятьдесят пять лет, а мне уже больше. Правда, в турбюро я эту возрастную дискриминацию пресекла в корне – абсолютно уверенным тоном заявила, что хочу принять участие в этом путешествии! Если я здесь уже опять могу на роликах и на велосипеде кататься, хоть, правда, на небольшие, но все же горы ходить, то уж как-нибудь выдюжу их сафари, рассчитанное на кого-то только на два года моложе меня! Восемнадцать дней на колесах, в палатках, пешком… Мы ж туда не охотиться на зверей-то едем, а только наблюдать за ними, фотографировать их, на камеру снимать. Подумаешь, нагрузки!

Позвонила еще раз той же сотруднице, та опять еще кому-то позвонила – ура! Ну, прямо джин из бутылки! Они твои желания исполняют еще до того, как ты их в слова обрек, нет, облек, ну, в общем, озвучил. Местность де, по которой будет проходить данное сафари, не загажена малярийным комаром, да и зима там сейчас, не жаждут де вампиры человеческой крови.

Однако список списком, но все же полной уверенности в том, что я беру с собой именно то, что нужно, нет. Как ни крути, но даже для такой бывалой лягушки-путешественницы, как я, эта задача не из простых. Во-первых, поездка предстоит на еще не известный для меня континент: Африку. Во-вторых, цель поездки тоже непривычная: сафари. В-третьих, не знаю, как у вас, а у меня слово «Африка» со словом «холод» не связывается, даже если я знаю, что сейчас там зима. Да и трудно себе вообще холод представить, когда за окном разгар лета. Вон белье на балконе за полчаса уже все высохло, а мне то и дело под душ нырять приходится.

В раскрытую пасть сумки летят купальники трех расцветок, маечки, шортики всяких цветов, шляпки, сандалики. Третье желание исполняю. Потом еще раз отберу, что именно взять.

Вчера по интернету погоду в Йоханнесбурге, откуда сафари начинается, посмотрела: ночью плюс один градус, днем плюс шесть-восемь, а у нас тут тридцать шесть-тридцать восемь. Тут мне до аэропорта хоть нагишом езжай – жарко, а там, уже выходя из самолета, надо будет на эти «плюс один – восемь» не только перестроиться, но и переодеться, или наоборот.

Рыбу еще вчера зачем-то разморозила, замораживать второй раз нельзя, не выбрасывать же такую красоту. Настоящая, с чешуей и плавниками, с головой и хвостом, а не какое-нибудь там филе безвкусное. Придется поджарить и с собой взять, в аэропорту съем, когда регистрацию пройду, устрою себе рыбный день.

И ногти надо еще накрасить! Сафари сафарями, а женщина женщиной. И длинное шелковое платье с поцелуйчиками на черном фоне взять, и босоножки на высоком каблуке, и белье изящное из кружавчиков. Весу в них немного, да и объем небольшой. На всякий случай. У меня после сафари еще пять дней в Кейптауне будет. Дела у меня там.

Перед выходом, как полагается, присела на дорожку, помолчала, пожелала себе счастливого пути, интересного сафари и приятного возвращения. Сумку, всего-то тринадцать кг весит, надела как рюкзак на спину, рюкзак, пять кг, нацепила спереди, и еще бумажный пакет с жареной рыбой и всякими мелочами, которые мне долгий перелет должны скрасить, в руку взяла. Тень свою проверила на схожесть с двугорбым. Не очень похоже. У него голова, горб, горб, а у меня горб, голова, горб, а вот походка удивительно похожа! Босоножки на высоком каблуке и шелковое платье с изящным бельем внутри одного из этих «горбов» походку мою грациознее не сделали, накрашенные ногти и подавно. Ну, собратья африканские, до скорого! Мы с вами одной…

Вживаться в образ верблюда дальше не стала, на остановке «Аэропорт» взяла прямо на перроне тележку для багажа. На регистрации освободилась от сумки, теперь я ее только в Йоханнесбурге увижу, не будет мне плечи оттягивать. На паспортном контроле и секунды не задержали, со швейцарским паспортом я их не интересую.

Теперь надо срочно часы в дьюти фри купить. У моих сначала пластмассовый ремешок отскочил вместе с ушком, а потом они и совсем куда-то исчезли. Хорошие были часы, недорогие, но точные, швейцарские.

У стенда «Своч» довольно быстро выбрала подходящую модель, продавщица скоренько обслужила, но сказала, что браслет подогнать не может, у нее де инструментов для этого нет. Послала вниз у лестницы слева. Там их три работает, но, ни одна мне не обрадовалась. Долго перепирались, кто браслет укорачивать будет. И это называется «швейцарский сервис»? Они же каждого покупателя как Бога обслуживать должны! Но это, наверное, только на покупателей распространяется, а на покупательниц – нет?

Специальным инструментом оказался обычный молоток, в моем хозяйстве тоже такой есть, ну этот может чуточку поизящнее. Но ручка-то, которая этим универсальным инструментом по моему браслетику что есть мочи лупит, совсем не изящная!

Хорошо хоть, есть на что глаза отвлечь: все часовые фирмы мира в гости к нам! О! А Ролекс где?! Я может, очень Ролексом интересуюсь?! А я и действительно им интересуюсь, женские часики с черным циферблатом. Если и не совсем та же модель, то что-нибудь похожее.

Это я как-то уже с месяц, а то и больше назад, гуляю себе по своему любимому лесу, по своему любимому маршруту – к Римскому роднику. Смотрю себе на молодые деревья, так хорошо растут этим летом! Старые деревья ураган несколько лет назад все переломал-перекорежил, молодым теперь раздолье. Вон у елок и сосен уже верхушки почти по метру отросли! Однако как ни стараюсь по верхам глядеть, все равно то и дело по траве на обочине наметанным глазом пробегаю. У кого какие слабости, а я всегда клевер с четырьмя лепестками высматриваю, непроизвольно. Не упускаю и эту возможность себя счастливее сделать. Ну и увидела что-то черненькое в траве, а она тщательно так пострижена, тут за этим строго следят. Прошла было мимо, но угораздило-таки глянуть, что это такое? Подняла так кончиками пальцев – часы, с черного циферблата изящная корона глянула, и бриллиантики по кругу, на каждый час – бриллиантик. Ролекс! Рука чуть дрогнула, и часы опять в траву юркнули, на то же место, и ремешок опять точно так же чуть-чуть на дорогу высовывается. А я дальше пошла. Не могут такие часики просто так тут долго лежать, их наверняка уже кто-нибудь ищет!

Пытаюсь опять на буйной растительности сосредоточиться. Может, это те двое потеряли – мужчина приятной наружности с волнистыми седеющими волосами и женщина в красном пуловере? Мужчина на такие часики потянул бы, но они явно женские, а женщину я как следует не рассмотрела, я на них редко внимание обращаю. Больше я вроде никого не видела. Они наверняка обнаружили уже пропажу, вернутся и подберут часики.

У родника – никого. Тихо, дрозды поют, еще какие-то незнакомые птички. Вода холодная, очень приятно в ней ноги подержать. Идет! Точно, женщина в красном пуловере. Это она тут Ролексы по обочинам разбрасывает?

Спрашивает, не видела ли я часов? Я уже, было, рот открыла сказать, что да де, видела, лежат они там, на обочине в траве, да что-то вдруг во мне возмутилось! Наверное, из зависти. У нее, мол, Ролекс, а у меня Своч за сорок франков. У нее мужчина приятной наружности с волнистыми седеющими волосами, а у меня нет. Я вопросительно так сначала на ее запястье кивнула, на котором часы красовались, она сразу же поняла и сказала, что вторые потеряла. Я вежливо так ответила, что не видела де часов, не находила. Она на оба мои запястья проверяюще глянула и сказала, что пройдет еще дальше до места, где писала в кустиках.

Иди, милая, иди. Заодно и еще пописай. Ну, ты глянь на нее! Она не только свои двое часов в лес зачем-то гулять выводит, она еще и не соображает, что, если ни он, ни она не услышали, как часы об дорогу брякнули, хоть и не асфальт, но твердая же, значит, они в траву упали, на отмахе. Любому понятно. Это же она только что мимо своих часов прошла, но их не увидела! Ну и пусть ищет! А я тут дроздами наслаждаться буду. После урагана в молодой поросли столько птиц развелось, поют, ликуют!

Назад идет! Опять на мои запястья зыркает, явно меня воровкой считает! А я вся будто от неги таю и сочувственно так спрашиваю, не нашла ли и красивые ли часы-то? Не рискнула спросить, дорогие ли?

Не нашла и красивые.

Пожелали друг другу приятного времяпровождения, она ушла, а я сидеть осталась, дроздов дослушивать. Представила, как она увидела сейчас там свои часы, обрадовалась, устыдилась, что так плохо обо мне подумала. Посижу еще немного, да тоже пойду.

Вроде они за этим поворотом лежали. Это мне мерещится, или часы действительно все еще тут лежат, ремешок из травы на дорогу выглядывает?! А тех уже и не видно. Они что, издеваются надо мной?! Подняла часы опять двумя пальцами, осторожно так. «Сделано в Японии». Почему в Японии? Разве Ролексы там тоже делают? Спешу тех поскорей догнать и отдать эту, может быть даже, дорогую вещь. Так и несу часы на отлете, держу за кончик ремешка, чтобы им сразу их видно было. За первым поворотом никого, за вторым тоже, уже первые дома вон, куда же они делись-то?

Да какой же Ролекс в лес пешком-то гулять ходит?! Они на каком-нибудь Роллс Ройсе или на худой конец, на Мерседесе приехали, погуляли в лесу и опять уехали, а я теперь, как дура тут, с этими часами ношусь! Бог шельму метит.

Придется в бюро находок звонить, делать мне будто больше нечего!

В справочной сказали, что обязанности бюро находок в моем городке выполняет архив, дали номер. Никто не отвечает. Понятно, сейчас уже поздно, в пятницу они раньше закрываются. Звоню в полицию. Автоответчик. В крайних случаях звонить по данному телефону в Цюрих. У меня крайний случай? Да вроде пока не убивают. Позвоню в понедельник. Какой понедельник?! Троица тут у них, почти целую неделю выходных! Какого … я эти … часы подняла?!! А вдруг те где-нибудь за деревом спрятались да проследили, куда я пойду, и сейчас позвонят в дверь и… Объясняй им … Чувствую себя почти воровкой. У людей неделя праздников, а у меня ерунда какая-то на душе, противно.

А после праздников мне и звонить было некогда, работа, дела, заботы…

Узнать бы хоть примерно, сколько они стоят? Можно было бы, конечно, уже давно по интернету найти и узнать, но как-то не до этого было. Это наверняка просто красивая подделка. Я ж настоящих-то никогда не видела. До сих пор пока без надобности были. Но здесь Ролексов вообще нет, наверное, наверху, а тут что попроще. Вон и уцененных много. Да что ж она так долго мой браслетик-то курочит?! Так и на посадку опоздать можно, а мне ж еще рыбу свою съесть надо, не садиться же с ней в самолет. Ну, наконец-то! А соскальзывать не будет? Нет, туже не надо. Не люблю, когда жмет. Благодарю!

Нашла, где будет посадка на мой самолет, там правда еще ничего не происходит, только номер рейса на табло туда-сюда скачет.

Отошла подальше от ожидающих, чтобы не смущать их рыбным запахом, но промежуточные ряды сразу же заполнились пассажирами, некоторые сели совсем рядом. Ну, я им, конечно, сочувствую, но рыбу свою я все равно есть буду.

И куда столько народу-то?! В нескончаемой очереди всего несколько черных. Они для меня уже не все на одно лицо. Вглядываюсь, может кто из моих бывших слушателей здесь? А вот куда вся эта необозримая толпа белых? В этой толпе обязательно должен быть кто-нибудь, кто со мной на сафари летит. Оглядываю очередь по второму разу, обращаю внимание на рюкзаки. Странно, вроде никого. Кроме меня никто не снаряжен по-походному. Ну да ладно, поживем – увидим.

В самолете плед проверила, не из шерсти ли? У меня на нее аллергия. Нет, из синтетики.

Еще и рассесться не успели, уже стали раздавать освежительные салфетки. А говорили, что у них там все медленно, но мы, правда, еще не там, а тут. Меню принесли на английском и немецком. На завтрак тоже еда на выбор. Вот тебе и Африка!

Стюардесса – симпатичная африканка, рассмеялась. Не ожидала, что я пива закажу, предложила вина. Неужели я так благородно смотрюсь? Вино я к рыбе потом возьму, вроде так положено, а сейчас пива хочу, нет, стакана не надо, я из горлышка, так вкуснее. Кажется, я ее совсем разочаровала?

Стюардессы в основном черные, командир корабля, судя по акценту – вроде тоже, поприветствовал нас из кабины. Хорошо, что я не голодная в самолет села, они его на старт задним ходом тянут! Меня же укачивает! Я и в поезде-то не могу спиной вперед ехать. А вот взлетели почти без разгона, молодцы!

Всякий раз перед взлетом я вспоминаю свой самый первый полет, тогда еще студенткой. Волновалась ужасно. Ну, наконец-то я полечу! Приготовилась, с замиранием сердца стала ждать. И … мы поехали. Как в обычном троллейбусе. По кочкам. Мне стало как-то неловко за стальную птицу. Посчитала тогда издевкой, что ехать по воздуху в тесном закупоренном салоне называют таким многообещающим словом: «летать». Ведь ощущение полета тут никак не возникает. И стюардессам перестала завидовать. Потом утешала себя, что это должно быть только в больших самолетах так, поэтому при первой же возможности, много лет спустя, решила проверить, что чувствуешь, когда летишь на маленьком самолете?

Со стороны они смотрелись белыми ласточками, то взлетали, то садились, сделав круг, – двухместные самолетики со стеклянным колпачком вместо кабины. Разочарование было не таким глубоким, но ощущение полета у меня и тут не возникло. Он-то летит, а мы-то едем. Только тут самолетик на любое движение воздуха реагировал! Подрагивал. Когда облетали вершину горы, я боялась, что вдруг откуда-нибудь выскочит поток ветра и хряпнет нас о скалу! Утешением был не исчезающий сразу же после взлета вид на землю с высоты птичьего полета. Может ощущение полета возникает, когда за штурвалом сидишь, а не рядом с пилотом? Проверить бы…

Первый раз лечу так далеко не с запада на восток или наоборот, а с севера на юг. То ли дело, никакого тебе сдвига во времени! Не надо будет целую неделю перестраиваться, чтобы спать не днем, а бодрствовать не ночью.

Пацан через два сиденья справа от меня так и чешет по-английски, азартно рассказывает что-то молоденькой девушке. А чего не чесать, если он твой родной язык?

Рядом со мной – молодая африканка. Руки, плечи, шея, лицо, – произведение гениального скульптора. Фальконе, но не белый мрамор, а черное дерево. Идеальную форму головы подчеркивают волосы – лишь наметившийся нежный каракуль. Она дремлет, откинувшись на спинку кресла, и я, осмелев, разглядываю ее. Любуюсь, боясь спугнуть ее сон и нарушить эту великолепную картину. У нее живот, она беременная! Да доченька ты моя! Как же ты с таким животом-то в эту щель втиснулась?

Ей же этот откидной столик прямо на ребенка ложится! И чего она так безропотно терпит? Стесняется за себя постоять? Так ведь не только же за себя, за ребенка!

Подкарауливаю, когда африканка откроет глаза, стараясь не казаться навязчивой, предлагаю ей попросить стюардессу пересадить ее на первый ряд слева, там шире, и молодые сидят. По-английски она говорит плохо, но мы друг друга поняли. Однако стюардесса, симпатичная африканка, не решилась, а может просто не захотела беспокоить сидящих в первом ряду. Настаивать и возмущаться мне пассивный словарный запас не позволил. Предложила беременной поменяться со мной местами, чтобы ей хотя бы ноги было куда вытянуть. Та согласилась с радостью, разместилась, как раз еду принесли. Розового лосося в хреновом соусе, несмотря на название очень вкусном, я съела, а в горячей рыбе только поковырялась.

Мне бы поспать, но в такой тесноте вряд ли что получится. Как селедки в бочке, и рыбой пахнет. Вот тебе, бабушка, и рыбный день!

Моей беременной соседке тоже не спится, разговорились понемногу. На смеси всяких языков и жестов. Она живет в Бельгии, ей от Йоханнесбурга надо еще дальше ехать, в какую-то другую страну. Там она должна встретиться со своей сестрой, которую не видела двадцать лет. Может их в разные семьи удочерили? Спросить не смогла, языковой барьер помешал.

Соседка справа от меня, с которой до этого пацан разговаривал, оказывается не его старшая сестра. Да между ними и сходства-то никакого. Она из Ирана, учится в университете в Цюрихе, сейчас летит на два семестра по обмену в Йоханнесбург. Ого! Из Ирана?! А там разве уже не все женщины под паранджой ходят?

Фильмов больше не показывают, общий свет выключили. Мне бы с пацаном пообщаться, но через дремлющую иранку разговаривать неудобно. Сейчас он свою белобрысую голову над толстенной книгой склонил, читает с неподдельным вниманием. Ему-то, небось, от силы шесть-семь лет, а он уже такими книжками балуется, сам, не из-под палки. Напомнил сына в этом возрасте, тот тоже время на сон тратить не хотел.

А что ж ты, парень, один-то летишь, родителям некогда?

Под утро уже, когда и его и иранку пришлось поднять, чтобы в туалет выбраться, спросила пацана, почему он не спит? Ответил вопросом:

-А как спать?

Сказала, как сыну когда-то говорила: закрой де глаза и смотри кино. Сыну помогало. Он терпеливо ждал, когда начнется фильм-сон, и засыпал.

Пацан так и не вздремнул до самой посадки.

Завтрак пожелала горячий, а не континентальный, чтобы наконец-то познакомиться с яичницей-болтуньей, по-английски – Scrambled eggs.

И кому же взбрело перевести это на русский язык как «яичница-болтунья»?! То, что мне в пластмассовой мисочке на подносик положили, английскому названию отвечает, а русскому – нет. Никто эти яйца не взбалтывал. Их просто немного помешали, поворочали или посгребали, пока они жарились. «Помешанные яйца»? «Навороченные»? «Гребаные»? Ой, пусть уж лучше «болтунья» остается. Тем более, что это может вообще не от «взбалтывать», а от «болтать» в смысле «разговаривать» пошло. Заболтался де кто-то и посгребал (или поскреб?) яйца… На сковородке! Да ладно, в общем, в моем представлении яичница-болтунья совсем не так выглядит, но все равно приятно утром, хоть ты и зажат тисками самолетного кресла, наполнить желудок чем-нибудь тепленьким, чтобы на посадке меньше страдать. Правда, страдать не пришлось совсем, приземлились как-то незаметно, без предупреждения. Ну, молодцы, ребята!

Температуру за бортом объявили: плюс три. Тридцать восемь минус три… Тридцать пять градусов?! Ну, держись, организм! Сталь из тебя делать буду.

Когда стояла в очереди на паспортный контроль, видела, как служащий аэропорта – высокий африканец в униформе – повел того пацана к другому выходу. Передают как эстафетную палочку, чтобы доставить до места назначения. Явно уже не в первый раз. Понурая голова, обреченная походка…

После получения багажа выхожу к встречающим и ищу свою фамилию на плакатиках и листах. Нету. А может кто-нибудь ту же турфирму ищет, что и я? Ну что я со всего рейса одна, что ли на это сафари прилетела? Тоже никого. Таксисты, как в Шереметьево, шагу ступить не дают!

Хорошо, что листок с «аварийными» телефонами еще вчера приготовила, чтобы под рукой был. Сотовый я свой дома оставила, но вот тут вроде позвонить можно, что-то про международные связи написано. Юркий африканец положил мою двадцатку на стол, указал кабину напротив. По первому номеру никто не отвечает, по второму ответили из Голландии, извинились, что ничем помочь не могут и пожелали приятного дня. Приятным рокочущим басом. Африканец дал сдачу в рэндах. Рэнд, как мне и говорили, действительно недорогой, вон их сколько мне с двадцати долларов дали. Красивые, с дикими зверями и цветами на купюрах и на монетках.

И куда я теперь? Ну, уж нет! Я сейчас по-русски всех подряд спрашивать начну, то есть по-английски. Первый же черный таксист сказал, что знает такую фирму, что «Он» всегда стоит в центре зала. Отвел меня в этот центр и показал на пол:

– Вот тут «Он» обычно стоит, скоро будет.

Чтобы скрасить ожидание, достала из рюкзака путевку. Нет, ну что же это я?! Ведь я даже своим ученикам-безработным каждый раз объясняю: если вам дали бумажку, прочтите ее до конца, а потом уже вопросы задавайте. Вот тут в конце черным по белому и написано: «После получения багажа проследуйте к информационной таблице в центре зала, терминал номер два, предъявите вашу путевку, и вас отвезут в гостиницу». Чего было дергаться-то и паниковать? Читать надо бумажки, когда тебе их дают!

В окошке будочки-справочной, тоже сказали: ждите, скоро подойдет. Вскоре и «Он» появился – симпатичный африканец с застенчивой улыбкой. Я как свою фамилию у него на листе формата А-три увидела, расслабилась и замерзла одновременно, все-таки разница в температуре очень ощутимая. Надела поскорей ботинки, куртку, капюшон нахлобучила.

На листе у «Него» кроме моей еще четыре фамилии, прибывают рейсом из Лондона. Фамилии вроде скорей немецкие, чем английские. Это мои односафарники на подлете. Стоим посреди зала на сквозняке, я мерзну, но не волнуюсь, у меня теперь отпуск начался, можно уже отдыхать, наслаждаться. Наблюдаю за жизнью аэропорта.

Куча африканцев в инвалидных колясках и в одинаковых спортивных костюмах. Наверное, летят представлять свою страну на каком-нибудь спортивном мероприятии. Сейчас много таких устраивают.

А вот встреча, как в кино: он и она. Высокие, красивые, не юные, но еще молодые. Я тоже так хочу! Хочу, чтобы симпатичный мужчина восторженно встретил меня и нежно поцеловал! Хотеть не вредно.

Инвалиды в колясках так ловко маневрируют в толпе, лучше, чем я пешком!

Уже час прошел.

Четырех черных полицейских у стены, чтобы занять их чем-нибудь, спросила, где туалет? Но даблюси (WC) они не поняли, а lavatory поняли.

Чистенько.

Наблюдаю дальше. Он и она все еще здесь. А у них не все так безоблачно, как мне сначала показалось. Между ними какое-то препятствие, и я даже догадываюсь, какое. Точно, правда сказать не могу, но это или его жена, или ее муж, или и то и другое плюс дети. Они имеют какое-то отношение ко всем этим инвалидам, снующим туда-сюда, сопровождающие наверно, и скорей всего любовники, которые встречаются регулярно, но редко. Нет, так я не хочу!

Появились двое с нашего листа, он молодой и привлекательный, она тоже молодая, на лицо не красавица, но зато с роскошными светлыми волосами, пушистыми и волнистыми. Сразу же выяснили, что могут говорить между собой по-голландски, меня проигнорировали, даже не спросили, откуда я. Она из Германии, он из Голландии и не один. Я позлорадствовала над немкой, он-то не один! Вскоре возникла и «половина» голландца.

Ну, если такие пухленькие на сафари рискуют, то я на ее фоне – соломинка!

Я почему-то думала, что в моем сафари будут принимать участие только швейцарцы, владеющие английским, – в путевке была пометка насчет англоговорящего гида, но выходит, что эта фирма по всей Европе промышляет.

Опять ждем. Даже в описании сафари сказано, что в Африке все медленно, а тут уже Африка. Надо привыкать. Разницу в температуре ощущаю уже каждой клеточкой. На листе осталась одна фамилия. Не понятно, то ли мужчина, то ли женщина. Еще один рейс из Лондона. Ну, наконец-то! И вот из-за этой крохи, ведь она даже меньше меня ростом, еще целый час мерзли!? Может, если бы большая была, не так обидно было бы? Опять немка.

– А почему рейс-то из Лондона?

– Рейс: Лондон – Франкфурт – Йоханнесбург.

– Все ясно. Ну, поехали?!

За дверью нас встретил ледяной ветер и ослепительно голубое безоблачное небо! Ну, пока что отсталостью тут и не пахнет, а скорей наоборот! Многоэтажная парковка для автомобилей, цветы, автострада, современные здания, техника! В Вене площадь перед аэропортом чем-то на эту похожа. Дорога напоминает Подмосковье. Мусор у обочины. Тут движение – левостороннее! Японские машины с рулем справа, как будто тут и были. Елки и пальмы. Столько травы выжжено! О! Мост переходной. Точно, как под Москвой. Йоханнесбург возник, как в чаше – современный город, высокий. Но нас везут дальше. Через две полосы от нас в открытом грузовике, набитом мешками, спиной к кабине едут черные. Одеты плохо, видно, что им холодно. Деревья такие разные по форме! Абрикос что ли цветет? Тут город на холмах напомнил Владивосток на сопках. Строят они лучше.

То, в чем нас везут, микроавтобусом не назовешь, но и до автобуса не дотянуло. Солидно. Немки трещат как сороки, и голландец со своей большей «половиной» общается, а мне остается по сторонам глазеть. «Он», теперь в роли шофера, повернулся ко мне и застенчиво – подбадривающе улыбнулся, не горюй мол.

Автострада в десять полос! Трава посохшая, не как в Европе. Там она и зимой зеленой остается. Опять черные едут в открытом кузове за кабиной. Пока что только эта деталь и напоминает, что мы в Африке.

Тут холмы облеплены крошечными домиками. Без просвета. Рекламные щиты: «Кока-кола» с красивой африканкой, «Нокиа» с еще более красивой африканкой. А вот так выглядят постройки колониального типа и, похоже, прямо из колониальных времен. Размах, простор, уверенность в себе! Видно, что навсегда строили, не на время. А это мимоза что ли? Цветет уже! Солидные особняки за такими же солидными кирпичными заборами. По верху заборов – колючая проволока, кажется еще и под током. Кладбище с массивными, то ли гранитными, то ли мраморными надгробьями в строгих шеренгах. Черный газетчик на перекрестке под колеса бросается, газеты никто не берет.

Высадили нас тоже за надежным забором с кодированными воротами. Drifters Inn. Высокая травяная крыша, камень, дерево. Окна одинарные, отопления нет, потолков тоже нет, высоко над головой – каркас крыши. Непривычно.

Скорей в ванную! Крошечная леечка душа намертво закреплена высоко на стене. Водяные струйки тонюсенькие, но все равно приятно смыть с себя и европейский пот и отогреться от африканского холода. Раковина тоже крохотная, и краны прилеплены так, что под них даже и руки-то не подсунешь, чтоб помыть, да и не смешивают они воду, горячая сама по себе, холодная тоже особняком. И? … Это, похоже, еще та самая система, где надо вот этой пробкой заткнуть дырку, набрать воды из обоих кранов в раковинку и потом там мыть руки? Я такое в кино видела.

Никаких излишеств, но все необходимое есть.

Окна моей комнаты на втором этаже – выше только крыша – выходят в сад. За одним окном – шикарные пальмы! Из других деревьев узнаю только магнолию и абрикос, они уже цветут! Лепота! За другим окном – незнакомые не то молодые деревья, не то старые кусты, а на них, как экзотические фрукты, развешены изящно сплетенные птичьи гнездышки! Я и птиц вскоре разглядела – желтенькие, юркие, поют незнакомо. Но и знакомые птицы тоже тут: горлицы и вездесущие воробьи размером с два наших. Прелесть!

Дорога из аэропорта напомнила мне и Подмосковье, и окрестности Владивостока, и Прованс. И большинство растений в саду я тоже уже где-нибудь видела, но в качестве комнатных, на подоконниках в Сибири, например. Странно теперь видеть их под открытым небом.

До самого вечера – свободное время! В регистрационную книгу я себя уже занесла, в разделе «Из какой страны прибыли» рядом со Швейцарией с удовольствием написала Россию. Пойду теперь поскорей осматривать окрестности, а то завтра рано утром – уже в путь!

Окрестности лучше всего обозревать с возвышенности, вон и холм подходящий виднеется. Надо спросить у дамы-хозяйки, как туда пройти самым коротким путем. Что?!! Как это нельзя одной?! Я что, – маленькая?! Да я уже четыре года как в Швейцарском Альпийском Клубе! … Значусь. Зачем она меня запугивает?! У меня отпуск, мне надо положительных эмоций набираться. У меня же бернаут еще не весь выветрился.

Говорит, как стемнеет, а темнеет сейчас рано, в шесть часов уже ночь, они тут из-за фотоаппарата или из-за сотового убить могут…

Домой хочу!!! Там я везде одна могу гулять и днем, и ночью.

– Можно погулять до супермаркета, пока светло еще: два раза налево. Там не так опасно.

Нажимает кнопку у себя на пульте, я иду на ватных ногах к воротам, они медленно отъезжают в сторону. Усталость навалилась, улицы грязные, деревья засохшие, африканцы подозрительные. Фотоаппарат на удавку к запястью прикрепила, и рукав куртки на него натянула, чтоб не видно было. Про высокий уровень преступности в Йоханнесбурге я и сама читала, но ведь живут же тут как-то люди? И иранка вон сюда на два семестра учиться прилетела.

Высокую африканку в черной вязаной шапке, элегантном темно-синем костюме и черных разношенных туфлях на босу ногу спросила про дорогу к супермаркету. Не потому, что не знаю, как идти, а чтоб посмотреть, как она на меня реагировать будет? Как родную встретила! И объяснила толково, и сама меня туда уже собралась отвести, но я твердо так сказала: спасибо, сама дойду.

Вон белые сидят за столиками в уличных кафе, и вид у них вполне расслабленный. Вон пацан какого-то опять же колониального вида, с косым пробором, в вязаном жилете, шортах и гетрах, на зеленой скамейке белую плюшку за обе щеки уплетает и явно ни о каких опасностях не думает. Однако же на крохотной стоянке для машин – пять полицейских из дорожной службы. У каждого магазина или банка – охрана. В оптику хотела зайти, очки солнечные посмотреть – дверь открыта, а войти нельзя – солидная металлическая решетка преграждает путь. Продавщица увидела, что я желаю войти, осмотрела меня оценивающе, нажала кнопочку – решетка и отъехала, а я перехотела очки смотреть, извинилась и ушла.

В супермаркете так и кишат униформированные то ли продавцы, то ли еще кто, на одного покупателя три сотрудника, все черные. А фруктов тут меньше, чем в Швейцарии, я даже разочаровалась, зато булки, посыпанные каленой пшеницей, ну очень вкусные! Я ожидала, что эта пшеница как камень на зубах будет, а она такая хрустящая и податливая оказалась. Приятно. В отделе кулинарии чуть слюной ни захлебнулась. Столько всего аппетитного! Купила тушеных баклажанов, теплые еще. Скорей к себе, чтобы остыть не успели!

Так хорошо пошли с булкой! Сок, с завтрака еще остался, в пакетике с трубочкой, кстати пришелся. Ну вот, поели, можно и поспать… До вечера еще далеко, так время быстрей пройдет, да и устала я, в самолете ведь так и не смогла уснуть…

Уже третий раз за полдня воет полицейская сирена. Похоже, что и заборы, и ворота с кодом здесь не зря.

Нет, не лежится. Не спать же я сюда в такую даль летела. Пойду хоть ближайшие окрестности осмотрю, внутри забора. Да и наверняка еще кто-нибудь из односафарников появился, познакомлюсь. Нас всего должно быть шестнадцать. Это мне сотрудница турфирмы сказала, когда я путевку покупала. Моя путевка была последняя, шестнадцатая.

Стук в дверь. О! Это ко мне. Мне еще утром сказали, что моя соседка по комнате после обеда будет, это, наверное, она и идет. Заговорила так быстро, что я даже сначала и не поняла, родной это у нее английский или, как у меня – выученный. Оказалось, ни то, ни другое. Он у нее и не родной, но и не такой вымученный, как у меня. Английский – основной предмет в ее, еще незаконченном университетском образовании, но она уже и в Англии два семестра по обмену была, и в Америке несколько лет жила, еще до университета. Да и сюда сейчас не из дома, который у нее в Голландии, приехала, а из соседней африканской страны, где в качестве волонтерки целый месяц бесплатно помогала африканцам строить дома и, опять же, в английском практиковалась, а зовут ее Лилия. Вот такие бы имена всем, у меня бы никаких проблем с их запоминанием не было! Ей всего лишь двадцать два года. Стройная, подвижная, волосы богатые – каштановые.

Про себя я ей много рассказывать не стала, пожаловалась сразу же на даму-хозяйку, которая тут запугиванием людей занимается, сочувствия, то есть захотела. Спросила поскорей, не составит ли она мне компанию на холм взобраться и окрестности обозреть. Но, увы. Джин из бутылки похоже забастовал. Лилия пристально посмотрела на меня, и я в ее взгляде крупными буквами прочла свой диагноз: НЕНОРМАЛЬНАЯ, и почти слово в слово она выдала мне все, что про местные порядки дама-хозяйка говорила, как по букварю. Потом Лилия, наверное, узрела что-то в моем лице или во всей моей фигуре, сжалилась надо мной и строгим голосом сказала, что согласна погулять со мной до супермаркета.

Ну и мы пошли. Регистратура, кнопка, ворота отъехали. Теперь правда для разнообразия я ее не два раза налево, а два раза направо повела, все к тому же супермаркету, просто так короче, это я еще утром выяснила.

А вдвоем и, правда, вдвойне веселей! В супермаркете я указала Лилии на бедность фруктового ассортимента, порекомендовала булку с пшеницей и скорей потащила ее в кулинарный отдел, где как раз выкладывали дымящуюся тушеную картошку с мясом, лоснящиеся от загара копчено-тушеные же ребрышки, сочные отбивные котлеты, румяные колбаски с гриля и еще много всякой вкуснячины! Горжусь, расхваливаю товар как свой, поворачиваюсь, что, мол, брать будем?

Никого…???

В другой отдел, наверное, отошла. Булки, фрукты, напитки, стиральные средства, сладости, предметы домашнего обихода, где же она? Предметы домашнего обихода, сладости, стиральные и моющие средства, мука, крупы, яйца, напитки, фрукты, хлеб с булками … Ну не может же человек вот так просто среди бела дня в черном супермаркете исчезнуть, испариться? Обошла все еще раз. Похитили?!!

Колбаски с ребрышками по кругу поплыли, ноги к полу примерзли. Когда опять задышала, не стала их от пола отрывать, чтоб не упасть, так и пошаркала потихоньку к выходу. Странно, но за себя не боюсь. Зачем я им? Не молодая, английский не очень хорошо знаю, а если они из-за выкупа, так у меня его не с кого и нечего брать. Но что же я сейчас скажу там в нашей гостинице-то?! Это же я подбила Лилию погулять со мной! Перед глазами замелькали объявления в газетах, большой портрет задорно улыбающейся Лилии на первой странице… Дальше я и думать боюсь. Дорогу перехожу, как пришлось, не по переходу, наискосок. Иду как на гильотину. Машины меня тоже игнорируют, никто матом не кроет. Объезжают. Может она к себе уже вернулась? Но не может же она вернуться, не сказав мне ни слова! А почему ты так думаешь? Ты же ее всего-то десять минут как знаешь! Может она такая, – ненормальная?

В кнопку звонка не сразу пальцем попала. Ворота почему-то не отъезжают. Чтобы второй раз нажать, пришлось долго силы собирать, и голова, и тело опустели, будто воздух из шарика вышел. Наконец-то ворота медленно поехали влево, и тут вдруг за моей спиной:

– Вот ты где!

Нет, если бы сейчас силы вернулись, я бы ее убила! Ну не убила бы, так хоть бы подзатыльник хорошенько влепила! И она еще смеет утверждать, что это я ее одну оставила! Я ее, заразу, по всему супермаркету как бешеная разыскивала, а она меня упрекает! И куда тебя носило-то?! Ах, газету ей, видите ли, срочно купить понадобилось! Сказать, что ли не могла? Говорить, значит, надо было так, чтобы я и услышала, и поняла! Скажи спасибо, что ты не русская, а то бы я тебе ничего из своих мыслей не утаила! Мне просто на международный конфликт нарываться не хочется. Свиристелка!

Для успокоения нервов пойду, посмотрю все-таки, что это нам тут внутри забора еще приготовили?

Осмотр начала опять же с регистрационной в домике рядом с гостиницей, еще утром заметила, что там магазинчик сувениров есть: пустые страусиные яйца, широкополые шляпы, кепки всякие, футболки. В углу свалены спальные мешки, и еще один полетел туда же, брошенный сильной загорелой рукой. Видный мужчина, где только такие водятся? Интересуюсь. Это, оказывается, как раз группа приехала, которая нашим же маршрутом путешествовала, только наоборот: из Кейптауна в Йоханнесбург. Сдают спальные мешки. Настоящие спальные мешки, не вкладыши!

–Так выходит, нам спальники нужны?!

–Еще как нужны! Холодно там!

Вот зараза сотрудница! Вернусь, всыплю ей по заднее число! Или как правильно? Выдает клиентам ложную информацию. А дама-хозяйка тут какая-то раздражительная. Ну что тут такого в моем вопросе? Просто уточнить хочу, сам мешок нужен или только вкладыш в него?

– Все ясно. На прокат даете?

Что-то дорого у них тут за прокат берут! Правда пересчитать в доллары без бумажки все равно не смогу, но и так чувствую. Придется теперь в бэушном спальнике восемнадцать ночей жить. Он явно не пухом набит, какой-то примитивный, стеганый. Хорошо, что хоть вкладыш – мой, чистенький, мягонький. Теперь вот эту зеленую кишку везде с собой таскать придется. Надо положительно на это смотреть, вещей меньше везти пришлось, багаж легче.

В глубине сада, заложенного очень романтично, с еще ни в одном ботаническом саду не виденными деревьями, обнаружила плавательный бассейн очень интересной формы – запятая что ли? В хвостике запятой ступеньки в незамутненную прозрачность приглашают, но мне почему-то опять теплые ботинки надеть захотелось.

У террасы на обширном газоне, опять же какой-то замысловатой формы, (надо же, такой плотный и упругий, а какой же он летом-то будет?!) расположились уже знакомые мне немки, имена их я не запомнила, но это у меня хроническое. Сколько себя помню, не запоминаю я имена с первого раза, да и со второго тоже. Завтра на свежую голову попытаюсь, ведь некуда же спешить, впереди еще восемнадцать дней.

С немками еще две женщины средних лет. Обе приземистые и чем-то друг на друга похожи, чем, не уловила, потом рассмотрю. Представились – из Канады. Говорят с сильнейшим французским акцентом, понятно, из какой ее части. Выходит, моя турфирма и за океаном промышляет? Надо же!

Имена женщин даже и не стала силиться запоминать. Мне их надо, во-первых, написанными увидеть, а во-вторых, «ослиный мостик» построить, как немцы это называют, то есть подумать, на что они похожи. Просто сижу рядом с женщинами, но в разговоре участия не принимаю, а им и без меня не скучно.

Птицы незнакомо поют. Газон тщательно выбрит, цвет кофе с очень большим количеством молока. Эти канадки такие нежные друг с другом! Лесбиянки что ли? Скорей бы уже вечер. В половине седьмого по плану сбор. В баре.

Вон солнце и, правда, ровно в шесть часов погасло, сразу темно стало. И … холодно!!! А в баре тепло, тесновато, но настроение у всех приподнятое, все говорят по-английски, никто не курит. Знакомимся, болтаем. От немок, они наконец-то снизошли, заговорили со мной, получила комплимент за языки. Отыграла его тем, что все де русские, да и вообще восточноевропейцы, к языкам очень способны, я де это и в своих группах наблюдаю. Умолчала правда, что сама об этом только от своих коллег в Цюрихе и узнала.

Ровно в половине седьмого к нам гид протиснулась, представилась, рассказала немного о себе, проверила по списку, кто прибыл, мы тоже представились. Из нашей группы здесь только девять человек, остальные прибудут завтра утром. Это они прямо с самолета и в путь? Мы же в шесть утра уже выезжаем. Из Голландии оказалась еще одна женщина средних лет, и из Канады еще двое, но из ее англоговорящей части – супружеская пара, примерно в моем возрасте.

Восемь девок один я. Зря платье с поцелуйчиками взяла, не говоря уже о босоножках на высоком каблуке и белье из кружавчиков, не понадобятся. Среди тех, кто завтра прибудет, всего двое мужчин и тоже с «половинками», то есть с женами, судя по фамилиям. А причем тут это? Ты же все эти доспехи для дела взяла. В Кейптауне. Ой, не криви душой. «Всякий случай» мог бы и тут подвернуться.

А голландец-то со своей пухленькой «половиной» не с нами поедет. Они взяли напрокат джип, и будут путешествовать вдвоем, но, похоже, они об этом уже пожалели, во всяком случае, он. Пухленькой-то, конечно, спокойнее так, а пышноволосой немке явно досадно.

Чету из Канады понимаю хуже всех, гида получше, для них английский – родной.

Программу сафари гид представила очень коротко, мы ее уже и так знаем. Мне в моем турбюро выдали еще и карту, и путеводитель по Южной Африке с описанием всех достопримечательностей. Зато гид очень подробно остановилась на достоинствах нашего транспортного средства, вывела нас во двор и представила его нам, так сказать, персонально. Ее. Почему-то он у нее женского рода.

– Знакомьтесь: Вездеход Одиннадцать!

И погладила колесо, по высоте доходящее ей до уха.

Я затрудняюсь назвать вид этого транспортного средства. Автобус – вездеход? В общем, что-то громадное, мощное, с огромным гордым знаком на радиаторе – Мерседес!

Внутрь салона надо взбираться по откидной лесенке. Все потренировались. Канадцу свою супругу пришлось подсадить под широкую «корму», сама та не смогла взгромоздиться на первую ступеньку. Перила у лесенки только с одной стороны – тоненькая крученая веревочка провисает дугой, не очень-то обопрешься.

Перед кабиной во всю ширину салона – сундук из нескольких отсеков, плоская крышка каждого отсека открывается отдельно. Это для продуктов и напитков, рядом – большой мусорный бак. Кресла как в самолете, только пространства между ними во все стороны больше. В спинке впереди стоящего кресла – куча объемистых карманов. Понятно – для карт, биноклей, фотоаппаратов, напитков и тому подобное, чтобы все было под рукой. Окна – почти от пола и почти до самого потолка, в верхней части отодвигаются. До потолка я на цыпочках рукой еле дотянулась. В хвосте салона – отсеки для багажа, обитые металлом, закрываются на вертушки. Еще одна дверь, из нее можно спуститься на улицу тоже по лесенке, тоже крутой и вообще без перил. Как-то мы Ее сразу зауважали. Надежная!

Назад в бар.

Теперь гид, ее имя я тоже начну завтра запоминать, раздала формуляры, чтобы мы их заполнили и за завтраком сдали.

– Завтрак без четверти шесть! Кто-нибудь свиное мясо не ест?

Все переглянулись, никто руки не поднял.

– Вегетарианцы есть?

Лилия и маленькая немка решительно подняли руки.

Вот зараза! Да если бы она мне сразу об этом сказала, не таскала бы я ее в тот кулинарный отдел!

– А, между прочим, – начала я, повернувшись к Лилии, чтобы слышала только она, не продумав даже, какие английские слова мне сейчас понадобятся, – некоторые ученые считают, и я полностью разделяю их точку зрения, что вегетарианцем можно становиться только после того, как все твои дети уже произведены на свет, не раньше. Что человек, как вид, уже на протяжении многих тысячелетий был всеядным. Что с пищей мы получаем определенную информацию, которая передается из поколения в поколение, и эту цепочку просто так прерывать нельзя. Еще никто толком не изучил, какие это может иметь последствия, если не на непосредственно за нами следующее поколение, то на дальнейшие. Вот мне, например, уже можно становиться вегетарианкой, у меня дети даже уже выросли. Ты – звено в цепочке и должна передать следующему поколению все, что было накоплено твоими предками. Передай, а потом становись хоть кем или чем.

Лилия, то ли обдумывая сказанное мной, то ли удивляясь тому, что я без запинки умудрилась выдать по-английски такую тираду, помолчала немного и повернулась к своей соотечественнице. Обиделась что ли? Я ж не со зла. Меня может ответственность за будущие поколения побудила. Я об этом всем вегетарианцам говорю, с которыми встречаюсь. Сейчас так много пишут и говорят о вреде мяса, особенно жирного, что молодые, чаще всего девчонки, совсем перестают его есть, а не только потому, что животных жалко, которых убивают и на котлеты переводят. Переубеждать их я и не собираюсь, но и умалчивать об этом мнении тоже не хочу. Для очистки совести, вдруг они об этом не знают.

Две немки, две канадки, две голландки, супружеская пара, а я одна. И из Швейцарии одна, и из России.

Ну и обижайся! А я вот лучше посмотрю, чего это от нас тут в формуляре хотят? Это хоть и не настоящая охотничья экспедиция, но все же сопряжена с определенным риском, поэтому они на всякий случай хотят знать, кому об этом случае сообщить можно будет. Напишу адрес мужа, интересно, обрадуется он, если ему обо мне что-нибудь сообщат? О, ужас! Какой же я лопух-то! Им нужен номер медицинского полиса и телефон страховой компании, а я карточку, на которой все это напечатано, забыла. И ведь проверяла же, все ли взяла! Если я им завтра об этом скажу, они ж меня сразу в растяпы запишут. Надо срочно что-то придумать!

Во-первых, самой себя не ругать! Тем более перед сном. Оставь это другим. Себя надо жалеть и любить! Доктор так сказал. Во-вторых, ни в коем случае не выглядеть ни растерянной, ни беспомощной: самоуверенность!

И так, проанализируем ситуацию: номер страхового полиса – это «на всякий случай». Когда в отпуск едешь, о плохом не думается, вот я «на всякий случай» и взяла платье с поцелуйчиками. Выходит, что я – оптимистка! Разве это плохо? А этот формуляр – вроде как напоминание лихачам – могильный крестик с цветочками у дороги, – не гони мол, будь внимателен, не то рядом ляжешь! Теперь надо просто быть предельно осторожной, чтобы не заболеть и, чтобы со мной ничего не случилось, тогда и никакой номер не понадобится. Тоже хорошо. Напишу номер телефона моего лечащего врача, он все равно в отпуске, а номер полиса, скажу, пусть у него и спрашивают, если дозвонятся.

Голова болит, ухо саднит. Все на ужин остались, за свой счет, а мне есть расхотелось. Пойду, ноги в душе попытаюсь отогреть, да спать лягу. День такой длинный. Мне надо сил набраться, чтобы можно было дальше отпуском наслаждаться.

Уснуть не могу. У меня запредельное торможение что ли? Завтра в половине шестого будить будут. Надо укладывать себя спать в гнездышко из хороших мыслей. Где ж их тут на гнездышко-то набрать?

День первый.

Первое августа. День смерти моей сестры, национальный праздник в Швейцарии, первый день моего сафари. В дверь, как и обещали, постучали в половине шестого. Ночь мне показалась нескончаемой, поэтому я и встала с удовольствием. Устала разбирать знакомые и незнакомые звуки: скрип тормозов, крики, карканье, вопли, сирены, опять скрип тормозов, вой, опять карканье …

За завтраком группа собралась уже в полном составе. Жена канадца мою мысль вслух высказала:

– На этом сафари я ожидала увидеть гораздо больше мужчин.

Стали рассуждать, а где ж мужчины-то? Известно, где – перед телевизором. Но ведь Африка же! Сафари, дикие звери! Неужели им не интересно?

Предупрежденная, что двое отсутствующих мужчин тоже прибудут не одни, равнодушно отметила, что оба довольно привлекательны, примерно в моем возрасте, и оба похожи на актеров. Один – вылитый Шон Коннери в фильме «Скала». Уже седой, но все еще статный и очень мужественный. Его «половина» – наверное, тяжелее его, крашеная блондинка, увешенная побрякушками. Второй – и фамилию актера забыла, и название фильма. Потом вспомню. Супруга: серенькая, как куропатка, глаза в кучку. Женщина во мне смирилась и обреченно уступила место путешественнице.

Ничего, что вчера не поужинала, сейчас можно душу отвести! Широкий прилавок вдоль всей стены и стол рядом с ним уставлены всем, что душа к завтраку желает! Ну, всякие там мюсли и тосты с конфитюром – это пусть вегетарианки едят, а я ветчины возьму, вон какая она сочная. И яйца тут не «помешанные», а в мой любимый мешочек, вон Шон как раз ест, возьму два. Два я еще никогда не съедала за раз. И сервелат. И жареный бекон. И сыр, чтобы кости от недостатка кальция не страдали. О! Салат из фруктов? Тоже хочу! Все кофе пьют, а я вот этот чай себе заварю, я с ним еще в Швейцарии познакомилась, коллега из Австралии привозила – rooibos.² Он вроде не так возбуждает, как черный. Я, если утром кофе чашку выпью, заснуть смогу только через два дня, а у меня вон и так уже хроническое недосыпание.

Маленькая немка мюсли ест, на мою тарелку брезгливо морщится. Ну и морщись! А мне все равно вкусно…

Формуляр уверенной рукой и с чувством собственного достоинства сдала даме-хозяйке. Им, оказывается, телефон был важнее, чем номер полиса, и я подозреваю, что можно было бы просто любой написать, даже и не лечащего врача.

Как и наметила вчера, стала имена запоминать, но не все сразу – я в отпуске, мне перенапрягаться нельзя. Немку с пушистыми волосами, оказывается, Машей зовут. Как это я вчера не уловила? На русские имена мода уже давно пошла и все еще не проходит.

– Маша, значит – Мария?

– Нет, Маша, не Мария.

Ну вот, смех с ними. Они берут наши уменьшительные имена: Катя, Маша, Таня и часто понятия не имеют, что это производные от Екатерины, Марии и так далее. Маша так Маша.

Места в первом ряду в салоне вездехода уже все заняли, попросилась в кабину, взобралась по ступенькам, умостилась, и мы поехали. За воротами гид громко сказала, обращаясь ко всем:

– Доброе утро, Вездеход Одиннадцать!

Мы хором прокричали:

– Доброе утро, Вездеход Одиннадцать!

И в этом хоре отчетливо прозвучало, что теперь мы не каждый по себе, теперь мы – одно целое! Давно у меня что-то такого чувства общинной принадлежности не было.

Пока ехали по окрестностям Йоханнесбурга, создалось впечатление, что Африка населена белыми легковыми автомобилями, чистенькими и блестящими, и черными африканцами, толпами и в одиночку идущими по обочинам дорог. И те, и другие, как и мы – ранние пташки. Нет, встречаются и автомобили других цветов: черные Мерседесы, красные Тойоты и другие шикарные машины, но большинство – белые. Попыталась рассмотреть, кто в них едет, – попадаются и черные, а те, кто пешком – все черные.

Какие богатые усадьбы! Дома, сады! А это? Опять? Мне еще нигде не приходилось видеть, чтобы на протяжении нескольких минут езды холмы были застроены домиками абсолютно одного и того же типа. Потом где-нибудь в другом месте опять на протяжении нескольких минут езды – опять совершенно одинаковыми домиками другого типа.

Первые трущобы подействовали, как ушат ледяной воды. Я почему-то под трущобами представляла себе то, что показывают в американских фильмах: мрачные многоэтажные кирпичные дома с выбитыми стеклами, заброшенные склады… Какой там дома! Тут это – очкуры для кур или конуры для собак. Такие разве что в захудалой русской деревне сыщешь. Люди, исключительно черные, жгут маленькие костерки, греются или варят что-то. Мусор, наши помойки и то краше. Долго не могла согреться.

Гид, теперь она наш шофер, за рулем вездехода кажется крохотной, но как ловко она этим монстром управляет! Дороги – всем бы такие!

Мне в шею дует! Между кабиной и салоном нет стекла, наверное, чтобы гиду было проще с группой общаться, а муфта, которая кабину с салоном соединяла, штука такая в гармошку, в одном месте оторвана. Похоже, что вездеход наш уже повидал виды. Надеваю на себя все, что оказалось в рюкзаке.

За окном опять жилые, не знаю, как это назвать, но это не кварталы, не населенные пункты, это опять же, как что-то по холмам не то разлилось, не то расползлось. Маленькие домики, абсолютно одинаковые, и ни крыльца тебе, ни палисадника, просто дверь посередине и по одному окну по обе стороны от нее. Зелени вообще никакой. И стоят домики почти вплотную друг к другу, но каждый сам по себе.

Медленно обгоняем грузовик, набитый мешками, с рядком африканцев у кабины. Мне глаза сейчас куда девать, отвернуться или смотреть на них?! Они же видят, что мы иностранцы, на таких громадных вездеходах только туристы тут ездят. Им холодно, а мы в тепле, если не считать того, что мне в шею дует. У них лица угрюмые, они уже совсем близко! Гид махнула им рукой, я – тоже, нервно, как бы извиняясь. Ой, как у них, у всех разом, и улыбки и смешинки в глазах включились, как гирлянда! Машут руками, я тоже машу и улыбаюсь облегченно, во весь рот, пока они медленно исчезают из моего окна. Уф!

А тут пейзаж мне бескрайние сибирские просторы напоминает. Степь. Поля не такие ухоженные как в Швейцарии. Коровы по ним бродят, им тут круглый год можно пастись, разные такие. Кроме обычных черно-белых коров или темно-коричневых с большими рогами, есть еще совершенно необычные – серые, с горбом на загривке!

Жена Шона попросила выключить музыку, теперь в салоне все дремлют, устали ведь, перелет и все такое. Из Канады, например, сюда еще дольше лететь, чем мне, это же не только другое полушарие, но и обратная сторона земного шара. Мне, похоже, вообще меньше всех лететь пришлось. Меня тоже в сон клонит, но неудобно как-то перед гидом, она же работает – везет нас, и мне ее вроде надо поддерживать. Зеваю, не раскрывая рта, скулы сводит, слезы текут. Креплюсь изо всех сил.

Вон японских рыб разводят – рекламный щит промелькнул. Вон утки в пруду плавают, и цапли у пруда стоят. А вон угольные копи, не очень высокие, а самосвалы какие – загляденье! Мощные, оранжевые, блестящие! Опять поля, луга, просторы.

Первая остановка, в туалет и ноги размять. Автозаправка – цивилизованнее не бывает, туалет такой приятный, африканки снуют, все чистят и моют. Только вот туалетная бумага у них тут опять такая же тонюсенькая, как и в особнячке была, как папиросная.

В киоске даже свежая выпечка есть, купила себе что-то вроде чебурека, только из слоеного теста, с сыром и ветчиной, теплое еще и вкусное. Прожорливость – знак того, что я потеряла в весе. Мой организм, спасибо ему, сам регулирует это дело, мне ему просто перечить не надо. А гид взяла ред булл. Так вот почему она такая бодренькая! Шон с женой осторожно кофе из пластмассовых стаканчиков пьют, горячий видно. А теперь гид курит. Не поэтому ли у нее оттенок кожи лица сероватый? Но это ее дело, она взрослая. Я оглядела других, нет, кроме гида никто не курит, вот здорово! Гид перехватила мой взгляд, истолковала его как неодобрение и сказала, что это сегодня всего лишь первая сигарета. Всего лишь?! Так и времени-то всего лишь восемь часов.

Салфетку забыла взять, и платочек мой в кабине остался, а я дверь не могу открыть. Надо же, Шон помог. Сказал, что наблюдал, как я один за другим топы надевала, пуловеры и кофты то есть.

Наблюдал?! Он?! И заговорил со мной? Сам?!!

Женщина во мне совершенно остолбенела, то есть абсолютно! Не нашлась, что толком ответить. Промямлила что-то невразумительное, затрепыхалась, как осиновый листок, задрожала от возбуждения! Ну что ты, глупая?! Успокойся. Ну, заговорил, ну наблюдал, но он же с «половиной»! Вон она стоит, в босоножках, нет, в походных сандалиях, мои такие же где-то в хвосте едут, но мне и в ботинках не жарко. Ногти у нее и на руках, и на ногах кроваво-красным лаком покрыты. Побрякушки – и браслеты, и сережки – все большое, ну прямо елка на Новый год!

Едем дальше, летим вернее. На спидометре всего лишь сто, но, то ли от того, что так высоко сидим, то ли от того, что местность довольно плоская и бескрайняя, да дорога прямая, почти без поворотов и гладкая, кажется, что летим! Лети-и-им!!!

Пытаюсь разбуженную в себе женщину на пейзаж за окном отвлечь. Он такой успокаивающий. Небо бледное, облака по горизонту размазаны, на земле тоже ярких красок нет: песочный, бежевый, кофе с молоком, кофе без молока – свежевспаханное поле.

Чисто. На одинаковом расстоянии вдоль дороги лежат наполненные мусорные мешки, а вон и те, кто их наполнил – африканки, тепло одетые, в оранжевых дорожных жилетах, неторопливо собирают мусор в большие черные полиэтиленовые пакеты.

Коровы, коровы, коровы. Разные. Ой, гнездышки плетеные опять, все дерево ими увешено! Нарядно так. Африканки с детьми что-то собирают на скошенном кукурузном поле. Разделительная полоса из незнакомых кустов тянется вдоль дороги уже больше часа, кусты все усыпаны ягодами. Любопытствую у гида, – неудобно как-то ее сейчас спрашивать, как ее зовут, ведь она же вчера в баре представилась и сегодня утром тоже, – съедобные ли это ягоды?

–Нет, но и не ядовитые.

Хотя чего было спрашивать-то? Были бы съедобные, давно бы уже кто-нибудь собрал.

Это уже который по счету плакат с рыбой? Приглашают на рыбалку. И вот этими прудами они завлекают? Берега чистенькие, как вылизанные, тут даже и кустов-то порядочных нет, да и камышей не видно, а рыбаков и подавно, но для них может просто несезон. Но вот развернулись они солидно – прудов и не сосчитать. Видно, форель разводят, ручей между прудами прозрачный. Меня бы они на эту искусственную рыбалку не заманили, но похоже, что любителей все же хватает. Поселок рядом смотрится уж очень зажиточно, хоть и африканский. Прибыльное видно дело. На автобусной остановке стоят африканцы – мужчины и женщины. У многих вязаные шапки на головах, хотя одеты они только в кофты, легкие куртки или пиджаки. У нас такие шапки только женщины носят, а тут на мужчинах они смотрятся даже кокетливее, наверное, чем-то набиты. Может своими же волосами?

Вторая остановка – в каком-то провинциальном городке. Жене Шона, видите ли, что-то купить срочно понадобилось, потому что у них багаж еще не прилетел. Ну и где тут Африка? Что африканского в этих улицах, заправках, магазинах? Неуклюжие низкие бетонно-стеклянные постройки. Постояли около вездехода, пока Шон с женой ходили что-то покупать, и дальше поехали. Теперь деревья пошли, но вовсе не пальмы, как я ожидала, а что-то вроде эвкалиптов, я их уже и на Мальте видела, и в Италии. Может их сюда тоже завезли?

Фермерские усадьбы. Постройки не то голландские, не то английские, я в них не разбираюсь, дома одноэтажные с вычурными фронтонами. Чем они крыши красят? Цвет необычный. Изумрудно-зеленый? Звучит красиво, но это не тот оттенок. Мне изумрудов правда еще никто до сих пор не дарил, но я их в музеях видела, у них цвет просто зеленый, а этот более интенсивный и что-то мне определенно напоминает… Да. Зеленку. Изумрудно-зеленковый это цвет.

Теперь местность стала холмистее, даже гористее. Горы безлесные, с широкими полосами выжженной травы снизу доверху. Почему-то про папахи красноармейцев подумалось с полосой наискосок. Гид объяснила, что эти полосы – для профилактики больших пожаров. Траву тут жгут и специально, чтобы удобрить почву и ускорить рост молодых побегов, но много и пожаров, кто костер не загасил, кто окурок бросил.

В уютных ложбинах, по берегам прозрачных ручьев – дома опять с такими же изумрудно-зеленковыми крышами. Ну, это уж точно, не африканцы там живут. А что зеленку зеленой делает? Никогда не задумывалась. Ее еще бриллиантовым зеленым называют. А причем тут бриллианты? Может, потому что зеленый? Ну и логика. А что? Зеленый корунд, – это же… Что?

А вот тут все, как у нас в Приморье – и речка, и кусты, и сопки. Ой! А это кто? Гид сказала просто:

-Бабуины.

Ух ты! Большие такие! Были на поле справа, перешли неспешно дорогу перед нами и поскакали вверх по склону, у каждого что-то розово-оранжевое в зубах. Один, два, шесть штук! Семья, наверное. Нет, теперь это уже ни на что, виденное мной раньше, не похоже. Тут такие большие обезьяны просто так бегают, не в зоопарке!

А тут все склоны покрыты соснами. Неужели все посажены? Да, растут по линейке, и каждый ствол снизу метра на три высотой очищен от сучьев. И зачем? Отвлекать гида вопросами сейчас не решаюсь. Может, все от тех же пожаров? Если огонь низом пойдет, то до веток ему не дотянуться. Мудрые!

Замелькали предупредительные знаки, а тут еще и таблица: особо опасный участок дороги!!! Но наш монстр, лихо берет все повороты. Ой, мама-а!!! Фу ты! Забыла, что они тут не по той стороне ездят, самосвал навстречу несся, показалось, что он в нас врежется. На автостраде это не так заметно, а тут на узкой дороге, да еще на крутом повороте над обрывом … Хорошо, что кричала не вслух.

Вон скаковых лошадей в узкой долине разводят. И кто же тут в гольф-то играет? Вроде никаких населенных пунктов поблизости нет. А здесь точно был пожар, не специально траву жгли, редкие деревья и кусты снизу все обгорели, но верхушки-то, смотри-ка, уже в рост пошли! Вон горбатый мостик, как в английском кино, поселок на склоне. Наконец-то! Остановка. Pilgrim`s Rest.

В этом ресторанчике мы будем обедать. Две старушки ждут под дверью туалета, разговаривают на каком-то птичьем языке. Ну, очень интересная крышка на унитазе! Неужели настоящие? Да, самые настоящие лимонные кружочки, только предварительно высушенные, залиты в прозрачную пластмассу туалетного очка. Очень освежающе смотрится.

В ресторане едят только белые, обслуживают только черные. Села за стол подальше от Шона и от его жены. Уловила момент и спросила землячку Лилии – высокую, спортивного вида блондинку с коротко стрижеными волосами, как ее зовут? Вчера де не разобрала. Мне уже можно опять немного напрячься и запомнить очередное имя.

– Аня.

– Ты шутишь? Нет? Ну, надо же! Анна значит?

– Нет, Аня.

– Очень приятно!

Ну что тут еще сказать? Мне действительно очень приятно быть где-то на другом конце света, слышать какие-то непонятные языки и называть людей знакомыми детскими именами. И еще приятно, что меня тоже таким же детским именем называют. Мое полное имя никто выговорить не может, это я еще в Швейцарии усвоила, и не представляюсь так.

Вот это я понимаю – отпуск! Ведь мне же по работе каждые три месяца надо запомнить две или даже четыре дюжины новых имен – со всего белого света: из Европы, Азии, Африки и обеих Америк. Из Австралии пока вроде никого не было или, может, забыла уже. В первый день курса объясняю слушателям, что в Швейцарии, да и не только в ней, имя состоит из двух частей: имени и фамилии, и что им надо из их пяти, а то и больше имен, данных мне в списке, выбрать только два, чтобы я смогла их записать в классный журнал. Ни имен матерей, ни отцов, ни ангелов-хранителей не надо, только имя и фамилию. Долго выясняем, что имя, а что фамилия? Потом я эти имена и фамилии сама крупными буквами пишу на сложенные вчетверо листы бумаги, чтобы они стояли домиком на столах перед слушателями, и они маячат у меня перед глазами неделю или две, пока я их ни запомню. Неудобно же обращаться к людям без имени, а оно может состоять из двадцати одной буквы! Или букв совсем немного, но сочетание их ну совершенно не-вы-го-ва-ри-ва-е-мо-е! Так что, я просто счастлива, что ее просто Аней зовут.

Заказываем еду, каждый за свой счет, в путевку этот обед не входит. Все выбирают совершенно разное. Я интересуюсь блином, сложенным пополам и наполненным куриным мясом с грибами и соусом. Обе канадки-француженки тоже за моим столом, так любезничают друг с другом.

Блин оказался очень даже неплохим, и начинка вкусной, но у моей тети блины были вкуснее.

Обслужили нас довольно быстро, хоть мы и в Африке. Официант ото всех получил чаевые. Симпатичные у них тут монетки, расставаться с ними прямо не хочется.

Надо еще на рынок успеть! Дорогу к нему преградил молодой улыбчивый африканец, продает очищенные орешки в прозрачных мешочках. Так на одного из моих бывших слушателей похож! Придется один мешочек купить. Я такие орешки себе прошлой зимой у себя купила – совершенно круглые, как шарики, и блестят, – а съесть их не смогла. Они оказались неимоверно крепкими. В магазине спросила, чем их открыть можно? Сказали, что специальные щипцы нужны, но они такие не продают. В других магазинах их тоже не оказалось. Нет, конечно же я додумалась, что можно их просто молотком разбить, но в моей съемной квартире не нашлось места, куда их положить, чтобы бить по ним можно было. Все какое-то хрупкое, непрочное. Так что эти орешки я до сих пор вроде декорации держу. Интересно, а как они их тут открывают?

Вот и рынок. Чего тут только нет! Нет, это не продовольственный рынок или, какой там еще. Это что-то вроде Арбата по-африкански. Из чего они только эти художественные произведения ни производят! Ну, камень и дерево – понятно, а вот жестянки из-под кока-колы, проволочки, прутики, семена разные. До того занятно и красиво! Ой, это не по мне! Вон все продавцы повскакивали, явно надеются, что мы все их поделки сразу же и скупим, или хотя бы большую часть. Не могу я эти молящие глаза видеть.

– Дайте мне, пожалуйста, одного слона, нет не очень большого, а жирафу не надо, нет, только слона. Нет, не из камня, из дерева, он легче. Сдачу не надо, спасибо!

У меня сын слоников коллекционирует, привезу ему подарок. Лучше я теперь у вездехода постою, подожду, пока все соберутся, вон и гид уже здесь. Аня встретила своих соотечественников, путешествуют голландцы на джипе по всей Африке. Да и что им ни путешествовать, их родной язык лег здесь в основу государственного, его все понимают. Только вот почему этот язык африкаанс называется, не понятно.

Ну, ты глянь на них! Две африканки проходят мимо нас, деловые такие, у одной за спиной ребенок тряпкой привязан, сидит, улыбается. Другая несет на голове большой ящик, видно, что не пустой. Но походка-то! Грация!

Что там гид про эту деревню говорила? Поселок золотоискателей? И где же они его рыли, нет, мыли? Прямо тут, в овраге? А это разве речка? Ни за что бы ни подумала, что вот этот кочковатый косогор и был той золотоносной жилой. Ну а где теперь все то золото, догадаться не трудно. Что африканцам-то за него досталось? Вот этот горбатый мостик? Дорога?

Поехали дальше. Что там следующим номером нашей программы? Нет, лучше не буду читать, и спрашивать не стану, пусть сюрпризом будет.

Пространство между мной и гидом (надо было лучше, пока стояли, у кого-нибудь ее имя спросить) заставлено коробками с книгами: определители животных и птиц, рыб и всякой морской живности, насекомых, растений, географические справочники и другие. Целая библиотека. Можно брать и просвещаться. Не хочется. Мне же не обязательно совершенно точно знать, какая вон птица полетела? Не коршун и не голубь, может тукан? А они здесь водятся? Да ладно, пусть летит. Мне, для лучшего самочувствия просто важно, чтобы в лесу были звери и птицы, а в воде плавали рыбы, чтобы на лугу было много цветов, а в лесу еще грибов и ягод. А как они называются, мне знать не обязательно. Тем более, что на разных языках они по-разному называются.

А это кто?!! Так много! Обезьяны! Возникли вдруг прямо у дороги на повороте. Такие же серые, как асфальт, с симпатичными черными мордочками, с длинными хвостами! Размеры нашего вездехода их, кажется, впечатлили, они попятились, но вроде совсем не испугались. Жалко, что гид не сбавила скорость. Объяснила, что на подъеме лучше этого не делать, потому что «Она» подъемы переносит плохо, не рассчитана на них и обнадежила, что «их» мы еще увидим не раз. То-то я заметила, что на спусках мы всех обгоняем, а на подъемах – все нас, так что обезьяны исчезли через три секунды. Но не из моего внутреннего зрения! Я их опять и опять мысленно возвращаю на дорогу. Надо же, и эти просто так живут себе, не в зоопарке. Приятно.

А тут кроме нас уже никто и не едет, асфальт кончился, дорога все на подъем да на подъем. Нет, вон вдалеке что-то тоже карабкается на перевал. Такой же вездеход, как и наш, только ярко оранжевый. Собратья – туристы. Будочка и шлагбаум просто так ни с того ни с сего, африканцу к стенке прижаться пришлось, чтобы мы проехали, узко так.

О-го-го!!! Вот это панора-ама!!! Действительно стоило сюда взбираться.

Останавливаемся у небольшого, одиноко стоящего дерева, обалденно красивого: все в пурпурно-красных цветах! Пока все выгружались, я его поближе рассмотрела и сфотографировала. Ну, до чего же природа – выдумщица и расточительно щедрая! Это же не просто отдельные цветы, это соцветия, собранные из множества изящных бархатистых трубочек, внутри с пестиками и всем, что положено цветку. И сколько же она этих трубочек смастерила, в соцветия собрала, все дерево ими украсила?! Да еще и фон ко всему этому великолепию подобрала исключительно подходящий – восхитительно голубое небо! Может мне тут и остаться? Зовут.

Но этим правда тоже стоит полюбоваться! Кусок радуги, как акробат, балансирует на дальнем краю каньона. Как-то плечи сразу распрямились, грудь раздалась, захотелось весь этот простор и глубину не только взглядом обнять, нет, объять, но и вобрать в себя побольше воздуха, оттолкнуться легонько от края пропасти и полететь как воздушный шарик.

– Каньон предо мною, один в вышине…

Нет, не один. Тут кроме меня и моих односафарников еще и люди из того ярко-оранжевого вездехода красотой восхищаются. Один из них встал на самый край отвесного выступа скалы и восторженно орет что-то в сторону гор на другой стороне каньона! Может мне тоже покричать? Кричу. Коротко, негромко. Аня подхватывает, еще кто-то. Ору во всю мочь! Горы, круглые как башни, не торопятся возвращать эхом наши голоса, да мы и не слушаем, кричим, улюлюкаем.

Моим фотоаппаратом можно снимать и небольшие видеофильмы, я уже успела один в Альпах снять. Там боевые коровы, которых уже, правда, только раз в год заставляют бодать друг друга для развлечения публики, возвращались домой с горных пастбищ. У каждой из них – черного цвета, с большими красивыми рогами, – на шее колокол. Там такой звон в долине стоял, хоть уши затыкай! Вот только вспомнить бы, что тут переключить надо, чтобы не отдельными кадрами снимать, а видео со звуком. Со второй попытки получилось, только никто уже больше не кричит, и тот рисковый ушел. Гид (сейчас закончит, спрошу Аню, как ту зовут) рассказывает, что по преданию, эти круглые горы символизируют трех жен местного царя, который здесь выиграл жестокое сражение с врагами. Хороши жены!

Спросила Аню, как нашего гида зовут? Но ведь это же по-нашему Офелия! Хоть и не русское имя, но очень даже знакомое, и абсолютно нашему гиду не подходит! Она-то явно жизнестойкая, в отличие от своей литературной тезки, эмансипированная и раскованная. Мне она даже иногда чуточку вульгарной кажется, но может это у нее застенчивость так проявляется. Эта так скоро топиться не побежит. Не помню, было ли у Шекспира точное описание внешности Офелии, но в моем представлении она – блондинка, а эта – шатенка. Волосы, правда, длинные, гладко зачесаны назад и в пучок на затылке собраны, фигурка точеная, грудь высокая, на зависть некоторым, ростом немного выше меня, а вот цвет лица явно не Офелии, и черты не очень тонкие, но и не грубые, правда, нормальные. В общем, она под стать нашему вездеходу – надежная вроде.

Быстро покатили под гору, обогнули ее и, не сбавляя ходу, выскочили на асфальт. Склоны горы здесь утыканы какими-то растениями, но на такой скорости рассмотреть я их не могу. На поворотах меня то прижимает к ящикам с книгами, то к двери, и я боюсь вывалиться наружу. Ремень безопасности на моем сидении отсутствует, зато в салоне он у каждого есть. Нелогично как-то.

Опять редкие усадьбы, вернее только ворота в них, сами дома то прячутся в ложбинке, то не видны за косогором. Названия романтичные: «Зеленая долина», «Одинокий утес», «Золотой каскад». Освоители местных земель. Я что-то не помню, это раньше английские колонии были? «Помешанные» яйца, левостороннее движение и все такое, но почему тогда африкаанс, это же голландский? И французские названия иногда попадаются. Мешанина тут какая-то. Надо было мне перед отъездом все-таки почитать справочник, который в турбюро дали, там наверняка про это тоже написано. Спрашивать Офелию неудобно, да как-то и не очень хочется. Я в отпуске, я отдыхать и развлекаться сюда приехала, а не свои пробелы в знании колониальной истории восполнять. Лучше буду пейзажем за окном любоваться: опять речка. Прозрачная, быстрая. В Приморье таких много. Вон в тех зарослях не то камышей, не то тростника обязательно бы тиграм понравилось, но тут тигров нет, тут львы, а про их вкусы я не много знаю.

Деревня на пологом склоне ручья – это африканцы, теперь я уже абсолютно точно различаю, где черные живут, а где белые. Тут домики разномастные, похожие на наши недостроенные гаражи, стоят далеко друг от друга, не вдоль улицы, а вразброс. Несколько типично африканских построек – круглые хижинки с конусообразными травяными крышами. Как они в них живут? Они же крохотные!

Теперь куда-то свернули, заграждения, африканцы в униформе, много машин на стоянке, народу полно. Интересно, а русские тут бывают? В Париже, в Риме, в Вене, там то и дело русскую речь слышишь, а тут? Приезжают они сюда?

На деревянном щите надпись: Potholes – дыры, значит, выбоины. Может это как-то с алмазами связано? Посмотрим, что это за выбоины?

Спускаемся мимо административных зданий и туалетов, красиво оформленных а ля Африка – круглые, с травяными крышами, но большие и из камня, а не из прутьев и навоза. Спускаемся дальше к каньону, такому узкому, что он просто глубокой щелью в скальном грунте кажется, и в нем действительно водой вымыты округлые дырки разных размеров и замысловатых форм. Вода синяя, прозрачная, смотреть в ту глубь и без того жутковато, да еще Шон подошел ко мне и сказал что-то, показывая в направлении долины, в которую выходит каньон. Не поняла, что сказал, и не увидела, на что показывал, только крепче ухватилась за перила, чтобы не упасть. Да что это я на него так реагирую-то?! Вон подходил же тот, который из Канады, и разговаривал со мной, все поняла, вроде даже впопад ответила, и голова не кружилась.

По переходам и мостикам, перекинутым через развилки каньона, бродят туристы, видно, что со всего белого света, на камнях сидят, на солнышке греются, фотографируют. Вслушиваюсь, не заговорит ли кто по-русски? Ну, надо же, джин опять тут! На одном из мостиков несколько человек снимаются на фоне водопада и по-русски говорят! Так обрадовалась, аж вскрикнула:

– Ну, наконец-то!

Они опешили, не поняли, что я имею в виду. Торопливо объясняю, что очень хотела русских встретить и вот встретила! Другие вон из группы своих земляков на каждом шагу встречают, а я нет. Губы мои уже отвыкли произносить русские слова, язык ворочается как-то странно, фразы получились вычурными, как неумелый перевод, переключилась с трудом. Они тоже теперь заулыбались, пошли обычные вопросы: откуда, зачем и так далее. Они из Киева, у них второй день свадьбы, новобрачная с братом и другими родственниками, мужа поблизости нет, он наверху остался, потому что все это уже много раз видел, он местный. Я взволнованно и с удовольствием поздравила новоиспеченную жену – совсем девчонку еще, пожелала всего, что положено в таком случае. Они тоже вроде искренне обрадовались. Сфотографировались на память и распрощались.

Вроде все мои односафарники прошли впереди меня, а у вездехода еще никого нет, наверное, пошли смотреть сувениры, а я лучше опять погляжу по сторонам, понаблюдаю. Вон на газоне между редкими деревьями торчит острая неправильная пирамида из красной глины метра два высотой. Может скульптура? А на дереве справа что-то шевельнулось и на газон спрыгнуло. Обезьяна! Скачет через газон в мою сторону! Скорей фотоаппарат! Он у меня как раз еще на видео настроен. Надо же, так близко! Вот обезьяна перескочила через ограждение, на секунду задержалась на столбике, степенно перешла через дорогу за нашим вездеходом и запрыгнула на дерево. Ой, да тут их много! Перескакивают с ветки на ветку, садятся на капоты машин, вон две маленькие гоняются попеременно друг за другом, прямо как в салочки играют. Здорово! Людей не боятся, но и совсем близко не подходят. Вон две обезьяны наблюдают, как туристы кофе пьют за столиками. У ограждения на щите строгая надпись: «Обезьян не кормить!»

Офелия, выходит, права была, увидели мы их, и надеюсь, не в последний раз.

Проверила, получилось ли видео, – так хорошо! Плавно, без рывков. Малыши хорошо получились, как раз один другого нагнал и шлепнул, как бы осалил, и в обратную сторону метнулся.

Но нам пора, все уже подошли.

Похвасталась Ане, что тоже земляков встретила, она мою радость не осадила. Сижу и млею. Отчего бы? Оттого, что русских встретила? Или обезьян так близко увидела? А может оттого, что Шон опять подходил? Ну, прямо школьница. А алмазы тут не добывают. Вот и хорошо, а то бы наверняка заиметь захотелось, расстроилась бы.

Вон склон опять такими же растениями утыкан, пока вездеход скорость еще не набрал, я их рассмотрела. Да это же алоэ! У нас на подоконниках они такими высокими не бывают и чаще всего кустятся, а эти все поодиночке растут. Издалека кажется, что склон усыпан бородавками.

А вот с этой железной дорогой что-то не так. Одна колея, ни столбов, ни проводов, и рельсы не блестят. Мы уже больше часа вдоль нее едем, а я ни одного поезда еще не заметила.

Офелия, видно, опять на остановке ред буллом подкрепилась. Вездеход летит как ласточка! А что, если я для себя наш вездеход Монстром окрещу? У них это – она – Вездеход Одиннадцать, а у меня – он – Монстр? Но не злой, а как в мультике – добрый.

Горы впереди. Офелия полуобернулась в сторону салона и громко сказала, что в коробках перед кабиной – фрукты и смесь орешков с изюмом – это для всех, чтобы во время езды было чем подкрепиться, и попросила подать ей банан. Глянула на меня, я кивнула, и она попросила, чтобы подали два. Кто-то просунул в окно два банана, я очистила один наполовину и подала Офелии, не отрывать же ей обе руки от баранки, потом взялась за свой, вкусный такой! В салоне стало оживленно, но о чем они говорят, не понятно. Хохочут.

Въехали в ущелье и виляем вдоль реки. Тут их не выпрямляют, как в Европе, извиваются себе, как хотят. Коротенький туннель. По обеим сторонам дороги все опять заставлено и уложено типично африканскими поделками и скульптурами: всякие звери, фигурки людей, скатерти, лампы… и кто же все это покупать-то будет? Хорошо, что Офелия не сбавляет скорости, чтобы не обнадеживать африканцев-продавцов.

За туннелем – крутой поворот направо, в узкой долине засверкала перекатами мощная река. Офелия через микрофон рассказала что-то про вон те деревья и вон те пороги на реке. Блестят как! Я слушала невнимательно и мало что поняла. Наблюдаю за жизнью у дороги: тут тоже художественный рынок, но большинство продавцов уже стали собирать свой товар, кто в картонные коробки, кто в мешки, а вот уже некоторые несут их на головах. Нет, вроде только женщины на головах, а мужчины или просто в руках несут, или везут в небольших тележках вроде тачек. У них что, на головах груз только женщины носят, а мужчинам не положено, или не умеют?

Теперь справа – невысокая горная гряда, долина перед нами сначала расширилась, а потом стала бескрайней. Солнце уже совсем низко, Монстр мчится, будто его мешок с овсом где-то ждет. Мне тоже уже хочется увидеть, где это я голову ко сну смогу приклонить, душ бы неплохо принять, да и насиделась уже.

Вон солнце уже целуется с горизонтом, желает ему спокойной ночи, а вон уже и в постельку юркнуло, исчезло. Быстро так. А мы летим, не сбавляя скорости! Какой там! Дорога теперь пошла абсолютно прямая, ни извилинки, ни поворотика, Монстр несется во всю мощь, наверное ночлег чует.

За те несколько минут, что понадобились темноте, чтобы стать абсолютной, успела разглядеть, что по обе стороны от дороги начались плантации цитрусовых. То ли лимоны, то ли апельсины. Мне их на деревьях видеть только в ботанических садах приходилось. Так и тянутся, конца им, что ли не будет? По обочинам иногда попадаются африканцы, идут поодиночке или парами. Вон несколько домиков возникло. Костерки горят. Вот наконец-то ряд уличных фонарей – населенный пункт! А нам разве не сюда?…

Теперь уже больше никто не идет по обочинам, и огней не видно, вообще никакого света, кроме луча от фар Монстра. В салоне тихо, никто не хохочет, о чем они сейчас думают?

Мои мысли сами по себе вернулись домой. Обиды, тревоги, заботы… Затягивают как в воронку омута… Вернись! Ты здесь и сейчас! Ты в отпуске! Тебе сил надо набраться!

Стараюсь сконцентрироваться на происходящем вокруг меня, не хочу в омут! Опять цепляюсь, как за края той воронки, за все, что вижу и слышу.

Что это там метнулось от дороги? Вопросительно глянула на Офелию, та что-то ответила, но я умней от того не стала, потому что по-английски совсем мало животных знаю. На что бы мне еще отвлечься-то, чтобы в «омут» не затягивало? Здесь же ничего не видно кроме дороги, а она – ровная, гладкая, как новенькая! Может с Офелией поговорить? Да она, похоже, руками и ногами здесь орудует, а головой уже где-то там работает, куда мы, надеюсь, скоро приедем. Ей явно не до меня. Да и разве ты до сих пор еще не усвоила, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих? Повспоминай сегодняшний день, но только хорошее в нем. Слава Богу, человек уже так устроен, что скорее вспоминает приятное, чем неприятное. Только вот день-то еще не кончился, чего его итожить? Уже седьмой час, может даже почти семь. На часы не хочу при Офелии смотреть, чтобы в ней чувство вины не вызывать. Нас же еще ужином кормить надо, а он даже в самых южных странах позже восьми редко бывает. А до ужина нам еще освежиться надо, мы на отдыхе. Так что наверняка уже недолго ехать осталось.

Кажется, Монстр свой полет замедляет? Точно. Сворачиваем под прямым углом налево, но дорога и тут такая же новенькая, только поуже, вон кто-то навстречу едет!

!!!

Фу, ты! Опять мне показалось, что он в нас врежется! Офелия приветственно махнула рукой, может знакомый? Опять свернули под прямым углом, но направо, к какой-то проходной. Высокий африканец открыл ворота, и … мы поскакали по ухабам и рытвинам в темноту! Слева тянется проволочный забор, не просто высокий, а неимоверно высокий, вертикальные ряды изоляционных штучек означают, что он электрический. Едем все время по прямой, но наш Монстр то взбирается на бугор, то скатывается с него и напоминает теперь больше броневик. В салоне оживленно, опять хохочут, верещат, вскрикивают, если кто и дремал до этого, то сейчас проснулся и старается не свалиться с кресла. Я тоже стараюсь. Почему же у меня-то ремня безопасности нет?! Упираюсь ногами и руками во все, до чего могу дотянуться.

Теперь забор, все такой же неимоверно высокий и такой же электрический тянется справа. Соображаю: забор – это от зверей: львов, леопардов и прочая, был слева, а теперь справа, а звери-то, где, по эту или по ту сторону? Конечно, пока мы внутри этого «броневика», нам ничто не грозит. Интересно, а разъяренный слон сможет клыком пробить стекло? А носорог? Если мы сейчас по ту же сторону забора, что и звери, то мы нарушаем их покой, и они по праву могут не только обидеться, но и возмутиться…

Нам же никаких инструкций на этот случай не давали!!! А зачем? У них же теперь бумаги с нашими собственноручными подписями имеются, мы сами на риск нарываемся, с нас и спрос. Нет, скорей всего звери по другую сторону забора, но почему тогда Офелия так во все стороны зыркает? Боится?! Левой рукой громадный рычаг скоростей переключает, правой старается огромное колесо баранки удержать, а сама на дорогу-то и не смотрит, все по кустам, да по кустам! И по ту, и по эту сторону забора!

Далеко впереди показались движущиеся огни, две пары фар, вроде скачут нам навстречу, но еще далеко, не видно, что это такое. Да что ж она так резко тормозит-то?! Назад поехала! Что?! Где?! Змея?! Всего-то. Ну, я видела на дороге какую-то корягу, а что рядом с ней было, не заметила. Очень опасная?! Не очень? Почему тогда такой переполох? Ах, просто нам показать хотела? Спасибо, родная, змей я на своем веку уже много повидала, да и не лучшее время суток сейчас для них. Не то, чтобы я не люблю змей, я, можно сказать, выросла с ними, особенно с ужиками, и даже обожаю смотреть, как они ползают, и совершенно не согласна этим словом называть то, как они передвигаются. Ведь они же не ползают, они текут! «Ползать» – подразумевает неуклюжесть, неповоротливость, а в их движении столько изящества и плавности, текучести. Но правда при слове «текучесть» скорее всего о жидкости думается…

Монстр-броневик рванул колесами-копытами, поскакал дальше. Рычит! Теперь и я зыркаю по сторонам, начинаю подозревать, что мы все-таки по ту же сторону забора, что и звери. Мы – у них в клетке?!! А у них тут с мясом не напряженка? Кусты все какие-то посохшие. Может тут все съедобные животные подохли или просто кончились, перевелись?

А вон и те высветились, что нам навстречу ехали – открытый джип с плоским тентом наверху, такие я только в кино видела. На капоте с нашей стороны как-то умостился африканец, сиденье там что ли? Африканец пухленький, не видно, что под ним, в руке огромный фонарь держит. В кабине и в кузове – люди, кто такие, что тут по темноте делают? Выражение лиц напряженное, или мне это только кажется? И где другая машина, я же издалека две пары фар видела?

Офелия осадила Монстра на секунду, что-то сказала африканцу или спросила его о чем-то и погнала дальше! Однако, как я и предвидела, ехать нам оставалось недолго, под колесами вдруг зашуршал гравий, прямо перед нами в лучах фар возникла входная дверь дома под травяной крышей. Дорога к дому. Длинная и ухабистая. Монстру даже как следует и развернуться-то негде, ни улицы, ни площади. А где забор, за которым мы будем прятаться от зверей?

Офелия громко объявила, что мы прибыли на место, все зааплодировали, я – громче всех, потому что совершенно ясно осознавала, что мне бы на этой дороге Монстра ни за что в узде не удалось удержать, ускакал бы в кусты как мустанг. Офелия – укротительница монстров! Она и закивала-то, как бы раскланиваясь на арене, с ослепительной улыбкой! Неужели ни капельки не устала? Ничего, сейчас отдохнет, пока нас тут устраивать и кормить будут.

Офелия велела нам пока из вездехода не выходить, она де объяснит процедуру высадки и порядок дальнейших действий. Она так и сказала «процедуру». Это слово у меня сразу же ассоциировалось с рождественскими каникулами, со старым короткометражным фильмом – скетчем «Ужин для одного» и я тут же услышала, как Шон из салона выдал знаменитую фразу из него: «Та же процедура (в том же порядке), что и каждый год». Кто сказал, что мы друг друга всего лишь несколько часов знаем?! Вон у нас уже и ассоциации общие! Напряжение спало, я опять в отпуске, а не в клетке со львами. Да и если что, то я тут не одна!

Офелия, было, взялась за микрофон, но ее тут же осадили. Он так пищит, свистит и скрипит, когда она его включает, что на этом фоне сверло у зубного врача музыкой покажется. Та не стала настаивать, повернулась к окну в салон, встала коленями на сиденье, – я тоже так же встала, и уставилась на ее губы, чтобы ничего из сказанного не пропустить. Офелия, однако, не стала распространяться, велела нам сейчас свои сумки из багажных отсеков пока не доставать, а пройти с ней вон туда, и она кивнула в сторону дома под травяной крышей, там она сообщит нам программу на вечер, а потом торжественно добавила:

-Добро пожаловать в Бушвельд Кэмп заповедника Балуле!

Краткость ее речи нам очень понравилась, мы опять захлопали в ладоши, заулюлюкали, дверь салона легко открылась, откидная лесенка тоже не стала упрямиться. Все горохом высыпали на гравий, потягиваясь и распрямляясь. Мужья помогли женам спуститься по лесенке, остальные обошлись без помощи. А я как-то совсем забыла, что мне тоже надо по ступенькам спускаться, открыла дверь и соскользнула в темноту, вспомнила про ступеньки только, когда почувствовала пустоту под ногами. Но приземление все же получилось не очень жестким, вроде лягушачьего. Хотела сразу же проверить, целы ли ногти, зря, что ли красила, но в темноте ничего разглядеть не смогла. За рюкзаком и кишкой-спальником пришлось назад в кабину по ступенькам взбираться, с земли я смогла дотянуться только до пола кабины.

Я анатомию в школе проходила, и почти уверена, что это не человеческие кости украшают что-то вроде клумбы у входа в дом.

Дверь подозрительно легкая и тонкая, да и замок отсутствует вообще, и я сразу же поняла почему, когда шагнула за нее. Справа от входа оказалась кухня с глубокими мойками и газовой плитой, отгороженная прилавком – баром. Просторное помещение слева за шкафом-вешалкой ничем не отделено от бара, и прямо по ходу от улицы совсем ничем не отгорожено, а выходит на что-то вроде видовой площадки. То есть это строение совсем не предназначено для того, чтобы охранять нас от диких зверей, и войти сюда можно не только через дверь, но и через открытую стену-веранду, надо просто обогнуть угол дома. Правда, я теперь как-то не решаюсь называть это домом. Навес? Помесь какая-то, гибрид.

А где мы спать будем? Стала оглядывать помещение в той части, где оно с трех сторон ограждено стенами. В средней стене даже окно есть, у него сгруппировалась салонная мебель с низким столиком, шкаф с книгами и журналами. Вдоль всей левой стены тянется стол с тяжелыми на вид деревянными стульями вдоль него, а вдоль правой – тоже выстроились стулья, обитые гладким мехом каких-то животных. Экзотика! Отсутствие потолка под четырехскатной крышей уже не удивило, а подтвердило мое умозаключение: если есть травяная крыша, то нет потолка.

Офелия ответила на мой вопрос, хотя я его вслух вовсе и не произнесла:

– А спать мы будем в палатках, в каждой по двое.

Надеюсь, нам не надо будет эти палатки сейчас еще самим ставить? Офелия добавила:

– Партнеры могут со своими партнерами оставаться или, если хотят, могут выбрать себе других.

Все зашумели, засмеялись, Шон сделал вид, что высматривает себе партнершу, его «половине» эта шутка явно не понравилась. Я поскорей выбрала себе Лилию и просительно – вопросительно уставилась на нее, откажется или нет? Просто я уже знаю, чего от нее ожидать можно, неизвестность ведь хуже всего, да и спит она крепко. Утром я спросила ее, слышала ли она меня ночью? Она ответила, что вообще ничего не слышала, хотя я несколько раз вставала и, как ни старалась беззвучно открывать дверь в ванную комнату, та скрипела еще громче. Вот такие соседки по комнате мне и нужны! Лилия не отказалась, и я ей сразу же все простила!

Наша палатка – первая направо. Я, правда, тут до сих пор ни направо, ни налево ничего разглядеть еще не успела, но спрашивать не стала, пойдем – увидим.

Да тут и правда что-то есть. Домики. Палатки, наверное, дальше. Офелия строго наказала за дверь без фонариков не ходить, но тут пока светло. По краям дорожки из гравия горят низкие уличные фонарики, как светлячки. Может я что-нибудь не так поняла? Офелия ведь про палатки говорила, а тут только домики, но Лилия уверенно идет к первому из них, значит и мне за ней. Может они здесь так домики на сваях называют?

Симпатичный домик под травяной крышей, ступеньки сбоку вывели на просторную террасу, за ней пустота, ничего не видно. О! А тут и действительно палатка! Лилия уже застежку-молнию открывает. Опять какая-то архитектурная помесь: снаружи домик, а внутри палатка. Посветили фонариками: высокая и просторная! Две кровати с матрасами по обе стороны от входа. Ни одеял, ни подушек нет, значит, спальник сразу же в дело пойдет, а подушки тоже значились в списке, и я взяла с собой одну из своих диванных думочек, даже специальную наволочку сшила на смену. Лампочка посередине свешивается, а вон и выключатели. Вместо задней стенки палатки – обычная побеленная стена с обычной дверью посередине. На стене над каждой кроватью – еще и бра, у изголовья кроватей – тумбочки.

Я сразу же ринулась за дверь в надежде обнаружить там туалет. Надежда оправдалась: нормальная ванная комната с душем. Тут стена тоже побеленная и уходит к самой крыше, шероховатая, солидная, надежная.

Голоса с тропинки и шаги по гравию прямо за моей спиной ничем не приглушены. По голосам вроде чета канадцев. Оглянулась, – очищенные от коры толстые прутья сзади и слева от меня, очень уж неплотно подогнаны друг к другу, как заборчик. Интересное решение.

Офелия сказала, что к ужину мы должны подойти к восьми в тот дом-навес и, что нам опять надо будет представиться и рассказать что-нибудь интересное о себе. Я уже начала речь прорабатывать, подыскивать необходимые английские слова. Вроде неплохо получается, только вот не решаюсь, что интересного о себе рассказать. Может про горы? А это интересно? Мне да, а им? Может про ролики? Они, наверное, на них восемьдесят километров в день не пробегали, но интересно это им или нет? А может про внучек рассказать? Или про работу? …

Ноги хочется размять, пройдусь сначала немножко, а потом сумку принесу. Сколько тут домиков с нашей стороны? Четыре. Дальше светлячков-фонарей нет, и дорожка из гравия тоже кончилась, в темноту уходит только что-то вроде следа от проехавшей машины. Стою и решаю, пройти мне немного дальше или нет? У моих ног на жухлой траве лежит лепешка, еще не высохла. У них тут коровы есть. Захотелось парного молока с воздушной пенкой, как в детстве. Звезд не видно, небо затянуто облаками. Посветила своим фонариком во все стороны, за каждым кустом что-то вроде шевелится, глаза чудятся. Нет, не пойду дальше.

Взбираться самой в салон за сумкой не понадобилось, мне ее тот мужчина подал, который тоже на актера похож, я ему только номер своего отсека сказала – четвертый. Галантный. Как же фильм-то называется, в котором тот актер мне больше всего нравится? Он там заключенного играет, который безвинно за убийство своей жены сидел и через канализационную трубу спасся?

Лилия уже распаковывала свою сумку, когда я вернулась, но сразу же отвлеклась от своего занятия, чтобы представить мне еще одного жильца (?!!) нашей палатки. У входа, над ее кроватью сидел кто-то: то ли саламандра (их я много в Альпах видела), то ли ящерица, и не собирался никуда убегать, хотя мы на него еще и двумя фонариками посветили. Может поэтому и не убегал? Лилия сказала, что уже видела таких в той стране, где помогала африканцам строить дома, но не знает точно опасные они или нет?

Первой в душ пошла Лилия, а я поскорей вооружилась очками и фонариком и стала проверять все закоулки на предмет другой живности: а вдруг, змея? Просветила под обеими кроватями, за тумбочками, а больше-то и проверять негде, палатка она и есть палатка, хоть и большая, армейская наверно. Любить-то может я змей и люблю, но спать с ними в одном помещении не привыкла.

Перед своей тумбочкой на полу обнаружила большого паука, похожего на клеща, плоского и очень подозрительного. Таких я еще никогда не видела. Надо мне его как-то из палатки выдворить, пока Лилия там плещется. Наступить на него и, тем самым прекратить его существование, нога не поднимается, не за этим же мы сюда приехали, да и может он только с виду такой опасный, а сам безобидный или даже полезный, если он, например, малярийными комарами лакомиться любит. До выхода я его листом бумаги подогнала, он правда туда совсем идти не хотел, то и дело увильнуть пытался, но я всякий раз преграждала ему дорогу, а потом все тем же листом подсадила, чтобы он через бортик палатки перелез. Аж вспотела от напряжения, все опасалась, что паук вдруг прыгнет на меня.

Толисаламандратолиящерица все еще сидит почти на том же самом месте и выглядит очень безобидно, поэтому я не стала ее тревожить. Спрошу сначала у гида, она-то наверняка знает, кто это, и какая опасность или польза от него исходит.

Вода в душе перестала шуметь, я поскорей достала из сумки спрессованные вещи, чтобы было во что переодеться. Туалетные принадлежности я в нее предусмотрительно втискивать не стала.

Шапочку для душа надо обязательно взять! Вечером мне волосы лучше не мочить. Это я прошлой осенью в дождь без головного убора на велосипеде проехалась, у меня потом заболели уши и до сих пор еще всякий раз болят, особенно правое, когда я голову помою.

Свет в ванной гораздо ярче, чем в палатке. Разделась с большим удовольствием. Надела шапочку, стала разглядывать свое лицо в зеркале, не появились ли уже новые морщинки? Они это могут! Чуть несколько ночей не доспишь, сразу же повылазят. Потянулась с удовольствием, расправила все мышцы, сделала несколько плавных гимнастических упражнений.

Шаги по гравию. Шон идет мимо, мне его хорошо видно сквозь прутья. Он что, поселился в домике рядом с нашим? Вон к нему сворачивает. А ему меня видно? Я тут в одном чепчике гимнастикой занимаюсь! Да нет, не может быть, чтобы видно было, но на всякий случай я лучше в душ зайду, он-то абсолютно светонепроницаемый.

Так приятно чувствовать на теле теплые ласковые струйки, хоть они и жиденькие, как ниточки. У нас воду совсем отключают, если хотят ее поэкономить, а тут душики крохотные с мизерными отверстиями, так что вода сквозь них едва процеживается, раковинки размером с мыльницу и краны со строгим разделением на горячую и холодную воду. Не очень-то порастранжиришь.

Какой-никакой, а душ и свежее белье сняли усталость, но тут же желудок напомнил о себе. До восьми еще полчаса и, чтобы аппетит не перебивать, съела только немного вяленых фруктов. Я такие в горы с собой беру и сюда два пакета прихватила. Предложила фрукты Лилии, та тоже с удовольствием угостилась. Вроде мы друг другу все простили. Успела еще несколько строк в свой блокнот записать, потом снаружи послышались голоса, мои односафарники потянулись к кормушке.

В кухне за дверью дома-навеса никак не ожидала увидеть Офелию. Она не отдыхает? Мало того, она еще и готовит! Я думала, что вон тот молодой африканец или кто-нибудь еще, но только не Офелия, нам тут уже все приготовил. Она же почти с четырех утра на ногах и не просто на ногах, а и везла нас, и организовывала, развлекала и просвещала! Она хоть и ред буллом заправляется, но ведь не железная же! Да и варит она тут, похоже, не походный рис с тушенкой. Вон и в фольгу что-то завернуто, и в большом котле булькает, и в маленьких кастрюлях томится. Завернутые в фольгу свертки она вынесла из кухни и положила на решетку над костром.

То, что я до этого приняла за видовую площадку, в действительности ею и оказалось. Посередине ее на бетонном круге горит костер, а вокруг него расставлены походные стулья. Необычные. Попробовала один из них в действии: сидеть очень удобно, а встать с него почти невозможно, так что я не стала больше садиться, да и насиделась уже за день, больше некуда.

Вспомнила про толисаламандрутолиящерицу и спросила Офелию, бояться нам этого зверя или нет? Офелия попросила меня подробно описать внешность «обвиняемого» и тут же вынесла «приговор»: это ваш большой друг и защитник – геккон, он питается исключительно насекомыми, в том числе и вредными.

Пустячок, а приятно. Мы тут оказывается не одни, нас охраняют! Про плоского паука я не решилась спросить, вдруг это тоже был наш большой друг и защитник?

Попыталась напроситься к Офелии в помощницы, но та уже сама все сделала, остается только ждать, пока пропекутся эти разные по размеру и по форме свертки. Офелия, не суетясь, время от времени переворачивает их, поправляет дрова в костре, уходит на кухню, помешивает что-то там в котле и в кастрюлях и возвращается опять к костру. Никакого следа усталости на ее лице нет, но какая-то напряженность. Она будто постоянно вслушивается в темноту. Я тоже попыталась прислушаться, но ничего кроме легкого шума деревьев не различила, мне этот шум и эта тишина еще ничего не говорят. Незнакомая тишина, незнакомые звуки. Какая-то птичка пиликнула, Офелия сразу же оживилась, рассказала что-то про нее, но я не все поняла, потому что ее губ в темноте не видела. Разобрала только, что она эту пичугу только по голосу может узнать, а по внешнему виду нет, неприметная де она.

Шон тоже у костра и тоже голодными глазами на свертки поглядывает. Видел он меня голой или нет? Я и до этого-то старалась подальше от него держаться, а теперь и подавно. Не дай бог встретиться с ним взглядом.

Между облаков кое-где стали проглядывать звезды, но мне уже и так ясно, что созвездия здесь совсем другие. Когда небо очистится, попрошу Офелию показать мне Южный Крест.

Смотреть в ничего не говорящую темноту скучно. Решила хоть чуть-чуть пройтись, пока Офелия у костра колдует. Все равно еще не все собрались.

Видовая площадка имеет форму полумесяца, к ней примыкает небольшой плавательный бассейн с прозрачной водой. Теперь я пошла от дома-навеса налево, тут и без фонарика светло, но тоже только до последнего домика. Дальше опять ни дорожки нет, ни фонарей-светлячков, только след от проехавшей машины. И где тут ноги можно размять? Офелия заверила, что львов и леопардов в этом заповеднике нет, но есть гиены, носороги, слоны и другие звери, которых я еще в их естественной среде не встречала. Сейчас я, правда, и ежика бы, наверное, испугалась, если бы он вдруг из кустов выбежал, но тут ежики не такие уж и безобидные, во всяком случае, иголки у них длинные, толстые и ядовитые. Фонарик, он у меня хоть и крошечный, светит очень ярко, но идти в темноту я все равно не решаюсь. Вчера меня запугивали, чтобы одна не ходила, а сегодня я сама боюсь, хоть никто и не запугивал. Вернулась к костру.

Теперь тут уже все собрались. Они, видно, лучше меня усвоили, что в Африке все медленно, и не пришли ровно в восемь, а я после Швейцарии на непунктуальность еще не успела перестроиться. Жена канадца появилась в длинном шелковом платье цвета осени, с накинутой на плечи маленькой джинсовой курточкой. Прямо, как в лучших домах Лондона, – к ужину в вечерних туалетах. И накрасилась. Я откровенно, хоть и без слов, дала ей понять, что она хорошо выглядит. Конечно, ей можно, ее никто не заподозрит в том, что она чужого мужа охмурить собирается.

Многие уже не стесняются формулировать свое состояние в конкретных выражениях, для пущей убедительности показывают на свои разного объема животы в области желудка. Офелия совершенно точно оценила взрывоопасность этой ситуации и разрядила ее, начав носить в кухню наверняка еще не до конца пропеченные свертки. Вдоль бара мгновенно возникла плотная очередь, мне ничего не оставалось, как пристроиться ей в хвост. Офелия выставила на прилавок все котлы и кастрюли, разложила свертки и, тем самым, сложила с себя обязанность поварихи. Показала только, где еда для вегетарианцев, а где для всеядных.

Так она еще и этим отщепенкам отдельно готовила?!

Началось самообслуживание.

Из такой вот посуды мне еще не приходилось есть, но, кажется, я ее уже в каком-то фильме видела – небольшой тяжеленький подносик из приличного, явно нержавеющего белого металла, с углублениями разной формы: одно большое прямоугольное и три поменьше – круглое и два квадратных.

Молодой африканец с ласковым взглядом, который ненавязчиво стоял рядом у стойки, уловил невысказанный мной вопрос и, как бы удостоверяясь, спросил:

– Никогда не видела?

– Нет.

– Значит, ты там еще не была.

– Где?

– В тюрьме.

??? Точно! В том самом фильме, где тот актер играет, который через канализационную трубу спасся, ой не к столу будет вспомнено, они именно с таких подносиков и ели. Это им там такую хорошую посуду дают?

Подошла моя очередь, и я стала заглядывать в котлы и кастрюли, что бы мне взять? И куда положить? Что в большое углубление, а что в маленькие? С непривычки-то и ошибиться можно. Лилии, она стояла передо мной и как раз орудовала большой ложкой, такой вид посуды не показался необычным, она видно из нее уже целый месяц ела, поэтому и так уверенно завалила все большое углубление на подносике аппетитным овощным рагу.

Может мне прямо сейчас уже и стать вегетарианкой?

Отсутствием аппетита Лилин молодой и, наверное, еще растущий организм явно не страдает, но калорий во всем том «силосе» скорей всего меньше, чем в скромной кучке чего-то, похожего на тушеную картошку с мясом, только в обратной пропорции, которую я себе положила из котла в такое же большое углубление. Офелия назвала это stew.³ Мне это слово показалось совершенно непроизносимым. Может побольше взять, уж очень соблазнительно выглядит, вчера в кулинарном отделе тоже такая же картошка была. Я, правда, особого голода уже не ощущаю, прошел, но ведь он, как известно во время еды приходит, аппетит то есть. А вот то, что на меня из другой кастрюли глянуло, чуть мне остатки аппетита не испортило. Неестественно белая вязкая масса своим видом собралась уже вызвать у меня приступ рвоты, но я поскорей захлопнула крышку и переключилась на свертки в алюминиевой фольге. В круглых оказались половинки тыковок размером с большой апельсин. Это на десерт? Да вроде нет, на десерт Офелия, кажется, вон ту большую кастрюлю в кухне оставила. Возьму, потом разберемся. В длинных свертках оказались разрезанные вдоль французские булки, обильно сдобренные маслом и чесноком. Вот это тоже по мне. Из более короткого свертка извлекла половинку початка кукурузы. Почему только половинка? Может, я целый хочу?! Не жадничай, вон места на подносике уже и так не осталось, а еще салат надо взять. С трудом разместила все и повернулась, чтобы к столу идти, но, как и вчера в самолете, (или уже позавчера?) никуда идти не пришлось. Свободные места остались только у самого начала длинного стола. Вот и хорошо, не всегда тебе самое плохое достается, когда ты самым последним приходишь.

Стулья, такие тяжелые на вид, на самом деле оказались еще тяжелее, понятно – для стабильности, но отодвинуть свой стул левой рукой, потому что правая была занята, я не смогла. Какой там! Стул на мои усилия даже не прореагировал, ни на миллиметр не сдвинулся. Пришлось подносик осторожно поставить на стол и двумя руками вцепиться в спинку, да еще и всем телом подналечь, чтобы стул отодвинуть. Ну прямо Маша в гостях у Трех Медведей. Это у всех такие тяжелые стулья или только у меня? Все спокойно едят с нескрываемым аппетитом, никто неудовольствия по этому поводу не проявляет.

Тушеное мясо под непроизносимым для меня названием Офелия готовить умеет! Она и мясо-то для этого взяла настоящее, баранину с косточками, и луку много, и еще других овощей добавила, и соли не пожадничала. Объедение! Кукурузу я тоже теперь в фольге запекать буду, в ней так вкусу больше. Лук в салате очень крупно порезан, я его сначала на край подносика отодвинула, потом посмотрела на другие подносики – ни на одном он на краю не лежит, значит, все его едят, и я съела. Салат с луком, хлеб с чесноком, но если от нас всех будет разить одинаково, то никто этого не заметит. Мудрое решение!

Офелия наконец-то тоже села за стол на оставшееся место напротив меня. Я сделала ей комплимент за stew, другие меня поддержали, стали особенности рецепта обсуждать, а я, как тот кот Васька, стала слушать, да есть. Тыковку. Но сначала посмотрела опять, как это другие делают. Ее оказывается надо ложкой из кожицы как из мисочки выедать. Консистенция у нее не такая волокнистая, как у обыкновенной тыквы, и более нежная. И вкус очень приятный, овощной. Надо было бы две половинки взять. Да ладно, теперь просто буду иметь в виду. Скорлупку даже жалко выбрасывать: кругленькая, гладенькая. Снаружи темно-зеленая и блестящая, а внутри матовая и.... Хотела уже было написать «фисташкового цвета», но спохватилась. Я долго не была уверена, что при этом имеют в виду: зелененькую сердцевинку или бежевую скорлупку фисташки, поэтому у меня сложилось необщепринятое представление об этом цвете. У тыковки внутри цвет скорлупки фисташки.

Некоторые потянулись гуськом на кухню за добавкой. Я особой полноты в желудке не ощутила и решила взять еще немного stew.

Муж канадки, уже возвращаясь из кухни, вдруг встал передо мной, не давая пройти. Он просто дурачится или заигрывает со мной? А как же жена? Большой, просто так не обойдешь. Своим подносиком почти уперлась ему в живот, чтобы он не мог еще больше сократить расстояние между нами, запрокинула голову и спросила, кивнув на его подносик, как это называется? Я де по-английски это слово не могу правильно произнести. Он опешил на секунду, произнес внятно: стью, я повторила и вопросительно глянула на него, ожидая оценки. Он одобрительно кивнул и заверил, что я абсолютно правильно произношу это слово. Не дожидаясь, пока в его голубенькие глазки вернется выражение сытого кота, я мышкой ускользнула на кухню.

Жадничать не стала, взяла совсем немного стью, просто чтобы еще раз его великолепный вкус ощутить. Тыковок больше не оказалось, а еще одну половинку початка кукурузы взять постеснялась. Ведь может еще не все по одной взяли.

Офелия уже съела все со своего подносика, даже ту безжизненно белую массу, и стала приглашать всех на кухню за десертом. Для него была предусмотрена отдельная посуда совсем не тюремного вида: легкие стеклянные мисочки. А вот десерт пусть другие едят, тем более что это какой-то тягучий крем, цвета чуть желтее нашей сгущенки. Я себе удовольствие от всего съеденного не хочу портить.

После десерта Офелия распорядилась посуду еще пока не мыть, а сразу же, не вставая с места, начать представляться и рассказывать о себе что-нибудь интересное. В самом конце стола сидит жена Шона, она видно первой обслужилась на раздаче, поэтому ей и начинать пришлось.

И это называется английский?! Что она там цедит-то? Мне даже в очках не видно, чтобы у нее губы шевелились. Разобрала только, что она из Дублина, учительница, что у нее сколько-то детей, а самое интересное в ней то, что она замужем за Шоном. Тут она громко расхохоталась, а у меня от этого хохота мороз по коже прошел, наверное, именно так гиены смеются. Про свой возраст она не упомянула, это бы я точно уловила, значит и мне про свой не обязательно говорить. Может мне тоже про мужа рассказать? Про мужей. Так и сказать, что уже от третьего ушла. Как Колобок. Нет, подумают еще, что я этим горжусь. Да и про Колобка они никогда не слышали.

Шон и губами шевелит и говорит понятно, но я начало его речи все равно пропустила, не оправилась еще от впечатления, произведенного смехом его жены. Включилась только на фразе:

-…and I'm a lawyer!⁴

Сказал он это особенно громко и с нажимом, вроде как припугнуть, или предупредить нас хотел. У меня тут же возник вопрос: «Хороший?» Но, к счастью, вопрос не вырвался наружу, я просто вовремя спохватилась. Зачем мне хороший lawyer где-то в Англии, если я живу в Швейцарии? А как же это по-русски то? Срамота! Родной язык забываю.

Шон тем временем ответил на какие-то вопросы, я пропустила и вопросы, и ответы.

Следующая – Аня. Что говорит, понимаю все, только почему она такая непоследовательная-то? Когда она вчера в баре сказала: «Я из Нидерландов» – я довольно быстро сообразила, что она – соотечественница Лилии, хотя та представилась голландкой, но почему она сегодня сказала: «I'm Dutch?» Дания что ли? Карту мне, карту! Полцарства за карту! Географическую или политическую, а заодно и английский словарь, да побольше! Нехорошо обещать то, чего у тебя нет, даже и половины. О! Интернет бы…

«Что-то неладно в Датском королевстве» – это про них? Похоже, неразбериха там еще задолго до меня началась. Или это у меня в голове? Нет, нутром чувствую, что не в географии тут дело, а в недостаточном знании английского. Может они голландцев называют – Dutch? Странно. А тогда датчан как же? Спросить бы кого, но не хочется свою необразованность показывать. Они же все из капиталистических стран, а я одна из бывшей социалистической. Подумают еще, что нас там ничему не учили. Нас наверняка учили, просто я забыла. Я же сюда отвлечься от своих проблем приехала, жизнью наслаждаться.

Что Аня по жизни делает, замужем ли, я упустила, уловила только, что она в свободное время любит на велосипеде кататься. А что, очень даже тренированно смотрится.

Рядом с Аней – женщина в моем возрасте, зовут коротко так: Мэй. Понимаю опять через слово: она из Австралии и не одна, а со своей дочерью Эллой. Тут она кивнула на сидящую рядом молодую женщину, ни цветом волос, ни чем-нибудь еще на нее не похожую. Надо же, а я вот своей дочери такую поездку оплатить не могу. Стала дальше вникать, говорит очень быстро. Уловила, что они уже три месяца (!!!) в Африке и видели очень много зверей. Посыпались вопросы: в каких странах были, какие, где звери попадаются, какие турфирмы лучше?

Элла помогала отвечать на вопросы, а когда они кончились, очень коротко рассказала о себе, так что раздел «интересное» у нее оказался в начале. Говорит тоже очень быстро, я поняла только, что она по работе с какими-то шахтами связана, с какими, не поняла. Возраст свой она назвала, но я не разобрала толком, что-то за тридцать, не замужем, детей нет. Неужели она сама эту поездку оплачивает? А почему бы и не оплатить, если работает и ни семьи, ни детей нет. Вот так и живут. Работают, путешествуют в свое удовольствие. А мы, чуть за двадцать, уже себя неполноценными считаем, если ни семьи, ни детей не завели.

Супруги-канадцы. Ее имя я не расслышала, его Фрэдом зовут. Рассказывают вместе, иногда перебивают друг друга, она учительница (еще одна, но эта хоть почти понятно говорит), он водитель-дальнобойщик. Путешествуют по Африке уже месяц, это их второй тур кряду. Назвали несколько стран, где они только что были. У них дети и внуки, в свободное от работы время они любят путешествовать и снимать видеофильмы. Вопросов было много, но я не очень вникала, и не запомнила ни вопросы, ни ответы. Смеялись громко.

Маша-немка, начала с откровения. Таинственным тоном сообщила, что у нее совершенно необычная профессия, она виолончелистка! Реакция на это была сдержанная, явного недоумения никто открыто не продемонстрировал, а Маша явно на овацию рассчитывала. Судя по тому, с каким энтузиазмом говорили о работе те, кто уже представился, они свои профессии тоже считают необычными, да и я – не исключение.

Дальше я Машу слушать не стала, решила силы поберечь, да и хватит мне уже того, что я о ней вчера узнала. А если что, то мы с ней лучше по-немецки, без напряжения пообщаемся. По этой же причине пропустила мимо ушей и рассказ крохи-немки, только зафиксировала ее имя: Андреа. Отпуск продолжается, Андреа так Андреа. Тоже интересное явление: имена, которые в русском языке бывают только мужскими, в других могут быть и мужскими, и женскими. В русском таких имен вроде только четыре: Александра, Евгения, Антонина и Валентина, во всяком случае, мне больше никакие в голову не приходят.

Андреа и похожа-то на мальчика-шалунишку с французских открыток. Пострижена совсем коротко, губки надутые.

Следующий – тот, который на второго актера похож, зовут Филипп. Здорово! Ударение, правда, на первом слоге, но это ничего, это уж я как-нибудь осилю.

??!

Нас что, вообще не тому языку учили?! А где все те губно-губные и взрывные звуки? Да он не только губами не шевелит, он и рот-то не открывает, и ничего у него там не взрывается. Шелестит себе что-то под нос, долго и нудно. Боится, что муха в рот залетит, или комар малярийный? Так тут вроде никто не летает! И они все его понимают? Или делают вид? Ну и я сделаю такой вид! Мне что, больше всех надо? Шелестишь и шелести!

Ну вот, а эта журчит! Его жена. Кто-нибудь вообще хоть что-нибудь понимает из того, что она говорит? В его шелесте я хоть «Филипп» и «Новая Зеландия» разобрала, а в ее журчании вообще деления на слова не улавливаю, сплошной поток непонятных звуков! Ну, они друг друга стоят.

Следующая – молоденькая блондинка, с которой Шон утром шумно общался. Cтройненькая, ладненькая, хорошенькая. Эта по-английски сказала только: «Я из Шотландии», а потом заговорила на каком-то другом языке. Ну не может же это тоже быть английским! Я вопросительно оглядела всех, никто не возмущается, ну и я не рыжая, опять сделаю вид, что все понимаю!

Следующая – рыжая толстушка из англоговорящей части Канады. Говорит вроде понятно, но я уже мало что воспринимаю, то ли от обиды, то ли от усталости.

Канадки-француженки чем-то вызвали всеобщее оживление, но я не уловила, чем.

А вот Лилия осталась последовательной, не стала меня запутывать, повторила почти слово в слово все, что рассказала вчера мне. Когда она упомянула про свое волонтерство, все восхищенно и одобрительно зашумели. Пошли вопросы, это всем показалось действительно очень интересным, а я еще больше скисла, потому что за мной таких подвигов не значится, и я все еще не придумала, что мне можно рассказать о себе в разделе «интересное». Вопросы кончились, моя очередь.

От пережитого только что потрясения большая часть заготовленной мной речи испарилась, оставшуюся я выдала не очень уверенно, но четко, глядя при этом на жену Филиппа:

-Меня зовут Надя. Я русская. Родилась и выросла в Сибири, живу в Швейцарии и преподаю немецкий язык иностранцам, некоторые из них из Африки. У меня двое детей и две внучки. Я люблю читать книги и заниматься спортом: хожу в горы, катаюсь на лыжах, на велосипеде и на роликах.

При слове «русская» глаза у жены Филиппа расширились, а при слове «Сибирь», стали совсем круглыми. Все поняли все, взгляды и у других оживились, но только Фрэд спросил, один у меня паспорт или два? Видно, я ничего интересного не рассказала.

Офелия поблагодарила всех, рассказала о себе, но не подробнее, чем вчера в баре, и совсем не упомянула о том, что работала уже во многих турфирмах. Вопросов ей задали немного, она на них ответила, а потом произнесла магическое слово плэн, план по-нашему. В данном случае конкретная программа на завтра, с изменениями и дополнениями: завтрак очень легкий, в шесть часов. Тут я присоединила свой голос к явно не восторженным репликам. Потом прогулка по ближайшим окрестностям в сопровождении местного знатока флоры и фауны. Тут Офелия кивнула в сторону молодого африканца у стойки бара, тот степенно поклонился. В одиннадцать часов второй завтрак, совмещенный с обедом, потом свободное время, а в четыре часа – наблюдение за зверями, для чего нам подадут специальные транспортные средства.

Дальше я уже не слушала, и так уже весь вечер изо всех сил напрягалась, чтобы понять как можно больше. Правое ухо еще больше стало болеть. Хватит, я в отпуске. Офелия еще что-то говорила, все ее возбужденно расспрашивали, а я будто кино без звука смотрела. Потом увидела, как Шон вскочил с места, сразу же опять «включила» звук, услышала, что он хочет рассказать стори, и так же недоуменно, как и другие уставилась на него, а он стал рассказывать никакую не историю, а анекдот про старого и про молодого быка. Только он их тут буйволами окрестил. Молодой бык все суетился, подбивал старого выбрать себе поскорей по корове, а старый его урезонил заверив, что когда они придут на место, то трахнут все стадо.

Я этот анекдот из России знаю. Смутилась сначала, потупилась, даже, кажется, покраснела, заерзала на стуле, скрывая свою неловкость. Ведь тут же совсем молоденькие еще сидят! Но потом взяла себя в руки и стала наблюдать, как Шон эту стори рассказывает. Мастерски.

Может это действительно Шон Коннери путешествует инкогнито? Может ему известность и шумиха надоели, и ему хочется как простому смертному порассказывать сальные анекдоты? По ходу действия Шон становился то молодым, то старым быком, то нетерпеливо-суетливым, то степенно-уверенным. Актер! Всякий раз, когда он доходил до моего конца стола, обводя похотливо-оценивающим взглядом сидящих за ним женщин, я смотрела не на него, а куда-нибудь в сторону. Мое возмущение стало переходить в негодование: он что, себя старым быком чувствует, а нас коровами в своем стаде считает?! Наглец самовлюбленный!

За концовкой последовал взрыв хохота, а я сделала вид, что ее не поняла и, что она меня не интересует. Я ведь по гороскопу Телец, и себя во многом с коровкой ассоциирую, но именно с «коровкой», не с божьей, конечно, а не с «коровой». Ну, в общем, понятно, какой смысл обычно в это слово вкладывают, нет, не с такой. Ну, уж нет, меня в его «стаде» никогда не будет!

Мама Мэй рассказала что-то коротенькое, и все коротенько хохотнули. Аня тоже свою лепту внесла, но я опять звук «выключила» и не слышала, что она рассказывала.

Я стала итожить то, что прожил: мне же захочется и с носителями языка пообщаться, то есть с теми, у кого английский – родной, ведь восемнадцать дней вместе будем, а из носителей я только Офелию довольно хорошо понимаю и Шона, если он не рядом и не со мной разговаривает. Но что касается его, то у нас с ним вряд ли до общения дойдет. Троих почти совсем не понимаю: молоденькую шотландку и пару из Новой Зеландии. Как же я буду восемнадцать дней с ними общаться-то?

О том, что мы должны будем «активно участвовать в организации быта», было написано в путевке. Я совершенно правильно поняла под этим мытье посуды и, хоть моя сумка и без того чуть ни лопалась, прихватила с собой пару резиновых перчаток, но все еще отчаянно надеялась, что этот пункт как-нибудь выпадет из программы. Увы! Офелия лишила меня всякой надежды. Посуду мы должны мыть сами, попеременно. Она объяснила еще, что книги из шкафов можно просто брать и где-нибудь на одной из следующих стоянок оставлять и, что еще есть всякие игры, кому захочется. Мне уже ничего не хотелось. Нет, захотелось срочно сходить за блокнотом и записать свои впечатления за день.

Отнесла свой поднос на кухню, желающих мыть посуду там уже набралось достаточно, так что я со спокойной совестью отправилась было в палатку, но наткнулась на жену Филиппа, извинилась, хотела было обойти ее и идти дальше, но та вдруг заговорила-зажурчала…

Не то, чтобы это журчание было неприятным, тембр голоса или что-нибудь еще. Нет, и манера говорить, заглядывая мне в глаза, слегка приседая при этом, трогая меня за руку, и выражение пестреньких, близко посаженных глаз, – все излучало доброжелательность и участие, приглашало стать подругами, если не на всю жизнь, то хотя бы на время сафари. Улыбка на лице Филиппа, стоявшего за ее спиной, его теплый, заинтересованный взгляд тоже выражали это намерение, но все равно это было невыносимо, потому что я аб-со-лют-но не понимала, что она говорит, и это причиняло мне почти физическую боль.

Ну ладно, я еще ни разу ни в одной англоговорящей стране не была, но ведь я же три года английский в институте учила, три года его когда-то сама преподавала, даже однажды с американцем общалась, книжки про любовь иногда на каникулах читала, чтобы себя как-то поувереннее чувствовать, расширить свой словарный запас!

Но вдруг один из жестов жены Филиппа, – она скукожилась, как бы показывая, что ей холодно, как вспышкой высветил: это же она про Сибирь! Ха! Да я уже так много людей в Европе встречала, для которых Сибирь и вечная мерзлота – это одно и то же, и они на меня как на того мамонтенка смотрели, который где-то вроде в верховьях Лены из той мерзлоты выпал. Я даже уже стала в таких случаях говорить, что потому намного моложе выгляжу, что там как в холодильнике хранилась, если они почему-то начинают сомневаться, что мне за пятьдесят. Потом я уже и про взрослых детей, и про внучек спокойно могу рассказывать, верят.

Это же мой любимый конек! И я начала с упоением убеждать новозеландцев в том, что жизнь возможна не только на Марсе, но и в Сибири. Что та де большая и не только из вечной мерзлоты состоит, и что на юге, откуда я родом, климат резко-континентальный, потому что эта местность очень удалена от морей и океанов. Что холодно там только зимой, а летом даже до сорока градусов тепла бывает, недолго правда. И про то, что мороз в пятьдесят два градуса по Цельсию, (или им надо было по Фаренгейту сказать, но вроде и так впечатлились), который мне однажды в детстве пришлось пережить, воспринимался не таким сильным из-за сухости воздуха и безветрия.

Недоверие в глазах моих слушателей еще не погасло, и я стала развивать свою тему, вглядываясь в их лица, стараясь уловить возникающие вопросы и предотвратить их. Их вопросы я могла понять только невысказанными.

Сравнила сибирскую зиму с зимой в Приморье, где мороз всего лишь в двадцать градусов при влажности сто процентов или чуть меньше и при ветре за двадцать метров в секунду воспринимается гораздо холоднее. Тут я, правда, умолчала, что когда я вернулась на Алтай после трехлетнего пребывания во Владивостоке, то уже при минус двадцать восемь обморозила себе обе щеки и вообще на улицу не смогла показываться всякий раз, когда температура падала ниже двадцати. Но, что ни сделаешь для поддержки образа морозоустойчивой сибирячки, да ведь я же и не солгала, я просто умолчала об этом.

Для убедительности заявила еще, что самые вкусные помидоры в своей жизни я ела именно там, на юге Сибири, там они были самые сладкие и самые ароматные!

По глазам вижу, что им все-таки трудно вот так сразу разувериться в том, что было бесспорным всю их не такую уж недолгую жизнь. Но я уже все свои аргументы исчерпала и почувствовала, что никаких вопросов больше просто физически не выдержу. Подержала ладошку у своего правого уха, изобразила в нем не очень сильную боль, сказала, что хочу сходить за блокнотом и сделала движение в сторону двери. Хотела просто поскорей прекратить эту пытку.

Неверный ход. Оказывается, они тоже как раз собирались уходить, по жестам поняла, что устали де и спать хотят, и с радостью двинулись за мной, оживленно жестикулируя и продолжая говорить. А у меня будто завод кончился. Следить за их мимикой уже не было сил, чтобы как-нибудь уловить смысл их журчания или шелеста. Я просто стала впопад или невпопад пожимать плечами, разводить руками, издавать то одобряющие, то отрицающие звуки, в общем, изображать активное участие в разговоре, всем телом ощущая значение выражения: «роскошь человеческого общения». А что ты хотела? Как и любая роскошь, эта дешево не дается.

Как хорошо, что мой домик первый в ряду! По их жестам опять же поняла, что они разместились в последнем, четвертом. Жена Филиппа опять дотронулась до моей руки, наверное, еще раз хотела убедиться, что я не свежемороженая, а вполне живая. Они пожелали мне спокойной ночи, я это опять не поняла, а просто по логике догадалась, и облегченно пожелала и им:

-Спокойной ночи!

Ух! По ступенькам поднялась на террасу, посветила фонариком в темноту, луч ушел в пустоту, ни на что не наткнувшись, только внизу у самой террасы обрисовались верхушки не то кустов, не то деревьев, то есть домик-палатка стоит на краю крутого склона. Просветила весь дощатый настил перед входом в палатку, змеи они, как известно, ползают, но ничего подозрительного не обнаружила. Нижнюю молнию открыла с опасением, а вдруг плоский паук-клещ еще тут? Путь от входа к задней стене тоже тщательно обследовала, включила и верхний свет, и бра. Опять проверила под кроватями и за тумбочками – никого. Только наш друг – геккон все еще сидит почти на том же самом месте.

Приятно. Верные друзья мне всякие нужны, даже такие мелкие.

Может и мне уже никуда не ходить? Можно же и в палатке все записать. Но писать без стола, сидя на кровати неудобно, да и быть только в обществе друга-геккона, когда в двадцати шагах весело и шумно, не хочется. Хочется человеческого, если не общения, то хотя бы присутствия, да и из тех, кого я совсем не понимаю, там осталась только молоденькая шотландка, зачем я ей, она будет с молодыми общаться.

Звезды уже опять нигде не проглядывают, небо плотно затянуло, кусты кажутся таинственными, тишина напряженной. На видовой площадке вокруг костра стоят и сидят мои односафарники, в доме за длинным столом Аня, Лилия и обе канадки-француженки играют в карты, за низким столиком Шон с женой и супруги-канадцы рассматривают что-то, другие стоят у бара, беседуют.

Нет, здесь я себя определенно лучше чувствую. Уселась было за стол с другого конца, но свету там оказалось мало, пришлось примоститься на перилах стены-веранды, ярко освещенной еще и уличным фонарем. Первым делом решила записать имена, которые сегодня разобрала: Фрэд – муж канадки, дальнобойщик; Элла – дочь, Мэй – мама – Австралия; Андреа – маленькая немка. И все? Ну, еще плюс Аня и Лилия из Голландии, но тут есть какая-то закавыка насчет Dutch, Маша-виолончелистка из Германии, Филипп из Новой Зеландии, Офелия – гид, шофер и повариха. Много учителей, как подытожила Офелия, потому что у них летние каникулы. Потом выясню, кто кроме меня, жены Шона и жены Фрэда – учителя. Скорей всего Аня и рыжая Канадка. Нутром чувствую. Рыбак рыбака, как говорится… Не так уж и плохо для неполных двух дней отпуска…

Шон! Боковым зрением зафиксировала, как он отделился от группы у низкого столика, то есть от своей жены, подошел, встал рядом, держа в руке бокал с вином, и заговорил со мной! Стараюсь не рухнуть с перил, сижу как парализованная! Не спросил, а констатировал тот факт, что я пишу дневник, что это хорошо. Неимоверным усилием заставила себя поднять голову, посмотреть куда-то в направлении его лица и промямлить что-то вроде: «Не запишешь, скоро забудешь». Мудро так! Одобрительно кивнул, улыбнулся, явно намереваясь продолжить беседу, но я уткнулась в свой блокнот, показывая, что от этой писанины вся моя жизнь зависит, и никому меня от нее ни на минуту не оторвать. Шон постоял еще немного и отошел к костру.

Сползла с перил, подержалась за них, чтобы кровообращение возобновилось, и попыталась опять что-нибудь записать, но садиться уже не стала, положила блокнот на перила, а сама осталась стоять, от греха подальше. По другую сторону перил в двух-трех метрах от веранды тихо плещется вода в бассейне, у костра хохочут, за длинным столом смеются, за низким разговаривают. Надо все-таки еще раз сосредоточиться и записать хотя бы страны, из которых приехали еще безымянные односафарники. Жена Филиппа – понятно, тоже из Новой Зеландии, рыжая толстушка – из Канады, молоденькая блондинка – из Шотландии, Шон…

Он опять здесь! Просто стоит рядом! Как бы между прочим, все еще царапая в блокноте, констатирую вслух тот факт, что он из Англии. Что?! Что-то не так?! Дублин вовсе не в Англии? А Ирландия разве не часть Англии, то есть Великобритании? Объясняет, где Дублин. Стыдоба!!! Крохотным расстоянием между большим и указательным пальцем правой руки продемонстрировал, как близко Дублин находится от границы с Англией. Ой, ну как же я могла забыть-то?! Белфаст, уличные столкновения под предлогом религиозных разногласий… Ему, наверное, было бы не так обидно, если б я Ирландию к какой-нибудь Турции или Греции отнесла. Только не к Англии. Может он патриот до мозга костей?

Его жена! Выскочила из-за спины Шона и стала ему что-то довольно резко говорить. На диалекте наверно, вообще ничего не понимаю. Она что, ревнует?! Думает, что Шон на стороне развлечься решил? Со мной? Это она во мне соблазнительницу увидела? Такого видного мужчины. Она мне льстит. А у него-то может совсем другое на уме? Или ей видней? Зря она, я в такие игры не играю. Еще в юности обет дала, отцов из семьи не уводить.

Ушли в свою палатку. Доругиваться? Анализировать ситуацию совсем не хочется. В бассейне забулькал дождь. Африка зимой. Под фонарем порхает мотылек. Стараюсь записать хотя бы в нескольких словах то, что меня приятно впечатлило за этот, опять такой длинный день.

Не знаю почему, но перед отъездом, когда я сумку упаковывала, я вдруг почувствовала, что это начало какого-то сюжета, и я – действующее лицо в нем. Отложила все неотложные дела и села записывать все, что со мной происходит. Блокнот потом взяла с собой и еще три блокнота и четыре ручки прихватила. До сих пор я такого неуемного желания к записыванию не испытывала никогда, а сегодня весь день только о том и думаю, как бы все перенести на бумагу. И воспринимаю-то все как-то по-другому, будто себя со стороны вижу. Не просто думаю, а формулирую свои мысли, пытаюсь все, что вижу, слышу и чувствую, выразить в словах. Прямо азарт какой-то. Вот можно будет, например, по моему описанию представить себе этот дом-навес? А вот Шона описывать не надо, его любой представит себе именно таким, какой он есть. Но может все-таки несколько деталей надо добавить? Такие как: поредевшие волосы, совсем не так коротко постриженные, как у Коннери в «Скале», вообще давно не стриженые, походку более раскованную …

Он опять здесь! А она где?! Ой! Все уже, оказывается, разошлись. Шон сел на парапет видовой площадки за костром. Ждет, что и я туда же подойду? Слушает тишину? Зачем он пришел? Дождь уже перестал, можно идти спать, но меня что-то удерживает. Что? Ну не любовь же с первого взгляда? Любопытство? Шла бы ты лучше спать, любопытная ты моя!

Появилась Офелия, похозяйничала на кухне, вышла на видовую площадку, уселась рядом с Шоном и стала ему рассказывать про животных и птиц из этой местности. Я чуть ни встряла в разговор, но сдержалась. Пишу дальше. Он из-за нее сюда пришел или из-за меня? Он меня видел голую в ванной или я это себе вообразила?

Пока они про зверей, да про птиц беседовали, я крепилась, но вдруг уловила, что Офелия хочет показать Шону Южный Крест. Ну, уж нет, про звезды я не могу упустить! Оставила свой блокнот и вышла к ним. Костер уже почти совсем догорел, в небольшие просветы между облаков опять проглядывают звезды и месяц. В нашем полушарии я бы хоть какое-нибудь созвездие да высмотрела, а тут звезды для меня еще ни в какие фигурки не складываются. Офелия долго всматривалась в лоскуты звездного неба, потом извинилась перед Шоном, не получается де сегодня.

Ну почему я не говорю по-английски так же свободно, как они?! Я бы его сейчас впечатлила тем, что в нашем полушарии знаю довольно много созвездий и даже могу по их передвижению на небосводе примерно определить время. Впечатлить хочешь? А зачем? Спроси что-нибудь полегче, ехидная ты моя.

Офелия вернулась под навес, я за ней, она предложила сварить и мне кофе, я вежливо отказалась, но подсела к бару. Кофе? На ночь? Ужас! Шон тоже подошел и тоже предложил мне кофе, опять пришлось вежливо отказаться. Добавила еще, что не смогу заснуть, если кофе выпью. Опять мудро так. Он еще не понял, что я из-за своего рудиментарного английского нормально пообщаться-то не смогу? Поддерживать их непринужденную беседу я не могла, поэтому опять сделала вид, что сосредоточенно пишу.

Я им мешаю? Может мне уйти? Пока Офелия не выключила свет, я могу писать! Да что ты все писать да писать?! Это же ты просто ему хочешь показать, что, если не разговаривать, так хоть писать умеешь.

Какая-то ночная птица проулюлюкала из темноты где-то вдалеке внизу. Воздух мягкий, теплый, приятный. Воздух-то теплый, но я чувствую, что ноги мои замерзают, верный признак того, что мне не по себе.

Ну вот, Офелия ушла, пожелав нам спокойной ночи. Почему я вообще еще здесь? Чего я от всего этого ожидаю? Что мне теперь делать? Сказать ему тоже «Спокойной ночи!» и идти спать?

Шон вышел было опять на площадку, и уселся на парапет, но тут же встал и, проходя мимо, пожелал мне спокойной ночи. Я наивно вскинулась:

–Вы уже уходите? О, нет, нет, одна я боюсь оставаться. Я тоже иду.

Получилось вроде естественно.

Как жаль, что наша палатка первая в ряду. Всего-то несколько шагов просеменила впереди Шона. Вон как наш домик светится! Лилия забыла выключить свет в ванной комнате. Ой, ма-ама! Так ведь сквозь эти прутья-то в ярком голубоватом свете видно ВСЕ! Да что ж они так строят-то?!! Это же нечестно! Это подло! Это насилие! Это…! Это! …

Он меня видел! В деталях!!! Он уже заметил, как у меня уши покраснели? Надеюсь, эти фонарики-светлячки освещают только дорожку, а до моих ушей свет не дотягивается.

-Спокойной ночи!

-Спокойной ночи!

В палатке фонарик не понадобился. Света из-под двери в ванную вполне хватает. Прошла на этот свет. Наш друг-геккон уже здесь, на белом фоне стены он хорошо выделяется, и я стала разглядывать его лапки, хвостик, глазки. Но он-то настоящий друг и не станет за мной подглядывать.

Да не подглядывал он! Может он решил, что это я специально для него в одном чепчике выступала?! Ни он не подглядывал, ни ты не выставлялась, просто случай такой. Несчастный?

Хорошо, что геккон все еще здесь, но мне бы было спокойнее, если бы он нас у входа в палатку охранял. Вдруг тот паук-клещ опять к нам пожалует?

Но, с другой-то стороны, то, что Шон увидел, его не оскорбило? Ведь он же ко мне подходил и пытался беседовать со мной после того.

Под раковиной обнаружила еще одного паука – обычную косиножку. Она тоже – наш друг и мой давний знакомый. Их-то я не боюсь, а тот плоский какой-то подозрительный был, так что лучше бы геккон за ним приглядывал.

Как же я ему в глаза-то теперь смотреть буду!? Шону. Восемнадцать дней? А никак. Почему это я ему вообще в глаза смотреть должна? А анекдот про быка он поэтому рассказал?

Кое-как утихомирила в себе возмущенно-взбудораженную женщину. Тишина снаружи показалась сначала абсолютной. Засыпать приятно – ни машин, ни собак, ни сирен. Приглушенные крики птиц не тревожат, а убаюкивают, будильник на тумбочке у Лилии уютно тикает, напоминая о цивилизации и реальности. Ноги отогрела ладошками, свернувшись калачиком в просторном спальнике. Однако долго наслаждаться тишиной не пришлось: издалека пророкотал гром, поднялся ветер, захлопал внешними полами палатки, заскрипел приоткрытой дверью в ванную комнату. Пришлось встать и закрыть ее, но шуму от этого не убавилось, потому что дверь сидит неплотно и скрипит всеми шарнирами. Позавидовала Лилии – та спит себе как младенец и ничего не слышит.

Засыпала и просыпалась, видела странные сны, чувствовала себя не то, чтобы в гостях, но и не дома.

День второй.

Будильник зазвонил почему-то в пять двадцать пять. До шести можно было еще подремать, и я с удовольствием опять завернулась в нежный, как кожа младенца, шелковый вкладыш спального мешка. Лилия прихлопнула будильник и тоже повернулась на другой бок. Но вставать все-таки пришлось. Снаружи уже были слышны голоса, удаляющиеся в направлении дома-навеса.

Завтрак, как и обещала Офелия, был очень легким. Маленькая Андреа опять мучила мюсли, остальные пили чай или кофе с белыми сухариками, стоя на краю видовой площадки. Теперь она уже вполне отвечала своему названию: видно с нее было далеко. Мне было чем занять глаза, чтобы не так сильно реагировать на присутствие Шона. Мое «Доброе утро!» относилось ко всем присутствующим, а значит и к нему, так что в невежливости он меня заподозрить не мог.

Саванна! Так вот как она выглядит. У наших ног простирается равнина, покрытая редкими небольшими деревьями и кустами. У подножия обрыва, на котором мы стоим, подковой пролегло высохшее русло реки, как бы отделяя арену: уходящую к горизонту саванну. Справа эту арену ограничивает гряда невысоких гор, розовеющих в лучах еще не взошедшего солнца. В центре пространства, отделенного подковой русла, голубеет лужица, на нее то и дело поглядывают Офелия и степенный африканец, которого она нам вчера представила как знатока местной флоры и фауны. Наверное, это что-то вроде водопоя для зверей, и они там могут вот-вот появиться. Я тоже стала всматриваться в кусты около лужицы, но ничего не обнаружила.

Воздух прохладный, но мягкий как шелк.

Вскоре Знаток направился через веранду к выходной двери, все поспешили за ним, так что даже небольшая пробка образовалась, но маленьких обычно пропускают вперед, поэтому мы с Андреей проскользнули первыми. Передовую позицию я постаралась сохранить и пристроилась сразу же за Знатоком. Тот, несмотря на свою молодость и небольшой рост, все так же степенно зашагал по дорожке направо мимо наших домиков-палаток, помахивая тоненьким, очищенным от коры прутиком. Напротив последнего домика Знаток остановился, подождал, пока подойдут все, и показал прутиком на подсохшую коровью лепешку, которая у меня вчера вызвала ностальгию. Потом он обвел нас, как провинившихся детей, строгим взглядом и спросил:

–Чье это?

Толстушка-канадка стыдливо хохотнула, маленькая немка брезгливо скривила губки, канадки-француженки переглянулись и прыснули от смеха, а я, чтобы вроде как оправдать всех, открыла уже было рот, ну, что я, коровьей лепешки от чьей-нибудь еще не отличу, но спохватилась. Дикая! Нет у них тут домашних коров, а дикая корова называется…

–Буйвол!

Знаток явно не ожидал ни от кого такой прыти и, как-то нехотя, подтвердил мою версию. Добавил еще, что это – молодая стельная буйволица, и была она тут вчера после обеда. Все посмотрели на него обескураженно, а я наигранно вежливо спросила, не мог бы он нам еще и про цвет ее глаз что-нибудь поведать? Знаток мой вопрос оценил верно, скромно потупился, заулыбался. Все засмеялись. Шону шутка явно понравилась, он даже повторил мой вопрос, ни к кому не обращаясь, вроде как примерил его. А Знаток просто сказал, что глаза у всех буйволов одного и того же цвета, и так же степенно двинулся было дальше, но уже в двух-трех шагах опять остановился. Теперь все сразу же уставились ему под ноги, а я стала быстренько соображать, у кого это тут какашки могут выглядеть как лошадиные?

–Зебра!

Знаток местной флоры и фауны не очень обрадовался такому скорому ответу, ведь даже не все еще успели подойти и увидеть, но подтвердил мое предположение и сказал, что зебр у них в этом заповеднике не много, и что они даже хотят несколько штук переселить сюда из другого.

Дорожка была усыпана еще и маленькими шариками, похожими на козьи, поэтому тут мне уж совсем не понадобилось напрягаться, и я уверенно предположила какой-нибудь вид антилоп. Знаток назвал вид, возраст и время, когда они тут проходили.

Теперь я уже не смотрела ни на кусты, ни на деревья, а только на след, оставленный проехавшей машиной, наверное, такой, какую мы видели вчера в темноте, но Знаток дальше по следу не пошел, а свернул на тропинку между кустов. Трава тут была редкая, посохшая, земля сквозь нее проглядывала плотная, такого же жухлого цвета, и идти по ней было легко. Потом я увидела, что таких тропинок тут, куда ни глянь, и протоптаны они, похоже, не людьми. Попыталась идти так же мягко, как проводник, и не наступать на сухие ветки, чтобы не шуметь, но скоро заметила, что все мои усилия пропадают даром из-за топота ног сзади. Пошла не напрягаясь.

Жена Фрэда попросилась пройти вперед, встала на краю тропинки и пропустила нас всех мимо себя, снимая на камеру. Ну, надо же! Это для истории? Пока мы еще все живы?

Знаток опять остановился. Я чуть ни налетела на него, потому что старалась идти как можно ближе и не упустить ничего, но из-за его спины мне тропинка была не видна. Он отступил немного в сторону… Нет, ТАКОГО я еще никогда не видела! Ну и кто другой мог столько накласть, как ни …

–Слон!

Знаток ничего не сказал, а только нагнулся, захватил голой рукой часть шишковатой кучи и стал растирать ее пальцами в ладони. Движение его пальцев подтвердило мою гениальную догадку. Точно так же в одном из фильмов слоновий навоз разминал ученый-зоолог. Теперь я была абсолютно уверена в правильности своего предположения. Знатоку ничего не оставалось, как добавить несколько деталей, таких как: пол, возраст и состояние здоровья слона. «Разочарованная» публика потребовала еще более подробных деталей. Знаток ломаться не стал и объяснил работу системы пищеварения слонов и их сезонный рацион. Заметил, как Андреа брезгливо зажимает носик, спросил недоуменно:

–Кто плохо пахнет?

И тут же заверил, что «это не говно, это помет», и он ничем не воняет. Тут он для убедительности понюхал растертую массу сам и протянул руку с ней к стоявшей рядом рыжей канадке. Та было сначала отшатнулась, потом обреченно нюхнула, но не поддержала утверждение знатока флоры и фауны, а его фраза «это не говно, это помет», сразу же оказалась у всех на губах, всем явно пришлась по вкусу.

Знаток рассказал, что помет, особенно коровий, имеет большое значение в жизни африканцев. Они используют его в лечебных целях, как топливо и как строительный материал, обмазывая им стены своих домов. Меня удивило только то, что коровий помет можно еще и для лечения использовать. Что же им лечат-то? Может экземы? Остальное было не новостью. Ну, что я, кизяка, что ли не видела? Один раз, правда. На юге Сибири в одной из отдаленных деревень мне в детстве показали пирамидки, сложенные из сушеного коровьего помета, порезанного на прямоугольники, – кизяка. Я очень удивилась, когда мне объяснили, что им можно топить печку как дровами. И в том, что помет в строительстве используется, я тоже еще в детстве убедилась, когда замешивала босыми ногами раствор для обмазки нашего дома. Так что мне заверение африканца: «это не говно, а помет», – показалось вполне справедливым.

Тропинка пошла под уклон, и трава и деревья стали выше. На маленькой прогалинке Знаток опять задержался. Он вроде не решался, объяснять ему это или нет, и я разглядела, что он имел в виду: шарики, более крупные, чем козьи и как бы немного сдавленные с двух сторон, были разбросаны по тропинке. Я тут же полюбопытствовала:

–Жираф?

Знатоку стало явно не по себе, но он опять ничего мне не ответил, а стал поджидать остальных. Все встали в кружок, как детки-детсадники, и Знаток рассказал много интересного про жирафов: что и как они едят, как спят, какой у них сейчас период, и почему шарики рассыпались так далеко друг от друга – им просто пришлось падать с большой высоты. Мужская часть группы пожелала знать конкретно про данный экземпляр, который оставил визитную карточку на тропинке. Знаток назвал возраст и пол – самочка. Суть последующего разговора, прерывающегося взрывами хохота, я не совсем точно уловила, поэтому и не решаюсь его передавать. Громче всех хохотал Шон.

Спустились еще ниже по тропинке, с моей передовой позиции меня оттеснили другие, не одна я такая любознательная. Пройдя еще совсем немного, все опять остановились, не поняла, почему? Ведь на земле вокруг коряжистого дерева ничего не лежало. Знаток держал теперь в руках коротенькую палочку, которую он, похоже, только что ножом отрезал от ветки дерева, и расщеплял один из ее концов. Все внимательно следили за его действиями. Ничего не объясняя, он постучал расщепленным концом палочки о ствол дерева, потом помял его пальцами, затем, явно довольный своей работой, показал нам свое произведение и спросил:

–Что это?

Ответа не последовало ввиду очевидности. Но потом послышались робкие предположения типа: кисточка, помазок, мешалка. Моя фантазия тоже дальше этого не пошла.

Знаток разочарованно хохотнул и заявил, что это – зубная щетка! Отошел к другому не то дереву, не то кусту, сорвал с него зеленый листок, размял пальцами и объявил его зубной пастой. Потом наглядно проинструктировал нас, как надо чистить зубы. А что? Очень даже практично, не надо ни пасту, ни щетку покупать, не надо их с собой таскать. Это поэтому у него такие красивые белые зубы? Мне тоже такие хочется, чтобы можно было так же ослепительно улыбаться, как он.

Теперь наш знаток-проводник сосредоточился на флоре и показал ядовитый огурец в колючках, рассказал о свойствах дерева – зубной щетки, о дезинфицирующем и заживляющем действии растения, я так и не поняла, дерево это или куст, зубной пасты, о том, что самый распространенный вид деревьев в Африке – акация. Не ожидала. Я, правда, никогда и не задумывалась над этим. Представляю, как они тут зацветут, и благоухать будут.

Дальше я уже слушала невнимательно, стала трогать все листики, похожие на акацию, в надежде, что они начнут сворачиваться, но они упорно не хотели этого делать. Отошла подальше от группы, потрогала листья других деревьев и кустов. Тщетно. В ботаническом саду в Цюрихе мне показывали мимозу стыдливую, у которой листья сразу же прижимаются к стебельку, если к ним прикоснешься. Блеснуть познаниями, что ли захотела, не знаю. Может такие недотроги растут вовсе не в Африке, а в Азии или Южной Америке? Не нашла. Не блеснула. Вернулась ко всем ни с чем, стала опять прислушиваться и попыталась вникать, но Знаток нас длинным докладом утомлять не стал и правильно сделал. Мы в отпуске, нам серьезную информацию надо дозировано выдавать.

Двинулись дальше по одной из тропинок, однако опять прошли недалеко. У высокого раскидистого дерева Знаток остановился, все сразу же сгруппировались в кружок, а он нежно, прямо даже как-то любовно погладил сначала ствол дерева, потом наклонился, подобрал с земли и показал нам небольшой орешек вроде толстенького желудя с двумя глубокими удлиненными выемками от выпавших ядрышек. Ну, прямо мини-кошелочка для лесного человечка. Объяснил, что этот особенный орешек упал с марулы, дерева-помощника. У каждого человека здесь, имелись в виду явно черные африканцы, есть такое дерево-друг, целитель и утешитель. К нему они приходят со своими проблемами и бедами, с радостями и сомнениями. И оно им помогает! Ой, как мне захотелось прямо сейчас заиметь такого друга! Посоветовал бы, подсказал, помог.

Интересно, а может на эту роль дуб тоже подойдет? У меня один такой в Швейцарии на примете есть. Его, правда в один обхват не обнимешь: громадный, крепкий и наверняка мудрый, ведь ему уже под тысячу лет. Надо будет, как вернусь, наведаться к нему, может и правда поможет? Как это я раньше-то не додумалась себе друга-дерево завести! Ведь он же тебя и выслушает, не перебивая, и секреты твои другим пересказывать не станет, и верным будет, и не предаст! Африканцы все-таки практичнее нас в таких делах и дальновиднее.

Аня и Маша тоже подняли по пустому орешку. Я стала вглядываться в редкую посохшую траву, в надежде найти и для себя сувенирчик. Орешков больше не оказалось, но я заметила в земле норку размером с большую монету. Мышка что ли? Норка уходит вертикально вниз, для мышки вроде не типично. Может змея?! Отошла поскорей на безопасное расстояние и спросила проводника, показывая на дырку:

–Чья это?

А он мне ничего не сказал! Степенно нагнулся, сорвал сухую травинку-соломинку, присел рядом с норкой и, засунув в нее соломинку, стал слегка покручивать ее пальцами. Все стали смотреть на соломинку, затаив дыхание. Вдруг из дырки выскочили мохнатые суставчатые лапы! Паук! Такой громадный! Птицеед наверно.

Огляделась поскорей, не стою ли я еще у одной из таких дырок или прямо на ней? А знаток флоры и фауны, продолжая сидеть на корточках и покручивая соломинкой, стал невозмутимо просвещать нас в вопросе жизни и деятельности пауков, не совсем справедливо названных птицеедами. Соломинка все еще возбуждала охотничий инстинкт паука, но он видно не совсем верил в то, что это его завтрак, и не вылезал полностью из норы, хотя то и дело хватал мохнатыми рыжими лапами травинку. Не знаю, как других, а меня его поведение вполне устраивало, мне совсем не хотелось, чтобы паук покидал свою нору и реагировал, может как раз на мои ноги, как на добычу. Пусть уж лучше в норе сидит. Паук так и сделал. А мы пошли дальше за Знатоком, но ушли опять совсем недалеко. Тут на каждом шагу что-нибудь интересное либо лежит, либо растет. Нет, тут оно не то торчит, не то возвышается. То ли куча, то ли пирамида из плотной, как бетон земли, но явно не рукотворного происхождения. Кто ж такое тут слепил? Ни опыт, ни фантазия мне ничего не подсказали, но я услышала, как Элла-Дочь произнесла: «Termitary» - термитник.

Ух ты! Так и вчера я там, на газоне, где potholes были, тоже такую пирамиду видела. Только там она была красно-коричневого цвета, но это, наверное, просто от почвы зависит. Тут остроконечная куча – одного и того же цвета с землей: серовато-песочного, и на полметра выше нашего проводника. Тот обошел кучу, осмотрел ее верхушку и заявил, что она действующая. То есть, термиты тут живут, потому что термитник вентилируется. Я тоже захотела увидеть вентиляторы, но ничего особенного на верхушке не обнаружила, для моего неопытного глаза поверхность этого сооружения была везде одинаково шероховатой, похожей на штукатурку. Последовала информация, как в музее у очередного экспоната. Оказывается, сам термитник скрыт под землей, как айсберг, а эта куча – только его верхушка. Я спросила:

–Они как муравьи?

Все, и Офелия в том числе, стали описывать, как выглядят термиты, сравнивать их с другими насекомыми. Нет, на муравьев они совсем не похожи, а скорее на…

Спасибо большое конечно, но из насекомых по-английски я знаю только кроме муравьев еще мух, пчел, пауков и бабочек. Ни одно из этих названий не прозвучало, так что я от всех их объяснений умней не стала. Ладно, давайте лучше дальше про термитов, потом разберусь.

Дальше было про королеву и строителей, это вроде как у пчел? Другие детали уже как-то ускользнули. Надо будет просто, как вернусь, почитать в интернете про термитов. Похоже, мне, как вернусь, очень много придется читать, чтобы все пробелы восполнить, и по географии, и по истории, еще и значение некоторых английских слов уточнить, так что работы хватит. Когда мы про термитов в школе проходили, я как-то упустила, что они такие искусные строители, да и интересы тогда другие были. В то время мне как раз не терпелось знать, как это черные дыры в космосе умудряются пространство аннигилировать? Зато сейчас мне очень даже интересно узнать, как это термитам удается такое соорудить? Тут же ни веточек, ни прутиков не видно. Может, они песчинки слюной скрепляют? Знаток наверняка об этом говорил, но я либо прослушала, либо не поняла, спрашивать уже неудобно. Вроде тут я одна только и задаю вопросы. Другие что ли все знают? Всем бы твои заботы, любознательная ты моя.

А вон те какашки, похожие на собачьи, если собаку накормить одними костями, гиенины, что ли? Не произнося своего предположения вслух, я показала Знатоку на две колбаски, одну маленькую, другую побольше, и просто вопросительно посмотрела на него. Подумает еще, что я сюда специально из Сибири приехала, чтобы ему конкуренцию составить.

Знаток большой радости не проявил, но вроде и не обиделся, подождал, пока еще кто-нибудь подойдет, кому этот вопрос тоже спокойно жить не дает, и сказал, что это помет гиены. Он отличается по цвету от помета травоядных своей белизной, потому что в костях, которые гиена съедает, много кальция.

Та-тта-та-тааа!!! Я давно подозревала, что дремлет где-то во мне гений, но в северном полушарии ему, видно, ни проявить себя, ни развернуться было негде, а тут – другое дело. Приятно… Ну, ладно, не уверена я, почему Аня-голландка себя по-английски Dutch называет, не знаю, что Дублин не в Англии, а в Ирландии, понятия не имею, как термиты выглядят, но есть же что-то, в чем мои познания глубоки и неоспоримы!

Сразу же перестала смотреть себе под ноги. А зачем? Все равно я по любой какашке определю, чей это помет.

Все это конечно хорошо, но хотелось бы все-таки не только их помет, но и самих зверей увидеть, ну не всех конечно, а тех, кто не очень опасен, когда с ними в одной клетке гуляешь. Жирафу, например. Что? Куда смотреть?! Кто там?! Жирафы?! Ну, надо же! Я же говорю, что они в этой туркомпании все твои заветные желания исполняют еще до того, как ты их выразил. Голова торчит над деревьями. Точно жирафья, как в кино или на картинке. Там еще и жирафенок? Да моя ты крошечка! Ростом, правда, намного больше теленка. А милый, какой!

–А ближе можно подойти?

Но они убегают! Боятся нас? Так необычно бегут, как в кино с замедленной съемкой. С дороги не сворачивают, она тут опять такая же не очень уезженная, просто как след от машины. Скрылись за поворотом. Но не из моей памяти! Я теперь эту пленку могу в любое время мысленно прокрутить, и увидеть и их грациозные движения, и солнечные блики на ветках деревьев, почувствовать прикосновение ветерка на моих щеках и запах, такой легкий и ни на что не похожий, незнакомый. Чем же тут пахнет-то?

Это мне показалось, или Офелия на меня действительно осуждающе глянула? Нельзя было за ними бежать? Я просто хотела их вместе сфотографировать, маму и сыночка. А может дочку. Ладно, не буду больше ни за кем бегать, теперь я знаю, что тут действительно звери водятся, а не только их помет. Буду просто гулять вместе со всеми. И вопросы не буду задавать.

Вы когда-нибудь гуляли рано утром по зимней саванне? Очень рекомендую. Это вам не по нашей уссурийской тайге продираться. Тут все деревья и кусты растут как бы на расстоянии вытянутой руки, не мешая друг другу, и между ними можно почти везде проходить свободно, ни тебе высокой травы, ни густых зарослей кустарника. Все хорошо проглядывается. Воздух свежий и чистый, и следов ночного дождя уже не заметно. Тепло, но не жарко, идется так легко!

Вышли на широкую прогалину, всю усыпанную антилопьими какашками. Да тут антилопы наверняка свои сходки устраивают, целые кучи насыпаны. Не удержалась и поделилась своими гениальными соображениями с проводником. Тот уже себя явно посрамленным почувствовал и, помедлив, подтвердил мою догадку. Добавил, что самцы-антилопы устраивают здесь свои турниры, чтобы выявить самого достойного для продолжения рода. Здесь природа строго следит за тем, чтобы только самые сильные гены передавали свою информацию последующим поколениям. Слабаков она не ценит.

Некоторые из моих односафарников уселись на поваленное дерево, а я заметила рядом с ним дырки в земле и осталась стоять, хотя с удовольствием бы отдохнула на бревнышке. А вдруг эти пауки тоже захотят погулять? Не то, чтобы я их уж очень боюсь, когда вокруг столько народу, да еще и Знаток рядом, но все же как-то неуютно. Уж лучше я постою.

Теперь в одну из норок стала совать соломинку Офелия, я приготовилась с фотоаппаратом снимать, как паук будет выскакивать, даже не забыла переключить на видеосъемку, но этот паук оказался еще умнее первого, показал только лапы и сразу же потерял всякий интерес к соломинке.

Тут, видно спасая свое реноме, Знаток поднял с земли несколько антилопьих какашек, подкинул их на ладони, стряхивая пыль, заверил опять, наверное, затем, чтобы мы хорошенько усвоили, что это не говно, а помет, и … положил какашки в рот!!! У меня и рот и глаза непроизвольно раскрылись, как створки диафрагмы фотоаппарата, дыхание прекратилось. Им что, есть тут больше нечего?! Однако Знаток никаких жевательно-глотательных движений производить не стал, а надул щеки, запрокинул голову и … выпалил этой дробью огромного калибра!

О-го-го!!! Ни я, ни мой, скорей всего впавший теперь в летаргическую спячку проснувшийся было гений, не нашлись, как среагировать на этот вызов. Оглядела тоже явно опешивших односафарников – только Офелия, с абсолютно невозмутимым видом, подняла несколько какашек-орешков, подбрасыванием стряхнула с них пыль, положила в рот и выплюнула их изо всей силы, но какашки улетели не так далеко, как у Знатока.

Может у них тут так положено?! Может этого требуют правила гостеприимства? Мы же у них в гостях! Не можем же мы оскорбить их!

Аня быстро сунула что-то в рот и, запрокинув голову, плюнула в том же направлении, что и Офелия со Знатоком, но то, что упало как раз у моих ног, оказалось вовсе не какашкой!!!

-Ты мухлюешь! – завопила я прежде, чем поняла несерьезность всей этой затеи.

Брезгливо искривленные губы остальных, обреченно ожидавших участия в этом ритуале, взорвались оглушительным хохотом! С растущего в отдалении дерева взлетела перепуганная птица.

Одной из немногих фраз, которую я поняла, когда смотрела фильм «Индиана Джонс и Храм Судьбы» по-английски, была именно эта: «Ты мухлюешь!» Кто бы мог подумать, что она мне когда-нибудь сможет пригодиться? По тому, как облегченно все хохотали и благодарили Аню, поняла, что не одна я попалась на этот розыгрыш.

Знаток своей степенности ничуть не утратил, стал рассказывать о том, что состязание это было их любимой игрой в детстве, но он в нем побеждал очень редко, другие могли плевать шариками – какашками еще дальше. А Офелия, уже не прячась, хорошенько отплевалась. Я поблагодарила Аню за находчивость и спросила ее, можно ли мне орешек марулы себе оставить, ведь теперь это был настоящий сувенир, та великодушно разрешила.

Знаток, ничего не говоря, пошел через прогалину по ему одному известному маршруту, все поспешили за ним. Теперь я уже шла, как бы сама по себе и, походя, отмечала по виду какашек: антилопа, еще антилопа, много антилоп, жираф, слон, гиена, еще слон, опять слон, зебра … А зебр и правда немного. Ну и наломали же они тут! Нет, не зебры, конечно, неужели слоны? Некоторые деревья выворочены с корнем, от молоденьких торчат только искореженные стволики. Я нагнала Знатока и спросила, чтобы разувериться в своей догадке, но тот не стал меня разуверять, это слоны тут паслись.

-Но они причиняют очень много вреда?!

–Не так много, как люди.

Грустно, конечно, но он прав.

А это чей? На тропинке лежал выбеленный череп, точно не человеческий, что-то вроде дикой свиньи, по клыкам видно, но не ручаюсь, черепа – это не моя специализация. Спрашивать не стану, пусть кто-нибудь другой это сделает, не одной же мне интересно. Точно. Толстушка-канадка – тоже любознательный Буратино. Знаток степенно поднял череп, осмотрел его. Последовал рассказ о травоядных и хищниках. Потом Знаток переключился на пернатых, потому что кто-то пожелал знать, что это за носатая птица сидит по ходу на небольшом дереве, но мне за этой информацией было угнаться трудно, особенно за птицами. Я же по-английски в основном книжки про любовь читаю, там про птиц и зверей мало пишут. Из птиц по-английски я знаю только утку, (Дональд Дак), голубя, лебедя и орла. По-моему все. Нет, еще попугая и цаплю.

Пошли дальше, и только теперь до меня дошло, что мы по кругу прошли как раз там, куда утром смотрели с видовой площадки, а теперь поднимаемся к нашему дому-навесу с другой стороны. Вон он стоит на обрыве, травяная крыша по цвету не отличается от растущих рядом деревьев, перед домом парапет серой полосой окаймляет обрыв. Знаток тоже с интересом посмотрел в сторону дома, ухмыльнулся и сказал тоном, каким говорят про нашаливших детей:

-Бабуины…

Я еще раз посмотрела в сторону дома, и сначала опять ничего особенного не увидела, но потом заметила движущиеся фигурки на краю парапета, такие же серые, поэтому и неприметные. Вот здорово, мы тут зверей выглядываем, а они там у нас хозяйничают!

Канадка-француженка, та, что побольше, нацелила свой фотоаппарат и, включив зум, приблизила бабуинов в кадре настолько, что стали видны все детали. Я тоже хотела сделать такой снимок, но не нашла сразу, что там надо переключить и как. С досады щелкнула два раза, просто поймав в кадр движущиеся серые комочки, но потом все же спросила у канадки, как она это делает. Та с готовностью попыталась было показать мне, но модель моего фотоаппарата сильно отличается от ее, и у нее тоже ничего не получилось. Да и времени не было разбираться, все уже прошли вперед вверх по дорожке. Оставаться одним было как-то не по себе, мы поспешили нагнать остальных и вышли к домикам-палаткам «налево». Это тут я вчера стояла и не решалась пройти дальше в темноту.

Доказательством того, что бабуины были у нас в гостях, были не только наши снимки. Содержимое двух мусорных баков было живописно разбросано по полу дома-навеса, в кухне обезьяны тоже похозяйничали, и Офелия, явно не в восторге от этого, кинулась прибирать там, остальные начали собирать мусор. Я принесла метелку и стала сметать песок, который обезьяны на лапах натаскали под навес. Смела все в кучку, тут возник Филипп с совочком и щеточкой, собрал все на совочек и высыпал в бак. Получилось так слаженно! Откуда он узнал, что мне не хотелось это делать? Хорошо, когда тебя понимают без слов, но это, наверное, только чужие мужья умеют.

Знаток стоял все это время, облокотившись на стойку бара, и наблюдал. Потом оглянулся в сторону кухни, ухмыльнулся опять с тем же выражением, с каким журят любимых детей, взял у Филиппа совочек и щетку и стал обходить бар. Теперь и я заметила, что привлекло его внимание: на громадном белом холодильнике гордо торчал короткий толстый катях, явно свежий. Не знаю, какое чувство пробудил его вид у других, у меня он вызвал восторг! Почему-то же бабуин выбрал именно самую высокую точку в этом помещении, чтобы оставить там свою визитку? Хотел показать, что здесь был Бабун и что он на нас всех сверху наклал? Не постеснялся выразить свое отношение к нам.

Офелия вызвала к себе нескольких желающих, меня на кухню еще не тянуло, и я опять занялась фотоаппаратом. Вскоре с поддержкой все той же канадки-француженки, которая предпочла помогать мне, а не Офелии, нам удалось увеличить уже готовый снимок. Обезьяны стали видны крупным планом, и можно было даже рассмотреть, что это они там делали на парапете, когда я их сфотографировала? Обезьяна побольше грызла початок кукурузы, а другая просительно смотрела на него. Выходит, вчера печеная кукуруза еще и осталась, и мне можно было добавку взять? Но тогда бы обезьянам мало досталось, вон и так не всем хватило.

Почти ровно в одиннадцать к столу подали одновременно все, что подают обычно и к завтраку, и к обеду. Яичница – болтунья в Офелином приготовлении оказалась гораздо вкуснее, чем в самолете. Бараньи котлеты с косточкой она умудрилась поджарить так быстро, и они были совсем не жесткие, какими они у меня получаются. А вот когда она успела еще и кабачки к баранине запечь в фольге? Тут уж явно колдовством попахивает. От жареного бекона я тоже не отказалась, решила, что вегетарианкой я еще успею стать, сегодня для этого явно не лучший день. Это решение укрепилось во мне, когда я возилась с фотоаппаратом и, когда потом с видовой площадки вместе с другими пыталась высмотреть зверей. Несдерживаемый никакими стенами аромат жареного мяса из кухни щекотал нам ноздри и заставлял быть кроткими и послушными. Офелии-укротительнице ничего не стоило бы заставить нас ходить гуськом на задних лапках, прыгать через горящий круг или что там еще делают звери под «Алле оп!»? Аппетит нагуляли все и смели все, что можно было съесть и к завтраку, и к обеду, так что обезьянам ничего не осталось на случай, если бы они решили еще раз к нам наведаться.

За обедом Офелия попросила нас сразу не расходиться, она де нам плэн на завтра представит, потому что после ужина у нас на это времени не будет.

Чтобы не всем и не сразу бросилось в глаза, что от мытья посуды я последовательно отлыниваю, я деловито перетаскала в кухню оставшиеся стоять на столе приборы со специями, масло, баночки с конфитюром, салфетки, потом взяла не очень свежее посудное полотенце и вытерла им стол. К полотенцу пристали не только крошки и пыль, но и песок, точно такой же, какой я на полу подметала. Так вот почему нам лук-то дают! Кажется, я его теперь тут каждый день есть буду! Да побольше.

Пришла в кухню, когда там и моющих и вытирающих посуду уже вполне хватало. Фрэд, молча и торжественно, подал мне вытертую вилку, я тоже молча и так же торжественно, положила ее в отделение для вилок. Потом он подал нож, я деловито поместила его в отделение для ножей, потом вилку, нож, нож, вилку… Слаженно так работаем.

Появилась жена Фрэда и нарушила эту гармонию. По приветливо-ядовитому выражению ее глаз я сразу поняла, что мне от такого естественно легкого общения с ее мужем лучше воздержаться. На всякий случай. Ну и ладно, если моя помощь на кухне не требуется, я не обижаюсь. Пойду пока переоденусь. Солнце так хорошо греет, канадки-француженки вон уже обе в шортах и маечках появились.

Полумрак палатки и кровать с разложенным на ней спальным мешком поманили к послеобеденному сну. Пришлось собрать всю свою волю, чтобы опять выйти на яркий свет. Ну, сколько я там сегодня поспала? Это же ерунда после двух бессонных ночей. Отпуск называется! Но я же тут не сама по себе, надо идти слушать этот плэн.

Пока большинство из нас помогали готовить, Шон смотрел в бинокль на долину. Пока все убирали и мыли, Шон опять смотрел в бинокль и высмотрел-таки почти на горизонте буйволов. С готовностью показал всем желающим, где они. Я тоже хоть и без бинокля, но увидела темные пятна, передвигающиеся между кустов. Шон, похоже, не любит быть в тени, ему публика нужна?

Мне передвигаться в пространстве теперь стало довольно сложно. Надо было следить за тем, чтобы нечаянно не оказаться не только вблизи Шона, но и вблизи Фрэда. Примостилась в углу широкого мягкого дивана за низким столиком. Шорты надела самые длинные и маечку вполне скромную, не такую откровенную, как у маленькой канадки-француженки.

Офелия показала сначала по карте маршрут всего сафари и сказала, что его длина будет немного превышать четыре тысячи километров, если считать расстояние от аэропорта в Йоханнесбурге до аэропорта в Кейптауне. Это же двадцать четыре на восемнадцать – часов, минут, секунд! Ни забот, ни тревог! Почти как в детстве.

Плэн я слушала невнимательно. И спать хотелось, и за своим взглядом тоже приходилось следить, чтобы только на чем-нибудь нейтральном останавливался, неудобно же не отрываясь на Офелию глазеть. Да и зачем его слушать, я сюрпризы люблю. Приятные. Отметила только, что завтрак в восемь часов, по-божески, а выезжаем в десять.

Зря сандалии надела, ноги опять замерзли. Вот ведь оправдали они мое недоверие, уж за двести-то франков могли бы еще и греть!

Вспомнила, как я их покупала. Мечтала я о них уже давно, но как-то все не до того было. Видела их у многих на ногах, и не только где-то на маршруте, но и просто в городе, поэтому выискивала себе подходящую пару, как подарок выбирают. Перемерила все модели, что были в ассортименте, выбрала наиболее изящные, хотя для этого вида обуви это не столь важно. Ну не красота ли?! Посмотрела наконец-то на цену. Что?! Двести франков за эту подошву с тремя тесемками?! Наверняка тут один нуль лишний напечатали! Проверила цены на других моделях – мои самые дешевые. Нет, ну обдираловка же! Но покупать-то все равно пришлось, сандалии ведь в списке значатся, не обойтись там видно без них. Так что к этой паре обуви я с недоверием отнеслась, поэтому еще до отъезда основательно проверила ее в действии, – ни жмет, ни давит, ни трет, ни царапает, ни потеет, ни соскакивает, ни скользит, ну просто не к чему придраться! Но двести франков?!

До четырех оставалось почти два часа времени, я вернулась в палатку. Постояла на террасе, вглядываясь в долину. Я уже знала наверняка, что там действительно звери есть, просто мы их не видим, у них свои дела, но саванна теперь показалась еще привлекательнее. С удовольствием завернулась потом в шелк спального мешка, но вздремнуть так и не удалось из-за ног. Странно, на работе у себя я единственная, кто всегда открывает окна, потому что жарко, а тут мерзну. Может при дальних перелетах с севера на юг или наоборот надо привыкать к сдвигу во времени года?

А у жены Шона широкий плоский зад и улыбка, как у капризной девчонки, готовой вот-вот расхныкаться. Может Шон ее именно за эту улыбку и полюбил когда-то?

Вот досада! Пока я в своем спальнике тщетно пыталась отогреть замерзшие ноги, Шон опять терпеливо сидел на видовой площадке и обозревал долину. Бинокль у него, как и все на нем, солидный. Саванна, огороженная подковой высохшего русла реки, с пронзительно голубым глазом родника-поилки посередине, залита солнцем и лежит как под микроскопом, смотри не ленись. А я поленилась. Да нет, не поленилась, просто устала. Теперь вот сижу и надеюсь, что зебры, жирафы и антилопы, которых Шон видел в мое отсутствие, как в фильме, прокрученном назад, опять проследуют к роднику, и я тоже смогу насладиться их видом.

Две птицы, по форме и размеру похожие на скворцов, сели прямо передо мной на верхушку дерева у моих ног: ослепительно сине-черно-зеленые, (бывает такой цвет?) переливающиеся на солнце.

Шон ушел под навес пить кофе, его рокочущий хохот не дает мне сосредоточиться на обозревании.

Бледная луна на абсолютно безоблачном небе слева вверху сейчас повернута срезом вниз, а вчера вечером она висела справа вверху и выглядела как долька арбуза на столе. Как-то она тут ненормально перемещается по небу.

С кем это он там хохочет?

Самолет, хоть и летит очень высоко, совершенно не вписывается в эту первородную картину. А вот голоса птиц гармонируют с шумом деревьев. Ветер мощными волнами прокатывается по саванне.

Нет, его хохот тут ну совершенно некстати! С кем это он?! Офелия здесь, его жену я около их домика видела, книжку читает, поэтому-то и отважилась спросить Шона, что он видел? Ведь если бы я его совсем стала игнорировать, он бы сразу догадался, что я знаю о том, что он меня голой видел.

Что-то ветер похолодел, пойду-ка и я чего-нибудь тепленького выпью.

Он возник из ничего, просто вдруг оказался у стойки бара, когда я повернулась, собираясь отнести на кухню свою опустевшую чашку. Передо мной стоял Охотник! Нет, не наш сибирский бородатый, а как в кино: высокий блондин с решительным профилем и небрежной прической, в шортах песочного цвета и рубашке-сафари с уймой карманов. В сандалиях, с ножом на поясе и кучей браслетов на обоих запястьях. Я как-то совсем забыла, что не очень хорошо говорю по-английски, и сразу же спросила его:

-Вы кто?

Он назвал свое имя, оно плавно прошелестело мимо моего уха, не задев его. Он налил себе кофе, деловито положил в него сахар, помешал ложечкой. В общем, вел себя так, будто не он, а мы были у него в гостях. Что скорей всего так и было. Все еще как под гипнозом, спросила, что он тут делает? Он ответил, что будет одним из наших гидов на предстоящей вылазке. На моих односафарниц звук его низкого рокочущего голоса произвел эффект потревоженного улья. Все оживились, «зажужжали», засуетились. Охотник не спеша допил кофе, отнес пустую чашку на кухню, сполоснул ее и поставил на сушилку, потом вернулся и, глядя на Офелию поверх наших голов, спросил утвердительно:

-Поехали?

Нас как ветром сдуло. Выскочили за дверь на усыпанную гравием площадку и замерли в нерешительности: перед домом стояли два открытых вездехода Тойота Лэнд Круизер, точно такие же, какие мы встретили вчера в темноте. У дальнего из них на капоте прилепилось сиденьице, это в нем вчера сидел африканец. В каком из вездеходов поедет Охотник?!

Он все еще переговаривался о чем-то с Офелией, потом направился к ближнему вездеходу. Еще и дверцу-то не успел открыть, как кузов набился битком. Я естественно первая вспорхнула по колесу и уселась в первом ряду. Нет не потому, что я на Охотника виды заимела, или, что он мужчина, и такой…, такой… Ну, в общем, все при нем. Нет, не только поэтому. Он же местный, значит, лучше Офелии знает, где в данный момент обретаются звери. Может, мы и слонов увидим. Рядом со мной плюхнулась маленькая канадка-француженка, рыжая канадка дополнила наш ряд.

Охотник договорил с Офелией, все еще держась за ручку дверцы, потом сел за руль и, не заводя еще мотора, повернулся к нам, наткнувшись на лучи взглядов восторженных глаз. За мизерную долю секунды оценил ситуацию, подытожил: «Все леди», но не разочаровался или, во всяком случае, не показал виду, а если и смутился, то лишь совсем чуть-чуть, очаровательно улыбнулся. В кузове заерзали, захихикали, заволновались еще больше.

А Офелия называет нас гайз,⁵ когда мы все вместе.

Охотник опять назвал свое имя, его звук и на этот раз не задержался у моего уха, сообщил план предстоящего наблюдения за зверями и рассказал о достоинствах и особенностях этого заповедника, но я не думаю, что кто-нибудь из нас слушал, что он говорил. Наверняка все неотрывно следили за тем, как он это делал. И вовсе не потому, что он говорил непонятно, шепелявил или еще что-нибудь. Нет, он говорил, на удивление, четко выговаривая слова, так что даже я понимала почти все. Его мимика завораживала, необъяснимо объединяя неподдельную мужественность его лица и лукавость глаз. Рассказывая, он останавливал взгляд поочередно на каждой из нас, флиртовал с поразительной легкостью со всеми, не вызывая ни у кого зависти, говорил с непреходящей полуулыбкой, которая приоткрывала его ровные продолговатые зубы. Пальцы маленькой канадки-француженки рядом со мной, нервно перебегали по круглой металлической перекладине перед нами. Мне тоже захотелось почувствовать, как бы щекотали его коротко постриженные усы, если бы он прикоснулся ими к моей щеке…?

Охотник спросил, есть ли у кого вопросы, маленькая канадка заерзала еще сильнее и приготовилась задать наконец-то свой вопрос, он ее явно мучил с момента появления Охотника на нашей сцене, но тут из второго вездехода раздались крики, и все повернулись в ту сторону.

За рулем второго вездехода сидела Офелия, на капоте восседал пухленький африканец, креслица под ним опять не было видно, а в кузове разместились три супружеских пары и мать с дочерью из Австралии. Шон явно переживал наше предательство тяжело. Сидел на краю в последнем ряду и был мрачнее тучи, готовой вот-вот разразиться градом.

После коротких переговоров Офелии с Охотником Элла – дочь перешла к нашему вездеходу и, за неимением свободного места в кузове, села в кабину рядом с Охотником. «Гарем» в кузове среагировал на это градом восторженно-завистливых реплик.

К обеду Элла появилась с мокрыми распущенными волосами, я даже позавидовала ей, вот ведь ходит просто так с помытой головой и уши не болят, а сейчас ее уже сухие волосы были гладко зачесаны назад и заплетены в тугую, не очень длинную косу. И волосы, и глаза одного и того же бархатисто-коричневого цвета, брови выщипаны крутой дугой и придают ее лицу выражение удивления, на нежной коже щек розовеет румянец. Ну, прямо любимая жена товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», только шатенка.

Маленькая канадка рядом со мной, уже не в силах сдерживать нетерпение, решила больше не откладывать свой вопрос. Тонкостями английского языка она тоже явно не владеет, поэтому и спросила без обиняков, подавшись при этом всем телом вперед, держась обеими руками за перекладину-распорку:

-Вы женаты?

У меня от такой ее смелости «в зобу дыханье сперло». Ответ Охотника потонул в восторженном шуме, а канадка, тут же доверительно сообщила:

–Элла тоже не замужем!

Надо же, она оказывается еще и не для себя старается, или именно поэтому такая храбрая? Охотник повернулся к сидящей рядом Элле, та кивнула ему, румянец с ее щек перекинулся на уши, а я почувствовала себя сидящей в зрительном зале, в первом ряду. Завязка фильма про любовь. Так мило беседуют! Но вдруг Охотник видно вспомнил, что он при исполнении, повернул голову и глянул на меня. Нет, он просто в кузов посмотрел, а там я сижу. Поворачивать голову еще дальше ему было просто неудобно, да и не безопасно, мы ехали уже как раз вниз по той не наезженной колее, с которой начиналась наша утренняя прогулка. Правда, на дорогу-то он все равно почти не смотрел.

Спросил, какие языки у него сегодня представлены? Из кузова послышалось: английский, голландский, немецкий, французский… Я сказала сначала: немецкий, а потом вызывающе добавила: русский. Кроме французского его ни один язык не впечатлил, если судить по выражению его лица, а на русском он как бы споткнулся. Уставился на меня, совсем забыв про дорогу, переспросил:

-Русский?

Я кивнула и все еще продолжала сверлить его ехидным взглядом, а он просто и, как бы извиняясь, сказал, что у него здесь еще никогда никого из России не было. Какое-то время сосредоточенно смотрел на дорогу, потом повернулся опять ко мне и серьезным тоном сказал:

-Вы должны научить меня русскому.

Да запросто! Хоть сейчас!

–А что Вы хотите знать по-русски?

–Названия зверей и птиц.

–На случай, если еще кто-нибудь из России приедет?

–Да.

–С удовольствием!

У Эллы-Любимой Жены коса вроде туже стала, румянец на ушах заалел еще ярче. Ой, как ревнует! Охотник не заметил этот явный признак ревности и, глядя опять мне в глаза, нетерпеливо спросил:

-Как по-русски слон?

Я восторженно парировала:

–Слон!

Он явно обрадовался краткости слова и, будто пробуя его на зуб, произнес:

–Суавон.

Я спиной почувствовала, как тишина в кузове становится все более напряженной и не отважилась открыто демонстрировать соперницам свое явное превосходство – ведь я же единолично завладела вниманием Охотника, а только скромно поправила:

–Слон.

Он опять повторил, на этот раз получилось лучше:

–Сълон.

Нет, я не то, чтобы почувствовала себя конкуренткой Любимой Жены, куда мне до нее, ведь она мне в дочери годится. Нет, я знаю свой шесток. Но невысокое солнце как раз хорошо освещает глаза Охотника: зелененькое, голубенькое, рыженькое – такой калейдоскоп! Лучики из его глаз прямо ощутимые, теплые! Так приятно греться в них! Я понимаю, что он не для меня старается, но смотрит-то на меня! Хорошо смотрит, лукаво. Не то, чтобы: «Сиди там себе, старая перечница»! Нет. Ему правда на других-то неудобно оглядываться, он и так на дорогу редко смотрит. Но мог бы ведь и вообще не поворачиваться. То есть по его параметрам я тоже женщина? Спасибо, милый!

Охотник, похоже, заметил перемену в общем настроении и истолковал тишину, воцарившуюся и в кузове, и в кабине, как напоминание о том, что использовать служебное время для повышения квалификации не рекомендуется.

Спустились к высохшему руслу, усидеть на не очень мягких скамейках, обитых дерматином, было не просто, особенно мне. И вовсе не от волнения. Мое место, может, и было идеальным для наблюдения не только за Охотником, но и за зверями, если они действительно вдруг покажутся, но с точки зрения правил безопасности оно оказалось совсем небезопасным. Боюсь за борт вывалиться. Боковое ограждение начинается только уже где-то сзади меня. Моего, на два сантиметра ниже среднего роста явно не хватает, чтобы устойчиво, как например рыжая канадка, сидеть на скамейке, – ноги до пола не достают. Держаться за трубу-распорку впереди тоже неудобно, она далеко, да и сидеть с оттопыренным задом и болтающимися ногами не только неэстетично, но и неприятно, попа то и дело подскакивает. Проверяю все возможные варианты посадки, останавливаюсь на уже опробованной вчера в кабине Монстра позе: упираюсь всем, чем могу, во все, до чего могу дотянуться. Завидую рыжей – сидит, наслаждается.

Наконец-то отваживаюсь посмотреть по сторонам: едем вдоль русла, другой берег пересохшего ручья хорошо освещен солнцем, в просвете между зеленых кустов замечаю кого-то вроде косули и ору, стараясь перекрыть шум мотора:

-Там! Там животное!

Охотник резко затормозил, еще не дослушав, что я кричу, рыжая канадка по инерции ринулась вперед и не мягко уткнулась в круглую перекладину, в кузове визг, смех, а моя поза себя оправдала, я не улетела к Элле на колени.

Вроде-косуля тем временем никуда не убежала, а вытянув шею, все еще продолжала смотреть в нашу сторону. Охотник приглушил мотор и представил нам любопытную красавицу: знакомьтесь, антилопа такая-то! Последовал короткий, но содержательный рассказ об этом виде антилоп, а потом Охотник вдруг похвалил меня и сказал:

–Один ноль в пользу России!

Татта-та-та-а! Это я очко в пользу России заработала?! Мне еще как-то ни разу не приходилось защищать честь своей страны на международных соревнованиях, и все мое растопыренное существо, наполнилось значимостью и гордостью за то, что не посрамила де я родную державу! Почувствовала, что вроде даже весу во мне прибавилось. Да во славу Отечества я вам тут всех зверей готова увидеть, только покажите! Но тут Охотник опять наподдал, и скакун-вездеход рванул в галоп. И пока другие зарабатывали очки в пользу своих стран, замечая по ходу скачки мелких зверей и птиц, я изо всех сил старалась вернуть себя в устойчивое положение, чтобы не выпасть за борт и не лишить Россию ее единственного представителя на этом турнире. Дух смогла перевести только, когда Охотник опять осадил вездеход, но вовсе не затем, чтобы нам показать что-то интересное, а чтобы переброситься с кем-то словом по рации. Потом наш вездеход, как мустанг опять сорвался с места, но проскакали мы совсем недалеко.

Ой, мама! Слоны! Мы прямо в них въехали. Нет, не наехали. Просто вдруг слоны оказались слева, справа, спереди и сзади! Верчусь во все стороны, не знаю, куда сначала смотреть! А вот это уже даже и не кино, а скорее похоже на сказку или на фокус-покус. Ну, в общем, что-то нереальное. Ну, где еще такое можно увидеть? Прямо по ходу почти на дороге стоит небольшой слон и выглядывает из-за стволика тоненького деревца. Будто ребенок в ку-ку играет: сам весь на виду, только один глаз за стволиком спрятал. А вон тот сзади машет хоботом как шлангом. А вон совсем крохотный так смешно тычет под брюхо слонихе. Малюсенький, как плюшевый, прямо обнять и потискать хочется. Несмышленыш еще, тычет куда-то между передних ног, подсказать видно некому. Хотя постой, а ведь у нее между задних-то ног никакого вымени не проглядывается, оно действительно между передних примостилось! Только вот выменем я это как-то не решаюсь назвать. Груди? Изящные такие! Интересно, если я в качестве комплимента кому-нибудь скажу: «У тебя груди, как у слонихи», меня правильно поймут? Сомневаюсь.

А теперь у слоненка «телячий восторг»: бегает, скачет, носится туда-сюда, хоботок как соплюшка болтается. Ой! Чихнул! Да моя ты крошечка, будь здоров! А вон тот, что побольше, ветку хоботом сломал, но в рот не положил – на нас засмотрелся, хобот раскрутился, и ветка выпала. Разглядывает нас, любопытный!

Я совсем не ожидала, что их присутствие меня так сильно взволнует. Ну что я, слонов, что ли не видела? Сама я, правда, не люблю ни в зоопарк, ни в цирк ходить, но из-за детей пришлось уже во многих побывать. В некоторых зоопарках на слонах даже катания устраивают. И жирафов там можно кормить, для этого строят специальную деревянную башню. Восторга звери у меня никогда не вызывали, а скорее жалость, особенно приматы – обезьяны всякие. Но здесь-то они у себя дома! На свободе.

Да что ж он так близко подъезжает-то к ним?! Им же это наверняка не нравится. Вон тот, что больше всех, ушами хлопает, как веерами. Почему?! Охотник будто услышал мой внутренний вопль и заверил нас, что слон реагирует так на жару, а не на нас, он так тело охлаждает. Уши – это его охладительная система, они составляют одну треть поверхности его тела.

Разве я вслух подумала, или это он мои мысли читает? И другие тоже?! Но сейчас все мои мысли заняты только слонами, вон их сколько! Охотник комментирует: это стадо, состоящее из слоних, слонов-подростков и маленьких слонят, самому маленькому два месяца.

Ну, оно и видно, не стоится им на месте, вон какой треск вокруг! Но слоны не убегают, а просто по одним им известным делам перемещаются туда-сюда. И ведь они нас совсем не боятся! Слоненок, чуть больше нашего вездехода, неторопливо переходит дорогу вплотную перед нами. Сколько тут от меня до бампера? Полтора-два метра? У него ворсинки на солнце блестят, и хвостиком он так смешно махнул. Другой поменьше вышел на дорогу и потрусил по ней, а потом как бы нехотя вошел в кусты на другой стороне.

Может, они нас раздельно воспринимают? Если мы пешком, то это один зверь – самый страшный, и от него надо убегать, как это жирафы сегодня утром сделали, а вездеходы – это уже другой. У них наверняка по их телеграфу все передается, и звери здесь уже хорошо усвоили, что от этих смердящих рычащих «четвероногих» кроме вони и шума никакого вреда нет. Назойливые только, подглядывают за всеми.

Я совсем успокоилась и наконец-то вспомнила про фотоаппарат, даже настроила его на видео и начала снимать. Охотник стал медленно переезжать по дороге туда-сюда, чтобы нам слонов было видно еще лучше. Большая слониха сзади нас коротко и громко протрубила, то ли предупредила вездеход, чтобы он аккуратно передвигался, то ли слонят, чтобы те подальше от него держались.

Может они дорогу нашей территорией или опасной зоной считают? Вон и переходят ее поспешно, а в кустах стоят совсем рядом, не убегают. То есть они боятся нас только на дороге. Может здесь какого-то зверя когда-нибудь сбило вездеходом?

Столько вопросов, но задавать их Охотнику я не спешу, и вовсе не потому, что боюсь ошибки сделать, или, что подходящих слов по-английски не знаю, нет. Стараюсь насладиться моментом, не упустить мельчайших деталей, впитать в себя как можно больше: движения, игру света на коже слонят, хруст веток под их ногами, другие звуки, запахи.

Слоны слева от нас стали медленно удаляться, скрылись за редкими кустами. Те, что были справа, потянулись за ними. Теперь Охотник сдал вездеход назад, чтобы остальные слоны прошли перед нами. Слонята сгруппировались за слонихой, самый маленький семенит за ней, не отставая, как приклеенный. У двух слонов-подростков хвосты торчат как пики! От возбуждения наверно.

Мне не хочется, чтобы они уходили. Я вдруг почувствовала себя на великолепном детском празднике с массовиком-затейником, с фокусами, с сюрпризами и подарками. В моем детстве мне таких праздников не могли устраивать. Прислушиваюсь к незнакомому ощущению, не хочу его отпускать и поражаюсь, что это чувство возникло у меня именно сейчас, при виде этих больших, доверчивых, любопытных братьев наших меньших.

Мои притихшие односафарницы видно тоже очарованы необычным зрелищем. Охотник явно доволен, первый фокус ему удался. Он и похож-то на циркача: успевает крутить баранку, смотреть по сторонам, с Эллой переговариваться, на нас то и дело оглядываться и что-нибудь занимательное говорить. И вон, какая у него хитринка в глазах! Наверняка он для нас еще что-нибудь приготовил.

Поехали было дальше, но дорогу перед нами заполонили сизые в крапинку птицы с обтекаемыми телами, длинными шеями и симпатичными венчиками на макушках. Они так и продолжали всей стаей семенить перед вездеходом и упорно не желали сворачивать с дороги, они ее явно своей территорией считали и не хотели никому уступать.

Охотник назвал птиц по-английски, потом сосредоточился, повернулся к нам и четко выговорил это слово по-немецки: цесарки.

Где-то я таких птиц уже видела, но вроде не в зоопарке. Да, в витрине продовольственного магазина на Алтае. Память услужливо выдала не только картинку, но и запахи и все, что было связано с ней. Это как раз в тот день, когда я обморозила себе обе щеки, я стояла в небольшой очереди, чтобы купить сливочного масла, и увидела под стеклом витрины рядом с обычными ощипанными курами сизых неощипанных птиц, цесарок. Я даже купила одну, хотела побаловать себя и домашних дичью. Ощипать и приготовить птицу вызвалась моя тетя, она как раз жила в то время у нас. Тетю откачивать не понадобилось, она только совсем немного угорела, а кухню и прихожую пришлось заново побелить. Дым от сгоревшей цесарки въелся и во всю зимнюю одежду на вешалке, на морозе жареного мяса потом хотелось всю зиму. Это тетя моя в то время так книжками зачитывалась. Пока цесарка обугливалась в духовке, тетя все ниже склонялась к столу, чтобы дым глаза не щипал…

Выехали на гладкую дорогу, трясти стало меньше, но глядеть по сторонам я еще не могла. Ну, вот зачем мне память эту обугленную цесарку подсунула?! Так хорошо было на празднике.

Маша-виолончелистка увидела на своей стороне зебру, другие приметили антилопу гну, но они были не очень хорошо видны за кустами. Я попыталась поскорей избавиться от навязчивых воспоминаний, вернуться в реальность и опять почувствовать себя ребенком на веселом празднике.

Показался второй вездеход, Шон смотрелся теперь уже не таким мрачным. Может, они тоже слонов видели? Пока Офелия и Охотник обсуждали что-то, мы перекрикивались и хвастались тем, что видели. Как дети. Слонов они тоже видели.

Разъехались в разных направлениях. С моей стороны пока никого не видно, только кусты, трава, редкие деревья. Вон раскидистое дерево – марула. Их тут вроде не так уж и много. Хватает на каждого человека по другу? Может они по несколько человек к одному дереву ходят? Вон темнеет что-то между кустов. Кричу. Но уже и так все увидели: буйволы! Совсем близко и очень много. Охотник сдает вездеход назад, глушит мотор: очередной фокус.

Буйволы на нас никак не реагируют, просто пасутся, щиплют что-то, как коровы. Хотя что там щипать-то? Там же одна сухая трава да жесткие кусты, но голод видно и здесь не тетка. Зима, не до разносолов. Некоторые буйволы поднимают головы и поглядывают на нас, но особого интереса не проявляют. Рога у них необычные. Таким лбом им, конечно, очень удобно бодаться, но я надеюсь, сейчас они на нас не ринутся? Им вроде не до нас. Роговые наросты у них со лба переходят в рога и выглядят как расчесанные на прямой пробор, приглаженные на обе стороны и лихо закрученные усы у модников из двадцатых годов. Охотник рассказывает что-то про буйволов, но я не прислушиваюсь, просто наблюдаю. Мне опять хорошо, я здесь и сейчас, и никакая память не может подпортить мне настроение.

Буйволы, все еще сощипывая что-то, стали подходить ближе, некоторые собрались переходить дорогу прямо перед нами, но тут Охотник завел мотор и коротким рывком подал вездеход вперед. Ха! Я же говорила, что он фокусник!

Буйволы всем стадом сорвались с места и понеслись перед нами по широкой дуге. Топот, пыль, стремительность! Как бизоны в фильме «Танцующий с волками». Я снимаю эту дикую скачку на видео. Теперь Охотник сдал вездеход назад. Да, под копыта им не дай бог попасть! По другую сторону дороги те буйволы, которые уже перебежали ее, останавливаются и с явным недоумением глазеют на нас. Охотник прячет в усах довольную улыбку, прислушивается к нашим восторженным охам и ахам. Нет, тут это звучит как: Wau! Ou! Ui! Mon Diew! My Goodness! Oh! Jesus!

Потом мы немного успокаиваемся и добавляем:

-Это было замечательно! Спасибо!

То ли буйволам, то ли Охотнику. Буйволы опять принялись за траву, а Охотник включил мотор. Я опять восторженный ребенок на детском празднике. Какое-то время едем молча, перевариваем увиденное. Дорога все еще гладкая, так что за свою жизнь я не опасаюсь. Потом Охотник коротко обернулся, как бы проверяя, все ли у нас в порядке, или, может, хотел убедиться, готовы ли мы воспринимать еще что-нибудь, и свернул направо к небольшому лесочку. Тут же все закричали:

-Слоны!

Два огромных слона стоят рядышком на утоптанном пятачке между деревьев. Охотник выбрал позицию как можно ближе к слонам и наиболее удобную для наблюдения, но не успел он еще и мотор заглушить, как один из слонов, тот, что побольше и с более длинными бивнями, демонстративно отошел через всю площадку в кусты и встал так, что нам стал виден только его зад. Все ясно. Оставшийся слон, судя по росту и по длине бивней помоложе первого, вдруг вроде как топнул на нас ногой и коротко протрубил. Дескать, пошли отсюда! Запереступал с ноги на ногу, закачал хоботом, но в нашу сторону не двинулся.

Может старый слон как раз собирался ему рассказать, как можно все стадо «трахнуть», а мы помешали?

Больше слон так ничего и не предпринял, чтобы нас прогнать, но всем своим видом показывает, что наше присутствие его никак не радует. А второй так и стоит неподвижно в кустах и демонстрирует нам свой толстый зад. Зрелище конечно тоже не совсем обычное, но нам его уже хватило. Поехали дальше.

Деревья и кусты почти совсем исчезли, сухая трава стала выше и гуще, а дорога гладкой и мягкой. Охотник лихо берет крутые повороты, шутит. В кузове смех и попискивание, «гарем» доволен.

Как она только может рядом с его голой коленкой сидеть? Меня та даже здесь смущает, но Любимую Жену коленка Охотника тоже наверняка волнует, сидит она уж больно прямо.

-Там!

Опять все разом увидели: жирафы! Да и не увидеть их было просто невозможно, аж дух захватило! Мы едем как раз в тени, солнце скрыто невысоким протяженным холмом, а справа на склоне другого холма оно, как на громадной сцене, высветило стадо жирафов! Декорации – загляденье! Небо над холмом – ни облачка и таких нежных тонов, а все остальное – оранжевое!

…оранжевая зелень, оранжевый жираф…

Какие у них плааавные движения! Любуемся, затаив дыхание. Только маленькая канадка прошептала над моим ухом:

-Magnifique! 6

И она права. Это как в родах кричат на родном языке, так и восторг выражают на том, который от сердца идет. А у меня все слова будто через край выплеснулись, как вода из переполненного сосуда. Нету. Ни одного подходящего. Хотя, в общем-то, все логично, ведь не зря же говорят: «чувство переполняет». А если оно «переполняет», где же словам-то еще поместиться? И я чувствую, что все сейчас чувствуют то же самое, что чувствую я! С разных континентов, с разными языками. Я стала просто дышать глубже, втягивая уже прохладный вечерний воздух, попыталась фиксировать детали, прислушалась к тишине. То, что мне хотелось бы сейчас сказать, сказали уже задолго до меня: Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Стараюсь впитать в себя как можно больше от этого мгновенья. Охотник тоже молчит, вроде как забыл про нас. Деревья, с которых жирафы неторопливо сощипывают верхушки, здесь не голые, непривычно кудрявые и действительно похожи на декорацию. Скорей всего они растут вдоль берега реки или пересохшего русла, и влаги им хватает. Тень от холма стала подползать к их корням и усилила ощущение того, что все это – спектакль на бескрайней сцене, а мы – зрители в затемненном зале, и для нас, как для избранной публики, играют спектакль, один единственный.

В кабине вездехода заверещала рация, Охотник только коротко сказал что-то и повернулся к нам, опять как бы проверяя, готовы ли мы к следующему номеру их программы. Все поскорей защелкали фотоаппаратами. Элла надела белую шапочку, поежилась, а я свою, тоже белую, сняла. Мне тепло, даже жарко. А Любимой Жене шапочка очень к лицу. Охотник стал надевать куртку, его голая коленка почти коснулась ноги Эллы, но она не отодвинулась.

Ревнуешь? Нет. Завидуешь? Ну что за допрос?! Вон смотри лучше на жирафов, впитывай, а то солнце сейчас скроется.

В траве слева что-то зашуршало. Глянула с опаской – не цесарки ли опять? Нет, куропатки. Шмыгают деловито между кочек и пучков сухой травы. Никаких негативных ассоциаций память мне при их виде не подсунула, блаженное состояние не нарушилось.

Ух ты! Они же золотые! Светятся! Нет, это не про куропаток. Луч солнца скользнул по волосам рыжей канадки, и они зажглись, засветились золотым огнем! Если у меня лицо сейчас от зависти позеленело, то это еще выгоднее оттенило их красоту. Теперь понимаю, почему говорят, что первым назвал кого-то «рыжим» тот, кто ему позавидовал. Ты, мол, рыжий – золотой, а я нет.

Выехали на вершину холма и, как по команде, повернули головы налево: солнце уже коснулось горизонта и поливало саванну золотым душем уже слабеющих лучей! Охотник вел теперь вездеход медленно и плавно, давая нам возможность насладиться видом бескрайней равнины. Тишина и покой. Но тут ухабы на дороге напомнили о том, что под заходящим солнцем, как и под луной, ничто не вечно.

–А-а-а-а!!!

А вот сейчас мы все на одном и том же языке орали, пока вездеход в воздухе был. Комментарии, правда, опять на разных языках посыпались. Я, кажется, по матушке выразилась, что со мной крайне редко случается. На крутой берег высохшего ручья вездеход взлетел почти вертикально. Вот зараза, он еще и каскадер! Предупредил бы хоть, что высоту штурмом будет брать! Нет, если бы предупредил, никто бы из нас в машине не остался. Несмотря на запрет, повыскакивали бы и пешком пошли. Ну, хоть оглянулся бы, чтоб нас пересчитать, а вдруг бы одна выпала?! Или у него этот фокус всегда безотказно срабатывает?

Под вопли и хохот «гарема» Охотник лихо подрулил ко второму вездеходу, тот поджидал нас на живописной поляне у крохотного озерка с раскидистым деревом на берегу, очень похожим на нашу плакучую иву. У вездехода хозяйничала Офелия, Шон копошился рядом. Следов обиды за наше предательство на его лице уже не было видно, но он уж больно откровенно игнорировал нас, усердно помогая Офелии. Заднюю стенку кузова вездехода они подняли и размещали теперь в нише, превратив ее в бар, разные напитки, включая спиртные, и всякую всячину к аперитиву.

Другие односафарники потянулись за кустики: «девочки» направо, «мальчики» налево. Я хотела было отойти подальше, но вспомнила, где мы находимся, и передумала. Ни брошенная туалетная бумага, ни бумажные носовые платочки не напомнили о том, что мы здесь не первые. Сразу видно, что инструкция гидов: «Не оставлять в заповеднике никакого мусора!» выполняется неукоснительно всеми. Без исключения.

Справляю малую нужду и чувствую себя дискриминированной по сравнению с мужским полом: а вдруг слон?! А вдруг носорог?! Как же я со спущенными трусиками удирать-то буду?! Попыталась вжаться в куст сзади, но он, зараза, колю-ючий! Ой! Вон за кустами кто-то шевелится!!! Мама Мэй. Фу ты! Она в первом вездеходе раньше нас приехала и не побоялась зайти подальше. Ей видать уже привычно с риском для жизни в кустиках облегчаться, она в Африке уже три месяца обретается.

Вместе с Мэй вернулась к вездеходам. Почти все уже собрались вокруг и развлекались, кто как мог: Шон пил что-то видно крепкое и беседовал с Офелией, которая тоже что-то пила. Маленькая канадка подняла с земли здоровенную пожелтевшую от времени кость и позировала с ней перед женой Фрэда, та снимала ее на камеру. Я уловила момент, когда перед Охотником поредела толпа и полюбопытствовала, кому эта громадная кость при жизни принадлежала? Догадаться было, в общем-то, не трудно, что это берцовая кость жирафа. Но ведь, как я уже упоминала, черепа и кости – не моя специализация, поэтому и решила привлечь мнение специалиста. Другие отошли в этот момент к импровизированному бару, а я смогла завязать с Охотником беседу, про что бы вы думали? Правильно! Про охоту. Спросила, разрешена ли в этом заповеднике охота?

–Как правило – нет, но по особой лицензии – да.

–И сколько же стоит по особой лицензии завалить слона?

–Четыре тысячи долларов.

–Всего-то?! Но ведь это же бесчеловечно! Слонам же тут и спрятаться-то негде! Тут же ни скал, ни зарослей, ничего такого нет, где бы им укрыться можно было. То ли дело у нас в уссурийской тайге!

Но там, правда, по особой лицензии зверей с вертолета из автомата расстреливают, как мне один охотник рассказывал.

Дальше беседа почему-то не задалась.

Шон тем временем уже успел собрать публику вокруг себя и рассказывал, похоже, очередной сальный анекдот. Присоединяться к его слушателям мне не хотелось, я подняла оставленную маленькой канадкой в покое кость жирафа, примерила. А ведь ею в лапту можно играть. Взяла кость обеими руками, встала наизготовку и кивнула Офелии: подбрось, мол, мне «мяч». Я про лапту подумала, она про бейсбол поняла, но это почти одно и то же. Офелия подняла с земли не то щепку, не то камешек, подбросила, я лихо отбила костью импровизированный мяч и победно подняла правую руку вверх. В голове почему-то промелькнуло: Советский Союз! Кивнула опять Офелии, подбрось де еще. Та снова подняла что-то с земли, но замешкалась и сказала:

–Я тебя боюсь!

–Что?! Почему?

–Потому, что ты русская.

Не могу руки поднять, как отсохли.

Офелия подбросила щепку, я промазала. Она еще одну подбросила, я опять не попала. Ну, соберись же! Державы смотрят!!! Изо всей силы размахнулась, попала и влепила щепку в коленку Охотнику! Нет, я не специально. Он-то тут причем?

Искренне извинилась перед Охотником, тот потер коленку, улыбнулся, вроде понял, что я против него ничего не имею. Я отдала кость подошедшей опять канадке и отошла в сторонку.

Да что же это такое?! Она боится меня только потому, что я – русская?!! Ее что ли ребенком еще русскими пугали, чтобы в саванну не ходила?! За что русских надо бояться больше, чем других?! За то, что Наполеона и Гитлера побили? Так пусть не лезут! Если русских бьют – это нормально, а если они сдачи дают, это преступление?

В Швейцарии мне и моему пятилетнему тогда сыну в первый приезд, как бы извиняясь, показывали бункер. Показывали, как пережиток истории со времен холодной войны, то есть из тех лет, когда я школьница гордилась своей страной, потому что она самая большая на всей земле и самая миролюбивая!!! У нас песня «Хотят ли русские войны?» – помните ее? Мы ее так вдохновенно и искренне пели, а именно в это время, оказывается, строили бомбоубежища и вот такие бункеры!

Хозяйка дома рассмеялась и сказала, что они этот бункер на случай прихода русских строили, вот они и пришли! Это она про нас. Я тоже хохотнула, но не над каламбуром. Вот уж действительно смешно, кто бы воевал-то? Представила себе, как мой одноногий отец с соседом дядей Гошей – с протезом и грыжей, и с соседом дядей Борей – с контузией и язвой желудка, нападают на Швейцарию. Ну, умора! Ведь целыми-то в то время, то есть со всеми руками и ногами на нашей улице, да и во всем нашем поселке были только немцы с Поволжья. Новых русских солдат к тому времени еще не наросло. Потом нам такие бункеры в каждом доме показывали, но мне совсем не до смеха было.

Ладно, это уже давно было, в моем детстве. Холодная война кончилась уже много лет назад. Она, Офелия, из другого поколения, наверное, чуть постарше моей дочери. Почему она-то русских боится, даже меня – мелюзгу слабосильную?!

В Австрии в мой первый приезд заграницу после посещения какого-то монастыря, я рыдала, заливаясь слезами, от обиды за свою страну. Молоденький экскурсовод показал нам в числе многих других посетителей монастырь, потом подвел нас к одной из дубовых резных дверей и, нагнетая атмосферу, голосом, собирающимся поведать о величайшем преступлении в истории человечества, рассказал, что «русские свиньи», имелись в виду освободители Вены от фашизма, разместили во время Второй мировой войны в этом прекрасном монастыре своих лошадей и откололи носик этому ангелу, украшающему одну из створок!!! Все в группе сокрушенно заохали, осудительно закачали головами. Это они мою страну осуждали, это они и моего отца осуждали! Он был на фронте, лечил лошадей в артиллерии, пока еще пушки на конной тяге были; не рассказал командиру, что видел и слышал ночью группу немецких офицеров, втихомолку выпивающих под ивой у речки, что-то свое празднующих, когда он искал отбившуюся лошадь. Они на нашей земле праздновали! Их накрыть проще простого можно было, но ему их жалко стало, молодые, веселые, не хотел, чтобы они умирали, ведь это было в самом начале войны. А в сорок третьем отец подорвался на мине и ему оторвало ногу по колено и контузило.

Это они и первого мужа моей мамы осуждали, он двадцатилетним в танке сгорел, освобождая мир от «коричневой чумы» – фашизма! Это они и меня осуждали – я же русская!

Я дождалась тогда, не перебивая, пока гид ответил на все вопросы посетителей и отошел от группы после окончания экскурсии, но не смогла сказать ему все, что о нем думала. Плохо я тогда еще могла по-немецки выражаться, да и щипцы, сдавившие мне что-то в груди, никак не отпускали. Спросила только, был ли он в Эрмитаже или в Царском Селе, или хотя бы видел их фотографии после окончания войны, но я увидела страх в его глазах! Нет, не за свою жизнь, что я ему – малявка – сделать могла? На пощечину и то сил не хватило. Он понял, что я имела ввиду, ведь там в войну одним отколотым носиком не обошлось, не говоря уже о других местах. Он за вранье испугался и наверняка с того дня перед каждой экскурсией стал спрашивать, нет ли среди посетителей русских, чтобы можно было их за глаза безбоязненно поливать.

Нет, теперь я плакать не стану, я уже закаленная! Изо всех сил стараюсь удержать праздничное настроение, но как-то плохо это у меня получается, одна из всех в куртке, а замерзать начала, но потом стала уговаривать себя не сердиться на Офелию. Она же не виновата, молодая еще, ей может русских-то наяву еще и не приходилось видеть, а не верить тому, что в СМИ показывают и пишут, сложно.

Ведь верила же я в свое время, что в 1980 году коммунизм наступит, как нам было обещано. А совсем еще ребенком с нетерпением ждала, когда же задышит мамонтенок, которого в вечной мерзлоте нашли. По радио говорили, что он вот-вот задышит. Ну да ладно, это уже не из той оперы, я же не знаю, что Офелия видела или читала про русских, откуда у нее этот страх перед нами?

Моя коллега по работе в Цюрихе каждый год восьмого мая обнимает меня и благодарит за то, что русские освободили Европу от фашизма, а друзья моего сына, швейцарцы итальянского происхождения обязательно хотели быть «русскими», когда играли в «войну», их дед был в плену у русских. Пожилой француз подарил мне серебряную монету из времен Наполеона в благодарность за то, что русские солдаты освободили его из плена в конце войны, и вся его большая семья заботилась о нас с сыном как о родных, потому что мы русские.

Надо попрыгать, чтобы ноги согрелись. Нет, плакать я сейчас не стану, а то опять несправедливо получается – у них праздник, а у меня поминки? Я т-тоже п-праздновать хочу н-наравне со всеми! Вот и молодец, вот и оттаяла!

Уже опять садятся по машинам. А вот и сюрприз. Мы сейчас, оказывается, еще зверей поедем смотреть, только с прожекторами, как те, которых мы вчера ночью видели! Праздник продолжается! Вон полненький африканец взгромоздился уже на сиденье на капоте, прожектор пробует. У озерка, как раз там, куда я за кустики ходила, луч выхватил из темноты слона, тот недовольно отвернулся.

На свое место в машине не бабочкой взлетела, а бабушкой вскарабкалась. Вездеходы разъехались в разные стороны, темнота быстро сгустилась. Мои мысли медленно вернулись к происходящему. Я опять стала наблюдать за Охотником. Ну не фокусник ли: газ, тормоз, руль, фонарь – все руки-ноги задействованы, да еще и говорит не переставая. Ведет машину по ухабистой дороге, светит громадным фонарем туда-сюда, успевает за мизерную долю секунды увидеть в луче света каких-то животных или птиц и комментирует происходящее. Все его части тела – в непрерывном движении. Как диковинный робот.

Я попыталась следить за лучом его фонаря и фиксировать то, что вижу. Нет, мне это явно не дано. Тут надо иметь не глаза, а приборы ночного видения. Как у Охотника. А фонарь тут явно для отвода глаз. Наших. От мельтешения у меня только зарябило в глазах, и никакого я шакала и никакой лисы, и тем более никакой мангусты не увидела. Вот только когда Охотник высветил на ветке дерева крохотную обезьянку с глазами в пол-лица, остановил вездеход и продолжал все еще светить на нее, вот тогда я ее наконец-то увидела и даже сфотографировала. На соседних ветках оказалось с дюжину таких же крохотулек, которые с еще большим удивлением, чем мы на них, глазели на нас. Охотник заверил, что это самые маленькие обезьянки в мире, и мы ни на секунду в этом не усомнились. Златовласка пожелала себе такую, чтобы носить ее с собой в нагрудном карманчике. Остальным эта идея понравилась, стали обсуждать достоинства и недостатки такого домашнего животного. Кончили тем, что обезьянкам все равно не понравится у нас в холодном климате, пожелали им спокойной ночи и поехали, вернее, поскакали дальше.

Половина моего внимания уходила теперь на то, чтобы не выпасть из вездехода, я только в пол-уха слушала, что говорит Охотник, и вполглаза смотрела на то, что он показывает: летучая мышь, слон-одиночка, птица какая-то, опять маленькие обезьянки, опять птицы. Но подглядывать за зверями ночью, беспокоить их, было не очень интересно. Ночью-то они нас наверняка боятся. Свет фар вездехода, фонаря в руках Охотника, да еще вспышек наших фотоаппаратов и рев мотора, все это их не могло не раздражать. А потом я вообще перестала и слушать его, и смотреть, куда он показывает. Мне как-то зверей на сегодня хватило, захотелось звезд. Вон они, какие яркие! Серпик луны повис прямо над головой. Небо будто придавило саванну. Теперь всякий раз, когда вездеход выскакивал на прогалину, и ни деревья, ни кусты не заслоняли небо, я, как черепаха, вытягивала шею и пыталась из-под тента рассмотреть созвездия. Звезд вроде тут больше, чем в нашем полушарии, но и беспорядку тоже. Никаких знакомых созвездий. Нет, вон одно мне что-то напомнило, может это и есть Южный Крест?

Мои односафарницы в кузове попритихли, теперь Охотник старался вроде только для одной Любимой Жены. Та оживленно расспрашивала его о чем-то, никто не мешал их беседе. Вдруг маленькая немка сзади меня завизжала, как ужаленная, запрыгала, переполошила всех. Охотник осадил вездеход, все кинулись разбираться, в чем дело, засветили фонариками, а немка извлекла из своих штанов непонятно как залетевший туда сучек. Выражение ужаса на ее лице сменилось виноватой улыбкой, все захохотали, заулюлюкали, настроение у всех опять поднялось.

Когда наконец-то подскакали к дому-навесу, я первым делом попросила Охотника показать мне Южный Крест. Он отвел меня к южному краю видовой площадки, где свету было поменьше, и показал действительно тот небольшой ромбик из звезд, который по моему предположению и должен был быть Южным Крестом. Объяснил еще коротко и понятно, как надо проводить воображаемые линии, чтобы определить, где Юг. Воображать линии между звезд мне ничего не стоило, поэтому я сразу же и определила, где он у них тут тот Юг. В нашем полушарии с этим делом гораздо проще: нашел Полярную звезду, тут тебе и Север, а у них тут Юг – это только воображаемая точка в конце перпендикуляра, опущенного к горизонту из точки пересечения воображаемых же линий в продолжении наводящих. Охотник ушел, а я помедлила у края видовой площадки, рассматривая звезды – подождала, пока на кухне у Офелии наберется достаточно помощников.

Шон уже успел развести костер, вокруг него собрались все, кому не нашлось работы на кухне, Охотник был тоже тут и лихо отстреливался от вопросов. Потом Мама Мэй пожелала знать, где Юг? Охотник, так же коротко и так же понятно, как только что объяснил мне, объяснил и показал, не отходя от костра. Она ничего не поняла. Охотник объяснил еще раз, уже поподробнее и понепонятнее. Она опять не поняла. Если бы не Шон, я бы бросилась Маме Мэй на помощь. По тому, как он скромно присутствовал и покорно сносил лидерство Охотника, было ясно, что вообразить точку пересечения воображаемых линий, да еще опустить из нее воображаемый же перпендикуляр к линии горизонта, ему тоже было не под силу. Он, как и все остальные, задирал голову и явно непонимающе пялился на звезды. В третий раз Охотник объяснил все еще более многословно и еще более непонятно, уже явно потешаясь над публикой.

Я не стала ему мешать, это его шоу. Ну ладно Шон, он из своей Ирландии этот Южный Крест видеть не мог, не то полушарие. Но Мама-то Мэй ведь в Австралии живет. Там этот Южный Крест каждой погожей ночью на небе красуется. И она до сих пор ни разу не поинтересовалась, как по нему определить Юг? Странно. Как-то мне ей помогать расхотелось. Охотник хохотал уже в открытую, как мальчишка. Хороший у него смех. Волнительный. Или волнующий?

Я отошла под крышу дома-навеса к бару и попыталась завязать беседу с пухленьким африканцем, который умудряется помещаться в крохотном креслице на капоте вездехода. Тому не стоялось на месте, он пританцовывал и двигался при этом легко, и я бы даже сказала, изящно. Я в нем сразу же признала родственную душу, тоже запританцовывала, копируя его, потом показала на его голые ноги в шлепанцах:

–Вам холодно?

Он ответил, не переставая двигаться, и явно польщенный моим участием:

–Нет, мне не холодно, я просто очень люблю танцевать!

И улыбнулся так тепло и очаровательно, что я ему почти поверила. Если бы и у меня были такие же ослепительно белые ровные зубы, я бы вообще рот никогда не закрывала, даже бы во сне улыбалась! Спросила еще про кости, которые лежат перед входом в дом-навес, а потом ушла. Нет не потому, что мне надоело общаться с танцующим улыбчивым африканцем. Просто ароматы, которые заструились в это время из кухни, где уже что-то скворчало и булькало, напомнили, что мне еще пару килограммов потерянного во время болезни веса надо восполнять. Звериный аппетит проснулся.

В другом конце помещения Фрэд с женой уютно устроились в просторных мягких креслах и сосредоточенно читали. Почему-то в голове промелькнуло: «Хочешь есть – читай газету». Ну, совсем ни к чему промелькнуло. Это же отрыжка из тех времен, когда в наших газетах писали про высокие урожаи и про доход на душу населения, а есть было нечего. Это же так давно уже было, но, наверное, чем вскормили, тем и отрыгивается. Фрэд с женой вовсе и не газеты читали, а книги. В них я тоже признала родственные души, и мне тоже страшно захотелось почитать.

Я себе еще вчера перед сном, когда итожила день, наметила, что надо срочно почитать что-нибудь по-английски. Во-первых, чтобы говорить было проще. Когда читаешь на том же языке, на каком и говорить приходится, то слова легче вспоминаются. А во-вторых, я действительно очень люблю читать по-английски книжки про любовь или приключения там всякие, или научную фантастику, только не криминальные романы, но со временем заметила, что в Швейцарии я себе эту роскошь могу позволить только на каникулах. И вовсе не потому, что книги там дорогие. Они в магазинах-то действительно очень дорогие, но покупать их совсем не обязательно. В библиотеках они есть почти на всех европейских языках, а в Stöberecke⁷ их можно вообще даром взять. Я себе уже целую библиотеку на трех языках натаскала. Просто, если я начинаю читать что-нибудь по-английски, то во время уроков английские слова иногда вспоминаются раньше немецких и блокируют их, а преподавать немецкий вперемешку с английским не положено. Вот я и читаю теперь по-английски только на каникулах. Значит, сейчас самое время этим и заняться. Посмотрим, что у них тут есть.

Чтобы подойти к шкафу с книгами, надо пройти мимо Фрэда и встать между ним и его женой. Мебель у них тут так расставлена. Прошла аккуратно и встала. Стала рассматривать книги, но, ни про любовь, ни про приключения и уж тем более никакой научной фантастики там не оказалось. Одни крими и книги про природу. Полистала немного про природу, но там читать-то нечего, одни фотографии. Разочарованно отошла было, но тут Фрэд поднял голову от своей книги и вопросительно глянул на меня. Пришлось пожаловаться, что не нашла ничего про любовь. Он встрепенулся, предложил мне свою книгу, она де у него как раз про любовь, и он ее уже почти дочитал, и у него де еще одна есть. Я попыталась было отказываться, но почитать-то мне действительно уж очень хотелось. Посмотрела на обложку – как раз то, что мне надо, слабовольно согласилась. Хотела отойти с книгой к дивану, но Фрэд вскочил со своего места, предложил мне сесть в кресло, тут де света больше. Я опять слабовольно уступила, умостилась поудобнее и уткнулась в книгу, поэтому не видела, какими взглядами жена Фрэда прокомментировала его благородный порыв. Фрэд совсем недолго посидел на диване с другой книгой, а потом ушел к костру.

Начала читать с предисловия, тема захватила, я сразу же отключилась от реальности. Даже дурманящие запахи из кухни куда-то испарились и сложное чувство не то вины, не то неловкости перед женой Фрэда тоже отступило.

Приятно читать про то, что в любви не везет не только мне, но и богатым, красивым и здоровым. Только вот энд-то у них всегда хэппи.⁸В отличие от моих любовных историй. Но ведь должно же и мне когда-нибудь повезти! В современной, как и в классической художественной литературе, мой возраст еще не исключает такую возможность, но, опять же, рассчитывать на счастливую взаимную любовь во второй молодости могут только богатые, здоровые, и все еще красивые. В современной литературе еще и непременно сексапильные.

Позвали к столу.

За ужином меня неприятно задело то, что никто не пригласил ни Охотника, ни пухленького африканца присоединиться к нам за общим столом. Когда Офелия наконец-то подсела напротив меня, я предложила ей те экзотические стулья от противоположной стены подставить к торцу нашего стола и усадить на них обоих хозяев, но Офелия сказала, что это окей. Никто другой из группы не посчитал ненормальным то, что оба местных гида, как прислуга, ели на кухне. Больше всех это устраивало Шона, он безраздельно владел теперь вниманием публики и опять что-то громко с упоением рассказывал. Ну что мне сейчас начать тут справедливость восстанавливать, что ли? Аппетит пропал.

Все пошли за добавкой, я тоже немного погодя пошла, но только не за добавкой, а чтобы попрощаться с Охотником и его коллегой. Они поели уже и собирались уходить. Я поблагодарила их за интересную вылазку, первому протянула руку для пожатия пухленькому африканцу. Тот мне ее мягко сжал обеими ладошками, как бы согревая. Охотнику я тоже протянула руку, он ее сначала слегка сжал, потом неуловимым движением подтянул меня за ту же руку к себе (я не упиралась) и щекотнул усами щеку, чмокнув меня где-то у правого уха (я не отшатнулась). Ха! Так вот как они щекочут! За других не ручаюсь, но вот мои мысли он точно умеет читать! Все. Или почти. Улыбнулся лукаво, я тоже улыбнулась. Не знаю как. Довольно? Смущенно? Так и вышла к столу из-за шкафа-раздевалки перед входной дверью, где происходило наше прощание, еще не совсем очнувшись, с еще не погасшей улыбкой. Взгляд Шона полоснул по моему лицу, не защищенному никакой маской, взгляд Любимой Жены тоже не приласкал. Да пошли вы все, знаете куда?!

После ужина помельтешила немного на кухне для отвода глаз и пошла в палатку. Попыталась отогреть ноги, поочередно стоя на одной и засовывая другую в раковинку. Но пока одна нога грелась, другая замерзала. Вместо босоножек на высоком каблуке и платья с поцелуйчиками грелку надо было взять! Лежа в спальнике, как ни пыталась отключиться и не итожить прожитый день, многолетняя привычка взяла свое. Все события дня с деталями и нюансами прошли хороводом перед моими глазами. Заснуть смогла только после того, как вернулась наконец-то Лилия, сделала все свои дела и уснула. Услышала еще снаружи где-то неподалеку хриплый визгливый лай. Может лиса? Засыпала под странную колыбельную: ветер то стихал, то опять налетал волнами, к его шуму подмешивался мощный армейский хор: … Да! Мы умеем воевать, но не хотим, чтобы опять ....

День третий

Разбудило меня утром громкое квохтанье, похожее на куриное, где-то совсем рядом. Может куропатки? Прислушалась к другим звукам просыпающейся саванны. Яркий свет из щели у входа поманил из палатки. Не стала дожидаться, пока зазвонит будильник у Лилии, вышла на террасу и обомлела: в лучах еще совсем низкого солнца внизу прямо перед нашим домиком-палаткой пасется жираф! Хотела было крикнуть, чтобы Лилию позвать или кого-нибудь еще, но вовремя спохватилась, ведь спят же еще люди. Невдалеке от первого заметила еще двух жирафов.

Дыхание возвращалось медленно. Боялась спугнуть это видение. Но оно и не собиралось никуда исчезать. И не то, чтобы у меня фантазия вдруг разыгралась или мечты разгулялись, я просто почувствовала, что видение как бы материализовалось и вобрало меня в себя. Ощущение прохлады под моими босыми ногами, упругости свежего ветра в моих еще не расчесанных волосах, расслабленности тела в удобной поношенной пижаме, – все это ну, просто не могло не перейти в ощущение полноты жизни. В ощущение того, что выхожу я себе как всегда утром на свою террасу и любуюсь на свое любимое домашнее животное – жирафу. А чтобы ей одной не скучно было, я предусмотрительно завела их три. Деревьев в моем бескрайнем саду им хватает. Ручей, правда, пересох, но вон родник-поилка голубеет прозрачной водой. О том, что они мои домашние животные, жирафы не догадываются, ведь ни любить себя, ни служить себе я их не заставляю. Я просто начинаю каждый свой новый день с того, что выхожу на террасу и любуюсь ими. Любуюсь на любимых. Животных. Жирафы привыкли видеть меня тут каждое утро, и ни мои непричесанные волосы, ни моя помятая пижама их не раздражают. Я им благодарна за то, что они принимают меня такой, какая я есть: расслабленной, неприкрашенной. Они доверчиво поглядывают на меня из крон высоких деревьев, которые здесь тоже зеленые и кудрявые. Ручей хоть и пересох, но где-то в глубине все же питает влагой эти великаны.

Стараюсь, как губка, всеми порами впитать в себя все. Жирафы, деловито сощипывая сочные верхушки, медленно удалились влево и скрылись из виду. Ну и то. Попользовалась общественным достоянием, и будет. В палатке зазвонил будильник.

Собиралась, как попало. Душ быстренько приняла, но волосы не смогла расчесать, – расческу не нашла. Вытряхивать с таким трудом запихнутые в сумку вещи уже не было времени. Пришлось так и нечесаные волосы в пучок на затылке собрать. Петухи в разные стороны торчат, но вроде сейчас некоторая лахудрость в моде. Может я модная такая.

Поскорей отнесла вещи в вездеход и заняла себе место в салоне в первом ряду. Я просто уже знаю, чем это чревато. Однажды доехала во Владивостоке от аэропорта до города на заднем сидении такси, – мужик наглый попался, не уступил мне место рядом с шофером, – так потом три дня на больничном пришлось отлежать.

Выбрала самое подходящее для себя место – не у окна, чтобы в больное ухо не дуло, а в проходе. Все места еще были свободны, садись куда хочешь. Положила рюкзак на сиденье, чтобы место застолбить и пошла завтракать. Непричесанная, но довольная. Поделилась со всеми, кто хотел слушать, что видела жирафов прямо напротив палатки внизу.

Завтракали опять, стоя на краю видовой площадки и глядя на долину. Аппетитно пахло кофе, я с удовольствием вдыхала его аромат и пила чай ройбос. Сказала Офелии, что уже пробовала этот чай в Швейцарии, куда его моя коллега из Австралии привозила. Офелия насторожилась:

–Из Австралии? Не может быть! Туда его только отсюда могли привезти.

Объяснила, что это исключительно южноафриканское явление, то есть чай и родом из Южной Африки и выращивается здесь.

Да я разве спорю? При современной-то глобализации и не такое возможно. Я же вон купила себе несколько лет назад в Париже в одном из не самых дешевых магазинов в центре модный пиджак и жилет к нему. Очень довольная похвасталась потом дочери, когда она из Владивостока навестить меня приехала. Та обнаружила незамеченную мной этикетку и показала ее мне: «Сделано в Китае». Может, поэтому я тот пиджак вместе с кошельком нечаянно в поезде забыла? Жилетик потом знакомой подарила.

Нет, я сразу же поверила, что этот чай отсюда родом, да и два «о» в его названии – это же для их местного языка, а вернее для голландского, вроде типично. Отошла с чаем опять к краю видовой площадки, тут как раз еще одно зрелище подали: импалы. Небольшое стадо изящных антилоп прошло справа к поилке, поочередно появляясь на высохшем русле ручья, давая себя сосчитать: девять.

Садиться в вездеход не торопилась, ведь место же я себе уже заняла. Взобралась по лесенке в салон, когда уже все были там … и опять обомлела. Но не от восторга.

Но это…! Нет, ну…! Что он-то тут делает?! Другого места не нашлось, что ли?!

Шон тоже сидит в первом ряду! Ноги в самый проход выставил, по карте пальцем водит. На меня поверх сдвинутых на нос очков глянул. Ноги из прохода убрал. Его жена – у окна, копошится со своим барахлом.

Это мне теперь весь день рядом с ним ехать?! Не могу же я сейчас перейти на другой ряд! Укачивает меня! Я не могу в машине сзади ехать! А ведь это можно было предвидеть. Они же вчера тоже в первом ряду сидели, поэтому Шон и наблюдал, как я кофты надевала. Ее, похоже, тоже укачивает, а он ей, как верный супруг, компанию составляет. Ну, кто бы мог подумать, что у меня с ней может быть что-то общее?!

Отъехали вовремя, хоть мы и в Африке. Дорога обратно до проходной показалась теперь уже не такой ухабистой, как позавчера. Есть и еще ухабистее. Жесткие сухие ветки деревьев устрашающе стегали и царапали по стеклам вездехода, но никаких следов на них не оставляли. Одно слово – броневик!

Рядом со мной у окна – маленькая немка. Как ее имя? Андреа. Молодец, запомнила. Смотрю только налево. Шея уже затекла. Правда, видеть за окном еще ничего пока не вижу, не могу сконцентрироваться. Вездеход вдруг замедлил ход и остановился. Пришлось посмотреть вперед. Голову повернула с трудом, в шее аж что-то хрустнуло, и тут мне сразу же стало ясно, что мое место для меня вовсе не самое подходящее, и не только потому, что Шон рядом через проход сидит, но и потому, что мне впереди-то ничего не видно! Надо быть или на полголовы ниже и смотреть через лобовое стекло кабины или на полголовы выше, чтобы, как все остальные, смотреть через переднее стекло салона. На уровне же моих глаз – крыша кабины. Вот как меня в детстве недокормили до среднего роста, так я до сих пор и вспоминаю об этом!

Шон на мои тщетные усилия то вжаться, то вытянуться на полголовы, то ли потешаясь, то ли еще как, но явно не сочувственно, хмыкнул.

У края дороги, мешая нам проехать, стоит трактор вроде нашего Беларусь, мужик копошится с мотором, а жирафа заглядывает ему через плечо. Вот ведь есть же у кого-то в качестве домашнего животного жираф! Не надо мне ни карманных обезьян, ни собак, ни кошек, ни слонов, ни буйволов. Ну, кто еще так грациозно и с таким достоинством может перемещаться в пространстве?! Отвернулась опять к своему окну.

Так, проанализируем ситуацию. Сидеть я могу только в первом ряду, потому что меня укачивает. У окна мне в больное ухо может дуть. Значит для меня это все равно самое подходящее место. Просто мне надо что-то подложить под себя, чтобы сидеть выше, но что? Ты что, не русская что ли?! Вон в швейцарских газетах восторгались находчивостью и изобретательностью русских, потому что какой-то мужик умудрился в одной из местных тюрем из йогурта сыр производить, а из хлеба, сахара и воды в кофеварке «напиток вроде пива» изготавливать. Поэтому и бывал заметно веселей, чем другие заключенные. Для пущей убедительности они еще и целую серию фотографий опубликовали, чтобы этапы приготовления бражки продемонстрировать, так их его находчивость восхитила. Да если бы они его в той комфортабельной тюрьме еще подольше подержали, он бы им наверняка из той же бражки еще и самогоночку выгнал. Все в той же кофеварке.

Привычнее всего мне под себя словари подкладывать, чтобы сидеть выше. Может попросить у Офелии несколько книг потолще, но они жесткие, долго не усижу. Ха! Так у меня же спальный мешок есть! Мне его просто на первой же остановке надо достать из багажного отсека.

Довольная, величаво повернула голову направо и стала, как ни в чем не бывало, смотреть в другое окно. Правда боковым зрением я почему-то воспринимала теперь гораздо больше: ни одно движение Шона и его жены не оставалось незафиксированным.

Шон старается показать, что моя близость его не смущает. Интересно, у меня это так же плохо получается, как у него?

Проехали через проходную заповедника, свернули под прямым углом налево и понеслись по гладенькой, ровненькой, как новенькой, дороге. Андреа пухленьким пальчиком с обгрызенным ноготком коротко показала на что-то за окном и заверила, что видела ягуара. Ага, так я тебе и поверила. Андреа добавила еще, что ягуар лежал на поваленном дереве. Заметила сомнение в моем взгляде? Ведь я же ничего не сказала. Да ладно, все равно уже проехали.

Офелия из кабины показала на что-то справа вверху – орел. Меня он совсем не впечатлил, мелковат, почти как наш коршун, а моя память тут же выдала картинку: я – распластавшись на скале, заглядываю сбоку за ее край в долину, а орел пролетает над ней как раз на моем уровне, выглядывая добычу внизу. Медленно, плавно. Я чуть со скалы ни свалилась. Отпрянула назад, умостила ноги поустойчивее и опять заглянула за край: орел пролетал теперь так же гордо и неторопливо, но уже в обратном направлении. Глянул на меня одним глазом и дальше поплыл. По телевизору и в кино я, конечно же, много раз видела такой полет, но тут-то я его ощутила всеми клеточками прильнувшего к скале тела. Я его прожила.

Офелия опять показала направо вверх: целая стая орлов. Кружат, парят. Синхронно. Потом из нашего окна увидели импал: гарем из штук пятидесяти резвых игривых самочек и один рогатый самец замученного вида с понуро опущенной головой дали себя сфотографировать, прежде чем удалились со сцены. Мэй сзади прокомментировала:

-Он такой измученный!

Мельком видели еще каких-то странных антилоп, но не остановились. Потом саванна кончилась, потянулись цитрусовые сады. Горы, похожие на приморские сопки, деревни, чем-то напоминающие российские постперестроечные, отчаянно пытающиеся выжить и идти в ногу со временем. Домики вроде наших недостроенных гаражей. Время года по растительности определить было не просто. На фоне жухлой травы факелами алели, багровели, лиловели цветущие деревья и кусты.

Вдруг справа на голубой указательной таблице промелькнуло: Limpopo. Ха! Дальше наш Монстр уже поскакал именно в этом ритме: Лим-попо, Лим-попо, Лим-попо, хотя и ехал по совершенно гладкой дороге. Воспоминания нахлынули, растянули мои губы в улыбке.

А в Африке,

А в Африке,

На черной Лимпопо,

Сидит и плачет

В Африке

Печальный Гиппопо.

Нестерпимо захотелось рассказать кому-нибудь, почему ничем неприметная указательная таблица у дороги вызвала у меня целую лавину воспоминаний и эмоций. Ведь другие-то на нее никакого внимания не обратили. Шон глянул на меня удивленно, чего это де я вдруг заерзала и заулыбалась? Я повернулась к Андрее и стала рассказывать ей про книжку «Доктор Айболит». Передала ее основное содержание: один де ветеринар получил срочную телеграмму от больных зверей из Африки с реки Лимпопо и, не раздумывая, отправился им на помощь, невзирая на расстояния и опасности. В пути все звери и птицы оказывали ему всяческое содействие, и он благополучно и вовремя добрался до района бедствия и быстренько вылечил всех больных. Добавила еще, что читала эту книжку и детям, и внучкам, процитировала несколько строф, чтобы показать ритмы, в которых она написана. Андреа пожалела, что на немецком языке ей эту книжку в детстве читать не пришлось. Я спросила ее, читала ли она в детстве вообще какие-нибудь русские сказки? Ответ я, правда, уже знала, она не первая, кого я об этом спросила. Но зато она читала книжку про путешествие игрушек!

Знаю я такую книжку – «Reise nach Tripiti».⁹ Именно на нее во Владивостоке во время экскурсий ссылались пожилые туристы из немецкоговорящих стран всякий раз, когда я их поправляла и заверяла, что наша национальная игрушка называется не бабушка, да еще с ударением на втором слоге, как они говорят, а матрешка. Они мне не верили, некоторые даже пытались спорить со мной, они де ведь это у себя в книжке читали!

Мы порассуждали с Андреей еще про трудности перевода стихотворной литературы, и мне опять же нестерпимо захотелось позвонить во Владивосток дочери, которая и не подозревала о том, что я в Африке. Голоса внучек услышать. Растут без меня…

В воскресенье, за день до вылета, я позвонила дочери, как всегда, мы проболтали, как обычно, довольно долго, но я ни словом не обмолвилась о том, что намереваюсь отбыть в Африку. Не хотелось ее волновать. Я просто решила позвонить ей откуда-нибудь по пути как обычно в очередное воскресенье, но это магическое слово «Лимпопо» вызвало у меня такую острую ностальгию, что откладывать звонок до воскресенья мне показалось просто невыносимым. Именно она, и не кто иной, как моя дочь, могла понять, почему слово Лимпопо на меня подействовало так сильно.

На первой остановке, – у небольшой одинокой автозаправки, – телефона не оказалось. Только туалет и киоск с газетами, напитками и всякими мелочами. Стояли недолго, но времени мне хватило, чтобы сделать все свои дела и достать спальный мешок из багажного отсека. Попросила еще жену Фрэда сфотографировать меня на фоне ярко-лилового куста, растущего рядом, рассмотрела хорошенько, из каких цветков он состоит. Как бумажные, просто цвету много.

Стали садиться в машину. Все трое мужчин стоят внизу у лесенки и принимают парад поп.

Ladies first!¹⁰

Шон наиграно-галантно подает руку каждой женщине, чтобы той легче было взбираться по лесенке. Мои односафарницы явно польщены вниманием. Проследовали наверх в салон, демонстрируя при этом свои пятые точки и поражая разнообразием не только фасонов спортивных брюк. Ну, что мне сейчас возмутиться и не пойти?! Ведь все же по этикету! Тоже поднялась в салон, но руки Шону не подала. Не демонстративно – зачем мне открытый конфликт, а как бы в задумчивой рассеянности. И держаться на лесенке постаралась как можно прямее, чтобы зад не оттопыривать. Не то чтобы мне демонстрировать нечего, но как-то не по себе было с непривычки.

В салоне Шон опять как-то неопределенно хмыкнул, поглядывая в мою сторону, пока я мостилась в своем кресле, прилаживая спальный мешок. Зря хмыкал. Сидеть мне теперь в кресле, но верхом на спальнике, как на бревне, стало ну просто восхитительно! И мягко, и видно все. И то, что мешок такой примитивно-стеганый, оказалось его достоинством. То ли дело: высоко сижу, далеко гляжу! Офелия включила музыку, мои ладошки стали непроизвольно отбивать ритм по торчащему впереди концу спальника.

Вторая остановка была в населенном пункте, очень напоминающем наши сибирские районные центры. На одном из перекрестков схожесть дополнил еще и открытый грузовик с прицепной тележкой, нагруженный апельсинами. Ну, прямо, как у нас картошкой или сахарной свеклой. Перекресток украшен такими же клумбами и газонами. Правда, деревья вдоль улицы растут совсем не нашенские. На верхушках высоченных голых стволов прилепились фрукты, похожие на наши кабачки. Ни листьев, ни веток. Стволы и фрукты. Оптимальное решение.

Офелия припарковала Монстра посреди широкой пустой площади, окруженной добротными одноэтажными постройками под изумрудно-зеленковыми крышами: супермаркет, два банка, почта, ресторан, еще какие-то официальные заведения.

Я спросила Офелию, где тут международный телефон? Та только плечами пожала.

На площади людей не видно, спросить не у кого. Пока отстегивала штанины, превращая брюки в шорты, из банка показались двое сотрудников в темно-синей форме. На мой вопрос, где тут можно позвонить в Россию, округлили глаза, уставились непонимающе друг на друга, пожали плечами и ничего мне не ответили. Как в немом кино.

Тут, похоже, общественными телефонами вообще никто не пользуется. Приспичило ей, видите ли, позвонить. Это тебе не Цюрих, где из телефонной кабины на каждом углу и позвонить в любую страну, и по электронной почте связаться можно. Офелия сказала, что у нас времени немного больше часа, так что я еще раз попытаюсь.

Увидела африканку с девочкой в возрасте моей старшей внучки и пошла им наперерез. Девчушка, точно так же, как и моя внучка, подпрыгивает и подскакивает, держась за руку матери. Шило в попе. Так захотелось обнять девочку и за другую ручку взять, чтобы пройти немного вместе. Я так и сделала: улыбнулась и маме, и дочке, поздоровалась с ними, они мне тоже обе улыбнулись. Я, молча, протянула руку к шоколадной ручке девочки, та не отпрянула и ручку не отдернула, а только глянула вопросительно на маму и положила, немного смутившись, свою маленькую ладошку с накрашенными ярким лаком ноготками в мою, и мы прошли так секунды три, а потом уже я спросила африканку, где тут можно позвонить в другую страну?

Оказывается, нам было по пути. Они тоже шли в ту же сторону. Только медленно. Мне бы надо было поспешить, но уж очень не хотелось выпускать такую тепленькую, мягонькую, прямо как родненькую ладошку девочки. Спросила африканку, как называются деревья с фруктами-кабачками? Мы как раз проходили мимо одного такого. Та опять улыбнулась:

– Папауа.

Я удивилась:

– Папайя?

Она кивнула:

– Папауа.

Вот мы и поговорили.

Идти дальше, все еще держа девочку за руку, постеснялась. Подумают еще, что со мной не все в порядке, да и шли они уж больно медленно. Поблагодарила обеих и пошла маршевым шагом к площади-рынку, где мне был обещан международный телефон.

Эта площадь так и кишела людьми, но ни одного светлого лица я тут не приметила. Огляделась по сторонам, ища вывеску про телефон или что-нибудь про международные связи. Ничего похожего не увидела. Ну а язык-то на что? Он ведь и до Киева…

Пока выискивала, кого бы спросить, увидела у торговок кучи макадамии – тех самых очищенных и неочищенных орешков, какие я дома открыть не смогла, и … кирпич, на котором одна из торговок эти орешки разбивает молотком. Ха! То есть ход моих мыслей был верный: молотком. Но! … Кирпич-то лежал, на чем бы вы думали? Правильно, на коленке торговки-африканки. Она клала на него один за другим твердые как камень орешки, единственным метким ударом разбивала их, и беседовала со своей соседкой, что-то мастерящей из ниток и веточек.

Один ноль в пользу Африки! До такого я не додумалась, хоть я и русская. Правда я очень сомневаюсь, что моя коленка бы такое стерпела.

Да, мне же позвонить надо! У той же торговки спросила, где мне можно это сделать? Похвалила ее сначала за находчивость, она заулыбалась и кивнула на металлический не то контейнер, не то маленький вагончик рядом.

Ни вывески, ни таблички, ни окон.

Я поднялась на ступеньку и вошла через вход-прорез вовнутрь. Свет сюда проникает только через дверь. Два молоденьких африканца, то и дело похохатывая, общаются с кем-то по телефону. Телефонные аппараты стоят на узенькой доске-полочке вдоль стены. Никакой другой мебели. Из-за перегородки слева глазастая африканка уставилась на меня как на что-то, чего ей еще ни разу не приходилось видеть. Наверное, к ней сюда белые, да еще женщины, да еще в одиночку до сих пор никогда не заблуживались. Долго не могла понять, чего я от нее хочу. Я ей и код страны, и код города написала на формулярчике, который она мне пододвинула как-то автоматически, как бы защищаясь. Мне надо только выходную цифру знать, а там я уже сама разберусь. Африканка выглядела правда скорее смущенной, чем непонятливой. Через несколько минут до меня все-таки дошло, что ее смутило: она не знает тарифов. С Россией у нее здесь еще никто никогда не разговаривал. Я положила перед ней банкноту в десять рэнд, она написала мне на формулярчике выходную цифру и как-то неуверенно кивнула на единственно свободный телефон у противоположной стены. Сигнал в телефонной трубке долго пробивался через пространство, пока наконец-то ни отозвался длинными гудками и голосом моей дочери:

–Алло!

И пропал.

Спросила африканку, в чем дело? Та пожала плечами и предположила, что я мало денег дала. Я положила перед ней опять банкноту теперь уже в двадцать рэнд. Голос дочери в телефонной трубке кое-как пробился сквозь шум и треск и опять исчез. Рэнд, наверное, действительно очень уж недорогой. За пятьдесят рэнд связь все-таки наладилась, но слышимость была такой плохой, что ни я, ни моя дочь ничего понять не смогли. Я хотела сначала подготовить ее и не говорить сразу, что я в Африке. Хотела сказать, что у меня все хорошо, что чувствую я себя уже вполне здоровой, так что африканские нагрузки мне вполне по плечу. Но шум и треск в телефонной трубке не дали мне растекаться словесами и, чтобы хоть что-то путное сообщить, я прокричала в трубку:

–Я в Африке! На Лимпопо!

Молчание в трубке меня насторожило. Всего лишь месяц назад я была в реабилитационной клинике, общалась с врачами и даже с психологами… А вдруг дочь именно так и подумала, как я опасалась, что она подумает? Что бернаут у меня в сторону чего-нибудь нехорошего прогрессировал? Ну, в общем, что у меня «крыша поехала». Чтобы как-то разуверить ее, прокричала:

–Не сошла я, не переживай! Я…

Связь оборвалась. Ну, вот и позвонила.

Ехать на сегодня оставалось, оказывается, недолго. Дорога пропетляла между садов и невысоких, покрытых буйной растительностью то ли гор, то ли холмов и привела в роскошную усадьбу, въехать на которую мы смогли только после того, как Офелия связалась с кем-то по домофону, и высоченные ворота после долгого раздумья медленно отъехали в сторону. Офелия осторожно протиснула Монстра в нерассчитанное на его габариты пространство. Мимо дома, вроде богатого помещичьего, и плантации лимонов подъехали к наполовину скрытому деревьями дому под травяной крышей. Вроде как на задворках.

Шон, кажется, он уже считал это своей обязанностью, открыл дверь, откинул лесенку, спустился по ней и поднял руку, чтобы помочь дамам спуститься. Теперь это был парад ног. Все уже укоротили свои брюки до шорт и переобулись в шлепанцы и сандалии. Против того, чтобы продемонстрировать свои ноги, я ничего не имела. Они у меня загорелые. И волосы с них я перед отъездом эпилятором удалила, и ногти лаком покрыла, только не очень ярким. Но руку Шона я опять, как бы заглядевшись на гуляющего рядом страуса, проигнорировала, и смысл выражения его лица при этом боковым зрением определить не смогла. Действительно загляделась на страуса. На страусиху. Офелия уже предупредила нас, что на усадьбе есть два домашних страуса и, что они вполне покладистые, особенно страусиха, и сказала, что та нас скорей всего встречать и провожать будет. Это ее хобби.

Кроме страусихи нас встретила еще и местная дама-хозяйка, опять блондинка, и пригласила всех в бар-беседку за домом. Вся беседка обклеена изнутри настоящими банкнотами со всего белого света и стоит на дощатом настиле, окаймляющем дом со стороны обрыва, на краю которого он примостился. Сквозь щели настила проглядывает другой такой же настил – дом уходит двумя этажами вниз.

Прежде, чем разместить нас по комнатам, дама-хозяйка пригласила всех выпить welcome-drink¹¹. Он оказался чем-то вроде охлажденного настоя или чая из трав – очень ароматного и очень приятного на вкус.

Утром за завтраком Офелия выловила меня на видовой площадке и строгим тоном указала на то, что я – единственная, кто все еще не зарегистрировался в книге для гостей! Я опешила. Разве не хватило уже того, что я это сделала в Йоханнесбурге, то есть в начале тура? Ведь я же постоянно с группой. На маршруте. По моей логике достаточно отметиться, что называется, на входе и на выходе, то есть в начале сафари и в конце его. Я даже спросила Офелию, неужели нам теперь на каждой ночевке надо регистрироваться?

–Да.

У них видно другая логика.

Теперь я решила отметиться прямо по прибытии. Как положено. Только вот другие-то уже, оказывается, знают данные своих паспортов наизусть и делают это походя, прямо не отрываясь от приветственного напитка, и у них это ни с каким стрессом не связано. Им не надо отыскивать паспорт в хаосе, в который превратился весь мой походный скарб. Утром я предусмотрительно положила паспорт в нашейную сумочку, чтобы был под рукой, но, когда стало жарко, я засунула сумочку в карман то ли жилета, то ли куртки, то ли кофты… Курица!

Решила, хоть я и в отпуске, поднапрячься и тоже запомнить, хотя бы на время сафари, номер и серию своего паспорта.

Пока срисовывала номер в регистрационную книгу, услышала, как дама-хозяйка сообщила Шону и его жене, что их багаж уже прибыл. Вот это я понимаю, сервис!

Посыпались каверзные истории из жизни разных авиакомпаний. У кого багаж не в ту страну отправили, кому рейс отменили, не предупредив, и так далее. А я не стала хаять родной Аэрофлот, хотя тоже могла бы добавить историю, и не одну. Усталость? Несовершенное знание английского языка? Вряд ли. Его и так уже достаточно хают, иногда совсем незаслуженно. Я вообще не люблю летать самолетами, хоть мне и приходится это делать всю жизнь и, если уж из всех зол выбирать меньшее, то: я с удовольствием летаю самолетами Аэрофлота! А с еще большим удовольствием я летала с Ориент авиа. Но эта компания просуществовала, к сожалению, совсем недолго. Такого обволакивающего сервиса и такой непоказной обезоруживающей вежливости, как на рейсах этой компании, я даже заграницей не встречала.

Дама-хозяйка раздала ключи от комнат. Все стали расходиться, а Шон с приветственного напитка переключился на вино.

Моей соседкой теперь оказалась Аня, а наша комната – этажом ниже. Что комната этажом ниже – это нехорошо, там солнца меньше. А вот то, что моей соседкой оказалась Аня, – не знаю, хорошо это или плохо? Посмотрим.

Когда занесли вещи в комнату и решили, кто какую кровать займет, я предложила Ане: если она меня – русскую тоже боится, то может воспринимать меня как швейцарку. Аня сказала, что ей русская больше подходит. Ну, вот и выяснили: то, что Аня – моя соседка по комнате – хорошо!

До полпятого – свободное время. Аня вскоре ушла, а я осталась, хотя в комнате было заметно холоднее, чем на улице.

Придется, когда вернусь домой, рассказать своему психологу, что я по праву еще только на полставки работаю. Вон другие гуляют, а я устала, ноги мерзнут, и спать хочется. И никакой это не сдвиг во времени года. Другие же ведь тоже из лета в зиму перелетели. Это просто мои еще неокрепшие нервы с эмоциональными нагрузками не справляются.

Залезла под толстое одеяло, еще и второе из шкафа достала.

А у Шона красновато-синюшный оттенок лица. Когда он стал пить вино, я обратила на это внимание. То есть пьет регулярно. Не обязательно много, но каждый день. Это поэтому у тебя ноги замерзли? Если бы в Шоне не разочаровалась, не замерзли бы? Ну, неужели на всей земле нету ни одного мужика, в которого бы я могла влюбиться, и не разочаровалась бы в нем ну хотя бы целую неделю или даже месяц?! Ты что?! Это же хорошо, что разочаровалась. Что толку влюбляться в чужого мужа? Спасибо, отрезвила. Здравомыслящая ты моя.

А тут потолок есть. И очень примечательный, – произведение плетеного искусства. Или искусства плетения? Ну, в общем, из чего-то сплетен. Может из листьев кукурузы? Вокруг вентилятора еще и плетеная розетка в виде цветка.

Все убранство комнаты – под простоту. Хотя уже одни белоснежные накрахмаленные простыни, тонкие и шелковистые, доказывают, что эта простота изысканная. Картины – на растянутых в рамках кусках толстой светло-коричневой кожи – реалистические изображения птиц. Над моей кроватью – Malachite Kingfisher. Если каждое слово перевести на русский, то получится: королевский малахитовый рыбак, но по-русски то ее наверняка по-другому зовут. Красивая птичка.

Полежала и будет. Пойду помоюсь, переоденусь – и в люди.

Помылась, переоделась, – и в лесок. Нет, это надо объяснить.

В каждой семье есть какие-то фразы или словечки, которые для постороннего уха мало что значат, а для посвященных имеют особый, только для них понятный, смысл. Это мы с сыном, тогда еще ребенком, провели целый день в запруженном людьми Пушкинском музее в Москве. Сын удивлялся, восторгался, восхищался! Особенно понравились ему рыцарские доспехи, батальные сцены на громадных полотнах и скульптура пантеры в схватке с крокодилом. Вышли в конце дня на улицу: мороз и солнце! И моя кроха, ему тогда еще и пяти лет не было, выдает:

–Сейчас бы в лесок и одним побыть…

Пойду просто погуляю одна, где придется, все равно за ворота усадьбы выйти нельзя.

Погода великолепная! Солнце, тепло. Волосы распустила, чтобы поскорей высохли. Скромничать не стала, оделась, как захотелось – по погоде. Надела самые короткие шортики, сандалии и вполне откровенную маечку василькового цвета, чтобы немного поблекшие от усталости глаза оживить. Пошла наугад и стала рассматривать и фотографировать все, что попадется под руку.

Плантация лимонов. С деревьев только что состригли ветки, выступающие в междурядья. Они на земле валяются, совсем свежие еще – пахнут сильно. Это, наверное, для того, чтобы деревья можно было удобнее обрабатывать комбайном. На деревьях и уже спелые лимоны висят, и совсем еще крохотные, едва завязавшиеся, и пахучие белые цветы в разных стадиях цветения красуются.

В лесу два дерева срослись как два человеческих тела в обнимку. Неподалеку два плетеных гнездышка притулились рядышком. В пруду плавают две необычные птицы, тоже рядышком.

…Утки все парами, только я одна …?

Что за навязчивая тема?! А без намеков тут ничего нету?

Птичий скрыток. Окно выходит как раз на тот пруд, где плавают рядышком две птицы. Можно определить, что за птицы. Под потолком объемистого домика из бамбуковых стеблей – несколько красочных определительных таблиц: Хищные птицы Африки, Перелетные птицы, Певчие птицы, Водоплавающие птицы и так далее.

Не хочется.

Меня тут больше привлекло то, что весь угол скрытка, от пола и до самой крыши занят одним термитником. Да каким! Он как бы облил угол этого строения изнутри и снаружи. Даже несколько пенечков, на которых можно сидеть вокруг большого лакированного стола, тоже уже наполовину скрыты термитником – бурой массой, похожей на бетон.

«…Я не одна, пока я с вами, деревья, птицы, облака…» Утешаешь? Утешительница ты моя!

На дороге, как раз напротив скрытка, заметила в разветвленной трещине асфальта крупинки земли точно того же цвета, что и пирамида термитника, а потом и самих термитов увидела. Это просто не мог быть никто иной, как термиты. Ведь если пирамида – это только верхушка, то рядом с ней под землей тоже должны быть термиты.

Сейчас разгляжу! Нет, копошатся, снуют туда-сюда. Сфотографировала их и увеличила снимок, чтобы удобнее было разглядывать, а то вдруг проедет кто-нибудь, а я тут по асфальту носом вожу. А на муравьев они и действительно совсем не похожи. Если к голове большой двухвостки приставить тельце небольшого тараканчика без крылышек, то получится термит. Ну, хоть этот вопрос тут разрешила. Дома не надо будет выяснять. Офелия говорила, что их почти все звери и птицы едят с большим удовольствием. Фи! Но на вкус и цвет…

Вернулась к дому, потому что время уже подходило к половине пятого, и вышла из-за угла прямиком на Фрэда и Шона, они как раз стояли у стойки бара-беседки и оба смотрели в мою сторону. Взгляд Фрэда наткнулся сначала на мои голые ноги, потом поднялся и притомился, а глаза Шона потемнели.

–Ты с волосами другая.

–А я без волос вроде и не была.

–Я имею в виду с распущенными.

А Шон ничего не сказал, отвернулся к стойке и глотнул вина. Я спустилась по ступенькам, чтобы успеть еще посмотреть, что там внизу?

Деревья, их кроны поднимаются над крышей дома, уходят голыми серыми стволами далеко вниз по склону обрыва. За обрывом – узкая долина, заросшая таким же лесом, оттуда доносится шум воды. Река, наверное, или ручей. У стены дома отгорожен вольер, в нем разгуливают опять же две мизерные куропатки, но, к моему утешению, под красной лампой греется один

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Burn out (англ.) – выгореть; синдром бернаут (синдром эмоционального выгорания) – состояние хронического эмоционального истощения с соматическими (органными) и психическими симптомами. (Зд. и далее прим. автора).

Вернуться

2

На языке Африкаанс – красный куст; ройбуш, ройбос.

Вернуться

3

Англ. – Тушеное мясо. Irish stew – тушеная баранина с луком и картофелем.

Вернуться

4

Англ. – … и я адвокат.

Вернуться

5

Англ. – guys – парни, ребята.

Вернуться

6

Фр. – Великолепно!

Вернуться

7

Нем. – Уголок в пункте приема вторсырья, куда приносят то, что кому-то еще может пригодиться.

Вернуться

8

Англ. – Happy ending. - Счастливый конец.

Вернуться

9

Нем. – «Путешествие в Трипити».

Вернуться

10

Англ. – Дамы вперед!

Вернуться

11

Англ. – Приветственный напиток.

Вернуться