Под покровом сна

0.

Некоторые истории не должны быть рассказаны. Они не должны были рождаться, не должны были иметь права даже мелькнуть в голове на секунду лишь оттого, что с самого начала были порочны, разительно отличались от привычных канонов жанра, где есть монстр и герой, жертва и охотник, добро и зло. Так просто слепо следовать устоявшемуся шаблону, который с самого начала был нежизнеспособным, но почему-то так надежно укрепился в культуре. Так просто разделить все на черное и белое, две половины одного целого, не существующие друг без друга. В каждой истории в смертельной схватке должны схлестнуться две противоположности, потому что они были созданы только для этого момента триумфа или поражения, их судьбы предопределены и, увы, незавидны.

В жизни все иначе.

В реальности все эти понятия смешиваются, превращаясь в химеру, имени которой не найти в словарях нашей памяти.

В реальности монстр и герой сливаются воедино, чудовище пожирает себя, а охотник пронзает стрелой собственное сердце. Но это будет лишь в самом конце, когда кусочки причудливой мозаики наконец сложатся в единую картину, а для начала необходим чистый холст. Ноль, если угодно. Ноль – это все и ничто одновременно, синергия. Ноль бесконечен и ограничен. Ноль – это младенец, разрывающийся от крика боли после того, как воздух впервые заполняет раскрывшиеся легкие невидимой агонией. Ноль – это секунды пробуждения после долгого сна, когда еще нет ни воспоминаний, ни мыслей, ни тревоги. Ноль – это вырванные страницы книги, после которых на потрепанном корешке остается засохший клей.

Ноль – это наша отправная точка и конечный пункт.

1. Смерть со вкусом вина

Нора сидела перед погасшим экраном ноутбука, ощущая, как чувство времени медленно ускользает от нее. Так бывает иногда, когда белый шум внешнего мира наконец угасает, а мысли замедляются, тянутся одна за другой, перетекают в нечто совсем неожиданное. В голове проигрываются разные сюжеты – один за одним они мелькают обрывистыми фрагментами без начала и без конца, как и любая история, не переработанная профессиональными сценаристами и писателями, которые так четко могут отследить момент, когда все ломается, а привычный уклад жизни летит к чертям. Но в жизни так, к сожалению или счастью, не выходит. Разрушение подкрадывается незаметно, оставляет отпечаток на крохотных деталях, осторожно меняет привычную реальность на нечто устрашающее.

«Книга в моей голове

пишет сама себя.

Я не всегда

разделяю авторство.

Порой строчка рождается,

как чужое дыхание в темноте.

Я бы вырвала эту страницу,

но боюсь,

что вместе с ней

исчезну и я.»

Когда слова никак не шли, Нора писала короткие верлибры – импульсы, что помогали словам вытекать как крови из гниющей раны. Так она могла выплеснуть свои чувства во что-то осязаемое, а потом придать этому форму подобно тому, как скульпторы формируют шедевры из глины.

Резкое прикосновение к плечу заставило Нору вздрогнуть, проглотив комканный крик, родившийся где-то в легких. Девушка быстро сняла очки и зачесала назад пряди темных волос, налипших на лоб, покрытый испариной. Мельком она заметила на плече желтеющий синяк – один из тех, что неожиданно появляется в самом странном месте.

– Снова медитируешь? – насмешливо спросил Мальте, ослабляя свой любимый бордовый галстук.

Он выглядел слегка изнуренным после тяжелого рабочего дня, однако по приходу домой старался натянуть улыбку, будто спустя столько лет был рад снова и снова возвращаться в дом, где его никогда не ждал горячий ужин, где даже его жена разочарованно вздыхала, слыша ключи в замочной скважине. Мальте делал вид, что не видит ее недовольства, не замечает, что спать она ложится все раньше и раньше, а в холодильнике появляются новые бутылки вина, сменяющие друг друга.

– Отвлеклась просто, – покачала головой Нора, потирая сухие глаза.

– Тяжело идет? – спросил он, доставая из шуршащего пакета пластиковый лоток с лапшой. – Сегодня у них закончился вок с говядиной, так что будем есть куриный, – проговорил он, будто нору это могло хоть как-то волновать.

Девушка неопределенно кивнула и посильнее натянула старый плед, впитавший запах ванильного кондиционера для белья. Ей не нравились эти пустые разговоры, она не хотела прерывать свои размышления.

– Разогрей, я переоденусь, – бросил Мальте, направляясь в спальню.

Ноги девушки казались ватными, словно она просидела вот так на одном месте целые часы. Нора неторопливо прошла к островку на кухне, достала один из затупившихся ножей и вскрыла вздутую пластиковую упаковку. Из небольшой гардеробной доносился грохот вешалок и Нора непроизвольно скривилась. Ее раздражало, что Мальте неизменно приносил с собой шум. Он ронял вилки, включал баскетбольные матчи на полную громкость, разговаривал с коллегами по телефону и, кажется, делал все, чтобы не дать тишине осесть на мебели. Он был поклонником этого современного мира, который не может никак заткнуться, чтобы, не дай бог, никто из торопливых прохожих не вынырнул из рутины и не осознал скоротечность времени и бесполезность своих ежедневных ритуалов.

Мерный гул микроволновки заполнил пространство, а Нора, украдкой обернувшись через плечо, долила в кружку зинфанделя. Ей не нужна была никакая еда, пока оставалось вино. Но когда стеклянная бутылка тихо ударилась о полку, рядом возник Мальте. Удивительно, но при своей огромной любви к шуму, ходил он слишком тихо.

– И сколько ты выпила сегодня? – угрюмо спросил он.

Нора сдержала поток обвинений и презрительных вопросов, за которыми неизменно бы потянулась вереница уже осточертевших разговоров.

– Только налила.

– Ага. Конечно.

– Что не так?

– Каждый день пьешь. Твой алкоголизм как-то способствует писательству? Продвигается твоя новая книга?

– Мне нужно все обдумать, – раздраженно бросила Нора. – Я не могу просто сесть и за год написать что-то стоящее.

– Тогда напиши что-то продающееся, – парировал Мальте. – Стивен Кинг пишет постоянно и, думаю, неплохо зарабатывает на этом.

– Тогда, я думаю, тебе стоило выйти замуж за него.

– Нет, я вышел замуж за тебя, – пожал плечами он. – За мою алкоголичку в вечном творческом кризисе, – он протянул руки, чтобы обнять жену, но та резко отпрянула.

– Зачем ты так говоришь?

– Как?

– Так, будто я… – она запуталась в словах, каждое из которых ощущалось как острый нож, режущий горло. – Будто я ничего не делаю. Ничего не стою. Будто я какая-то больная бездомная собака, которую ты приютил по доброте душевной.

– Хватит воспринимать все так, господи, – Мальте раздраженно хлопнул дверцей микроволновки. – Я тебе ничего не сказал, когда ты решила уволиться. Я содержу нас обоих, хоть, поверь, сейчас это очень тяжело. Разве это не говорит о том, что я люблю тебя?

– В последнее время… Все сложно.

– Что сложного? Мне кажется, дело в том, что ты тухнешь дома перед ноутбуком и совсем забыла, что такое реальный мир, где люди живут жизнь.

– Какую жизнь? Просиживают в офисе, смотрят на часы, чтобы сбежать на обеденный перерыв, а потом доработать до семи, прийти домой, развалиться перед телевизором и пойти спать? Такую жизнь я должна вспомнить?

– Нет, жизнь, где есть общение, свежий воздух и какая-то физическая активность. Ты раньше была такой… другой. Что с тобой стало?

– Ничего со мной не стало, – Нора раздраженно глотнула вина. – Я всегда была такой.

– Нет. Этот тяжелый взгляд, слезы по ночам, взбрыки, это дешевое вино – не ты. Ты просто разлагаешься тут, не добиваешься ничего. Растрачиваешь дни впустую. Помнишь, как обещала писать? Говорила, что заработаешь состояние, и мы уедем в Исландию на твои роялти. А на то, что у тебя есть сейчас, едва хватит на продукты на неделю… Но это не важно, просто… Иногда мне кажется, что я влюбился в совершенно другую девушку… – он осекся.

В воцарившемся молчании особенно громким показался стук. Странный. Инородный. Пугающий.

– Что это было? – напряженно спросила девушка, стискивая край столешницы.

– Я не должен был это говорить, я… – сразу начал оправдываться Мальте, однако его прервали.

– Нет. Звук из коридора. Там… кто-то есть?

– Я ничего не слышал.

– Я слышала. Там что-то есть…

Раздался скрип, а сразу за ним два тихих стука, будто кто-то скребся в дверцу шкафа в прихожей.

– Вот! Снова!

– Я ничего не слышу, Нора, – упрямо повторил Мальте, изо всех сил стараясь не закатить глаза.

– Господи, просто пойди проверь, – испуганно взмолилась она, чувствуя как страх сублимируется в злость.

Парень тяжело вздохнул, положил вилку на стол и поднялся с места, нехотя направляясь к входной двери. В коридоре было пусто, Нора тоже убедилась в этом, когда выглянула из-за угла. Жестом она показала на шкаф, Мальте лишь прикрыл глаза, мысленно считая до десяти, чтобы не сорваться на очередную тираду. Периодическая паранойя жены сперва пугала его самого до чертиков: он не мог оставаться спокойным, когда она замирала, смотрела в темноту округлившимися от ужаса глазами и шептала, что слышит нечто странное. Потом он привык или, лучше сказать, смирился. Как до этого смирился с повышением налоговой ставки, с неизменной любовью забегаловок пихать маслины в сэндвичи и с тем, что его коллега Стив очень громко сморкается прямо на рабочем месте.

Поэтому он сделал то, что делал всегда: с молчаливым принятием повиновался и распахнул дверь шкафа.

Тьма взорвалась движением – силуэт выплеснулся наружу с яростью освобожденного демона. Нора пораженно открыла рот в немом крике ужаса и вжалась спиной в стену, будто так могла исчезнуть.

Лезвие блеснуло в свете ламп, а на мраморную плитку россыпью сверкающих капель брызнула алая кровь. Мальте кричал, руками закрывая лицо от беспощадных ударов, однако они не заканчивались. Лезвие погружалось в плоть с тошнотворной регулярностью, словно метроном смерти отбивал свой последний такт. Каждый удар – это взрыв боли, трещина в сознании, пока крики не растворились в тишине.

Его челюсть так и осталась открытой, будто даже после смерти он старался позвать на помощь или выплеснуть наружу агонию. Лицо Мальте будто неуловимо изменилось, Нора точно видела это, потому что знала каждую морщинку и трещинку на его коже. Теперь его будто стянула маска, посмертная маска, от которой веет холодом и ужасом. Женщина не раз читала в книгах, что у мертвых меркнут глаза, но его глаза смотрели на нее – живые, обвиняющие, страдающие. Несколько минут он будто глядел на нее, безмолвно прося о чем-то. О прощении? О помощи?

И сейчас Нора почувствовала себя самым невезучим москитом, застывшим в янтарной капле с хищником, готовящимся к нападению. Время застыло, и наконец она смогла рассмотреть убийцу: плотный черный капюшон скрывал лицо, однако из-под ткани выбивались рыжие пряди волос. Тонкие пальцы сжимали рукоять ножа, покрытого сгустками крови. Нора понимала, что у нее нет шансов убежать, потому что ей казалось, что скорее она упадет замертво прямо сейчас – просто не выдержит этого напряжения.

Сердце бешено билось о ребра, словно стремясь пробить их и вырваться наружу. К босым ногам потек вязкий ручеек крови. Девушка в капюшоне поднялась и, кажется, впервые обратила внимание на Нору. В несколько шагов она настигла ее, наклонила голову ниже и поднесла к пухлым губам указательный палец в черной перчатке. На ее коже остался бордовый кровавый отпечаток, однако это было не столь важно, потому что в следующее мгновение холодное лезвие коснулось оголенного живота Норы. Она зажмурилась, все еще не в силах даже приоткрыть рот, однако ни боли, ни удара не последовало. Убийца протерла лезвие о шелковую розовую пижаму и улыбнулась, а затем направилась к застекленному балкону, где через открытое окно в квартиру проникал свежий сентябрьский воздух. Нора приложила все усилия, чтобы повернуть голову, шея задрожала от напряжения. Убийца встала на оконную раму и просто прыгнула вниз так, будто она находилась не на тридцать четвертом этаже небоскреба.

Время тянулось иначе. Нора не могла сказать, сколько минут прошло, прежде чем она смогла сделать первый шаг на трясущихся ногах. Она упала на колени, чувствуя кожей вязкую кровь, и взглянула на своего мужа. Домашняя футболка была изрезана в клочья, а через зияющие раны виднелся слабый блеск сероватых костей. Нора подняла перед собой дрожащие пальцы. В ее голову пришла совершенно неуместная и смешная до абсурда мысль: кровь похожа на вино. С губ женщины сорвался хриплый смешок, который мигом перерос в невнятный вой, прерываемый рыданиями. Нора зажала рот рукой и зажмурилась, будто все могло растаять, будто время могло повернуться вспять и разрушить весь этот кошмар.

Тогда она еще не знала, что ее мольбы будут услышаны.

Тогда она еще не знала, что это не финал трагедии, а лишь предисловие, вступление. Смерть – начало, а не конец, потому что смерть – это очищение. Чистый лист. Белый.

2. Пульс сна

Белый всполох перед глазами пробудил Нору. Белизна обрушилась на нее как лавина – всепоглощающая, безжалостная, испепеляющая остатки сознания дотла. Нора очнулась в этом ослепительном чистилище с хриплым вздохом, словно вынырнула из глубин удушающего кошмара, где разучилась дышать. Первая мысль пронзила сознание с иронической четкостью: она тоже умерла. Умерла, как Мальте. И теперь она, вопреки своим атеистическим убеждениям, оказалась в посмертном пространстве.

Голову пронзила острая боль, похожая на покалывание нескольких сотен игл. Нора слабо приподняла руки, чтобы помассировать виски, однако вмиг почувствовала резкую пронзающую боль: катетер опасно накренился. Она нахмурилась и оглядела мир, который постепенно начал приобретать вменяемые очертания. И теперь она разглядела стальную дверь, простыни на кушетке, пищащие аппараты и провода, опутывавшие тело. И пока Нора боролась с собственным сознанием в попытке вычленить какие-то воспоминания, дверь открылась. Торопливая медсестра впорхнула в палату, держа в руках тоненькую планшетку.

– Какие симптомы у вас наблюдаются? – требовательно спросила она.

– Симптомы? – непонимающе спросила Нора. – Где я? Что здесь происходит?

– Временная потеря памяти и дезориентация – это нормально, – успокаивающе произнесла медсестра. – Вы находитесь в Центре сомнологии Берна. Ваши воспоминания вернутся к вам через несколько минут, не волнуйтесь.

Нора аккуратно села, подтягивая жесткое одеяло, чтобы прикрыть кожу, покрывшуюся мурашками от холода. Она оглянулась по сторонам, усиленно копаясь в собственных мыслях, однако в голове, как казалось, была лишь звенящая пустота. Боль пульсировала в висках даже после того, как медсестра отсоединила датчики и вытерла с волос белесую липкую субстанцию.

– Что вы помните? – спросила она, распечатывая длинную ленту кардиограммы. – Начинайте всегда с простого: как вас зовут, сколько вам лет.

– Меня зовут Нора Бьорк, – неуверенно ответила женщина. – Мне двадцать девять лет. Я…

Она смолкла, озадаченно хмурясь, ведь говорить было нечего.

– Какое ваше последнее воспоминание?

В голове все смешалось: перед глазами завальсировали жуткие картины минувших событий, однако внезапно они будто померкли и начали стираться, уступая место совершенно иным воспоминаниям. Нора зажмурилась и постаралась сконцентрироваться, однако не могла ухватить нужный момент, он ускользал подобно юркой рыбе в мутной воде. От напряжения новая волна боли обожгла затылок, импульсом отдавая в лоб.

– Я не уверена, – прошептала Нора, пораженно оглядываясь вокруг. – Я не уверена, что помню…

Медсестра задумчиво кивнула и сделала несколько заметок в блокноте, будто для нее подобная ситуация была совершенно будничной. Нора в панике глотала воздух, усиленно потроша собственные воспоминания, однако раз за разом натыкалась лишь на темноту.

– Я позову вашего лечащего врача, а пока старайтесь вспомнить все, что можете, хорошо? – она учтиво улыбнулась, касаясь ручки двери.

Женщина рассеянно кивнула, полностью погруженная в процесс. Она будто вынырнула из жуткого кошмара, оставившего после себя лишь отпечаток ярких чувств, но не цельную картину. Постепенно все начало проясняться, будто туман рассеивался, открывая очертания чего-то отдаленно знакомого. Нора вспомнила, как шла по авеню, как видела перед собой приземистое здание медицинского центра и разговаривала по телефону с сестрой, которая готовилась к свадьбе и не упускала возможность излить весь свой стресс тем, кто готов был ее выслушать. Нора вспомнила, что пришла, потому что уже много месяцев ее мучали странные сны, а порой она лежала ночь напролет без сна. Ее привычная жизнь медленно рушилась: в написании книг все чаще Нора упускала важные моменты, отношения с Мальте ухудшались с каждым днем и находились под угрозой полного распада.

Мальте.

Имя мужа воззвало к кошмару, который вдруг вспыхнул в голове так ярко и отчетливо, что затмил все остальное. Его убили. Был это сон или все произошло наяву?

В палату зашла женщина средних лет с блекло-каштановыми волосами и уставшими карими глазами, скрытыми за бликами на толстых линзах очков.

– Фредерика… – вдруг произнесла Нора, пораженная собственным словам. – Вас зовут Фредерика.

– Все верно, мисс Бьорк, – слабо улыбнулась она. – Память возвращается, однако ряд симптомов вызывают беспокойство. Мне передали вашу кардиограмму и снимок мозговой активности в период сна. Есть некоторые ухудшения, не критичные, но я бы хотела обсудить их с вами, чтобы не допустить перехода в кризисную ситуацию, потому что динамика пока неутешительная. Для начала опишите ваш сон, а также ваши собственные ощущения.

– Я… Я потеряла память после травмы?

– Нет, спутанность воспоминаний возможна из-за того, что мозг еще не нащупал грань между сном и реальностью.

– Сон… – шепотом повторил Нора, прикрывая глаза. – Такой подробный, очень правдоподобный. Я даже не уверена, сон ли это был… – аккуратно произнесла она после короткой паузы. – Я видела убийство своего мужа. Так детально… – она покачала головой, теряясь в сумбурном клубке собственных слов.

– Значит, ваш сон был крайне эмоциональный, а сознание воспринимало его как нечто реальное, запустив все реакции организма… – заключила доктор. – Сердечная мышца была на грани разрыва. В вашем возрасте подобные эпизоды – аномалия, граничащая с клинической загадкой. Статистика безжалостна: патологии сердца стремительно молодеют, но даже в этом контексте ваш случай выходит за рамки медицинской нормы, – мягко произнесла Фредерика, положив свою теплую нежную ладонь на дрожащие пальцы пациентки. – Состояние организма ухудшается, а реакции гиперболизированы… Нельзя исключать повторения этой ситуации, поэтому я бы рекомендовала вам продолжить наблюдение на постоянной основе.

– Что это значит? – прищурилась Нора.

Доктор разложила кардиограмму – зигзагообразную карту хаоса, где каждый пик и впадина отражали агонию сердца, столкнувшегося с иллюзией смерти.

– Ментальная реальность поглотила физическую. Граница между сном и явью в вашем сознании истончилась до критического предела. Повторение подобного эпизода может стать фатальным.

Доктор сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании пациентки.

– У нас есть экспериментальная программа исследования онейрических феноменов – погружение в природу снов, где реальность и иллюзия сплетаются в неразрывный узел. Неделя под наблюдением. Официальная причина – профилактическое обследование. Никто не узнает о истинной природе вашего состояния.

– Неделю приходить спать в клинику? – с сомнением спросила Нора, нервно сжимая простынь.

– Не совсем. Мы предлагаем полное наблюдение, контроль за питанием, приемом БАДов, обследования в течение дня. За вашим состоянием будут наблюдать постоянно.

– Мне нужно посоветоваться с мужем…

– Я не могу принуждать вас, но как врач обязана предупредить, что это угрожает не только вашему ментальному здоровью, но и жизни в целом. Сердечные ритмы крайне нестабильны. Ваши сны становятся все страшнее и красочнее, как вы сами утверждаете. Месяц назад вы пришли к нам в центр с бессонницей, однако сейчас ситуация значительно усугубилась. Если вы не согласны на наши условия, можете подписать информированное согласие на отказ от оказания медицинской помощи и подтвердить осведомленность о всех рисках, а также о возможности летального исхода.

– Летального исхода? – переспросила Нора.

– В один день вы можете не проснуться, – подтвердила Фредерика.

Нора молчала. Она и сама прекрасно понимала, что ее состояние далеко от нормы, больше всего на свете она желала избавиться от этой проблемы и вернуть жизнь на круги своя, чтобы сконцентрироваться на действительно важных делах, а не разбираться со сбоями в работе организма каждый чертов вечер. Теперь, когда флер страха после сна прошел, она вполне могла мыслить трезво.

– Это что, как в том фильме с Фредди Крюгером? – нервно усмехнулась Нора. – Смерть во сне равноценна смерти в реальности?

– Если вам удобна эта аналогия, то да – ваш мозг превратился в непрерывно работающий реактор. Гиперстимуляция коры больших полушарий создает каскад патологических реакций. Ваш мезолимбический дофаминовый путь функционирует в режиме постоянной перегрузки, словно двигатель, работающий на пределе мощности без возможности охлаждения. Гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось генерирует кортизол в количествах, характерных для хронического стресса военного времени. При нормальном сне происходит критически важный процесс: глимфатическая система очищает межклеточное пространство от токсичных белков – амилоида-бета и тау-протеина. Это своеобразная «ночная уборка» мозга, когда он избавляется от дневного мусора мыслей и эмоций. Ваш мозг лишен этой жизненно необходимой детоксикации. Нейронный мусор накапливается подобно радиоактивным отходам, отравляя синаптические связи и превращая каждый нейрон в потенциальную мину замедленного действия.

Пауза легла между ними тяжелым молчанием.

– Дельта-волны, обеспечивающие глубокий восстановительный сон, практически отсутствуют в ваших энцефалограммах. Вместо нормальных 0,5-2 Гц вы демонстрируете патологические 8-12 Гц даже в состоянии покоя. Это означает, что ваша префронтальная кора не переходит в режим консолидации памяти – она продолжает метаться в лабиринте бодрствующего сознания. Церебральный кровоток не снижается до нормальных 75% от уровня бодрствования – он остается на пике активности, истощая нейронные резервы с каждым ударом сердца. Ваш мозг существует в состоянии онейрической диссоциации. Граница между REM-фазой и бодрствованием размыта. Сновидения инфильтрируют реальность с агрессивностью метастаз, разрушая привычные барьеры между подсознательным и сознательным восприятием.

– Понятно, – медленно произнесла Нора. – Нет, ничего не понятно, но суть я уловила. Не лягу в ваш стационар – мне конец. И сколько он стоит? Насколько он экспериментальный? Меня привяжут к кровати и будут бить током, чтобы я потеряла сознание и просто не видела сны?

– Конечно нет, мисс Бьорк. Мы используем мягкие методы, а также отслеживаем текущие показатели для назначения лечения. Корпус стационара располагается за городом, на территории бывшего закрытого гольф-клуба. Вы будете вдали от шума мегаполиса, сможете расслабиться и наладить режим сна. Все исследования спонсируются из фонда Берна, так что на этот счет можете не переживать. Если хотите – воспринимайте это как небольшой отдых от всей суеты.

Нора подозрительно прищурилась: все звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, однако она не могла отделаться от неожиданного желания бросить все и согласиться. Она так долго мечтала вырваться из каменных джунглей и окунуться в свои мысли, что эта идея с терапией казалась настоящим спасением во всех смыслах.

– Мне стоит прочитать все документы и написать мужу, – вяло ответила она, отчего-то не желая показывать свое внутреннее согласие.

– Естественно, мы предоставим весь план лечение, а также дадим время на ознакомление с договором. Если вас все устроит – можете собрать вещи и приехать для размещения и оформления. Однако… – Фредерика глянула на наручные часы. – Времени остается не так много. В десять часов мы закрываем комплекс и вводим режим тишины.

– Комендантский час?

– Режим тишины, – настойчиво повторила доктор. – Пациентам не запрещено выходить из комнат, однако крайне предпочтительно ложиться спать к этому моменту. Предварительный срок проведения лечения составляет всего одну неделю, но в случае необходимости возможно его увеличение, – продолжила Фредерика. – При этом в открытые часы возможно посещение близких и родственников, вы сможете совершать звонки и пользоваться Интернетом, а также свободно перемещаться по корпусу стационара, где есть и внутренний сад, также для вас будет доступна ежедневная групповая терапия, где вы сможете получить поддержку от людей в похожей ситуации. Питание составляется с учетом ваших личных предпочтений и рекомендаций лечащего врача. Условия крайне привлекательные, хочу вам сказать.

– Слишком привлекательные, – пробормотала Нора.

– Тогда, как только вам станет лучше – позовите медсестру, она сопроводит вас до холла. Если все же решите согласиться, я буду ждать вас тут.

***Нора стояла на пороге апартаментов, не решаясь вставить ключ в замочную скважину. Ее обуял животный страх, однако понять его причину ей так и не удалось. Казалось, что она боится войти внутрь и увидеть окровавленный пол и медленно разлагающееся тело бывшего возлюбленного, однако найти подтверждение тому, что ее мозг дает сбой казалось не менее ужасным в этот момент. От этого осознания Норе стало стыдно.

Она качнула головой и открыла дверь, осторожно заглядывая внутрь. Квартира встретила ее гулкой тишиной, почти ощутимой на коже. Нора сделала шаг – стук каблука о плитку эхом разнесся по широкому пустому коридору. Внутри было чисто: ни тел, ни крови, ни убийц. Нора выдохнула и обессиленно упала на пол, потирая разгоряченный лоб. Она засмеялась от собственной глупости и покачала головой.

– Надо же… Привидится такое… – прошептала она самой себе, чтобы разогнать плотную пелену молчания. – Надо меньше детективов писать, вот и все. Вот и все…

Нора с подозрением осмотрела привычную квартиру, однако не могла избавиться от чувства, что что-то неуловимо изменилось. Она никак не могла понять, что же не так, но решила списать это на тяжелое состояние после сна. Нора взглянула на часы: до десяти вечера она должна была вернуться в центр, а Мальте все никак не возвращался после работы. Это не было редкостью, ее муж довольно часто задерживался, а нынешняя обстановка на рынке вполне могла повлиять на это. Это было весьма рациональным объяснением, которое, впрочем, никак не могло успокоить нарастающую тревогу, липким комком засевшую в грудной клетке. Мотнув головой, Нора в нерешительности достала телефон и зашла в диалог, где уже несколько часов оставалось непрочитанным сообщение от Мальте.

«Дел по горло, так что созвониться никак не получится, извини, тушканчик».

Нечто настолько обыденное поразило Нору до глубины души. Естественно, парень никак не мог знать, что его девушке приснился настолько кошмарный сон, однако он даже не удосужился спросить, как прошел прием у врача. Она тяжело вздохнула и хмыкнула. Что же, умилительное прозвище немного смягчило Нору, однако не смогло до конца усмирить негодование от равнодушия партнера.

– Если ему все равно, почему я должна сама предупреждать, правда? – недовольно спросила она, скидывая с ног туфли, от которых ужасно ныли пальцы. – Пусть сам напишет, узнает, где я. Чтобы я еще за кем-то бегала? Ну уж нет.

Нора бросила телефон в сумку и направилась в гардеробную за вещами. Закончив сборы, она еще раз оглядела квартиру, все еще силясь понять, что не так. Игнорировать нарастающих страх больше не получалось – это был словно животный инстинкт, подсказывающий, что где-то притаился смертельно опасный хищник. Нора попятилась назад, пока не дошла до коридора. Взгляд сам упал на злосчастный шкаф. Нора прислушалась, но не смогла уловить ни звука.

Вот, что было не так.

Тишина.

Нора привыкла к звукам города, он всегда монотонно гудел на фоне, убаюкивая перед сном или пробуждая по утрам. Треск неоновых вывесок, шорох десятков тысяч шин по асфальту, приглушенная музыка из магазинчиков и баров доносились даже до тридцать четвертого этажа элитного комплекса апартаментов. Нора резко распахнула дверцы шкафа, но обнаружила лишь стройные ряды вешалок с верхней одеждой и вечерними платьями, не помещавшимися на урезанные полки гардеробной. Тогда девушка почти бегом направилась к окну, за которым яркими цветами горела Калифорния-стрит.

Все оставалось прежним.

Но если вокруг ничего не изменилось, значит ли это, что поменялась сама Нора Бьорк? Значит ли это, что внутри нее что-то важное треснуло и привело к необратимой поломке?

Быть может, стержень внутри нее, что помогал вынести все жизненные невзгоды, надломился? Если так, то как теперь ей выживать в этом жестоком мире? Как превозмочь боль, сковавшую тело?

3. Добровольное заключение

Тело Норы пульсировало от давящей слабости после всех событий минувшего дня. Она осматривалась по сторонам, стараясь отвлечься от гнетущих мыслей.

Ей нравилось ехать в тишине, разглядывая постепенно сменяющиеся пейзажи. Светящиеся небоскребы – эти стеклянные монолиты современности – медленно растворялись в сумерках, уступая место приземистым домикам, которые казались детскими игрушками, забытыми великаном на обочине времени.

Спустя полчаса исчезли и они, унося с собой последние следы цивилизованного мира. Фонари исчезли один за другим, словно звезды, гаснущие в предрассветной тьме. Фары минивэна прорезали непроницаемую темень, выхватывая из нее фрагменты реальности – дорожную ленту, напоминающую серую артерию, пульсирующую в теле ночи, и причудливые силуэты разросшихся деревьев, чьи ветви походили на костлявые пальцы, пытающиеся схватить беглецов из мира света.

Фредерика молчала, погруженная в свои мысли, а Нора не желала тратить силы на бесполезные разговоры. Вскоре машина свернула с федеральной трассы на лесною однополосную дорогу, лишенную каких-либо дорожных знаков. Наверное, в иной ситуации девушка бы заволновалась, однако отчего-то ее охватило странное, почти мистическое спокойствие – не умиротворение, которое приносит покой, а то особое равнодушие, что наступает после эмоциональной катастрофы. Это было состояние, граничащее с клинической апатией – когда нервная система, исчерпав резервы реагирования, переходит в режим примитивного выживания. Словно ее сознание заключили в кокон безразличия, защищающий от дальнейших потрясений. Она существовала в этой момент не как личность со сложной внутренней жизнью, а как биологический организм, сведенный к элементарным функциям дыхания, кровообращения и минимального восприятия окружающего мира.

За плотной стеной деревьев показался особняк: он будто вырос из земли как пограничный пункт там, где первобытная ярость природы встречалась с тщетными попытками человека навязать хаосу свою волю к порядку. Высокие колонны, некогда претендующие на величие ампира, теперь служили скелетом для плюща, высокие кипарисы не были похожи на отточенные наконечники стрел как часто бывает в парках, они выглядели скорее как взъерошенные стражи, потерявшие строй под напором времени и забвения, а россыпь постепенно готовящихся к зиме цветов явно нарушала все планы ландшафтного дизайнера. Нора смотрела на этот особняк и видела в нем отражение собственного состояния: некогда упорядоченная жизнь, постепенно поглощаемая силами, которые она не могла контролировать. Здание казалось живым организмом, где архитектурная плоть медленно пожирается растительными паразитами, а каждая трещина в фасаде была морщиной времени, свидетельствующей о неизбежности распада.

– Приехали, – коротко объявила Фредерика, подхватывая с сидения сумку.

Нора неопределенно кивнула и открыла дверь, впуская в минивэн свежий воздух, наполненный запахом хвои и предстоящего дождя. Этот аромат так разительно отличался от того, к которому она привыкла в городе, что Нора невольно замерла, наслаждаясь ощущением. Это походило не резкое пробуждение, на внезапную вспышку света в темноте.

Девушка накинула на плечо сумку и направилась по извилистой, поросшей травой дорожке к особняку, никак не походившему на стерильные больницы.

– Красиво, – тихо проговорила она.

– Да, прекрасное место, – отстраненно подтвердила Фредерика, поравнявшись с пациенткой. – Здесь все могут найти покой.

Отчего-то последняя фраза заставила Нору на миг замереть, однако доктор этого не заметила. Она уже достала тяжелую связку ключей и открыла мощные двери. Нора с любопытством осмотрела холл, интерьер которого был выполнен в типичном английском стиле. Это место словно создавал какой-то колонист, скучавший по родине.

По темному деревянному полу рекой тек бутылочно-зеленый ковер, хрустальная люстра освещала строго-геометрические молдинги на потолке, а в центре просторной комнаты виднелся камин, обрамленный светлым камнем. Вокруг него располагался коричневый кожаный диван и пара кресел «Честерфилд».

– Ваш фонд неплохо раскошелился, – одобрительно произнесла Нора.

– Этот особняк в собственности доктора Берна, – покачала головой Фредерика. – После смерти он оставил его клинике.

– Все равно на поддержку всего этого нужно немало средств.

– Не так много, как на аренду нового помещения. Здесь у нас главный холл, – доктор устало обвела рукой вокруг себя. – Здесь в свободные от лечения часы собираются наши пациенты. Общение и комфорт – важные составляющие для выздоровления. Пройдемте за мной, – она, не дожидаясь реакции, направилась к двери, рядом с которой располагался небольшой белый датчик для считывания карты. – До десяти часов вечера общие комнаты открыты для посещения, но после для выхода понадобится ключ, – объяснила она, приподнимая карту.

Замок засветился зеленым и Фредерика толкнула дверь, открывая Норе длинный коридор, освещенный небольшими ажурными торшерами, под каждым из которых располагались вазочки с тремя белыми георгинами.

– Это жилой блок, – полушепотом продолжила доктор. – Многие уже, должно быть, легли спать, так что лучше не особо шуметь.

Нора разглядывала позолоченные таблички на дубовых дверях: каждая из них обозначала имя.

– Вы делаете гравировку под каждого пациента? – нахмурилась Нора, увидев перед собой дверь с собственным именем. – Не слишком ли расточительно для недельного пребывания.

– Мы заботимся о комфорте, – уклончиво улыбнулась Фредерика.

Девушка не ответила, однако подобное отношение без требования какой-либо оплаты напрягало. В лучшем случае после такого на выходе можно увидеть баснословный счет.

– Вам будет удобнее занести вещи или осмотреться?

– Я бы хотела занести вещи, – устало произнесла Нора. – Сумка тяжелая.

– Конечно.

Фредерика прошла к двери и открыла ее латунным ключом. Внутри оказалось достаточно вычурно, но уютно. На окнах висели тяжелые портьеры из льна глубокого изумрудного оттенка, почти не пропускающие свет, в керамической вазе кремового цвета на прикроватной тумбочке из темного дуба стоял небольшой букетик георгинов. Рядом с двуспальной кроватью лежал персидский ковер с традиционным узором в приглушенных бордовых и синих тонах, а на стене в тяжелой позолоченной раме висел пейзаж с английской сельской местностью. Это был совсем не стиль Норы, предпочитавшей агрессивно современный минимализм, однако новая спальня отчего-то показалась ей довольно милой. Женщина поставила сумку на небольшой столик с изогнутыми ножками у высокого платяного шкафа красного дерева с латунными ручками и заглянула в санузел. Он был небольшим, отделанным белой плиткой под кирпич, с чугунной ванной на львиных лапах у задней стенки.

– Здесь все сделано для снятия напряжения и создания комфортной атмосферы. В ящике над раковиной есть пара запасных полотенец, а также соль и смеси для ванной.

– Отлично. Давайте обсудим программу, а потом я бы хотела осмотреться.

– Итак, нам крайне важно получать все показатели вашего организма во время сна. Вечером после ужина вы будете принимать ряд таблеток, а непосредственно перед отходом ко сну к вам будет заходить медсестра и устанавливать небольшие датчики. Они ни в коем случае не помешают.

– Что за таблетки? Медикаменты? Что-то сильнодействующее?

– В основном это пищевые добавки и БАДы, имеющие успокаивающее воздействие на нервную систему. В случае необходимости применения лекарств, мы обсудим с вами все противопоказания и проведем необходимые тесты. Также два раза за неделю вам придется сдавать общий анализ крови, первичный забор не потребуется, так как свежие результаты у нас на руках уже есть. В программу входит также групповая терапия на ежедневной основе, вне времени сеансов вы можете общаться с нашими гостями в общих комнатах.

– Звучит совсем не страшно, так в чем экспериментальность?

– В нашем центре проводится программа углубленного изучения проблем сна, а ваш случай довольно нестандартный. Никакого подвоха, лишь научный интерес, – Фредерика с улыбкой подняла руки. – Подпишем бумаги?

– Да… – рассеянно кивнула Нора, забирая из рук врача планшетку.

Оставив в конце нескольких страниц подпись, женщина поднялась и кивнула. Фредерика мельком просмотрела документы и улыбнулась.

– В таком случае, буду рада провести вам экскурсию.

Женщины вышли из комнаты, а врач передала Норе тяжелый ключ от ее новой спальни.

– Общую гостиную вы уже видели, осталась столовая и внутренний сад, – Фредерика открыла очередную дверь с помощью электронного ключа и прошла в просторную комнату с высоким потолком.

Вместо стены было огромное окно и стеклянная дверь, ведущая, по всей видимости, в сад. В тусклом освещении Нора разглядела ряд круглых столов, беспорядочно расположенных по всей комнате. В самом углу был высокий книжный шкаф, стремянка и диван, на который ниспадали широкие листья монстеры.

– Здесь у нас по расписанию проходят приемы пищи. Завтрак с восьми до одиннадцати, обед с часа до четырех, ужин с шести до девяти. В промежутках можно выпить чай или какао, кофе у нас нет, сами понимаете, – Фредерика тихо усмехнулась. – Иногда повара оставляют выпечку или какие-то салаты. Обычно это то, что остается после какого-то приема пищи.

– Поняла, – кивнула Нора.

– В любом случае, расписание, правила и карта будут у вас в прикроватной тумбочке.

– А кто будет моим лечащим врачом?

– Я.

– Вы? – переспросила Нора. – Вы же работаете в…

– Я работаю по сменам, – быстро прервала ее Фредерика. – Точнее, по неделям. Поэтому вы, как раз, попадаете на мое дежурство.

– Повезло мне, – тихо пробормотала она.

– На часах уже половина десятого, – вдруг сообщила врач. – Нехорошо нарушать правила в первый же день, верно?

– Ладно… Тогда я вернусь в свою комнату. Сегодня я уже проспала несколько часов, поэтому, боюсь, мне придется немного пободрствовать.

– Насчет этого не беспокойтесь, я зайду к вам и передам пару таблеток снотворного, чтобы вы начинали входить в правильный режим.

Натянутая улыбка Фредерики отчего-то стала казаться жуткой. Нора быстро оглянулась по сторонам, но помещение было безлюдным. Женщина сжала в ладони вверенный ей ключ и направилась к жилому блоку, однако возле двери она обернулась. Врач все еще стояла на месте, сцепив пальцы, и продолжала улыбаться. От внезапной волны страха Нора почти забежала внутрь и быстро направилась к комнате. Когда дверь оказалась закрыта на два замка, она наконец смогла выдохнуть и ощупать сошедшее с ума сердце.

– Паранойя начинается, – пробормотала она.

***

Фредерика раскладывала на переносном столике оборудование, оно было гораздо компактнее того, что стояло в главном центре. Она достала из пластиковой коробки три таблетки и протянула их Норе, та с долей сомнения запила их водой. После этого она наконец легла, неловко поправила теплый плед и взглянула на кондиционер в углу комнаты.

– Должно быть так холодно? – спросила она.

– Да. Вам рекомендуется сон при комнатной температуре в восемнадцать градусов. Примите, пожалуйста, удобную позу.

Нора повернулась полубоком и крепко обняла прохладную подушку, утыкаясь носом в наволочку, пахнущую цветами.

– Вы будете постепенно проваливаться в сон, может быть ощущение легкого головокружения или падения, это нормально, – тихо произнесла доктор.

Послышался тихий писк приборов. Нора поправила волосы, зацепившиеся за один из датчиков, приклеенных к виску, и закрыла глаза. Под опущенными веками замелькали яркие вспышки фиолетового и темно-синего цвета. Спустя несколько мгновений ей показалось, что кровать кружится и кровать будто бы медленно опускается куда-то вниз. Сознание постепенно отключалось, а тревожных мыслей становилось все меньше.

Последнее, что слышала Нора перед тем, как окончательно провалиться в сон – оглушительный крик.

4. Утерянные следы

Крик, душераздирающий, почти звериный, сорвался с губ. Нора сидела на полу собственной квартиры, оглядываясь по сторонам. В воздухе витал ужасный запах моющих средств и чего-то железного. Она сморщилась от приступа нестерпимой головной боли и медленно выдохнула. Перед глазами все расплывалось, превращалось в невнятное месиво из света и теней. Нора схватилась на стенку и медленно поднялась на ноги, стараясь унять крупную дрожь во всем теле. Когда зрение вернулось, она наконец смогла осмотреться по сторонам. Воспоминания болезненно трепыхались в голове, никак не желая проявиться. Нора чувствовала растерянность маленького ребенка, забытого родителями в одной из бесконечных секций огромного Волмарта. Это мерзкое, давно забытое чувство беспомощности неизбежно вызывало острую панику.

Женщина двинулась вперед, что-то тянуло ее в коридор. Она никак не могла объяснить этот порыв, но и противиться ему не было сил.

Все было как прежде. Стоило Норе взглянуть на шкаф, как калейдоскоп ярких картин стремительно закружился перед глазами. Мертвое тело, девушка в капюшоне, медицинский центр, улыбка Фредерики. Все это слилось в одну абсурдную мозаику, детали которой никак не собирались в единое изображение. Осколки памяти будто не подходили друг к другу, не совмещались.

– Меня зовут Нора Бьорк. Мне двадцать девять лет, – пробормотала она. – Я… Я пишу… Нет, не так…

На этом моменте она смолкла, рассеянно оглядываясь по сторонам. Голова раскалывалась, даже думать было больно.

– Надо умыться, – прошептала девушка, и эти слова прозвучали как молитва отчаявшейся души, жаждущей очищения от невидимой скверны, что липла к коже невыносимым зудом вины.

Нора толкнула дверь, а в нос тут же ударил запах отбеливателя. Аромат был настолько плотным, что глаза застлала белесая пелена слез. Женщина закашлялась и отошла на шаг, помахав перед лицом ладонью. Нора раскрыла глаза, душераздирающий вой застрял в ее горле, так и не вырвавшись наружу. Звук застыл где-то между диафрагмой и голосовыми связками, превратившись в немой крик ужаса. Она прикрыла рот рукой – инстинктивный жест, словно могла удержать внутри себя весь этот кошмар, не дать ему материализоваться в реальности.

Просторное джакузи, некогда символ роскоши и расслабления, теперь превратилось в кровавый алтарь безумия. Эмаль была измазана засохшими каплями и потёками темно-бурого цвета, которые в тусклом свете ванной комнаты напоминали следы кисти безумного художника, рисующего картины из самых мрачных глубин человеческой психики. Но гораздо более жутким, гораздо более невыносимым было то, что покоилось в мутной жидкости.

Части тела Мальте – ее Мальте – были неаккуратно отпилены от некогда живого, дышащего, смеющегося тела. Конечности замачивались в мутной жидкости, как какие-то отвратительные овощи в рассоле, а корпус и отделенная голова лежали рядом с раковиной, словно кто-то небрежно отставил их в сторону, планируя вернуться позже и закончить свою чудовищную работу.

Глаза парня были полуоткрыты, и сквозь матовую пелену смерти все еще виднелись те самые зеленые радужки, в которые она когда-то влюблялась, темные зрачки теперь навсегда расширились в последнем мгновении ужаса. Грудная клетка была распорота, а через серые ребра, похожие на зубы голодного чудовища, распахнувшего пасть в вечной насмешке над человеческой хрупкостью, наружу вываливались сероватые органы с фиолетово-синими прожилками.

Реальность смерти оказалась гораздо более прозаичной и отвратительной, чем её киношные интерпретации. В фильмах внутренности, как и кровь, почти всегда окрашены в ярко-красный цвет – эта картина прочно закрепилась в коллективном сознании, создавая ложное представление о том, как выглядит настоящая смерть. Но сейчас перед Норой была не эстетизированная версия насилия, а груда гниющего мяса, которая когда-то была человеком, которого она любила.

– Нет-нет… – прошептала Нора.

Ее колени подкосились, и она упала на холодную плитку, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити. Страх вперемешку с отвращением нахлынули цунами эмоций, грозящих утопить ее сознание в пучине безумия. Женщина прислонилась к холодной стене и зажмурилась, пытаясь спрятаться от реальности за тонкими веками, как ребёнок, который верит, что если не видеть монстра, то его не существует.

Память возвращалась медленно, по каплям, как кровь из плохо перевязанной раны. Однако до некоторых моментов Нора так и не могла дотянуться – они тонули в темном омуте подсознания, насмешливо поблескивая мимолетными фрагментами, будто дразня ее призраками воспоминаний, которые могли объяснить все происходящее.

– Это сон. Это всего лишь сон… – прошептала она, и в этой мантре отчаяния звучала почти детская вера в то, что кошмары заканчиваются с рассветом.

Но что-то не давало покоя. Сны никогда не были столь детальными и жуткими, в них всегда присутствовало что-то сюрреалистичное, что-то иное, что мгновенно выдавало их истинную природу. Но эта картина выглядела слишком правдоподобной, слишком осязаемой. Нет, она совершенно не вписывалась в привычную нормальность жизни Норы, но она полностью осознавала себя и свое тело, могла контролировать ход мыслей с той же ясностью, что и наяву.

– Это все нереально…

Но философский вопрос о природе реальности внезапно обрел трагическую актуальность. В чем разница между сном и реальностью? Где пролегает эта тонкая грань между галлюцинацией и действительностью? Мозг Норы, отравленный страхом и шоком, не мог справиться с этими непростыми вопросами, по крайней мере, не получалось сконцентрироваться на философских дилеммах, пока в ванной в отбеливателе замачивались части тела ее бывшего мужа.

– Надо позвонить в полицию, – скомандовала себе женщина, прекрасно понимая, что ее тело сейчас не особо подчиняется ее приказам.

Нора старалась не смотреть прямо перед собой, дышала через рот, чтобы не чувствовать стойкий запах смерти – металлический, сладковатый аромат, который въедался в слизистые и, казалось, навсегда оставался где-то в задней части глотки. Девушка сумела подняться на дрожащие ноги и плотно закрыть дверь, которая теперь напоминала портал в персональный ад, тщательно законспирированный в ее собственной квартире.

Оставалось только найти телефон, и эта простая задача внезапно показалась невозможной. На место оцепенения пришла будоражащая истерика, которая начала подниматься из глубин живота, как лава из жерла вулкана. Нора судорожно ощупывала карманы верхней одежды, ее пальцы дрожали так сильно, что она едва могла контролировать движения. Однако помимо забытых резинок для волос, блесков для губ и крошек от печенья, там не было ничего полезного – никаких связующих нитей с внешним миром.

Нора побежала в гостиную, ее босые ноги шлепали по холодному паркету. На журнальном столике все еще стоял бокал зинфанделя – немой свидетель вчерашнего вечера, который теперь казался событием из другой жизни. Лед успел растаять, а консистенция вина стала более жидкой, к счастью Норы, потому что иначе в голове неизбежно бы всплывала навязчивая ассоциация с тем, во что превратилась ее ванная комната.

Рядом с бокалом лежал телефон, на экране которого была открыта страничка новостей – банальные сводки о политике и экономике, которые теперь казались абсурдно неважными перед лицом личной трагедии. Нора дрожащими пальцами подцепила мобильник и уставилась в экран, но текст расплывался, буквы танцевали перед глазами, никак не желая сформироваться во что-то цельное и внятное. Женщина постучала по корпусу телефона и прикрыла глаза, пытаясь сфокусироваться.

Ей нестерпимо хотелось выпить. Эта жажда алкоголя была не просто желанием – это была физическая потребность, которая смывала все страхи и обещала хотя бы временное забвение. Нора залпом допила остатки вина и выдохнула, перекатывая на языке привычную горечь танинов, которая теперь смешивалась с металлическим привкусом адреналина.

Несколько секунд она стояла неподвижно, затем поднялась и целенаправленно направилась на кухню, где в холодильнике хранилась бутылка – ее спасательный круг в океане безумия. Привычным, отработанным до автоматизма движением Нора вытащила бумажную салфетку из горлышка и припала к холодному стеклу. За годы сокрытия своего алкоголизма она приобрела фантастическую способность выпивать любой спиртосодержащий напиток залпом, и сейчас этот сомнительный талант оказался как нельзя кстати.

Когда с этим было покончено, Нора прислонилась виском к холодной поверхности холодильника и поджала губы, чувствуя, как алкоголь разливается по венам теплой волной, притупляя острые края реальности.

Если это сон, ей нужно всего лишь пробуждение. Если это реальность – то ей нужно гораздо больше алкоголя.

Эта простая мысль поразила ее своей очевидностью. Сон подчиняется особым правилам, своей внутренней логике, и этим правилам придется следовать. Что же, в этом были свои преимущества – по крайней мере, теоретически. Конечно, свыкнуться с этой мыслью было достаточно тяжело, однако выпитая бутылка вина делала свое дело, обволакивая сознание защитным туманом.

Чтобы проснуться, нужно умереть во сне или испытать головокружительное падение – эти знания откуда-то всплыли из глубин памяти, возможно, из каких-то фильмов или книг о природе сновидений.

Нора зашагала к балкону, стараясь не смотреть по сторонам, словно боясь, что периферическое зрение может показать ей еще что-то ужасающее. Она целенаправленно направлялась к тому месту, где прыгнула вниз рыжеволосая убийца в прошлом сне – если это действительно был сон, то логика должна была сохраниться.

Женщина посмотрела в открытое окно, затем перевела взгляд на оживленную дорогу внизу. На светофоре стояло несколько машин, их фары рассеивали желтый свет в предрассветных сумерках. По тротуару шла полупьяная парочка, шатающаяся от бордюра к бордюру в своем алкогольном танце. Но главное – не было ни полиции, ни сирен, ни скорой помощи. Это означало, что во сне убийце удалось спастись, она не полетела камнем вниз, не разбилась об асфальт, превратившись в кровавую лужу, а каким-то образом сумела выбраться из этой западни.

Это почему-то злило Нору, вызывало иррациональное чувство несправедливости, даже если она отдавала себе отче в том, что это всего лишь продукт ее собственного подсознания. Женщина высунулась из окна и огляделась по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что могло помочь убийце спастись – пожарную лестницу, козырек, трубу, любую выступающую конструкцию.

Но ничего не было. Жилой комплекс был совершенно новый, отреконструированный по самым современным тенденциям в архитектурном дизайне, поэтому застекленные панели балконов представляли собой идеально гладкую поверхность. Не виднелось ни козырьков от кондиционеров, ни водосточных труб, ни пожарных лестниц – ничего, что могло бы послужить спасением.

Могло ли это означать, что убийца просто исчезла, как обычное творение беспокойно спящего разума? Да, это вполне объясняло все странности этого кошмара.

Нора вскарабкалась на оконную раму и тяжело сглотнула, чувствуя, как ее сердце начинает биться где-то в горле. Что-то останавливало ее, не давало ринуться вниз головой, чтобы наконец проснуться в безопасной кровати медицинского центра. Инстинкт самосохранения оказался сильнее логических построений. Женщина покрепче ухватилась за оконный проем и мысленно начала обратный отсчет, но на цифре «два» она споткнулась, словно ее разум отказывался произнести финальную команду.

Нет, у Норы определенно не было сил покончить с собой даже в собственном сне. Ее инстинкт самосохранения попросту не позволял сделать этот решительный шаг даже после целой бутылки вина, даже перед лицом невыносимой реальности расчлененного тела в ванной.

Женщина разочарованно спустилась вниз, чувствуя себя трусихой даже в собственных галлюцинациях. После свежего осеннего ветерка воздух в квартире казался особенно спертым, удушающим, а Нора различала усиливающиеся металлические нотки в безумном сплетении малоприятных ароматов – запах смерти медленно, но неотвратимо распространялся по всему жилищу.

– Я не могу, – прошептала Нора, покачав головой в знак капитуляции перед собственной слабостью.

Дрожащими руками она убрала с лица темные пряди волос и закусила губу, чувствуя привкус черники и черной смородины – потрясающий букет зинфанделя, который она была готова узнать из тысячи других. Этот вкус был якорем, связывающим ее с реальностью, с тем временем, когда все еще было нормально.

Женщина сжала ладони в кулаки так крепко, что ногти впились в кожу, оставляя болезненные полумесяцы, выдохнула и смело поднялась на раму снова, уже готовая покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

Но падение оказалось ближе, чем она думала. Живот внезапно скрутило от приступа тошноты, мир начал вращаться, а ноги стали ватными, неспособными удержать ее вес. Нора опасно покачнулась и потеряла равновесие, падая спиной в бездну.

Но удара не последовало. Была лишь всепоглощающая темнота, мягкая и безграничная, как объятия небытия.

Так всегда.

В конце остается только она.

Темнота.

5. Круг не замкнулся

Темнота отступала медленно, как вязкое болотное месиво, неохотно разжимающее когти, вцепившиеся в сознание. Нора металась по постели, плед, пропитавшийся едким потом страха, комкался под ее судорожными движениями, превращаясь в саван, сотканный из ночных кошмаров.

Чьи-то руки хватали ее за плечи, вжимая в матрас с силой, которая должна была вернуть ее в реальность, но Нора сопротивлялась с первобытной яростью, будто боролась не просто за пробуждение, а за саму жизнь. Ее тело все еще находилось в плену между мирами – один нарочито реальный, другой кошмарно достоверный.

Когда зрение прояснилось, расплывчатые контуры обрели четкость, она увидела перед собой знакомое лицо – якорь, связывающий ее с действительностью.

– Фредерика, – сдавленно прошептала она, и это имя прозвучало как молитва отчаявшегося, взывающего к единственному божеству, способному даровать спасение.

– Что вам снилось, мисс Бьорк? – требовательно спросила врач, сильнее стискивая предплечье, словно пытаясь физически удержать пациентку в реальности. – Что вы видели?

– Я… – Нора запнулась, и в этой паузе умещалась целая вселенная невыразимого ужаса. Она покачала головой, ожидая, пока пульсирующая боль в висках сублимируется в нечто похожее на воспоминание о кошмарном сне, пока хаос образов и эмоций превратится в связную картину. – Это тот же сон… Почти тот же самый. Мой муж был мертв, кто-то… Господи… Кто-то разрезал его на части и замачивал их в каком-то вонючем моющем средстве… Я не понимаю… Боже… – дрожащими пальцами она потерла лицо.

– Еще, Нора, – жестко произнесла Фредерика. – Вспоминайте.

– Этот кошмар… Он не заканчивается, он такой реальный… Я вернулась туда снова… Я не хочу… Не хочу, чтобы это продолжалось. Я хочу позвонить ему… Мне нужно…

Она покачала головой и стерла с щек бегущие слезы. Глаза горели, а воздуха в легких будто не хватало: стоило вспомнить сон, как страх нахлынул с новой силой, однако хуже этого ужаса было лишь чувство безысходности, будто жизнь вмиг стала неимоверно сложной и невыносимо безнадежной, будто с каждой секундой становилось лишь хуже, а света в конце тоннеля не было.

– Вспоминайте, – повторила Фредерика, опускаясь на кресло.

– Я хотела проснуться. Хотела спрыгнуть из окна, чтобы сон закончился, потому что я не могла это больше выносить… – прошептала Нора, вглядываясь в темноту. – Что со мной происходит? – она вытянула бледную кисть руки, стараясь унять дрожь. – Меня тошнит и… Мне так хреново, господи, мне так хреново! Что со мной происходит?

В ночной мгле силуэт врача казался сияющим, словно она была ангелом, посланным с небес для защиты или воздания справедливой кары за все грехи.

– По данным последних кардиологических исследований, у вас развилось состояние, которое мы в медицине называем катастрофическим нарушением сердечного ритма, – произнесла доктор Фредерика, не отводя взгляда от кардиограммы. – Ваша сердечно-сосудистая система демонстрирует прямую взаимосвязь с активностью центральной нервной системы во время REM-фазы сна. То, что происходит в ваших сновидениях, провоцирует реальные аритмии, которые могут привести к летальному исходу.

– То есть, я умираю от страха, – заключила Нора. – И в таких снах мне нужно как-то находить покой? – голос стал хриплым, словно наждачная бумага, а рука инстинктивно прижалась к груди, где под кожей трепетало испуганное сердце.

– Это вероятно. Внезапная смерть во время сна может произойти из-за желудочковых аритмий. Мы проводим комплексную нейрокардиологическую диагностику, изучаем взаимодействие между корой головного мозга и миокардом во время сновидений. К сожалению, терапевтические возможности на данном этапе ограничены.

Фредерика, казалось, сама жутко переволновалась от всей сложившейся ситуации, у нее на лбу блестела испарина, а пальцы чуть тряслись. Она прикрыла глаза и потерла щеки, будто стараясь успокоиться.

– А если меня убьют во сне? – задумчиво спросила Нора. – Раньше мне снились самые безумные сны, там могло быть что угодно… Знаете, монстры, апокалипсисы, падения… Я даже скучаю по этим сюжетам. Когда-то они вдохновляли меня на написание книг, – она слабо улыбнулась, будто нелепая шутка могла смягчить удар.

– Как я уже отметила, необходимо максимально избегать стрессовых ситуаций в сновидениях до стабилизации сердечного ритма, – голос доктора приобрел строгую интонацию. – Мы наблюдаем гиперактивность нейронов, нарушение синаптической передачи, что не соответствует нормальным физиологическим параметрам. Если симптоматика будет прогрессировать, придется назначить бета-блокаторы в сочетании с анксиолитиками пролонгированного действия. Если ваш сон повторится…

– Нет-нет! – запротестовала девушка, почти отошедшая от ужасов сна. – Я будто смотрю один и тот же фильм, постоянно отходя куда-то в туалет. Пропускаю важные моменты и перестаю что-либо понимать. Это не зацикленная кинопленка, а что-то целостное… Вразумительное…

– Мы справимся с этим, – покачала головой Фредерика, будто и не веря в собственные слова. – Больше не ложитесь спать, уже шесть утра. Сходите в сад или кафетерий, а главное – не забивайте этим голову. Мы здесь, чтобы позаботиться об этом, вам сейчас лишняя нагрузка ни к чему.

– Я чувствую себя вымотанной, – отстраненно ответила женщина. – После такой ночи я бы не отказалась от еще семи часов сна, но…

Она осеклась, осознавая, что одна мысль, что ей придется снова вернуться в свой личный ад, пробирала до костей. Сейчас Нора была согласна принять любые лекарства, лишь бы впасть в небытие, когда мир стирается, а она сама будто перестает существовать, становится котом Шредингера в каком-то смысле: ее физическое тело еще находится в этом мире, однако сознание уносится куда-то совсем далеко, в невесомость и бесконечность. Она скучала по этому чувству пустоты больше, чем могла себе представить.

– Не стоит, – мягко прервала ее Фредерика. – Примите душ, взбодритесь. Я распоряжусь, чтобы вам принесли кофе или чай.

– Значит, кофе у вас все же водится?

– Поделюсь своими личными запасами. Это будет нашим маленьким секретом, – шепотом добавила она. – Не забудьте, что сегодня в два часа дня у вас сеанс групповой терапии.

– Раз на то пошло, я бы не отказалась от капучино. Если есть возможность сделать его на кокосовом молоке, будет вообще потрясающе.

– Не хочу вас разочаровывать, но у меня только обычный сублимированный кофе. Можете взять молоко на кухне, оно в холодильнике номер три.

– Кокосовое? – с надеждой уточнила Нора.

– Нет. Обычное. Из вымя коровы.

– Понятно…

Фредерика уже поднялась, чтобы покинуть комнату, однако пациентка вдруг остановила ее, схватив за край белого халата. Доктор удивленно обернулась.

– Можно мне еще блокнот и ручку?

– Зачем? – насторожилась Фредерика.

– Хочу записывать свои воспоминания сразу после пробуждения. Вы же не каждый раз будете у моей постели в шесть утра, правда? – нервно посмеялась Нора.

– Хорошо… Это не проблема.

Фредерика вышла из палаты, а девушка осторожно села, окидывая взглядом комнату. Нора подхватила из вазы георгин, гладя пальцем его пушистые лепестки. Отчего-то это успокаивало, заставляло сконцентрировать все мысли на одном моменте и стереть все остальное. Подушечками пальцев женщина смяла листочек и оторвала его край, вдыхая насыщенный запах зелени.

***Нора сидела в саду, держа на рук толстенький блокнот, пахший свежей бумагой. Под ногами расстилался ковер из медленно желтеющей травы, покрытой сверкающими росинками. По земле клубился туман. Нора не обращала внимание на приглушенный шум машин, все ее внимание было приковано к причудливым бликам света на мокрых листьях. Ей хотелось запечатлеть этот момент в памяти так четко, чтобы через неделю, закрыв глаза, она могла по памяти повторить то, что видит прямо сейчас. Игра света, насыщенные оттенки, контрасты и плавные полутени приводили ее в неожиданный восторг, ведь Нора так привыкла жить среди безликий высоток и фигурных деревьев, что забыла, как выглядит природа на самом деле. Ей захотелось выразить эти мимолетные эмоции. Это было естественным стремлением человека запечатлеть красоту, потому что она неизменно напоминает о скоротечности жизни и, закономерно, о смерти и страхе потери. Однако девушка понимала, что фотография никогда не сможет передать всю красоту этого мгновения, а от этого становилось так тоскливо и тяжело, что Нора почти расплакалась.

В последние две недели она стала крайне уязвимой, что вовсе не было похоже на нее. Любой ее знакомый знатно посмеялся бы, узнай, что Нора Бьорк плачет на скамейке от красоты листьев на свету.

Она тряхнула головой, убрала с плеч волосы и сжала тонкими пальцами ручку. Она не была уверена, что хочет писать и зачем, но чувствовала, что так надо. Это был очередной интуитивный порыв. Нора написала цифру «1» на первом листочке.

«– Вечер с Мальте;– Шкаф в гардеробной;– Рыжая девушка в капюшоне;– Балкон?»Она задумчиво взглянула на емкую записку и поджала губы.

«2.– Несколько часов после убийства;– Все убрано;– Тело расчленено»Она никак не могла придумать синоним, который бы не возвращал ее в эту сцену ужаса. Она уже сталкивалась с этим. Порой слова лились из нее рекой, но были моменты, когда она не могла выдавить из себя ничего, никакой конкретной мысли. Все написанное казалось уродливым и таким неуклюжим, что Нора начинала сомневаться в себе, в своем призвании. Она была жадиной: каждая написанная буква стоила ей слишком много, чтобы пытаться построить слова или, тем более, предложения. В такие моменты она чувствовала себя парализованной, ничтожной. Но то было другое. Те тексты она писала с четкой уверенностью, что кто-то, пусть даже это будет равнодушный редактор, ориентированный на коммерческий потенциал, прочтет. И она чувствовала ответственность, словно от красоты конструкций зависела не просто ее репутация, но и вся жизнь. Сейчас все было иначе. Она писала, надеясь, что однажды эти записи прочтет она сама. Точнее, более мудрая и знающая версия ее самой. В ее воображении эта другая Нора обитала в некоем условном «потом» – не через неделю или месяц, а в том неопределенном времени, когда накопится достаточно опыта, чтобы болезненные события утратили свою остроту и превратились в материал для анализа. Она представляла, как эта женщина будет перелистывать страницы, находя закономерности в том, что сейчас казалось бессмыслицей, выстраивая причинно-следственные связи между снами, страхами и симптомами.

Парадокс заключался в том, что Нора не могла ощутить эту будущую версию как продолжение себя. Между нынешним моментом и любой точкой в будущем пролегала граница, похожая на реку, которую нельзя переплыть, сохранив прежнюю сущность. Ее сознание работало как серия изолированных кадров, где каждый день рождалась новая версия ее личности, наследующая воспоминания предыдущей, но не ее опыт проживания.

Она не чувствовала континуума собственного существования – того ощущения, что вчерашняя Нора и завтрашняя связаны чем-то большим, чем просто общими воспоминаниями.

Нора тяжело вздохнула и закрыла блокнот, жалея, что вообще начала эту затею, однако ей не давала покоя одна мысль: нечто важное произошло между первым и вторым сном. Промежуток между двумя событиями не мог быть большим, потому что процесс разложения еще не начался. Нора была далека от медицины и криминалистики, однако смотрела немало документальных фильмов, чтобы знать такие простые вещи.

Она на секунду остановилась и с треском вырвала страницу, смяв ее в плотный комок. Надо было начинать заново, так никуда не годилось. Эти отрывистые заметки, вписанные будто на бегу, никак не помогали сформировать целостную картину. Здесь был необходим совершенно иной подход, а значит Норе предстояло попробовать то, чем она заниматься совершенно не хотела: начать вести дневник.

Она не хотела это по одной простой причине: в дневнике, в отличие от книги, лгать было некому.

«Первый сон: обычный день, я пыталась дописать книгу про Джейн. Мальте вернулся с работы, упрекал меня за то, что я злоупотребляю вином. И плохо пишу. И мало зарабатываю. Наверное, во сне проецируются мои страхи и переживания. Это мои мысли, а не его слова. Дальше – стук из коридора. Из шкафа. Девушка (рыжая) убила Мальте (почему?). Не убила меня. Не тронула (почему?). Выпрыгнула вниз с балкона. Как она вообще оказалась в квартире? Как она выжила?»

Нора постучала ручкой по бумаге, скептически оглядывая куцые записи.

«Второй сон: я все еще в квартире. Весь беспорядок убран, пахнет химией. Тело Мальте распилили. Зачем? Кто это сделал? Могла ли та девушка спрятаться, а не спрыгнуть?»

Вопросов было немало, а ответы искать казалось невозможным занятием, да и бессмысленным по сути своей, однако что-то в этой истории казалось странным. Быть может, Нору беспокоила излишняя правдоподобность сна или его продолжительность, она сама сказать точно не могла, но совершенно точно не могла выбросить все из головы, как рядовой кошмар, от которого просыпаешься в поту посреди ночи. Сон не выходил из головы, а со временем детали, выныривая из мутной пелены памяти, лишь становились отчетливее и ярче, что не было характерно для обычных сновидений.

Нора перелистнула страницы и открыла последнюю, несколько секунд раздумывая, как сформулировать вопрос из пульсирующего сгустка эмоций.

«Имеет ли влияние сюжет сна на мое состояние? Нужно ли закончить историю, чтобы прекратить это все?».

Это было глупо, ужасно глупо.

Нора убеждала себя, что не сходит с ума, а старается мыслить логически, ведь любой сон – продукт деятельности ее собственного мозга, который в какой-то момент решил прикончить свою хозяйку. Или себя. Или это одно и то же. Нора думала о другом: об истории. Истории, которую так отчаянно пытается рассказать ей ее внутренне «я».

Если ее сон подчинен правилам единого нарратива, то напрашивался единственный вывод: необходимо было найти главную «сюжетную» линию, которая путеводной нитью приведет к ответам на мучающие вопросы. По крайней мере, так должно быть. По крайней мере, так Нора писала свои книги.

Она прекрасно понимала, что задаваться такими вопросами в целом было странно, но она все же хотела занять голову чем-то, воспринять этот сон как очередную историю, одну и сотен, что посещала ее мысли за последние годы. Только вот загвоздка в том, что в своих рассказах Нора была deus absconditus{?}[латинская фраза, означающая «скрытый Бог»], а теперь была вынуждена задаваться вопросами, изучая лабиринт памяти наощупь.

Быть может, в ее подсознание закралась некая скрытая травма, что сейчас стремительно отравляла мысли и мучила, изводила таким изощренным образом. Пожалуй, это было неплохим и единственным хоть каплю правдоподобным объяснением всей ситуации. Тогда, получается, что в ней произошла «поломка», которая постепенно изнашивала весь организм, заставляя его работать хуже и хуже день ото дня. Нора сомневалась, что подобное укрылось бы от психолога, которого она исправно посещала раз в две недели, однако полностью довериться квалификации других людей она не могла, потому что жизнь не раз преподавала ей один и тот же важный урок, пока он клеймом не отпечатался на подкорке: рассчитывать можно только на себя.

Эта теория звучала бредово, однако была куда менее сумасшедшей, чем то, что происходило с ней последнее время.

6. Взгляды из прошлого

Время тянулось медленно, подобно патоке. Нора поглаживала слегка потертый подлокотник кресла, оглядываясь вокруг. Она пришла в комнату групповой терапии сильно заранее, потому что все утро провела в бессмысленных стенаниях по корпусу, а других пациентов не встретила. Одиночество само по себе ее не беспокоило. Более того, Нора всегда предпочитала собственное общество чужому. Но между добровольным уединением и внезапной изоляцией пролегала пропасть, и сейчас она оказалась по ту сторону этой границы. Безликие медсестры изредка проплывали мимо, погруженные в свои задачи, но мысль о разговоре с ними и не приходила в голову. Их присутствие лишь усиливало ощущение нереальности происходящего.

Нора тяжело вздохнула и запрокинула голову, чтобы размять затекшую шею. Идея групповой терапии не прельщала. Совсем. Нора в вопросах собственной боли перенимала стратегию кошек – уходила умирать или зализывать раны в уединенное место, где никто бы не мог стать свидетелем ее слабости. Дело было не столько в принципиальности, сколько в неизбежном чувстве стыда после опрометчиво глубокого разговора.

Дверь открылась, и в комнату зашла старая женщина. Она медленно шагала, крепко вцепившись в руку сопровождающей сиделки. Та усадила пациентку на кресло и тихо удалилась. Нора вгляделась в лицо своей сестре по несчастью и тихо втянула в себя воздух. Старость всегда вызывала у нее необъяснимый страх. Она не могла понять природу этого иррационального ужаса, но достаточно было взглянуть на морщинистое лицо, бледные глаза с желтоватыми белками, редкие седые волосы, и тело сковывала паника. От старушки исходил характерный запах – смесь застоявшегося воздуха и просроченной помады, который почему-то казался Норе предвестником собственной смертности.

– Милая, тебя как зовут?

На удивление голос женщины не был скрипучим или низким, она разговаривала довольно приветливо, поэтому Нора постаралась вежливо улыбнуться. Увидев это, старушка также расплылась в кривоватой усмешке, на секунду обнажив желтоватые зубы с явными следами кариеса.

– Нора, – произнесла женщина. – А вас как?

– Лета.

– Какое необычное имя, – задумчиво проговорила Нора.

В этом было что-то знакомое, будто она слышала это имя раньше, но никак не могла понять где и при каких обстоятельствах, память будто надежно скрыла это бесполезное воспоминание в бесчисленных архивах или же вовсе стерла за ненадобностью.

– Элеонора – тоже весьма старое, почетное, – кивнула старушка.

– Меня… Не зовут Элеонора. Просто Нора.

– Как скажешь, – пожала плечами она. – И все же я бы советовала тебе задуматься. Элеонора звучит лучше. Более статно.

– Возможно. Но родители решили назвать меня просто Норой. Не думаю, что могу повлиять на это, – с легким раздражением ответила та.

Быть может, правила приличия и банальная вежливость предписывали завести поверхностный диалог со старушкой, однако Нора совсем не горела желанием жертвовать своим комфортом. Она устало потерла глаза и оглянулась, ожидая, что кто-нибудь еще зайдет и разбавит неуютную обстановку.

Спустя несколько минут послышались тихие шаги по коридору, дверь пискнула, а внутрь зашла весьма уставшая девушка. Ее выжженные дешевой краской волосы пушились, налипая на блестящую от пота кожу, покрытую глубокими мимическими морщинами и пятнами – странное сочетание молодости и изношенности, словно время решило поэкспериментировать с хронологией.

Из-под шнуровки грубых кожаных ботинок торчал герметичный пакетик, о содержимом которого Нора не хотела знать ничего. Она с отвращением нахмурилась, однако попыталась вернуть себе самообладание. Ей редко приходилось сталкиваться с подобными людьми: бездомных в ее районе практически не было, а местные наркоманы предпочитали дорогие сорта и уединенные загородные клубы. Наверное, поэтому образ девушки казался столь необычным и привлекающим внимание. Нора не могла оторвать взгляд, впиваясь в каждую деталь, будто так могла проникнуть в мысли пациентки, узнать ее историю.

Нарочитые потертости на джинсовых шортах, аккуратно расположенные дырки со стрелками на черных капроновых колготках, торчащие нитки в плотной зелено-черной клетчатой рубашке – все это складывалось в тщательно сконструированный нарратив бунтарства, будто девушка натянула чужую кожу или своровала чужую жизнь, а теперь изо всех сил старалась соответствовать.

Этот образ принадлежал миру, который должен был остаться в подростковом прошлом, среди гормональных бурь и поиска идентичности, или же в полумраке захолустных баров, где играют малоизвестные гранж-группы за бутылку виски и скудные чаевые от случайных завсегдатаев, желающих, чтобы неудачливые музыканты поскорее заработали и ушли. Нора легко могла представить эту девушку на бетонных ступенях круглосуточной кофейни с неоновой вывеской где-нибудь в умирающем депрессивном городке Оклахомы или Техаса, но не в стерильной белизне современной клиники.

Она понимала, что мыслит стереотипами, но в то же время признавала их определенную ценность. Они ведь редко возникают в вакууме – стереотипы становятся упрощенными картами сложной социальной реальности. И сейчас, глядя на эту девушку, Нора ощущала диссонанс между ожиданиями и контекстом, между образом и местом.

Возможно, это отторжение говорило больше о ее собственных ограничениях, чем о девушке напротив. О том, насколько узким был ее мир, насколько тщательно она избегала столкновений с теми версиями человеческого опыта, которые не вписывались в ее картину нормальности. Впрочем, жизнь в «пузыре» не тяготила Нору, напротив, сейчас она стала ценить ее в разы больше.

– Барбера, паршивка! Явилась…

– Барбара, – угрюмо поправила ее девушка. – Лета, я тысячу раз уже говорила, что я БарбАра. Сколько можно? Когда-нибудь я набью тебе татуировку с моим именем, но тогда ты еще и ослепнешь, чтобы меня правильно не называть.

Нора хотела было сказать что-то в защиту старушки, однако, судя по всему, у них с этой Барбарой сложились определенные взаимоотношения, не совсем понятные посторонним.

Барбара рухнула на кресло и запрокинула голову, жмурясь от яркого солнечного света. Ей не было дела до новой пациентки, казалось, что ее вообще мало что волновало, ведь она даже не удосужилась надеть чистую и не дырявую одежду. Барбара зевнула и почесала грязные волосы, Нора разглядела под слипшимися желтыми прядями маленькие ранки на коже. Девушка поджала губы и чуть приподняла брови, в который раз убеждаясь, что за маргинальной внешностью редко скрывается приятная начинка.

Сразу после Барбары в комнату впорхнула полная ее противоположность, которую вполне можно было поместить на один из традиционных пропагандистских постеров пятидесятых годов: каштановые волосы убраны в аккуратную «мальвинку», голубые глаза подведены маленькими толстыми стрелками, а на губах глянцевая красноватая помада. Походка новоприбывшей была легкой, она словно и не касалась маленькими каблучками пола, а парила в воздухе, источая радость и спокойствие одним своим присутствием.

– Доброе утро, девочки, – прощебетала она, обводя лучезарным взглядом помещение. – О, ты новенькая, – с преувеличенным восторгом произнесла она, разглядывая Нору лишком уж пристально. – Меня зовут Элли.

– Нора.

– Господи… Можно понизить децибелы? Калит, – устало бросила Барбара, недовольно смотря на Элли. – Не понимаю, на чем ты сидишь?

– Что? – удивленно спросила та.

– Забей, – махнула Барбара.

– Ты чего девочку портишь, а? – нахмурилась Лета. – Оставь ее в покое!

– Да кто бы говорил, но не ты… Ползла бы уже к психушке и доставала местных бедолаг, им хотя бы платят за это.

– Уважение к старшим, Барбера! – прервала ее старушка, хмурясь. – Вот чего не хватает тебе и всей молодежи в наше время. Когда я была молодой, мы рот открывать не смели в сторону…

– Когда-когда? – рассмеялась девушка.

– Опять ты… – Лета в порыве праведного гнева поднялась с кресла, однако к ней тут же подбежала Элли, в панике стараясь усадить старушку обратно в кресло.

– Не обращайте на нее никакого внимания, – нравоучительно произнесла она. – Ей лишь бы зацепиться. Игнорируйте – ей скучно станет, а потом может и поймет, что…

– Вот ты тоже не начинай, а, – скривилась Барбара. – Уже достало твое лицемерие, блевать тянет, – добавила она, с наслаждением наблюдая за вытянувшимся лицом девушки.

– Садитесь-садитесь, – проворковала Элли, решая следовать своему же совету. – Давайте лучше мы с вами поговорим. У нашей новенькой может сложиться превратное впечатление о нас, – она красноречиво взглянула в сторону Норы.

– О некоторых особах оно будет вполне правильным, – пробормотала Лета, усаживаясь удобнее на своем месте. – Так и надо!

Барбара тихо посмеялась и покачала головой, совершенно теряя интерес ко всей ситуации. В чем-то Элли была права.

– Цирк, – презрительно хмыкнула она.

Нора пораженно приподняла брови и осмотрелась вокруг. Вполне очевидно, что все присутствующие были довольно неплохо знакомы, даже слишком хорошо, что определенно невозможно, если они находились в экспериментальном центре недолго. Их знакомство явно имело глубокую историю – в их взглядах, жестах, способах избегать или искать контакта читалась многослойная хроника конфликтов и примирений. За короткое время отношения едва ли могли достичь такой степени изношенности. Внутри зашевелилось странное чувство, всем естеством Нора ощущала, что что-то не так. Словно она так увлеклась рассматриванием деталей, что упустила нечто фундаментальное. Как исследователь, который изучает мозаику по фрагментам, не замечая, что само полотно – подделка.

Внутрь проскользнула еле заметная девочка, совсем юная. Ее тощее тело еще не успело оформиться, а большие водянистые глаза на бесцветном лице создавали эффект почти болезненной прозрачности. Ее осторожные движения, нелепая походка рывками напоминали Норе Голлума. Еще более странным стало то, что все внезапно смолкли и постарались отвести взгляд, стоило девочки появиться.

Она встала прямо напротив Норы и в упор начала рассматривать ее, будто судорожно ища ответ на давно мучающий вопрос.

До этого момента Нора и не подозревала, что у тоски есть запах, но в этот миг, когда девочка оказалась на расстоянии вытянутой руки, женщина ощутила это остро и отчетливо. Глубокая печаль, казалась, покрыла тонким слоем бледную кожу, сквозь которую светились голубоватые вены, она сочилась из влажных глаз и источала армат. Этот запах был весьма специфическим: сначала он отталкивал, а спустя пару мгновений манил с неистовой силой. Глаза отказывались видеть общую картину, лишь урывками выхватывали детали: засохшие красноватые корки на проплешинах меж жидких русых волос, грязь под ногтями, шелушащаяся кожа у крыльев носа. Женщина хотела отвернуться, просто спрятать взгляд и сделать вид, что этих секунд ступора не было, однако не могла пошевелиться. Снова.

– Кэрри, – предостерегающе произнесла Элли, не сумевшая скрыть волнение в дрожащем голосе. – Садись рядом со мной, хорошо? – она похлопала по креслу справа от себя, натянуто улыбаясь.

Нора не заметила, как до боли стиснула кулаки, не смея даже дышать. В этой девочки было нечто странное, нечто дикое и… поломанное. Она была отражением в старом разбитом зеркале, случайной полароидной фотографией, запечатлевшей горе и скорбь – такая же мимолетная и, одновременно с этим, запертая в одном моменте, обреченная переживать его вновь и вновь.

Фредерика, уже несколько секунд незаметно стоявшая в самом углу комнаты, наконец вошла в круг и села на обычный деревянный стул, оглядывая своих подопечных. На ее губах все еще была та самая жуткая полуулбка, теперь больше напоминавшая судорогу или нелепую маску. Врач поправила серебристый бейджик над нагрудным карманом и постучала ручкой по краю стола, призывая всех к вниманию. Тихие перешептывания постепенно стихли под требовательным взглядом женщины, а в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов, которые Нора до этого момента даже не замечала.

– Итак, девочки, мне кажется, пора начинать. Ребекки сегодня не будет – она сейчас находится на… процедуре. Как вы заметили, среди нас есть новенькая – Нора Бьорк. Сегодня мы все познакомимся, а каждый расскажет о себе то, что захочет. За один сеанс мы, скорее всего, не успеем, так что не волнуйтесь, продолжим наше знакомство завтра днем.

Она обвела взглядом всех присутствующих и остановилась на Норе, пребывавшей в крайне странном состоянии. Голова раскалывалась, мышцы зудели, а сердце выпрыгивало из груди. Женщина дышала часто, но насытиться никак не могла, казалось, что воздух не доходил до горящих легких. Все присутствующие медленно перевели на нее взгляд, словно Нора стала актером, в свете ослепительного прожектора отыгрывающего кульминационную сцену трагической смерти главной героини. В глазах девушек читалось равнодушие, а Нора впервые задалась вопросом.

Действительно ли она главный герой собственной жизни, своей истории?

7. Пушистые георгины

Истории, что Норе предстояло услышать, отчего-то пугали, хотя в комнату терапии она шла даже без капли интереса к чужим жизням.

Барбара вскользь оглядела внезапно помрачневших девушек и, прочистив горло, придвинула свой стул ближе к центру.

– Давайте я начну тогда, – произнесла она, складывая руки на груди.

– Отлично, – кивнула Фредерика. – Только честно и открыто. Как договаривались.

– Да без проблем, – фыркнула Барбара. – Я написала… – она вытащила из кармана смятый листок, – написала все, чтобы не забыть.

Она с сомнением вгляделась в текст, будто читала его впервые.

– Это было самое худшее лучшее лето за двадцать лет жизни. Я курила травку на крыше, теряла сознание в пьяном угаре. Они всегда говорили, живи одним днем, лови мгновение. Смеялся до слез, срывала георгины с чужой клумбы и дарила той странной девушке со шрамами на запястье. Она так любила кровавую мери и секс. Кажется, она была нимфоманкой. Жизнь горела. И я тоже горела. Все вокруг горит, когда ты под ангельской пылью. И пальцы всегда такие длинные-длинные, а ее лицо переливается. Перламутр. Небо высокое и далекое, а потом приближается стремительно. Я гладил звезды. Мысли хаотично метались, а боли я не чувствовала, да и не знала, о чем положено думать, когда умираешь. Я вспоминала георгины, чужие улыбки, такие тягучие, размазанные. Вспоминала порванные конспекты, жирные пятна на клавиатуре и энергетик, пролитый на кровать. За все время я так и не поняла, в чем смысл, поэтому легче было думать, что его и нет вовсе. Так все проще становится, длиннее. Ветки в красном свете огней клуба походили на сеть сухожилий. На небе расцветают созвездия маков и еще каких-то цветов, я в них не разбираюсь. Я даже не уверена, что те чертовы цветы были георгинами, просто название красивое… Знаете, георгины. Воздух колючий, а грудь разрывает, будто я всего лишь кокон, будто теперь я готова отрастить крылья и улететь далеко. Я улыбаюсь пушистым звездам и жду не дождусь, пока смогу коснуться их, ведь они так зовут. Они зовут меня давно, иногда чужими именами, но я знаю, что нужна им. И голос у них такой тонкий и протяжный, словно сирена.

Все молча слушали, ожидая продолжение сумбурного и угловатого рассказа, однако его не было. Барбара смяла бумажку и убрала ее в карман, уже желая вернуться в круг и расслабиться. Она силилась скрыть неловкость за пренебрежительным взглядом, но Нора уловила мимолетный след страха в глазах девушки.

– Погоди, – прервала ее Фредерика. – Ты написала рассказ о значимом событии своей жизни, обходя самые важные моменты. Тебе легче представить его в красивых, но пустых словах. Ты попыталась дать нам фантик, обертку.

– Я записала то, как я это чувствовала, – огрызнулась Барбара. – Таков был уговор. Я его выполнила.

– Нет.

– И что вы еще хотите от меня услышать? – хмыкнула она, скрывая обиду.

– Правду, – прошептала Элли.

Она была похожа на маленькую птичку, испуганно, но крайне заинтересованно поглядывающего на временно безвредного хищника.

– Давай начнем с самого простого: о чем ты написала? – мягко уточнила доктор. – Ты использовала много эвфемизмов и метафор как ширму, открой ее для нас, пожалуйста.

– О чем я писала? О дне своей смерти. И о своем дне рождения, – пробормотала Барбара. – Вот так паршиво иногда случается.

– Что конкретно произошло?

– Да боже… Не хочу я про это говорить. И не буду. Я этим не горжусь, – тут же огрызнулась Барбара, будто предвосхищая возможные нападки или взгляды осуждения.

– Тебе не надо от нас защищаться, – покачала головой Фредерика. – Просто ответь честно, тебе самой станет намного легче.

– Ты сама все прекрасно знаешь. Хочешь, чтобы я признала? Окей. Я обосралась. Обосралась настолько, что сколько штаны не стирай, вонь не уйдет. Вот и все.

– Тише, – примирительно подняла руку доктор. – В тебе сейчас говорят твои эмоции. Ты смещаешь гнев на нас, но куда он должен быть направлен? Что так гложет тебя?

– Дохрена чего, – пробормотала Барбара, скрещивая руки на груди.

Издалека Норе показалось, что у нее на глазах навернулись слезы.

– Расскажи.

– Да пусть молчит, – неожиданно вступилась Лета. – Видишь, не хочет, ершится. Бог с ней. Он любит юродивых.

Внезапно на лице Барбары промелькнула улыбка, словно ворчание старушки вернули ей былую уверенность.

– Ага. Бог очень любит таких уродок, как я. Уже успела заценить его любовь. Я употребляла, – быстро сказала она, боясь передумать. – И в какой-то момент не рассчитала свои силы. Так бывает. Был мой день рождения, мы тусовались в клубе, а проснулась уже в реанимации. Успели откачать. Конец истории.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

Барбара закусила губу, нервно сдирая с нее корку сухой кожи. Она пыталась сохранить уверенность и воинственность во взгляде, однако это давалось ей с неимоверным трудом, а после вопроса Фредерики стена безразличной насмешливости, кропотливо выстраиваемая девушкой, дала трещину, появился фатальный изъян.

– Да что-что? Мне было страшно. Когда я поняла, что могла не проснуться, это было ужасно, такое сложно объяснить. Если бы я могла это изменить, я бы изменила, не сомневайтесь. Но жизнь такая штука, что переписать никак не выходит, как ни старайся. Это останется навсегда со мной – это и есть главное наказание. Во сне я до сих пор слышу крики и сирену, снова возвращаюсь в этот клуб. Я больше не хочу этого, но сон один и тот же – все повторяется вновь и вновь. Я застряла в этой петле. И… – Барбара склонила голову, будто неистово заинтересовалась фактурой пола или потертостью на своих берцах. – Иногда мне снится, как мама плачет надо мной. Она не заслужила этого. Она не заслужила покупать мне место на кладбище, думая, что сделала не так. Она не заслужила приезжать в больницу и молиться в коридоре, чтобы врачи меня снова вытащили. Я понимаю это, но раньше остановиться не могла.

– Бедная девочка, – еле слышно прошептала Лета. – Глупая, глупая, но такая несчастная… – бормотала старушка, качая головой.

– Не бедная, – огрызнулась Барбара.

– Бог посылает испытания тем, кто может их выдержать. Он считает тебя сильным воином.

– Стоит запомнить, что со стратегией у него не очень.

Нора удивленно повернулась к соседке и заметила пелену слез на ее глазах. Лета, казалось, не питала особой симпатии к Барбаре, однако этот рассказ и ее не смог оставить равнодушной. Мягкосердечная старушка украдкой потирала распухшие веки и печально качала головой, неотрывно смотря на девушку.

– О чем ты жалеешь больше всего? – сдавленно спросила Элли, завороженно слушая Барбару, словно та делилась великим таинством.

Девушка проигнорировала несколько осуждающих взглядов в свою сторону и заинтересованно подалась вперед.

– Что ты спросила? Повтори.

– Я спросила, о чем ты жалеешь, – невозмутимо произнесла она.

– Жалею? Да много о чем. Жалею, что не могу дать тебе по лицу. Жалею, что кто-то вызвал скорою и не дал мне подохнуть в тот день. Жалею, что соврала только что, потому что мне ужасно страшно умирать. Жалею, что ввязалась в эту историю с клиникой. И… Жалею, что дала попробовать своему другу, Брайану. Брайан… Он хотел бросить учебу и поехать волонтером на острова, чтобы спасать черепах и каждый день серфить в океане. Нашел эту лабуду в интернете и всем на уши присел с этой идеей. Он любил играть на гитаре идиотские песни на трех аккордах по несколько раз за одну вечеринку. Бесил всех ужасно, но… Он был хорошим, правда. Не знаю, зачем вам такие подробности, просто по-свински делиться этой историей так, будто смерть лишила его даже права на имя. Он этого не заслуживает. Его мать тоже не заслуживала хоронить сына. А я заслуживала видеть это. Потому что это моя вина, что он не выбрался. Я толкнула его в пропасть. Я живу с этим, делюсь этой чертовой историей на дурацком бесполезном сеансе терапии, а он в шести футах под землей кормит червей. Понятное дело, что рано или поздно мы все вернемся туда, откуда начали – в пустоту, но я бы не хотела становиться удобрением раньше времени. Не хотел и он. Так бывает, дерьмо случается, случается чаще, чем хотелось бы.

– Он умер от передозировки? – глухо уточнила Фредерика.

– Нет. Он покончил с собой. Я не верю, что он сделал это в трезвом уме, потому что он любил жизнь, любил ее больше всех, кого я знала. Его нашли в апартаментах, в ванной, когда вода с кровью залила соседей снизу. Они хотели предъявить ему претензию за испорченный комп и поднялись на этаж. Дверь была открыта. Я была в его экстренных контактах, приезжала опознавать тело в морг. Он не был похож на себя, совсем. Я надеюсь, что он решил бросить все, подкинуть полиции вместо себя двойника и смотать из этого проклятого города куда-нибудь к океану, как он всегда и хотел. Это было бы очень в стиле Брайана. Может быть, этот засранец сейчас надраивает панцири черепахам и смеется над всеми нами…

Барбара резко отвернулась, чтобы никто не заметил внезапно набежавших слез, однако они уже звенели в ее голосе. Это была исповедь, освобождение от оков, которые, увы, отпускать пленницу никак не хотели. Рассказ принес облегчение на несколько мгновений, но тяжесть накативших воспоминаний тут же непосильным грузом рухнула на плечи.

Нора тяжело сглотнула и с жалостью посмотрела на девушку.

Ей стоило признать, что первое впечатление иногда бывает обманчивым.

8. Трофей

Обманчивым было не только поведение Барбары, но и ее злость по отношению к другим девушкам. Элли порывисто встала со своего кресла и обняла ее, а та лишь уткнулась влажным носом в хрупкое плечо, неловко сжимая ладони в кулаки.

– Все будет хорошо, – прошептала Элли, гладя девушку по волосам. – Обязательно будет, ну? Не расстраивайся так.

Барбара отпрянула, словно получила пощечину, стиснула зубы и резко отодвинула кресло обратно в круг. Казалось, что она вновь вернулась в свой привычный образ. Лета, до этого плотно сжимавшая плед, обернутый вокруг ее плеч, медленно похлопала. Слабые аплодисменты прокатились по маленькой комнатке, однако одна девушка – Кэрри – даже не пошевелилась. Она смотрела в пол, подтянув колени к груди, словно ее тело налилось свинцом.

– Кто хочет продолжить? – с напускным энтузиазмом спросила Фредерика, растягивая тонкие губы в подобии улыбки.

– Давайте я, – звонко произнесла Элли. – Моя история не такая печальная. Совсем не такая. Извини, – она поджала губы и взглянула в сторону Барбары.

– Будем делать вид, что тебе жаль? – хмуро спросила та.

В ее взгляде читалась снисходительность, словно в глубине души она осознавала, что Элли своими шаблонными фразами скрывала собственную растерянность, не желая обидеть или обесценить проблемы Барбары. Элли, похоже не сталкивалась с проблемами подобного масштаба, а винить ее за слишком хорошую жизнь было бы глупо и несправедливо, однако все равно в глазах Барбары всего на секунду промелькнула зависть.

– Не знаю… – растерянно произнесла Элли, нервно сминая пальцами подол платья. – У тебя просто лицо такое было, что я не могла не извиниться, понимаешь? Я не хотела тебя чем-то оскорбить, не хотела больно сделать, правда… – она опустила глаза в пол.

– Да ладно, – натужно рассмеялась Барбара. – Ты? Мне? Больно? Не смеши меня. Все нормально, так что давай, рассказывай что ты там хотела.

Элли с трудом подвинула кресло и села, гордо выпрямив спину. На губах сверкнула дежурная улыбка, так и не коснувшаяся глаз, утонувших в тягучей печали то ли от произошедшего, то ли от истории Барбары, тоскливый флер которой накрыл всех присутствующих.

– Меня зовут Элли, я домохозяйка. У меня есть любимый парень, с которым когда-нибудь мы построим крепкую семью, переедем в Пасифик-Хайтс{?}[элитный район Сан-Франциско с домами в стиле викторианской эпохи] и заведем собаку. Пуделя. Может, двух. Они будут коричневые, кучерявые, а я буду водить их на груминг и к кинологу. Девочку я обязательно назову Хлоей, а мальчика Финном. По выходным мы будем выбираться в загородные клубы, гулять, устраивать пикники и играться.

– Пасифик-Хайтс? Может сразу в Букингем въедете со своими собаками? – спросила Барбара, шмыгая носом.

Норе показалось, что ее колкие вопросы – лишь игра, в которую она втягивает всех вокруг, или маска, позволяющая спрятаться уязвимой Барбаре за толстой броней, что неизбежно покрывается паутиной трещин. Это защитная реакция, механизм выживания хрупкой натуры, попавшей в тяжелые обстоятельства.

– Это далеко от Сан-Франциско? – наивно спросила Элли.

– Барбара! – строго произнесла Фредерика. – Некрасиво.

– Нет, ты что, – язвительно бросила Барбара. – Совсем рядом, это же пригород. Пару часов – и вы в центре.

– В общем… Моя жизнь прекрасна, мне не на что жаловаться. Кроме финансовых отчетов, конечно. Это ужас. Вы знали, что с рекламы нужно платить налоги? И правильно считать их? Дело в том, что я веду свой блог. Ничего особенного, лайфстайл, моя рутина. Многим нравится. У меня даже есть кулинарная рубрика, видео-рецепт шарлотки с мягким творогом набрал почти шесть миллионов просмотров! Ладно, наверное, мне не об этом надо говорить, – Элли выдохнула, поборов секундную досаду. – Это не так важно. Я планирую начать продавать фирменные формы для выпечки и всякие штуки для кухни под своим брендом. Как закончу с организацией и договорами, обязательно найму финансового консультанта, чтобы в жизни не прикасаться ни к каким отчетам. Вообще, моя жизнь – это то, о чем я всегда мечтала. У меня нет проблем, поэтому я даже не знаю, что должна сейчас вам рассказывать, – она улыбнулась, смотря в пол, словно стыдясь этого, однако тут же ее лицо озарила важная мысль. – А, чуть не забыла! Еще я увлекаюсь созданием декораций из подручных материалов и немного занимаюсь дизайном. У меня достаточно много подруг, с ними мы устраиваем мини-девичники, иногда вместе планируем отпуска. Это, наверное, все.

Этот рассказ казался неполным и странным, будто совершенно не вписывался в общую атмосферу. В целом, Элли явно не принадлежала этому месту. Ей впору устраивать званые ужины дома, ходить на прогулки после йоги и вернуться на машине времени в пятидесятые, где она была бы счастливее всего. Именно такие мысли невольно пришли в голову Норы после всей куцей истории, явно лишенной каких-то подробностей. Она не раз сталкивалась с тем, что за дверьми самого большого дома с самой счастливой семьей таятся ужасающие секреты. Быть может, их скрывала и Элли за своим заливистым смехом и лощеным образом?

– И что тебя мучает? – прищурилась Фредерика.

– Жуткая бессонница. Она меня выматывает, я становлюсь такой рассеянной и невнимательной, ничего больше не могу делать также хорошо, как раньше. Я могу не спать по несколько дней, а потом просто отключиться на диване. Парень приходит с работы, а я ничего не успеваю приготовить, даже пару раз забывала вытаскивать продукты из морозильной камеры, приходилось наскоро феном отогревать. Конечно, после такого любимый злится, естественно, мне и самой обидно от этого. Ему приходится ехать в ресторан, а я остаюсь заканчивать со своими обязанностями. Иногда он возвращается поздно, а у меня уже не остается сил его дожидаться, просто в сон проваливаюсь. Мне кажется, я разрушаю наши отношения…

– Он едет в ресторан без тебя? – не выдержала Нора.

– Да. Он же голодный, весь день зарабатывал, утомился, а дома его встречаю я… Уставшая и нервная. Его можно понять. Мужчинам порой необходимо уединение и отдых. Если он хочет расслабляться таким образом – кто я такая, чтобы ему мешать. Он делает для меня все, что может, несправедливо не прикладывать достаточных усилий.

Нора поджала губы. Похоже, ее отношения с Мальте были куда лучше, чем она думала. Нахмурившись, женщина подняла телефон, однако на экране высветились лишь уведомления от банка, рекламные сообщения и пара напоминаний из календаря. Ни слова от ее мужа. Не выдержав, Нора открыла диалог и послала вопросительный знак.

– Мисс Бьорк! – позвала ее Фредерика. – На групповой терапии запрещено пользоваться телефонами, у вас будет время на это позже. Проявите уважение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.