Ксения Лобачева
Семь историй

Посвящается Ивану Фролову. Благодаря тебе эта книга увидела свет. Спасибо, что вытаскивал меня из всех творческих кризисов и верил в мой успех даже тогда, когда я опускала руки.

История первая. 1/3 мидий и 2/3 креветок

Сорок три года назад женщина на грани потери сознания уловила из последних усилий голос: «Поздравляю, у вас девочка».

Девочка с большими серыми глазами получила имя Алла. Она росла: читала сказки, каталась на велосипеде, училась в школе, раскладывая карандаши в пенале от светлого к темному, проводила бессонные ночи над учебниками и справочниками в институте. Вот уже семнадцать лет творила чудеса, превращая кривые зубы людей, боящихся беззаботно смеяться и на фотографиях, и в жизни, в идеальные улыбки, которым бы позавидовала сама зубная фея.

В кабинете, старательно вымытом санитаром, со светло-голубым креслом по центру Алла чувствовала себя даже лучше, чем дома. Здесь было ее место, она знала все и не допускала ошибок. А это было очень важно. Любые промахи Алла воспринимала словно поражение в войне. За свои сорок три года она ошиблась восемьдесят четыре раза, включая случай с просроченными сливками и неудачное свидание с байкером на первом курсе института. Все восемьдесят четыре случая Алла помнила, но никогда о них не говорила.

– Я достаточно уважаю себя, чтобы не терпеть рядом с собой в квартире еще кого-то, – произнесла Алла, умело орудуя во рту удивленного таким высказыванием мужчины. Она с легкостью профессионала заменила дугу на более жесткую. Мужчина поежился от мысли, что снова придется питаться супом-пюре в ожидании того дня, когда он снимет эти чертовы брекеты и сможет улыбаться, не вспоминая, как в школе на его парте кто-то постоянно рисовал бобра с подписью «Макс».

– Я, может, и рада была бы, но от мужчин же одни проблемы. Я вот по дороге домой захожу в кафе, заказываю себе легкий салат и дома отдыхаю, а не готовлю щи-борщи целыми вечерами, – продолжила Алла.

Мужчина только вращал глазами, не имея возможности протестовать или выразить хоть какое-то возмущение.

Медсестра многозначительно промолчала. Сложно соглашаться, когда вечером дома ждет супруг, который сам готовит и которого не приходится терпеть. Но вступать в дискуссию медсестра не стала, лишь молча подала инструменты.

Вечером Алла открыла дверь и включила свет. Помыла осенние сапоги шоколадного цвета, поставила их сушиться в правом углу прихожей на уже включенный теплый пол. Тщательно вымыла руки. Переоделась и достала из морозилки треть мидий и две трети креветок, а из холодильника – бутылку белого сухого вина. Через восемнадцать минут она выложила на тарелку слева мидии, полив их соусом, а справа – креветки так, что каждая последующая прикрыла собой хвостик предыдущей и сбрызнула блюдо лимонным.

Алла доела последнюю мидию, сделала глоток вина и зкрыла глаза, думая о том, что завтрашний день вновь будет наполнен людьми, которые совершенно не ценят ее труд и вновь предпочитают кариес и молочный шоколад заботе о своем здоровье. Хотя что уж молочный шоколад – после того, как клиент пытался разгрызть фундук в скорлупе, а потом неделю ходил с отколотыми брекетом и кусочком зуба, многое можно назвать мелочью. Ее размышления прервал резкий телефонный звонок. Она открыла глаза и взяла трубку. Незнакомый номер. Кому еще что-то нужно от нее в десять вечера?

– Алло.

– Здравствуйте! Извините за беспокойство. Это Алла Андреевна С.?

– Да, все верно.

– Вас беспокоят из патотделения городской клинической больницы номер тринадцать. Вчера в кардиологическом отделении скончался Петр Андреевич С. Как мы понимаем, ваш родственник. Мы ищем его родных. Вы сможете приехать?

– Мы не общались несколько лет, но, да, конечно, я приеду. Это мой брат. Буду завтра в 10:15.

Алла положила трубку, не попрощавшись и не дослушав девушку, которая еще пыталась что-то сказать. Алла зашла в спальню, включила торшер, взяла книгу с тумбы и начала читать. Но мысли убегали. Она вспомнила, как в детстве брат делился с ней пирожным, пока мама, отвернувшись, мыла посуду и ждала, когда дочка доест суп. Алла, скривившись, дернула головой: «Еще одно разочарование. Как они все. Стал алкоголиком и разбил маме сердце».

Она недолго прожила после того, как однажды его привели домой с кровоточащим затылком, едва держащегося на ногах, с посиневшими от мороза пальцами и, как позже выяснилось, пневмонией. Конечно, ее сердце не выдержало. Он убил маму, а теперь вот умер сам, а Алле нужно будет завтра обсуждать, в каком гробу он будет смотреться получше и нужно ли делать посмертный макияж.

Завтра она будет получать справки, созваниваться с ритуальными агентствами, и даже сейчас, когда он умер, когда, кажется, он навсегда остался в прошлом, она снова должна заботиться о нем. А кто позаботится о ней? Ведь если завтра или через пять лет она будет лежать на этом металлическом столе, накрытая простыней, кому звонить из больницы? Некому. За все сорок три года она не встретила человека, который смог бы задержаться в ее жизни больше чем на месяц. Интересно, тот, кто знает тебя две недели, сможет устроить приличные похороны? Хотя какая разница. Когда ты лежишь на этом столе, это уже не твоя забота, да и вообще у тебя больше нет забот.

Алла закрыла книгу, положила на тумбу, выровняв корешок по краю, выключила свет и до самого рассвета смотрела в окно, а встретив зарю, отвернулась от окна и забылась в беспокойном сне.

Несмотря на то, что брата Алла не видела около семи лет, она его узнала. Она ждала, что увидит тело человека, напоминающего постоянного жителя вокзала: с опухшим лицом, пивным животом и непропорционально тонкими ручками и ножками от постоянного недоедания и дефицита всего, кроме этанола. Но она ошиблась: Петр был все тем же сухим мужчиной с заостренными чертами лица и, будто восковой, желтоватой кожей, как в их последнюю встречу. Еще тогда она думала, что он умрет от цирроза, но вот, оказывается, смерть назначила ему свидание в отделении кардиологии. Он был старше на два года и лежал перед ней как напоминание, что подобное свидание скоро может быть и у нее. Она отмахнулась от этой мысли, напомнив себе, что проходит медосмотр каждые полгода, занимается спортом три раза в неделю, правильно питается, а из вредных привычек у нее можно вспомнить если только сто двадцать пять миллилитров белого сухого вина каждый последний четверг месяца.

– А будто он и не был алкоголиком? По внешности и не скажешь практически, да? – гулко прозвучал голос Аллы.

– Хотите печень его вам достану и покажу? По ней лучше видно, – докуривая сигарету, произнес патологоанатом.

– Спасибо, не нужно, – криво улыбнулась она, понимая, что эта шутка должна была ее подбодрить.

– Извините. Иногда сложно не забывать, что моя рутина – чья-то трагедия.

– Все в порядке. Мы давно не общались, да и все родственные чувства давно угасли. Как-то не сложилось у нас. Хотя теперь это вроде бы и неважно.

– Здесь мало что сохраняет свою значимость, – обвел глазами прохладное помещение патологоанатом, – за это я и люблю свою работу. Понимаешь мелочность наших ежедневных проблем. Смерть будто списывает все счеты.

– Мне казалось, подобную профессию выбирают, чтобы работать с нескандальными клиентами.

Патологоанатом улыбнулся:

– Мои пациенты действительно молчаливы. И это приятный бонус в работе.

– Мои тоже мало разговаривают. Сложно говорить, пока врач копается у вас во рту, – на мгновение забыв о том, что нужно звонить в ритуальное агентство и решать тысячи вопросов, продолжила разговор Алла.

– Вы, получается, коллега? А я и думаю, странно, что дамочке нашатырь не понадобился. Чувствует себя почти как дома.

– Да, коллега, – улыбнулась Алла. – Спасибо за беседу и аккуратные швы. Мне пора, а вам хорошего дня.

– Спасибо. И вам, – он слегка замялся, – может, когда вы с этим закончите, – патологоанатом скосил взгляд на белую простынь, – мы встретимся и выпьем кофе?

– Хорошо, – ответила Алла после недолгого молчания, будто обдумывала, хочет ли она пить кофе. В одно мгновение она открыла сумочку и уже через секунду держала в руках визитку: история про женские сумки, в которых может затеряться целая вселенная, не имела к ней никакого отношения. Алла развернулась и молча вышла. Визитка осталась лежать на столе у головы, накрытой простыней.

День выдался дождливым, ветреным, но на удивление теплым. Алла стояла у края глубокой ямы, запачкав черные лакированные туфли глиной, но сейчас это несильно отвлекало ее внимание. Тонкой рукой с черным бархатистым манжетом она бросила ком грязной земли. Вместе с ним упал и ком, подступавший к горлу. Она не плакала, но весь ее вид: черный силуэт туфлей, чулок, платья, с выделяющимися на их фоне белыми кистями и бледным лицом со светлыми, почти платиновыми, волосами – говорил: сегодня я прощаюсь с тем, что когда-то было дорого моему сердцу, сегодня я навсегда отрываю от себя этот кусок и закапываю его в землю, сегодня вместе с ним я хороню и часть себя.

Она вспоминала, как летом они бегали во дворе, и брат учил ее кататься на велосипеде, как он с компанией друзей целые вечера проводил на улице, пока она дома сидела с книжкой. Тут он не понимал ее увлечения. Зачем читать о людях, если вот они рядом – живые и настоящие.

Тогда в далеком детстве он был очаровательным мальчишкой: ребята хотели быть похожим на него, девочки влюблялись. Веселый, живой, общительный. Когда что-то пошло не так? Что толкнуло его на этот путь? Путь, который привел его сюда, в новый дом площадью два квадратных метра. Алла вспомнила, как еще в ординатуре она иногда возвращалась домой очень поздно, а его не было. Мама кормила ее супом, слушала историю ее дня, а когда Алла без сил шла спать, мама говорила: «Я еще посижу, подожду Петю».

Петр приходил под утро, когда Алла завтракала. Волнение матери и сестры вызывало у него покровительственную усмешку: «Я знаю, что делаю. Не нужно переживать. Я же не маленький. Мне просто захотелось расслабиться». Теперь под лакированной крышкой он был абсолютно расслаблен.

Куда делись его знакомые? Алла ответственно пыталась найти всех его близких: обзвонила все номера, что были в телефонной книге, обошла соседей, проверила соцсети и написала всем подписчикам. Она хотела, чтобы те, кому он был дорог, пришли проститься с ним. В итоге, кроме нее и могильщиков, на кладбище пришло два мужчины, которые, узнав, что водочки на поминки им не дадут, быстро растворились в осеннем дожде. «Никому не нужен, как и я», – промелькнуло в голове Аллы.

Когда церемония закончилась, Алла вернулась домой. Около часа она сидела на полу прихожей, глядя на дверной проем, пока мысли бессвязно сменяли одна другую, а после встала, стряхнула с себя всю боль с каплями дождя, помыла туфли, переоделась и пошла готовить ужин.

Наутро ее ждало не только холодное пронзительно-синее осеннее небо, но и сообщение: «Доброе утро. Надеюсь, что у вас все хорошо. Это Марк, по поводу кофе». Алла улыбнулась: «Больше напоминает встречу с компанией по поставкам кофейных зерен, чем приглашение на свидание. Но теперь я хотя бы знаю, как его зовут». Алла быстро ответила: «Доброе. Все в порядке, спасибо. Я свободна во вторник и пятницу после 18:00. В среду до 14:00». Спустя еще пару сообщений они сошлись на том, что пить кофе вечером неуместно и решили во вторник погулять в парке, наслаждаясь уходящей золотой осенью.

Воздух прозрачно-свежий, холодный заполнял легкие и не давал вдохнуть полной грудью. Вдоль дорожек мишура разноцветной листвы была подернута инеем первых заморозков, а у горизонта солнце посылало последние оранжевые лучи навстречу желто-рыжим деревьям. В небольшом парке с извилистыми тропинками и тихими аллеями, уединенными скамейками и качелями грелись утки, плавая медленно, словно во сне, и стараясь быть поближе друг к другу.

К одной из скамеек неспешно подошла пара. Женщина в темно-синем берете, из-под которого виднелись короткие волосы, напоминающие иней на листве, поправила объемный шарф и застегнула серое пальто. Издалека среди рыже-красно-желтых красок осени она казалась маленькой льдинкой, слишком рано появившейся в парке и будто напоминающей о скорых и неминуемых холодах. Рядом с ней, немного ссутулив плечи, шел высокий мужчина в драповом пальто и странно подобранной шляпе-федоре, которая была непропорционально маленькой для его большой головы. Он снимал запотевшие очки и протирал их каждый раз после того, как открывал термос, подносил к тонким губам и делал глоток. Пара села на лавочку и стала наблюдать за засыпающими птицами на пруду.

– Свидания, когда тебе за сорок, предельно скучны, – сказала Алла, задумчиво глядя на воду.

– Не спорю. Все приелось, будто приходишь в театр на постановку, которую видел уже сто раз.

– Только каждый раз новый актерский состав.

– Иногда столь бездарный, что весь спектакль вспоминаешь, как смотрел его прошлый раз и насколько было лучше, а иногда столь хороший, что даже в уже набившей оскомину пьесе чувствуешь новое дыхание, – с грустной надеждой ответил Марк.

– По крайней мере, мы не завышаем ожидания.

– Да, уже не ждешь ничего прекрасного. Да и вообще ничего не ждешь. Просто живешь этот вечер и разделяешь его с кем-то.

– По-своему так даже лучше. Когда нет планов, нет разочарований.

– Разочарований нет, потому что они уже все наступили раньше. А теперь остается только жить с ними.

– Потому что, кроме них, никто с нами жить не хочет, – усмехнулась Алла.

– А мы хотим разве впустить в свою жизнь кого-то? Такие встречи ни к чему не обязывают. Но вот настоящие отношения… Одинокий человек, как газ в баллоне, полностью заполняет собой пространство и впустит он кого-то в свой мир только под давлением. А кто любит давление?

Алла вспомнила, как совсем недавно говорила, что не унизится до того, чтобы делить жизнь и пространство еще с кем-то. Видимо, такова суть одиночества: живя долго один, ты уже не можешь впустить кого-то в свой мир. Этот комфорт становится значимее призрачного счастья и неуловимой любви. Но сейчас это было не так важно.

Она сидела в парке на скамейке с человеком, который понимал ее, который точно так же ценил свою одинокую жизнь и свободу и не был готов кидаться в непонятный омут чувств, который казался Алле еще с юности выдумкой поэтов. Марк был ей понятен. С ним было легко. С ним можно быть собой, не рисуясь, не примеряя на себя образ жеманной барышни, ищущей любви, не нужно молодиться, притворяясь, что вечер в клубе – идеальный вариант свидания, с ним она позволяла себе за чаем и круассаном рассказывать про рабочий день, потому что ему испортить аппетит историями ортодонтии, конечно, было невозможно. В конце вечера они решили встретиться в пятницу.

Спустя две недели и шесть встреч Алла сидела в кофейне, наслаждаясь ароматом горячего капучино, пока за окном лил дождь, говоря своим присутствием, что такие места с согревающими напитками и зажженными свечами созданы, чтобы пережить промозглую осень. Официант принес десерт: на белой тарелке, украшенной витиеватой линией сиропа по краю, лежал присыпанный сахарной пудрой и лепестками тонко порезанного миндаля яблочный штрудель. Чувство одиночества притупилось. Жизнь наполнилась красками, как и клены, подставившие дождю свои бордовые и золотые листья. Жизнь была полной, яркой, но Алла помнила о том, что после осени всегда наступает холодная, безразличная ко всему зима. Она не очаровывалась, не ждала завтра, не строила планов, но отмечала, что, читая книгу вечером или сидя сейчас в кофейне, она ощущает жизнь более тонко, подмечает детали и наслаждается моментом, зная, что где-то о ней думают и ее вспоминают.

– Хочу, чтобы меня кремировали, – отрезая тонкий кусочек ростбифа, произнесла Алла на следующем свидании.

– А как же накормить личинок мух, которые потом услужливо накормят птичку, а та в свою очередь станет обедом для кошки? Круговорот пользы, – неспешно продолжил ужин и разговор Марк.

– Предпочту в виде углекислого газа накормить растения. А опарыши уж как-то пусть без меня, – с улыбкой и легким налетом грусти ответила Алла. – На самом деле, как бы это ни было глупо, я бы хотела быть нигде, не ограничивать себя двумя метрами с табличкой. Чтобы прах развеяли из окна поезда… Везде и нигде. Я все время ищу свое место, порядок. Но в этом нет покоя. Так, может, он в том, чтобы не иметь места?

– Философия, – усмехнувшись, заметил Марк, а потом совсем серьезно добавил: – Покой приходит раньше, чем тело попадает в крематорий или пылью разлетается вдоль железной дороги. Он приходит, когда организм прекращает снабжать кислородом наши неврозы. Но все же покой стоит найти по эту сторону, пока еще можешь им насладиться.

Алла задумалась, погрузилась в себя. Она размышляла о том, почему так и не обрела спокойствия. Почему всякий раз она ощущала себя до предела натянутой струной, которая при малейшем неверном движении музыканта лопнет и рассечет ему руку? Почему вся ее жизнь, такая взвешенная, без взлетов и падений, где у каждого предмета, события и человека было свое место, все равно оставалась полной тревог? Она знала, в чем через два дня пойдет на работу, сколько клиентов примет, по какой дороге будет возвращаться домой, куда поставит сумку и повесит шарф, но это не успокаивало, а только перегружало ее уставшую голову немыслимым количеством информации и ответственности.

– Если это так важно, вытряхну я тебя из окна поезда, – знакомый голос прервал ее поток мыслей.

Марк был обеспокоен. Он видел, как она помрачнела и ушла в себя. Он понял, что задел что-то важное, но не хотел вникать в ее переживания. Для него все было просто: жизнь обрывалась через пять минут после остановки сердца. А все, что происходило после, имело значение только для родственников. Много раз он сам с заботой об этих печальных и скорбящих людях резким и выверенным движением пальцев поправлял челюсть покойному, растягивал губы, создавая на лице еле заметную улыбку, а после выдачи тела слышал, как родственники тихо перешептывались: «Смотри, он улыбается, он ушел в лучший мир». В эти моменты суровый и взрослый доктор чувствовал себя сказочником, этаким Дедом Морозом, который дарит веру в чудо, надежду, которой у него самого не было. Видя задумчивую Аллу, он решил не спрашивать ни о чем, а подарить ей надежду на что-то важное для нее и неясное для него.

– Спасибо, – вырвавшись из затягивающих в омут размышлений, с детским смешком ответила Алла, – вот, кажется, и наши первые планы на будущее.

– Давай пока о более близких планах, – Марк достал два билета в театр.

***

Серое платье, переливающееся под светом люстр в буфете театра, обнажало спину и, струясь по талии и бедрам, стекало к ногам Аллы искрящимся водопадом. Она оглянулась, и коралловые губы расплылись в степенной улыбке: сквозь толпы оживленно щебечущих людей с двумя бокалами игристого пытался проскользнуть Марк. Это был его второй удачный поход к кассе буфета, первый раз в виде добычи он принес бутерброды с полупрозрачными икринками. Алла перевела взгляд с Марка на столик и задумалась: почему в таком изысканном месте не могут подавать блюдо с той же утонченностью, что ставят пьесу? Конечно, в театр люди идут не за едой, а за творчеством и красотой, но почему здесь исчезает последняя? Неужели за все время существования этого храма драматического искусства нельзя было позаимствовать иной вариант подачи закусок? В конце концов, тарталетки выглядят более аккуратно, чем кусок хлеба, щедро намазанный маслом, на который ложкой вывалили четверть банки икры, не задумываясь о том, что вкусно и красиво – все же связанные понятия… Марк поставил бокалы на столик и поправил очки:

– Прекрасный актерский состав сегодня. Надеюсь, Лопахин в итоге не разочарует. Трижды смотрел «Вишневый сад». Что актеры ни делали: и рубашку на себе Лопахин рвал, и на колени падал, а в одном театре истеричным голосом кричал минут пять… Надеюсь, что в этот раз смогут обойтись без подобных бурных чувств.

– Я давно была на «Вишневом саде», так там Лопахин не то что на себе рубашку рвал, а даже умудрился на стол Раневскую положить в порыве признательности, – поделилась впечатлениями о знакомстве с пьесой Алла.

– Режиссерское видение. Ну, в этот раз вроде бы без перформансов выходит.

– В этот раз Лопахин хорош. Сложно даже упрекнуть в чем-то. Если только что культуру уж совсем не ценит и чувств людей совершенно не понимает. Но все же прагматик, что ставит цели, идет к ним – скорее положительный герой, – подытожила Алла.

– На фоне других уж точно. Все-таки он один что-то делает и достигает успеха, пока остальные лишь мечтают да копаются в прошлом.

– Удивился бы Антон Павлович, что сегодня его диковатый персонаж, чья душа не вылезла из лаптей – идеал для некоторых, – рассмеялась Алла.

– Время успешного успеха. Человек действия вытеснил человека мысли.

– Но все же на фоне остальных Лопахин какой-то пустой, что ли… ну хочет он денег и статуса, хочет обойти тех, кто угнетал его отца и деда, но ведь нет в нем глубины, умения видеть в этом саду что-то большее, чем квадратные метры под аренду. Он будто и на чувства не способен. Может, потому актеры и переигрывают, потому что не понимают, как такого вообще играть. Он скучный.

– Зато Петя нескучный. Там идеи социализма столько веселья создают. Никогда не заскучаешь. Или Раневская с ее вечными переживаниями: то по любовнику, который ее как денежный мешок использует, чахнет, то не может уже и так умирающий сад вырубить, потому что он ей какое-то там былое напоминает, а как искусство любит: последние деньги на музыкантов… м-м-м… сказка, а не женщина.

– Про остальных я молчу. Они будто окружающий их мир не осознают, живут в своих мечтах, кто грезит о прошлом, кто о будущем. Но я скорее о том, что он единственный нормальный из них, но все равно недостаточно.

– Всегда будет недостаточно. А если будет достаточно, тогда будет нереалистично.

– Никаких идеалов?

– Никаких идеалов!

Вечер закончился, Алла вышла из машины, Марк заботливо закрыл за ней дверь. Они стояли у подъезда. Фонарь освещал желтые листья клена, подсвечивая их так, что они казались тысячей маленьких солнц среди темной осенней ночи. На мрачно-синем небе пробивалось несколько звезд, напоминая, что даже в большом городе их свет может покорить сердце смотрящего, вопреки всем прожекторам и фонарям. Пахло свежестью и дождем, который лил весь день. Мокрый асфальт переливался под светом зажженных окон квартир.

– Спасибо за вечер, – поблагодарила Алла, – приятно провести его с человеком, который понимает ценность Лопахиных в нашей жизни.

– Рад порадовать, да и мы с тобой сами немного Лопахины: знаем цену делу и кажемся черствыми сухарями окружающим… или являемся… – усмехнулся Марк, переминаясь с ноги на ногу и растирая красные руки. Первые морозы давали о себе знать.

– Может, горячего чая?

– Чудесное предложение. А мед есть?

– Есть мед и лимон. Еще облепиха и имбирь, – поднимаясь по лестнице, перечисляла Алла все плюсы содержимого своего холодильника, – но имбирь, если хочешь, натирай сам.

– Ограничимся медом и лимоном.

– Есть черный, зеленый, а есть травяной с мятой и липой. Какой будешь? – хозяйничала на кухне Алла.

– Давай травяной.

Они пили чай, подсветка на кухне помогала различать силуэты, но детали прятались под покровом ночи. Алла сидела на стуле, поджав ноги и натянув на них платье. Марк допивал чай, глядя на пробковую доску над столом, на которой идеально ровно, с точностью до миллиметра, были прикреплены фотографии из путешествий, старое фото усталой женщины, обнимающей двух детей: девочку лет десяти и мальчика лет двенадцати, список задач на неделю и календарь с планами на месяц.

«Кто эта женщина? – думал Марк, – Вот она сидит рядом со мной, такая похожая на меня, не нуждающаяся, не просящая, до предела прямая, и в то же время совершенно далекая. За эти встречи я не приблизился к ней. Она ускользает. Даже раскрываясь, становясь ближе, в последний момент она все равно оказывается посторонней».

На его плечо легла легкая женская рука.

– Ты допил чай? Давай кружку. Не люблю оставлять грязную посуду, – сказала Алла.

Марк взял ее руку и поцеловал ладонь, передал кружку, а потом смотрел на нелепую картину: женщина в вечернем платье, созданная, чтобы сверкать, загружает две кружки в посудомоечную машину, разбивая интимную тишину ночи стрекотанием техники.

Алла проснулась раньше, чем обычно. Ей стало трудно дышать. Наковальней ее придавило к кровати, а в груди была такая тяжесть, что, казалось, получить хоть немного кислорода от этого мира она уже не сможет. Спустя пару секунд, осознав происходящее, Алла аккуратно вылезла из-под лежащей на ней руки. Привычно села на кровати, вставила ноги в теплые мягкие тапочки, развернулась и взялась за одеяло двумя руками, чтобы его бодро расправить, и с досадой аккуратно вернула назад. Сегодня кровать не заправить после пробуждения. Марк еще не планировал просыпаться. Проведя двадцать минут в душе, Алла, свежая и готовая к новому дню, пружинистым шагом вошла на кухню. Подойдя к кофемашине, она обнаружила одну капсулу, тяжело вздохнула и с надеждой, что Марк проспит еще минут пятнадцать, нажала на кнопку. Послышалось копошение и шаги. В дверном проеме появился Марк:

– Доброе утро. Можно у тебя принять душ? Не буду заезжать домой, сразу поеду на работу.

– Конечно, полотенце серое. Я уже положила там, рядом, на полку. Увидишь.

– Спасибо.

– Ты будешь кофе? Капсула одна, но я могу поделить на двоих. Вместо эспрессо будет половина эспрессо, – скрепя сердце решила поделиться самым дорогим Алла.

– Спасибо, но нужно спешить. Так что кофе только твой. А я в душ и побегу. Успею взбодриться на работе.

Марк был прав. Утро оказалось слишком бодрым. Он уже многое видел в своей жизни. Удивить его было сложно. Но каждый раз находился случай, который выбивал у него почву из-под ног.

Вместо размеренного утра с чашкой кофе на деревянном столе, украшенном вазой с сухоцветами и льняными салфетками, его ждал привычный стальной стол с ярким светом и скрывающей новую работу простыней. Марк убрал простынь. Первым делом взгляд зацепился за бирку:

ФИО: В. Юлия Михайловна,

Отделение: травматология.

Поступила: 25.10.2021.

Дата рождения: 08.05.2008.

Дата смерти: 26.10.2021, 00:12.

Тринадцать лет. На тридцать два года меньше, чем прожил он. Его клиентами оказывались и взрослые, и старики, и дети. Марк привык к тому, что из онкологии часто привозили детей, иногда были пациенты из инфекционного отделения, но это не трогало его сердца. Это война, проигранная врачам на поле битвы с болезнью, которую не всегда можно победить. Это печально, но естественно: глиобластома – непобедимый противник. Но травматология была самым ненавистным отделением. Марк специально, еще будучи совсем юным, не стал судмедэкспертом и выбрал работу более спокойную, за которой не скрывалась жуткая история жизни каждого человека, который попадал к нему. Но травматология периодически напоминала о том, что не только болезни убивают людей. Врачи так же бывают беспомощны перед ударом бампера, как и перед легочной недостаточностью.

Спустя несколько часов работы Марк сидел за письменным столом. Он живо видел весь вчерашний день тринадцатилетней Юли: как она перебегала дорогу, видимо, очень торопясь, как тормоза машины издали пронзительный свист, как тело отлетело в сторону. Вокруг собрались люди. Водитель выскочил из машины и, хватаясь рукой за волосы на виске, другой держа телефон возле уха, называл адрес сначала «скорой», потом полиции. «Скорая» забрала Юлю. В больнице больше половины дня врачи боролись за ее жизнь, надеясь как-то собрать тело и заставить его функционировать. Но не вышло. Она не пришла в себя. Последним, что видела Юля в свои тринадцать, было искаженное диким страхом лицо водителя за стеклом. Бессмысленно. Глупо. Не вовремя. Здоровая, вчера утром еще веселая девочка, перед которой жизнь только приоткрывала свои двери, сотни и тысячи дверей, сегодня лежала перед Марком, и ждала ее только одна – последняя – дверь.

Марк вышел на улицу и закурил. Он видел, как санитары говорили с ее родителями. Видел мать, которая выглядела безнадежно постаревшей, видел, как она упала на колени, заломив руки и подняв их в бессмысленной мольбе, обращенной к небу. Марк сделал еще один глубокий вдох. Дым заполнил его легкие. Отец девочки нагнулся к жене, аккуратно, но твердо взял супругу за плечи и поднял на ноги. Он развернул ее лицом к себе и обнял. Она вся содрогалась от рыданий, мужчина крепко прижимал ее одной рукой, а второй гладил по голове, что-то обговаривая с санитаром. Он был удивительно спокоен, но на его сером лице выражалось немыслимое страдание. Он сам напоминал покойника, который остался здесь только потому, что эта маленькая женщина, дрожащая в его руках, нуждалась в нем, а он обещал не оставлять ее даже в самом страшном горе. Марк потушил сигарету, выбросил в урну. В этот момент он чувствовал усиленную вдвое ноющую боль под сердцем.

Его, скептичного, уже уставшего от цинизма человека, мучила мысль о несправедливости. Он давно не ждал ее, понимал, как устроен мир, но иногда в нем будто снова просыпался вопрос: «Почему? Неужели не могло быть иначе?». И ответы про энтропию и естественный отбор не давали ни спокойствия, ни утешения. Но в этот раз к привычному неприятному чувству своей беспомощности и вселенской несправедливости добавилось еще одно.

Это было совершенно неуместное, непонятно откуда возникшее чувство зависти. Глупой, постыдной зависти. Марк завидовал человеку, который сейчас забирал тело своей дочери и прижимал к груди женщину, которая, возможно, никогда не оправится от пережитого горя. Но Марк, к своему ужасу, хотел быть на месте этого человека, он хотел стоять там, осознавая, что потерял, а не возвращаться к повседневной работе после докуренной сигареты в свой обычный день. Он хотел потерять что-то настолько дорогое и значимое, чтобы весь мир померк. Он был бы рад этому, но лишь потому, что утратить важное может лишь тот, кто им обладает. А Марку так хотелось, чтобы и у него было свое сокровище… Он понимал, что для него мир никогда не померкнет, потому что он никогда и не горел тысячей огней. Ему нечего терять – это делало его неуязвимым: чувство страха, возможной боли от утраты не могло завладеть им, он не просыпался в холодном поту ото сна, в котором погибла жена или дочь, но в то же время у него не было и той силы, стремления к жизни и ощущения полноты этой самой жизни, которыми даже сейчас были наделены люди, стоящие в десяти метрах от него. Насколько сейчас они страдали, настолько же год назад и десять лет спустя они могли быть счастливы, а он не мог. Не мог ни в прошлом, ни в будущем.

Алла обвела квартиру взглядом. Возле входной двери было натоптано. Перед ней стояла чашка с кофе, который не хотелось пить. Стул неровно задвинут под стол так, что за спинку можно было легко зацепиться. Она зашла в ванную: полотенце, мокрое и сложенное, лежало на полке без единого шанса высохнуть и сохранить запах свежести. Алла вошла в спальню: окна еще были зашторены, резким движением она впустила в комнату свет, огляделась: одеяло на кровати расправлено, концы одеяла несимметрично свисают с двух краев, покрывало постелено со складками, как в интерьерном журнале, но совсем не так ровно и гладко, как привыкла Алла. И в этот момент совершенно неожиданно для себя взрослая сорокатрехлетняя Алла, глава сети стоматологических клиник, практикующий ортодонт, села на пол, поджала ноги к груди и заплакала.

Сначала это были тихие слезы разочарования. Слезы о том, что непрожитые минуты радости останутся таковыми. Она чувствовала, что не будет следующего свидания, позднего чая, что никто не развеет ее прах вдоль железной дороги, что все это одна страничка, которую она только что перелистнула, осмотрев свою квартиру. Но потом она заплакала навзрыд, из груди доносились хрипы, а она рукавом размазывала слезы по лицу, произнося редко, но громко: «Боже! Ну, Боже!». Алла злилась на себя, на жизнь, на Марка и его чертову метафору про газ в баллоне, который не любит давления. «Почему??? Почему я настолько не готова к переменам? Почему я хочу никогда больше не видеть человека из-за неправильно заправленной кровати? Почему тот, кто казался таким близким и похожим, в итоге, как и все прочие, не вызывает ничего, кроме раздражения? Почему я так и не научилась жить с людьми? Принимать людей? Любить людей? Почему я могу быть только одна?» – Алла обнимала голову руками, положив лоб на колени.

Она долго плакала, но так и не нашла ответов ни на один из вопросов. Она лишь прошептала: «Восемьдесят пятая ошибка». Когда Алла встала с пола, она знала, что сейчас умоется, придет на работу, проведет там день, а вернувшись домой, займется уборкой. И завтра утром ее жизнь вернется к привычному размеренному распорядку, который никто не нарушит, и в прихожей утром никогда не будет натоптано.

Марк сидел в баре. Уже двадцать минут он сверлил глазами красивый стакан с четырьмя гранями, в котором между кубиками льда подсвечивалось медового цвета виски. Он смотрел на него, иногда поворачивал стакан то по часовой, то против часовой стрелки, но не пил. Он сделал заказ, потому что сидеть просто так было неловко, официант подходил дважды и явно давал понять, что уже стоит определиться с выбором. Марк ткнул пальцем в барную карту не глядя. Пить не хотелось, но не хотелось и уходить. Именно среди людей он чувствовал себя максимально одиноким. Но именно это ему и было нужно. Он не только привык, но и умел проживать любую боль один. Он знал, что делать, если день выдался трудным, и в его план не входили люди, кроме тех, кто был частью сферы обслуживания. Марк справлялся сам и в такие минуты хотел быть лишь наедине со своими мыслями. Он знал, что завтра придет новый день, и он не вспомнит про эту девочку, про ее родителей. Он научился отпускать истории прошлого дня и уделять переживаниям не больше одного вечера. Это позволяло остаться в выбранной профессии, не сойти с ума и быть по-настоящему хорошим специалистом. В итоге, когда лед совсем растаял, он одним глотком выпил виски. Слегка прищурив глаза, он выдохнул, достал помятую зелено-бирюзовую бумажку из кошелька и поставил на нее стакан, взял пальто и вышел из бара.

Марк шел по улице. В одной руке он нес пальто, другой придерживал сумку. Очки запотевали от теплого дыхания на легком вечернем морозе, но ему не было холодно. Он шел и думал о своем привычном одиночестве, о неумении уживаться с людьми, о том, что он в своей жизни так и не смог ни к кому привязаться и никого полюбить. И тут он внезапно вспомнил, что еще сегодня утром он выходил из квартиры женщины, с которой он ощущал себя так хорошо в эти последние недели. Он не вспомнил о ней ни днем, когда стоял там, на улице, ни вечером, когда так хотелось приглушить звенящую пустоту внутри и поскорее прожить накопившуюся за день ноющую боль. Он вспомнил о ней сейчас и подумал, что не хочет позвонить ей, услышать ее голос, не хочет поговорить с ней и узнать, как прошел ее день, не хочет обнять и утонуть в запахе ее духов, получив утешение и любовь. Он не хочет получать то, чего не может дать сам. А сам он…

Сам он лучше справляется один. И уже не готов что-то менять. Ему самому было странно, но то возможное для него счастье, которому он завидовал сегодня днем, оказалось не стоящим цены, которую пришлось бы заплатить. Он выбирал сейчас сам оставить все как есть. И пусть он никогда не узнает, что такое жить, спеша домой, жить, зная, что где-то тебя ждут, что ты где-то нужен. Он отдавал это как плату за свое привычное, иногда холодное, но предельно понятное одиночество. В этот вечер его ждал непростой разговор. Он чувствовал, что должен позвонить и объясниться. Он привык расставлять точки и объяснять причины. Профдеформация не позволяла оставить какой-либо вопрос в подвешенном состоянии. Ничто не должно быть отдано на волю случая. Он взял телефон:

– Добрый вечер! Как ты?

– Хорошо, уже дома. Занимаюсь уборкой. Как ты? – звучал очень спокойный голос в трубке.

– Выдался непростой день, но он уже позади. Возвращаюсь домой. Но я звоню не поэтому.

– Я тоже хотела кое-что обсудить.

– Тогда, может, лучше не по телефону?

– Да нет. По телефону даже удобнее. Что ты хотел сказать?

– Я хотел сказать спасибо за наши встречи, за прекрасное общение. Ты замечательный человек. И мы очень похожи. Мне было очень легко. Но я… – Марк замялся, он не хотел обидеть Аллу. Не хотел, чтобы она подумала, что сделала что-то не так, и искала свои ошибки.

– …Привык быть один, – прозвучал мягкий женский голос. В нем не слышно удивления или немыслимого страдания. Он звучал тепло.

– Спасибо, что понимаешь, – сказал Марк. Ему стало легче.

– Я сама готовилась звонить или писать тебе то же самое. Не могла определиться, как лучше. Выбирала между: проще и приличнее. Мы действительно очень похожи.

– Получается, мы сделали общий выбор, – с улыбкой сказал Марк.

– Получается, взаимно, но не вместе, – с грустным смехом ответила Алла.

– Еще раз спасибо. Было хорошо. И я желаю тебе всего самого доброго, – попрощался Марк.

– И тебе спасибо. Странно немного вот так завершать общение. Ведь действительно было хорошо.

– Но мы же понимаем, что либо сейчас, либо потом, когда будет плохо.

– А плохо будет неизбежно… Я сегодня это поняла, – почти шепотом, будто делясь тайной, сказала Алла.

– Да, мы привыкли иначе. И менять что-то сейчас уже ни к чему. Да и навряд ли мы сможем, да и уж точно не станем.

– Успехов тебе. Пусть все складывается так, как ты хочешь.

– И тебе. Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Марк убрал телефон в карман, накинул на плечи пальто и исчез в аллее фонарей и осенних деревьев.

Следующим вечером Алла открыла дверь, включила свет, помыла сапоги, оставив их сушиться в правом углу прихожей на уже включенном теплом полу, помыла руки. Переоделась и достала из морозилки треть мидий и две трети креветок…

История вторая. Чернильные пятна

– Убб-убб-убирайся отсюда, – надтреснувшим голосом произнесла Ольга Васильевна.

– Зачем же так реагировать? Я зашел в гости, проведать, – спокойно ответил мужчина лет сорока.

– Как ты можешь заходить в мою квартиру? Я не для того оставила ключи Октябрине, чтобы ее сынок-психопат вламывался ко мне, когда вздумается!

– О, Боже! Ты опять? – Ольга Васильевна видела, как лицо мужчины расплылось в надменной издевательской улыбке.

– Сейчас я позвоню сыну, а еще лучше – в полицию. Не понимаешь по-хорошему, я на тебя найду управу! – почти задыхаясь, проговорила старушка.

Она практически пробежала через коридор, зашла в спальню. Куда же она положила этот телефон? Комната была светлой и просторной, но найти в ней что-то представлялось практически непосильной задачей. У большого окна, через которое солнце заливало лучами все пространство спальни: от высокого потолка с гипсовой розеткой до истертого паркета – стоял старинный лакированный стол с зеленым сукном. На столе лежали горы блокнотов, тетрадей, книг, стопок разных научных журналов. Подоконник захватили в свое полное владение горшки с цветами: одни превратились в маленькие деревца и преграждали путь солнцу, другие плющом сползали вниз к батарее под окном. На тумбе у кровати обитали интересные вещицы: песочные часы, небольшие акварельные этюды в рамках, пара томиков стихотворений, изящная ваза из зеленого стекла, шкатулка с украшениями. В общем, в комнате хватало разных безделиц, но телефона не было.

Ольга Васильевна огляделась. Она помнила, что утром не выносила его из спальни, а вечером перед сном смотрела в календаре, сколько недель осталось до дня рождения внучки. Тогда она и держала телефон в руках в последний раз. Он должен быть где-то здесь. Порывшись в бумагах на столе, передвинув стопку книг на стеллаже и найдя сережку на полу, которая вместе с напарницей была убрана в шкатулку, старушка обнаружила телефон под одной из зеленых подушек на кровати, где и оставила его вчера. Конечно, поиски заняли целую вечность. Она набрала номер. Звонок послышался в коридоре. Получается, сын приехал, как и обещал. Ольга Васильевна вышла из комнаты:

– Глеб, сынок! Как я рада тебя видеть! А я вот только тебе звонила. Этот негодяй опять приходил. Ты давно тут? Ты его не застал?

– Нет, мама. Когда я зашел, никого не было. Опять сосед? – с волнением спросил Глеб.

– Да, я уже жалею, что дала ключи Октябрине. Мы-то с ней, конечно, подруги. Но сын у нее никуда не годный человек.

– Так, может, заберешь ключи? Это же вашей дружбе не помешает.

– Ох, сынок, а если у меня сердце прихватит? Она хоть «скорой» дверь откроет. Да и кто знает, может, этот ее сын уже и дубликат ключей сделал.

– Мама, я думаю, может, тебе к нам переехать? Там спокойнее будет и тебе, и нам.

– Нет, сынок, я, пока на своих ногах, хочу дома остаться. Тут вся моя жизнь. Все родное, все дорого сердцу. Я, если перееду, то свою душу все равно здесь оставлю. А без души жить… Не хочется.

Глеб обнял маленькую сухую старушку, ее седые волосы, собранные в пучок, упирались в его подбородок:

– Ничего, мамочка, мы постараемся сделать так, чтобы тебе было спокойно.

– Ты только поговори с Аркашей. Пусть он ко мне не ходит. Он же ради злобства. Ему ничего не нужно, он только надо мной издевается.

– Я понял, мама. Мы, может, тебе сиделку найдем. Компаньонку, – поправил себя Глеб. – Если ты дома не одна будешь, так к тебе никто лишний и не решится прийти.

– Хорошо, как тебе самому спокойнее будет. А мне так тоже повеселее. Как твоего отца не стало, мне бывает тоскливо одной. Особенно как оставила научную работу. Раньше хоть коллеги да студенты немножко радовали. А теперь совсем одна… Но хватит об этом. Я блинов испекла. Будешь завтракать?

– Конечно, буду. От твоих блинов откажется только тот, кто их не пробовал, – потер руки и неожиданно радостно произнес Глеб.

– Ну, пойдем на кухню. Вот и у меня день не зря прошел: накормила сына, – улыбнулась Ольга Васильевна. – Я тут закончила читать роман о Гюго. Так интересно узнавать о жизни великих.

Кухня была небольшой, но уютной. Деревянный гарнитур из светлого ореха, казалось, появился на свет вместе с квартирой. На плите пыхтел чайник, поблескивая своим дутым боком. Стопкой на большой тарелке лежали блины: тонкие до прозрачности, яркие, словно десять маленьких солнц, политые сверху золотистым жидким медом, с маленьким, тающим от их тепла кусочком сливочного масла сверху.

Глеб помог заварить чай, поставил фарфоровый чайник с изящным японским рисунком на подставку на столе. Ольга Васильевна разлила чай по чашкам, поправила очки, которые носила на цепочке, и села за стол. Так они провели с сыном утро: она рассказывала о только что прочитанной книге, а он – об успехах Катюши в школе, о том, куда собираются с женой в ближайшие праздники, и о своих делах на работе. Спустя две чашки чая и съеденные блины, Глеб обнял мать и ушел, договорившись, что на неделе обязательно зайдет и позвонит, как только найдет ей компаньонку. Слово «сиделка» матери не понравилось. Оно будто еще раз доказывало, что после семидесяти человек начинает нуждаться в помощи.

К своим семидесяти трем Ольга Васильевна пережила многое, но смириться с тем, что ей нужна помощь, что пришло время упадка, она не могла.

***

Свою жизнь она посвятила научной работе и семье. В двадцать лет еще в университете она встретила своего будущего мужа, который был на два года старше и изучал романскую филологию, пока она занималась влиянием французского эпоса на современную литературу. Они скоро и взаимно влюбились, также скоро пошли в ЗАГС и зарегистрировали брак. Несколько лет жили в общежитии при университете, а когда супруг защитил кандидатскую диссертацию, получили небольшую, но очень уютную квартиру недалеко от парка с прудом.

Тринадцать лет прошли в написании научных статей, поездках на конференции по университетам соседних областей и ближнего зарубежья. Муж помогал ей в изучении французского и итальянского, а она в литературоведческом анализе текста, так как супруг хорошо справлялся только с лингвистическим. И вот спустя тринадцать лет совместной научной жизни у них родился сын Глеб. В тот же год супруг защитил докторскую. Чуть позже они перебрались в квартиру побольше: ту самую, где сейчас и жила Ольга Васильевна. Они хотели, чтобы у них еще были дети, но после трех выкидышей и одного мертворождения решили, что один сын и две докторские диссертации – достаточное количество плодов их семьи. Но судьба благоволила им, и спустя несколько лет у них появилась дочь Мария.

Ольга Васильевна жила спокойной и счастливой жизнью. У нее был любимый и в то же время любящий муж, интересная работа.

Глеб рос непроблемным мальчиком, хотя он и был очень спокоен в детстве, но не оказался слишком привязан к семье, чтобы это стало проблемой в юности. Еще на первом курсе учебы в университете он начал подрабатывать, а спустя два года уже стал жить отдельно.

Мария после школы легко поступила в университет, во время учебы она не только сидела над книжками, но и проводила много времени на свиданиях, хотя дальше нескольких встреч и недолгих ухаживаний дело не шло. Тогда в ее жизни и появился Аркадий, сын подруги Ольги Васильевны.

Сосед был ровесником Глеба и старше Марии на семь лет. Но влюбленности это не помешало. Ольга Васильевна с мужем удивлялись, что за странный выбор хочет сделать дочь.

Аркадий был посредственностью, как говорила Ольга Васильевна: окончив техникум, он продолжил жить с матерью, постоянно менял одну работу на другую, ни на одном месте он не умел продержаться больше полугода, иногда выпивал, и тогда семья могла слышать, как в соседней квартире Октябрина Леонидовна ругается с сыном и бьется посуда.

Мария не замечала происходящего и под чарами первой любви верила, что сможет исправить Аркадия, воскресить к настоящей жизни. Ольга Васильевна считала иначе и надеялась, что дочь одумается раньше, чем совершит ошибку, которая может стоить семейного благополучия девушки. Тогда и подвернулся случай.

Было лето. Аркадий на месяц отправился с матерью в Кисловодск. А Марии предложили поехать учиться по обмену в Дрезден. Ольга Васильевна с супругом поддержали идею, да и сама Мария не хотела упускать такую возможность. Достаточно быстро были собраны вещи и оформлены документы. Мария уехала, оставив записку Аркадию, дозвониться до него у нее не получилось. Он же по возвращении, прочитав письмо, решил, что Ольга Васильевна с мужем нарочно пытались уничтожить их любовь. И любовь действительно не вынесла испытания расстоянием. Спустя полгода все отношения были завершены. Тогда жизнь Аркадия совсем пошла под откос, а виновницей этого в его глазах оказалась Ольга Васильевна. Мария же так и осталась в Дрездене. После завершения учебы она получила работу, а вскоре и создала семью.

Глеб долго жил один, но пятнадцать лет назад познакомил родителей со своей будущей женой: Татьяна была на несколько лет моложе Глеба и стала еще одной радостью в их семье, а вскоре она подарила им внучку – чудесную Катюшу с ярко-голубыми глазами и светлыми волосами.

После рождения Катюши достаточно скоро в их семью пришла беда: скоропостижно скончался отец семейства. Ольга Васильевна стала вдовой, но воспоминания о прожитых вместе годах согревали ее и в самые тяжелые минуты. Глеб и его семья, живущие рядом, не давали заскучать в одиночестве. Она еще преподавала в университете один раз в неделю, но уже чувствовала, что это дается ей все труднее и труднее. Три года назад, вопреки всем уговорам коллег и руководства, она завершила свою профессиональную деятельность – теперь о былых успехах напоминали только научные журналы прошлых лет, в которых были напечатаны ее статьи.

***

Ольга Васильевна закрыла дверь за сыном и ушла в спальню. Там она достала толстый блокнот в кожаной обложке, открыла его на середине. Он был исписан крупным почерком с круглыми буквами и длинными завитушками. Привычка сложилась еще в юности: Ольга Васильевна всю жизнь вела дневник. В молодости это были мысли об учебе и личных отношениях, потом туда добавились описания достижений: от выступления на симпозиуме в Норвегии до первых шагов Глеба и того, как он перевирает первые слова. Сейчас она фиксировала по пунктам события дня, потому что память стала ей изменять, а это было способом в подробностях вспомнить, что происходило вчера.

Ольга Васильевна открыла ящик стола, чтобы достать перьевую ручку, которую больше сорока лет назад подарил ей супруг на годовщину. Для Ольги Васильевны была не так важна тяжелая, сделанная под черный мрамор с серебряными вставками и фрезеровкой ручка, сколько память о человеке, который ей был так дорог. В этом незатейливом предмете скрывалось не только воспоминание, но и будто кусочек его души, навсегда подаренный ей вместе с этой ручкой.

Старушка оглядела стол: на зеленом сукне чернело два пятна, которых вчера там не было. Чернильные пятна выглядели свежими. Но ручки не было видно. Она перебрала все книги, встряхнула журналы. Может, затерялась между страниц? Посмотрела под столом и за тюлем у окна, даже поискала под кроватью: вдруг закатилась… Ручки нигде не обнаружилось.

Ольга Васильевна вспомнила весь вчерашний день. Вот вечером она сделала последнюю запись. Положила ручку в футляр и убрала в верхний ящик письменного стола. Закрыла блокнот и положила на стопку книг. Больше она ничего не записывала. К столу она подходила только в поисках телефона сегодня утром, но и тогда ручку она не видела. На всякий случай она решила осмотреть всю квартиру. Спустя два часа поисков и вытряхнутых шкафов, ничего не было найдено. Она позвонила сыну:

– Сынок, я умудрилась потерять ручку, что отец твой дарил. Помнишь? Я нигде не могу найти. Я весь дом перерыла, – почти плача, говорила старушка.

– Мама, она в любом случае должна быть где-то в квартире. Мы ее обязательно найдем. Не переживай. Я сейчас немного занят. Завтра зайду или сам, или отправлю Катюшу, пусть тебе поможет.

– Хорошо, родной мой. Спасибо. Я что-то очень расстроилась.

Катя проведала бабушку, но ручку найти не удалось. Зато удалось поговорить по душам: Катя рассказывала, что ей очень нравятся уроки физики, говорила, как она ждет химию в следующем году. Потом они обсуждали мальчишек и то, как Кате повезло с подругой-одноклассницей. Дружба началась еще в детском саду и сейчас даже влюбленность в одного и того же мальчика не могла ее разрушить.

Спустя несколько дней Глеб пришел к матери не один. Он привел женщину лет сорока двух, которая представилась Еленой. Высокая, с сильными руками, улыбчивым, но в то же время строгим лицом, Елена должна была стать компаньонкой Ольги Васильевны. Сын заверил, что Елена обладает большим опытом в подобной работе, имеет медицинское образование и при необходимости сможет оказать первую помощь, а также ее рекомендовал его лучший друг, потому Глеб уверен в ней, как в себе. Сошлись на том, что она будет пока что приходить в будни и проводить со старушкой день, помогая ей во всех домашних делах и скрашивая одиночество.

Ольга Васильевна обрадовалась. Теперь у нее появилось еще одно знакомство. И не какое-нибудь, а полезное. Весь день прошел в общении с Еленой. Ольге Васильевне было интересно все, и она слушала историю жизни Елены, пока та быстро и умело протирала пыль, чистила ванну и раковину, мыла полы. Когда уборка завершалась и осталось протереть только пол в прихожей, на коврике у самой двери Ольга Васильевна заметила пятна чернил. Елена сказала, что сможет их вывести и переживать не стоит.

Ольга Васильевна волновалась совсем не за ковер: она поняла, что кто-то заправлял ручку, сидя за столом, так пятна остались на сукне, видимо, испачкался и не заметил этого, потом уронил эту же ручку здесь, в прихожей, и, когда поднимал, чернила на его руке испачкали ковер. Она не потеряла ее. Ее кто-то взял… Но это же абсолютная глупость. Кому может быть нужна ее ручка? Кроме сына и подруги Октябрины, никто не знал, насколько она важна для хозяйки, а реальной ценности она не представляла.

Ольга Васильевна замкнулась, жизнелюбие ушло с ее лица, она вернулась к себе в спальню и прикрыла дверь. Она чувствовала, что что-то происходит. Что-то странное и подозрительное. Но не могла объяснить, что именно. Сейчас ей хотелось побыть одной, побыть в безопасности. Она легла на кровать и задремала.

Ольга Васильевна проснулась под вечер. На улице еще было светло, какие-то звуки доносились с кухни. Она встала и отправилась на шум. Оказалось, что Елена готовит ужин, вооружившись сковородой и сотейником.

– А я вот весь день проспала, получается, – сказала Ольга Васильевна.

Елена обернулась:

– Ничего страшного. Отдыхать тоже нужно. Я вот ужин сейчас приготовлю и пойду домой. Вы сильно из-за ковра расстроились? Я его отстирала, ни единого пятнышка.

– Не из-за ковра. У меня ручка чернильная пропала, а это память о покойном муже. И эти пятна от нее. Я увидела, вспомнила и совсем расстроилась.

– Ну не могла она сквозь землю провалиться. Не грабители же ее забрали. Найдем, – улыбаясь, сказала Елена.

– Надеюсь. Хотя, может, и грабители, – очень тихо, будто размышляя вслух, произнесла Ольга Васильевна.

Елена приходила каждый день. Она была очень участлива, всегда поддерживала беседу, а иногда за послеобеденным чаем читала Ольге Васильевне вслух. Все было хорошо, пока одним утром в ожидании Елены, услышав какой-то шум в подъезде, Ольга Васильевна не подошла к глазку.

На лестничной клетке стояла Елена, а рядом с ней мужчина, его лицо было трудноразличимо в слабом свете, но заметно, как компаньонка что-то отдала мужчине, после чего он открыл бумажник, достал несколько купюр и передал ей, а затем зашел в соседнюю дверь. Это был Аркадий.

Что могло связывать его с Еленой? Что ему снова нужно от Ольги Васильевны? За что он заплатил? Раздался звонок. Ольга Васильевна открыла дверь, впустила Елену, но ни о чем не спросила.

День был тихим и спокойным, за окном шел мелкий дождь, будто убаюкивающий мерным стуком капель. В квартире было немного серо, и настроение Ольги Васильевны не располагало к общению. Она сказала Елене, что выйдет из спальни к обеду, а пока не хочет, чтобы ее беспокоили.

В комнате она села за письменный стол, взяла книгу и начала читать, но сосредоточиться не получалось, произошли какие-то перемены, которые она никак не могла заметить. Тогда, отложив книгу, Ольга Васильевна стала оглядывать комнату: все было на своих местах, все привычно, но чего-то не хватало. Она обошла комнату, заглянула в шкаф, потеребила в руках покрывало и изумрудные подушки, перебрала книги на тумбе и переставила шкатулку. И вот, оглянувшись на стеллаж, она поняла: дело в нем.

В одном из стеллажей на полке образовалось пустое пространство, которое раньше что-то занимало. Именно это старушка замечала боковым зрением, сидя за столом, именно это не давало покоя. Старинные книги, привезенные открытки оказались на месте, но пропала фотография, которая запечатлела один из канунов Нового года.

На фотографии еще молодая Ольга Васильевна в атласном платье держала на руках Марию, еще совсем малышку, которая казалась маленьким облаком из фатина и блестящих звездочек, рядом стоял высокий красивый мужчина в темном костюме, а между ними на переднем плане улыбался Глеб с коробкой конструктора в руках. Фотографии со счастливым днем далекого прошлого не было.

Ольга Васильевна переворошила все стеллажи, стол, но фотографию не нашла. Может, Елена протирала пыль и переставила? Ольга Васильевна вышла из комнаты.

– Елена, я фотографию потеряла. У меня на полке была, а сейчас нет. Вы никуда не переставляли? – обеспокоенно спросила она.

– Да вроде бы нет. А что за фотография?

– Семейная. На фоне новогодней елки. Там я с Александром и Глеб с Машей, еще маленькие.

– Помню. Видела. Она рядом с книгами была. Пойдемте, покажу, может, не заметили.

Они вместе направились в комнату. На лице Елены изобразилось искреннее удивление:

– Вчера ее тут видела. Ума не приложу, куда она могла деться.

– А о чем ты сегодня с нашим соседом говорила на лестничной клетке? – вдруг спросила Ольга Васильевна.

– Да он спросил, кто я и что у вас делаю. Я ответила.

– И больше ничего?

– Ничего, – немного смутившись, ответила Елена.

Ольга Васильевна поняла, что ей лгут. Она видела, как Елена что-то передала и получила деньги, и теперь решила скрыть это.

Елена ушла дальше готовить обед и через полчаса позвала есть. Заходя на кухню, Ольга Васильевна заметила, как Елена резко убрала коричневый стеклянный пузырек в карман, перед этим орудуя им над тарелкой с супом. Ну не захочет же она ее отравить? Ольга Васильевна отбросила эту глупую мысль и села обедать. После на нее навалилась дремота, глаза слипались, она дважды зевнула и ушла спать. Проснулась Ольга Васильевна лишь под вечер.

Чувствовала она себя совершенно разбитой. Первое, что она увидела, открыв глаза, – стеллаж, на котором не было дорогой сердцу фотографии. Она встала с постели и заплакала. Казалось, что все самое близкое ее сердцу исчезает, становится недосягаемо: муж умер, оставив лишь воспоминания, дочь уехала: Ольге Васильевне так и не довелось еще увидеть внуков, Мария так и не привезла детей к бабушке; читать научные статьи становилось все труднее, мысль постоянно ускользала. И вот даже вещи, воспоминания о жизни до старости, уходили в небытие. Каждый день, когда она брала эту ручку и садилась писать, она вспоминала молодость, любовь, и ее мир озарялся радостью прошлого. Но теперь не было и ее. Она часто брала в руки фотографию, полную нежности и праздника, и тогда на минуту ей казалось, что и супруг, и дочь снова с ней рядом, в одной комнате. Но и фотография исчезла. Все испарялось, оставляя ее совершенно одну, лишая теплого дуновения прошлого…

Несколько дней прошло спокойно. Ольга Васильевна не замечала ничего подозрительного. Только лишь иногда тосковала, вспоминая о своих драгоценных пропажах. Слишком значимые вещи с открытых полок она перепрятала в шкаф: он запирался на ключ. Так было безопаснее. В шкаф она убрала и письма супруга, которые тот писал ей, пока полгода преподавал за рубежом.

Прежде чем спрятать, она перечитывала некоторые и вспоминала, как радовалась каждому письму с множеством марок. Ольга Васильевна была счастлива, когда в почтовом ящике находила конверт. Она знала, что день почты ей ничто не сможет омрачить. Поднималась в квартиру, разворачивала письмо и читала два, три мелко исписанных с обеих сторон листа, где супруг не только рассказывал о своих делах и университетской жизни, но и говорил о том, как скучает, как ждет встречи и надеется на скорое возвращение, хотя бы на несколько дней, чтобы вновь быть с ней рядом и ощутить аромат ее духов. Она прижимала каждое такое письмо к груди и счастливо закрывала глаза. После прочтения бережно сворачивала письмо, убирала в конверт и хранила в столе. Сейчас же это живое напоминание о любви планировалось переместить в шкаф.

Пока Ольга Васильевна предавалась воспоминаниям, перечитывая письма, Елена зашла в комнату:

– Ольга Васильевна, я приберусь? Надо пыль протереть, влажная уборка не помешает.

– Конечно-конечно, – Ольга Васильевна начала, торопясь убирать письмо в конверт, после чего перевязала их все вместе и бережно положила в шкаф, закрыв дверцу на ключ. Елена внимательно следила за действиями Ольги Васильевны. Только, когда ключ оказался в кармане широких темно-синих брюк, Елена отвернулась к подоконнику и начала протирать пыль.

– Не буду мешать, – сказала Ольга Васильевна и вышла из спальни. В прихожей она обратила внимание на входную дверь. В нижней части белой панели были чернильные пятна в виде отпечатка пальца… Кто-то испачканной рукой дотронулся до двери и, видимо, не заметил…

– Елена!

– Что такое, Ольга Васильевна?

– Откуда эти пятна? Почему они на двери?

– Наверное, что и на коврике были… Может, я тогда не заметила и забыла убрать… Или вы руку испачкали, когда писали, и, дверь закрывая, дотронулись, – озадаченно объяснила Елена.

– Чушь! Я перьевую ручку уже две недели в глаза не видела! Зачем мне чернила?! Ох, Лена, ты что-то темнишь. И я узнаю, что ты придумала. И расскажу сыну. И он тебя уволит!

Елена ухаживала за многими пожилыми людьми. Без выдержки на такой работе долго не продержаться. Она никак не отреагировала на обвинения, а лишь спокойно сказала: «Хорошо, Ольга Васильевна», – после чего продолжила заниматься уборкой.

На следующий день топор войны был зарыт. Ольга Васильевна решила не ссориться. Да и вообще подумала, что вчера слишком погорячилась, бездоказательно обвинив Елену. Когда та пришла утром, старушка извинилась и обещала впредь не говорить всяких глупостей. Елена не держала на нее обиды. Они весело провели день, обсуждая фильмы и книги.

Было совсем раннее утро, когда в квартире раздался телефонный звонок. Номер не определился, но Ольга Васильевна подняла трубку:

– Алло.

В ответ молчали. Она даже не слышала дыхания по ту сторону линии, будто ей звонила сама тишина.

– Алло! Вас не слышно.

– Ты давно заглядывала в свой драгоценный шкаф? Кажется, ты потеряла что-то важное, – проговорил холодный мужской голос.

Ольга Васильевна бросила трубку. Еще толком не проснувшись, она ужасно испугалась. Швырнула телефон на кровать. Сначала по привычке, словно не заметив звонка, пошла умыться. После того, как ледяная вода помогла ей взбодриться, Ольга Васильевна вернулась в спальню, еще раз прокрутила в голове тревожное начало своего дня и поняла, что голос был ей знаком. Это тот голос, который она знала и которого боялась. Ольга Васильевна открыла шкаф и стала проверять, все ли на месте. Но каково же было ее удивление, когда на полке, где еще вчера лежали перетянутые тесьмой пухлые конверты с письмами, ничего не оказалось. Не поверив своим глазам, она стала шарить рукой по полке. После она обыскала соседние ящики, посмотрела внизу шкафа, рядом с ним, еще раз открыла ящики стола, вдруг переложила туда и забыла… Письма исчезли.

Она вспомнила, как Елена внимательно проследила за тем, куда был убран ключ от шкафа. Вспомнила, как она что-то передавала Аркадию и получила за это деньги, вспомнила пузырек у тарелки с супом и как после каждого обеда она засыпала на несколько часов, а просыпалась с тяжелой головой. И испугалась. Неужели Аркадий так и не простил ее? Неужели он решил подкупить эту женщину, чтобы она свела с ума Ольгу Васильевну, чтобы забрала последнее дорогое, что у нее осталось? Неужели ему так хотелось поглумиться над старой беспомощной женщиной? На часах было около шести утра. Ольга Васильевна не стала будить сына ранним звонком. Она решила, что позвонит вечером, а еще один день с этой разбойницей она выдержит.

Елена пришла и любезно защебетала о погоде, о том, что сегодня прекрасный день для прогулки, что на обед будет осенний тыквенный суп. А Ольга Васильевна думала: «Что же ты добавляешь в этот суп? Что в этом пузырьке у тебя?». Она смотрела на женщину, которая за гроши была готова продать свой профессионализм и совесть.

Днем они вышли на улицу, под руку гуляли по скверу возле дома. Можно было бы наслаждаться осенним солнцем и наблюдать за важными воробьями, которые смело отбирали у отъевшихся голубей рассыпанные семечки на тротуаре. Но Ольга Васильевна смотрела сквозь яркую листву деревьев. Воздух абсолютно прозрачный сковывал легкие при вдохе своей прохладой, но был свеж и приятен. Прогулка была прекрасна. Только Ольга Васильевна наблюдала за Еленой и не могла отдаться созерцанию увядающей природы.

С некоторых деревьев почти совсем облетели листья, последние трепетали на ветру и были готовы сорваться в путь в любой момент. Деревья засыпали перед длинной холодной зимой, а Ольга Васильевна думала, что вскоре и она уснет точно так же, если Елена приложит к этому руку.

После прогулки в подъезде на лестнице Ольге Васильевне и Елене встретился Аркадий. Он сухо поздоровался. Ольга Васильевна ответила тем же, но потом заметила, как Аркадий как-то вопросительно кивнул, глядя в глаза Елене, и как та ответила ему еле заметным движением головы в знак согласия. Ольга Васильевна чувствовала, что они сговорились, что ей не будет покоя, что они точно решили сжить ее со света.

Пришло время обеда. На столе стояла тарелка ярко-оранжевого тыквенного супа. Чудесный запах распространился по всей квартире и манил к себе.

– Ольга Васильевна. Суп остынет. Вам бы поесть. После прогулки не проголодались разве?

– Что-то не хочется, я лучше зефир с чаем, – настороженно с притворной улыбкой сказала Ольга Васильевна.

Допив чай и съев зефир, Ольга Васильевна попросила еще чашечку. И вот тогда она своими глазами увидела, как после заварки в чай было добавлено еще несколько капель чего-то… Ольга Васильевна вскочила со стула.

– Да как ты смеешь? Я же тут сижу и все вижу! Или, по-твоему, у меня глаз нет?!

– Что именно вы видите? – сдержанно спросила Елена.

– Ах, совсем совести нет! Ты, чтобы со старухой не сидеть, поишь меня снотворным?! И потом свои делишки делаешь? По карманам да шкафам моим лазишь, пока я сплю?!

– Ольга Васильевна, успокойтесь. Я ничем вас не пытаюсь опоить. Что вы увидели? Хотите меня обыскать?

– Убирайся! Убирайся прочь! Ты достаточно здесь уже натворила. Прямо сейчас бери и уходи! Быстро!

Елена молча собралась, вышла из квартиры и позвонила Глебу.

***

Глеб сидел в кресле, сцепив пальцы рук, его лицо отражало тяжелую работу мысли. В кухню-гостиную вошла жена:

– Родной, что-то случилось? – с волнением в голосе спросила Татьяна, подойдя к Глебу. Ее зеленые глаза проницательно всматривались в лицо, почти слившееся с серой обивкой кресла.

– Случилось, милая. Мама совсем плоха. Боюсь оставлять ее одну. Ее надо перевозить к нам. Днем с ней будет сиделка, вечером мы. Ей небезопасно жить одной. Она меня не всегда узнает, путает с соседом, один раз кричала, чтобы я убирался из дома, вещи теряет, сегодня накричала на сиделку, подумала, что та ее отравить хочет, ей даже какая-то склянка с ядом мерещилась.

– Значит, пришло время жить всем вместе, – обняв Глеба за плечи и присев на подлокотник кресла, спокойно говорила Татьяна. – Твоя мама – чудесная женщина. И мы должны о ней позаботиться. Только надо с Катей поговорить. Пока мама поживет у нее в комнате, а мы либо как-то выделим зону в гостиной, либо, может, возьмем квартиру побольше, чтобы у мамы была своя комната.

– Да, я уже подумал, что если продать нашу и мамину квартиры, то как раз сможем взять большую, чтобы всем хватало места. Думаю, что за полгода сможем решить этот вопрос.

– Для подростка полгода – немалый срок. Катя будет в панике…

– Она поймет. Она очень добрая. И любит бабушку.

– Сообщишь ей сам эту новость? Тебя она все же скорее послушает.

– Хорошо. Завтра утром поговорю с ней, – устало улыбнулся Глеб.

На следующий день Глеб встал пораньше. Он готовился к разговору с Катей. Хотелось, чтобы эти и так тяжелые события не принесли раздора семье. Катя собиралась в школу и вышла позавтракать. Сквозь зевок пожелала отцу доброго утра, села за стол и начала лениво тыкать ложкой йогурт.

– Катюша, нам с мамой нужна твоя помощь, – ласково сказал Глеб.

– Что нужно? Я всегда готова, ты же знаешь, – подавив новый зевок, ответила Катя.

– Бабушка совсем старенькая и плохо себя чувствует. Ей нельзя быть одной, опасно ее оставлять. Мы хотим, чтобы она перебралась к нам.

– Хорошо. А где она будет жить? В гостиной?

– В этом нам и нужна твоя помощь. Мы хотим, чтобы полгода, может меньше, она бы жила в твоей комнате. За это время мы купим квартиру побольше, и у тебя снова будет твое личное пространство.

– То есть ты хочешь, чтобы человек, которому опасно оставаться одному, находился там, где я сплю? Ты говорил, что она тебя не узнает. А что, если она ночью проснется и решит, что я какой-нибудь ее враг и меня надо убить?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.