# Текст из преисподней

Илья Сова

Бегство от творческого кризиса обернулось кошмаром. Когда вдохновение покинуло писателя Александра Леннокса, он снимает старый дом в глуши, надеясь, что тишина вернет ему дар слова, но она оказалась обманчивой. Чердак гудит по ночам, а за окном в лесу мерцает необъяснимый огонёк. На пыльном чердаке он случайно находит реликвию – старую печатную машинку. Решив вернуться к истокам, Александр садится за работу, но машинка словно оживает под его пальцами, меняя полностью его авторский стиль и жанр произведения. Из под клавишей начинает литься жестокий и первобытный ужас. Александр больше не автор. Он становится пассивным свидетелем того, как страницы книги, которую пишет неведомая сила, оживают в реальности. Сможет ли он разорвать связь с машинкой, пока написанное ею не стало последней главой его жизни?

## Пролог

Небо было сплошным, грязно-серым одеялом, наброшенным на город и придавившим его к земле. Оно не просто было серым, оно было враждебным, живым существом, источающим мелкую, назойливую дрянь, что даже язык не поворачивается назвать дождём. Это была мокрая пыль, взвесь ледяной воды и городской грязи, которую порывистый, свистящий ветер гнал по улицам, заставляя её проникать под воротники, за манжеты, впитываться в одежду до нитки. Он не шёл, он именно что висел в воздухе, этот мерзкий промозглый туман, превращая всё вокруг в размытое, аморфное пятно. Тротуары блестели маслянистым, скользким блеском, лужи у обочин были полны взбаламученного песка и окурков, а редкие прохожие, сгорбившись, бежали по своим делам, уворачиваясь от шквалов ветра, рвавших зонты из рук.

Сквозь эту хмарь, не обращая внимания на разгулявшуюся стихию, уверенно, почти машинально двигалась фигура мужчины. Его длинное пальто чёрного цвета развевалось на ветру, но походка его от этого не становилась менее твёрдой. Он не бежал, и не суетился. Он шёл с холодной, почти зловещей целеустремлённостью человека, который знает, куда и зачем направляется. В руке тлела сигарета, и короткие, резкие затяжки заставляли её кончик яростно краснеть, борясь с сыростью, словно маленький рукотворный огонёк, бросивший вызов всему небу.

Он подошёл к зданию из серого камня, с тускло горящей над входом лампой, освещавшей табличку «Полицейский участок». У входа он замедлил шаг. Сделав несколько последних, глубоких затяжек, он вынул сигарету изо рта, посмотрел на неё с каким-то отстранённым любопытством и бросил на крыльцо, потом с силой вдавил её подошвой ботинка в мокрую плитку, будто хоронил что-то. Жест был полон презрительного пренебрежения к этому месту. Раздался тихий, шипящий звук, и огонёк погас, побеждённый влагой.

Толкнув тяжёлую дверь, он шагнул внутрь, выпуская из лёгких густые клубы с сизого дыма, которые тут же повисли в прохладном воздухе приёмной. Его тяжёлые, массивные ботинки гулко отдавались по кафельному полу, нарушая казённую, давящую тишину учреждения. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к фигуре дежурного офицера, сидевшего за бронированным стеклом.

Дежурный поднял на него глаза, оценивающе скользнув взглядом по мокрому пальто и небритым щекам вошедшего.

– Вам кого? – голос его был глухим, отрепетированным, прошедшим сквозь мелкие отверстия в стекле.

Мужчина остановился прямо перед окошком, положил ладони на стойку, оставляя мокрые следы.

– Кто у вас здесь старший? Пропустите к нему.

– А по какому вопросу? У него приёмные часы по средам, записывайтесь, – отрезал дежурный, уже собираясь опустить взгляд в бумаги.

Но мужчина не двинулся с места.

– Скажите, что у меня есть информация касательно ограбления ювелирного на прошлой неделе.

Дежурный сурово нахмурил густые брови, его пальцы постучали по столешнице.

– Дело закрыто. Преступник задержан.

И тут мужчина неприятно оскалился. Это была не улыбка, а обнажение зубов, жёсткий, ехидный оскал, от которого по спине дежурного пробежал холодок.

– Закрыто? – он тихо, с наслаждением рассмеялся, – Посадили какого-то мелкого жука, отчитались перед начальством и спите спокойно? Милый мой, вы сидите не в том зоопарке. Вы посадили не того. И я пришёл вам это доказать.

В голосе его звучала такая уверенная, ядовитая убеждённость, что дежурный невольно откинулся на спинку стула. Он старался не показывать страх, выпрямил спину, сделал вид, что поправляет рукав формы, но пальцы его слегка дрожали. Молча, не сводя с гостя настороженного взгляда, он снял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер.

– Простите за беспокойство, тут к вам человек. Насчёт дела из ювелирного. Утверждает, что мы ошиблись с задержанным, – он помолчал, слушая в трубку, затем кивнул, – Так точно.

Он положил трубку и безэмоционально, жестом указал вглубь коридора.

– Налево. По коридору, последняя дверь направо. Вас ждут.

Мужчина кивнул, развернулся и зашагал в указанном направлении. Его шаги стали нервными, порывистыми. Он словно сокращал дистанцию до кабинета, преодолевая последний рубеж. Каждая клетка его тела была напряжена, сжата в пружину.

Но едва он переступил порог кабинета, произошла поразительная метаморфоза. Вся нервная энергия куда-то испарилась, осанка его выпрямилась с развязной, почти вальяжной небрежностью. Он не вошёл, а нагло ввалился в комнату, окинул быстрым, оценивающим взглядом уставленный бумагами стол, стулья, забитые полки вдоль стен и сидящего за столом мужчину в форме. И, не дожидаясь приглашения, прошёл к свободному стулу. Тяжело опустился на него, а затем, с вызывающей медлительностью, забросил ноги в мокрых ботинках на полированную столешницу, развалившись на спинке, как у себя дома.

Мужчина в форме отреагировал мгновенно. Его реакция была резкой, как удар хлыста. Он одним движением вскочил и с силой, от которой затрещала ножка стула, скинул непрошеные ноги со своего стола.

– Вы что себе позволяете?! – его голос взлетел на октаву, глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит от смеси ярости и изумления, – У вас настолько важные сведения, что вы позволяете себе такое хамское поведение в моём кабинете?

Мужчина в ответ лишь заливисто, злостно рассмеялся. Звук был неприятным, металлическим.

– Тише, тише,– прошипел он, и его оскал снова обнажил зубы, – Успокой нервишки. Что ты мне сделаешь? Твоя мнительная власть меня не пугает.

– Кто вы такой? – проскрежетал мужчина в форме, сжимая кулаки. Его грудь тяжело вздымалась.

– Смотрел фильм такой, «Я знаю, что вы сделали прошлым летом?» – мужчина склонил голову набок, наслаждаясь моментом. Его ухмылка была мало похожа на человеческую улыбку, – Ну так вот. Я – то самое «я знаю».

– Что за цирк вы устроили в полицейском участке? – напористо наклонился мужчина в форме к собеседнику.

– Сядь на место! – закричал тот в ответ, ударяя ладонью по столу, – Сядь, я сказал! И веди себя чуть повежливее. А то ведь все твои коллеги, вся эта благородная публика, – он обвёл рукой кабинет, – Очень быстро узнают о твоих грязных делишках несколько лет назад в Альбукерке. Помнишь? Или напомнить?

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Вся кровь отхлынула от лица. Он не произнёс ни звука, но его тело обмякло, будто из него вынули стержень. Он тяжело, почти обречённо опустился на свой стул. Теперь в его лице читался настоящий, животный ужас, смешанный с паническим страхом. Он смотрел на посетителя широко раскрытыми глазами.

– Вижу помнишь. Как быстро ты слетишь со своего тёплого поста? – продолжил мужчина, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.

– Что тебе нужно? – также тихо, почти шёпотом, выдохнул мужчина в форме, бессильно опуская глаза на стол.

– О-о-о, – с напущенной радостью протянул мужчина, – Я много чего хочу. Очень много. Но всему своё время. А для начала…

Он медленно, с театральной паузой, засунул руку в карман пальто и вытащил маленькую, бархатную коробочку, тёмно-синюю, почти чёрную. Небрежным движением он положил её на стол и кончиками пальцев толкнул в сторону собеседника. Коробочка, поскрипывая, проехала по гладкой поверхности и остановилась прямо перед руками мужчины в форме.

Тот медленно, словно боясь, что она взорвётся, взял её. Пальцы его заметно дрожали. Он щёлкнул крошечной застёжкой, и крышка отскочила. Внутри, на белом атласе, лежала изящная серебряная подвеска в виде птицы с расправленными крыльями. Она блеснула в тусклом свете лампы. Мужчина в форме молча уставился на неё, ничего не понимая. Потом его испуганный, полный недоумения взгляд медленно пополз вверх, на лицо мужчины напротив.

Тот сидел всё в той же развязной позе, но теперь его улыбка была совсем иной – хищной, полной ожидания.

– А это, мой друг, – тихо произнёс он, – Твоё первое задание.


## Глава 1

Дверь старого «Вольво» захлопнулась с глухим стуком, слишком громким в абсолютной тишине. Александр Леннокс замер, слушая, как эхо этого звука растворяется в сосновом воздухе. Ничего: ни шелеста листвы, ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Только абсолютная тишина. Густая, тяжелая, как вата, забившая уши после взрыва. Эта тишина заполонила пространство, словно глухой купол, до звона в ушах.

Мужчина обвёл взглядом дом. Этот дом его пристанище на пару месяцев. «Тихое убежище», как гласила брошюра. Одноэтажный сруб из тёмного, почти чёрного дерева, с широким крыльцом и огромными окнами, смотрящими в стену векового леса. Лес подступал вплотную, как зелёная, угрюмая стена. Дом казался вросшим в землю, частью этого хвойного безмолвного места. Идеально. Именно то, что он искал. Бегство.

Бегство от обложек глянцевых журналов с его лицом под заголовком «Новый король космической антиутопии» или от цифр продаж его первой книги «Звездная пыль», которые кружили голову и одновременно душили, или, возможно, от туповатого взгляда назойливой агентши Клариссы: «Александр, дорогой, читатели жаждут продолжения! Вселенная ждет твоего слова!»? А может дело в выгорании… В этой зияющей чёрной дыре, которая открылась у него в груди, когда он сел за чистый лист и понял, что там пусто. Ни звёзд, ни кораблей, ни героических капитанов, бороздящих просторы туманности Андромеды. Только белый шум паники.

Александр сглотнул острый ком в горле. Паническая атака подкралась вчера, в переполненном кафе, когда он пытался набросать сцену переговоров с инопланетной расой. Внезапный холодный пот, дрожь в руках, тахикардия, словно сердце пыталось выпрыгнуть из груди, и ощущение, что вот-вот – сейчас – он умрёт. Или сойдёт с ума. Или и то, и другое сразу. Он сбежал, едва не опрокинув стул. В след ему оборачивались ошарашенные посетители. Александр почти слышал в спину их слова: «Псих. Ненормальный. Сумасшедший». С тех пор страх висел тенью, и тишина «Тихого убежища» казалась единственным противоядием.

Он втащил чемоданы на крыльцо. Скрип половиц под ногами прозвучал как выстрел. Ключ, старый и тяжёлый, частично ржавый, повернулся в замке с громким щелчком. Внутри пахло пылью, старым деревом и сыростью. С порога в лицо ударил холодный поток воздуха, хотя на улице был тёплый летний день.

Гостиная была просторной и аскетичной. Диван, кресло у камина, массивный деревянный стол у окна – идеальное место для письма. Стол смотрел прямо в лес. Зелёный мрак подступал к самым стёклам. Александр подошёл к окну. Сосны стояли стеной. Не просто деревья, а древние, молчаливые стражи, сомкнувшие ряды так плотно, что их стволы сливались в сплошную тёмно-зелёную броню. Свет сюда пробивался с трудом, редкими, косыми лучами. Полог из переплетённых ветвей и вечнозелёных игл был непроницаемым одеялом, поглощавшим солнце. Казалось, сама жизнь обошла это место стороной. Мужчина попытался представить себя здесь, как утром он пьёт обжигающий кофе из большой фарфоровой чашки, а днём – работа над новым шедевром, вечером – прогулка по этому безмолвному лесу. Его пальцы непроизвольно сжались.

– Нужно просто начать, – прошептал Александр сам себе. Голос прозвучал чужим, потерянным в пустоте комнаты. Он открыл ноутбук. Экран загорелся, ослепительно белым в полумраке. Курсор мигал на чистой странице. «Глава 1». Внутри закипала знакомая волна: учащённое сердцебиение, лёгкая тошнота, ощущение нереальности происходящего.

«Не сейчас. Только не сейчас», – запульсировало в мыслях.

Александр глубоко вдохнул, как учил психотерапевт. Раз. Два. Три. Четыре. Держать. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Лёгкая дрожь в руках стихла, сердце успокоилось, но пустота внутри осталась. Космос, который когда-то жил в его голове ярким, шумным, наполненным жизнью и опасностью, теперь казался мёртвой, холодной пустыней, как эта комната и как этот лес за окном.

Он встал и подошёл к камину. Закинув несколько поленьев в топку, мужчина разжёг огонь. По рукам разлился приятный жар. Его взгляд зацепился на полке, где стояла одна единственная книга. Толстый, старый том в кожаном переплёте без названия. Александр открыл её и, пролистав, удивился, что страницы были чистыми. Ни одной буквы, ни пятнышка. Он отложил книгу, чувствуя лёгкое раздражение. Белая книга на белой странице ноутбука, как символично.

Вечер наступил быстро. Лес поглотил солнце, превратив окна в чёрные бездонные зеркала. Александр включил свет. Тусклую лампочку под потолком, которая отбрасывала длинные, дрожащие тени. Он разогрел привезённую с собой еду. Ел молча, прислушиваясь к тишине. Она была не просто отсутствием звука – она была безмолвной сущностью. Давила и звенела в ушах навязчивым, высоким тоном.

Затем устроившись на диване, Александр попытался почитать Эдгара Аллана По, но слова расплывались перед глазами. Беспокойство росло, и он чувствовал себя лабораторной крысой в идеально тихой камере, где каждый его звук: скрежет вилки, глоток воды, даже дыхание, казался кощунством, нарушением священного спокойствия.

Александр встал и начал ходить по комнате. Шаги гулко отдавались в пустоте. Он остановился у окна. Снаружи – абсолютная тьма. Ни огонька, ни луны, ни звезд. Как будто дом завис в космическом вакууме. Он прижал лоб к холодному стеклу. И вдруг – ему показалось, что в черноте леса мелькнул слабый, тусклый огонёк. Желтоватый, как свет старого фонаря. Мужчина несколько раз моргнул и вгляделся. Призрачный свет пропал, так же быстро, как вспыхнул, и осталась только угольная чернота.

– Наверное, блик от лампы с кухонного острова, – пробормотал он, отходя от окна, но резко нахлынувшая тревога не ушла. Мужчина обернулся на кухню, чтобы удостовериться, что лампа над гарнитуром была включена. Но тревога уже окончательно сжала горло холодными пальцами. Тогда Александр включил музыку на телефоне. Спокойную и расслабляющую, как учил психотерапевт, чтобы глушить навязчивые мысли. Звуки заполнили комнату, неестественно громкие, фальшивые на фоне всепоглощающей тишины, словно крик в храме. От возникшего дискомфорта, он тут же выключил, и стало ещё хуже. Тишина вернулась с удвоенной силой, теперь окрашенная эхом недавнего звука.

Обойдя несколько кругов комнату по периметру, он лёг на жёсткий диван, укрывшись лёгким пледом. Когда Александр выключил свет, темнота сомкнулась над ним, плотная и осязаемая. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в воображении образы своей вселенной: гигантский крейсер «Вайолет», рассекающий туманность, лицо капитана Джона, решительное и усталое… Но вместо звёздных просторов перед внутренним взором плыли лишь чёрные пятна, а лицо Джона искажалось маской немого ужаса.

– Ты больше не можешь писать, – шептал внутренний голос, – Ты опустошен. Выдохся. Тебя непременно ждёт провал. Все увидят, что ты – пустышка. Они будут тыкать пальцами тебе в лицо и смеяться.

– Нет! – закричал хриплым голосом Александр.

Мужчина вцепился в подушку. Сердце вновь забилось неровно. Он снова начал дыхательные упражнения, сосредоточившись на счете. Раз… Два… Три… Вдруг его слух, обостренный страхом и тишиной, уловил нечто. Не звук, а скорее вибрацию. Очень слабую, едва уловимую, идущую с потолка. Она напоминала глубокий, протяжный гул, но не звуковой, а скорее физический, ощущаемый костями. Как вибрация огромного, спящего зверя на крыше.

Александр замер, затаив дыхание. Вибрация длилась несколько секунд, потом стихла. Исчезла так же внезапно, как появилась. Осталась только тишина, теперь казавшаяся еще более зловещей после этого вторжения.

«Что это было? Старые трубы? Ветер на чердаке?», – в голове зажужжали доводы, словно рой пчёл. Ему срочно нужно было найти логическое объяснение этого шума, чтобы не провалится в паническую атаку.

Александр встал и направился в ванную. Ноги были ватными. Набирав несколько раз холодной воды в ладони, он плескал себе её в лицо. Из закапанного водой зеркала на него смотрело уставшее, измученное тревогой лицо. Влажные тёмно-русые волосы добавляли образу небрежности. Нахмуренные чёрные густые брови почти касались друг друга краями на переносице. В уголках впавших ореховых глазах залегли паутинообразные морщинки. Губы скривились в грустной усмешке.

Выйдя в гостиную, мужчина подошёл к окну, задёрнутому плотной тканью, и приоткрыл край. Тьма густая и непроглядная. И снова ему показалось, что в глубине, там, где днём мелькнул огонёк, что-то шевельнулось. Большое, тёмное, сливающееся с чернотой леса. Он резко задёрнул штору на место. Сердце заколотилось где-то в горле.

– Это нервы, – сказал он себе вслух, пытаясь звуком собственного голоса рассеять страх, – Усталость. Переезд. Паника. Просто паника.

Но слова повисли в воздухе пустыми и неубедительными. Он чувствовал себя не писателем, ищущим вдохновения, а незваным гостем. Нарушителем границы. Тишина здесь была не для медитации. Она была стражем и не хотела его присутствия здесь.

Он вернулся на диван, сел, обхватив голову руками. Ноутбук на столе мерцал в темноте тусклым индикатором. Чистая страница. «Глава 1». Это было не начало истории. Это была эпитафия. Эпитафия его таланту, его карьере, его рассудку, который, казалось, начал медленно, но верно расползаться по швам в этой неестественной, давящей тишине уединения. Вдохновение не пришло. Его место занял первобытный, необъяснимый страх перед этим домом, этим лесом, этой всепоглощающей, живой тишиной, неизвестным гулом с чердака и чем-то или кем-то, скрывающимся в лесу. Александр Леннокс сидел в темноте, слушая звон в своих ушах и жалкие попытки своего сердца биться ровно, и понимал, что бегство, возможно, было его самой большой ошибкой. «Тихое убежище» не давало покоя, а, наоборот, оно его поглощало.

Вдруг тишину небрежно разрезал грохот, раздавшийся на чердаке.

## Глава 2

После острого звука падающего предмета на чердаке, наступившая тишина ударила по барабанным перепонкам, но внутри Александра бушевал ад. Сердце колотилось, как пойманная птица в клетку, сжимая грудь стальными когтями. Воздух, густой и липкий, отказывался заполнять лёгкие. Он судорожно хватал ртом пустоту, пальцы сжимали покрывало, белея на костяшках. Звук был неожиданный и зловещий в ночной тишине загородного дома, который запустил знакомый, ненавистный механизм паники. Адреналин, холодный и едкий, разлился по венам. Мир сузился до точки: стук крови в висках, невозможность вдохнуть, ощущение неминуемой гибели.

«Блять! Нет! Нет! Нет! Просто дыши… Зря этот сраный мозгоправ не выписал мне таблетки. Я просто сдохну сейчас!»

Немного успокоившись после дыхательных упражнений, мужчина принялся анализировать ситуацию.

– Это был тяжёлый, глухой удар, словно что-то массивное рухнуло на пол, – размышлял вслух Александр.

Этот шум аж заставил задрожать пыль на балках потолка в гостиной.

– Нужно заставить себя встать и пойти проверить. Всему найдётся логическое объяснение, – бормотал он сквозь стиснутые зубы, но команда не доходила до мышц. Тело жило своей жизнью, дрожащей и парализованной страхом. Взгляд метнулся к буфету. На верхней полке, поймав слабый лунный свет сквозь неплотно зашторенное окно, тускло поблескивал графин с янтарной жидкостью.

Собрав всю волю в кулак, Александр оттолкнулся от дивана. Ноги были расслабленные, словно после анестезии, и его пошатывало. Два шага к буфету показались марш-броском через минное поле. Дрожащей рукой он схватил графин и, с трудом налил золотую жидкость в тяжёлый гранёный стакан почти до краев. Не разбавляя и не думая о вкусе, он опрокинул содержимое в глотку. Огонь тут же хлынул внутрь, обжигая пищевод, выжигая панику. Он закашлялся, слёзы выступили на глазах. Шумно поставив стакан, он опёрся руками на столешницу.

– О-ох, заебись! Закусить бы чем-то, – прошипел Александр, морщась от послевкусия виски.

В холодильнике на роль закуски нашлись ломтик бекона и апельсин. Не лучшее сочетание, но это первое, что попалось по руку.

Мужчина прислушался. Никаких новых звуков с чердака. Только собственное, всё ещё учащенное дыхание и далекий вой ветра в кронах сосен за окном.

«А шум вообще был? Или это ебучая паника?», – подумал он.

Эта невидимая гиена, снова подбросила дрова в костёр его фобий. Но грохот был слишком осязаемым и пыль с потолка. Он видел, как она осыпалась.

Александр чётко решил, что нельзя оставлять это так. Неведение – худший союзник страха. Он достал из кармана телефон. Яркий луч фонарика всколыхнул пылинки в воздухе, создав миниатюрную галактику. Этот луч был словно его мечом, его щитом в темноте. Направляя его на потолок, Александр искал вход на чердак. Старая пеньковая верёвка, свисавшая с крючка, показалась змеей в полумраке. Он взял её вспотевшей ладонью и дёрнул со всей силы. Скрип ржавых петель разрезал тишину, эхом отозвавшись в пустом доме. Лестница опустилась, раскрывая чёрный квадрат проема. Запах хлынул вниз волной. Вековой пыли, сухого дерева, вперемешку с чего-то затхлым, как страницы старых книг, забытых на съедение плесени. Мужчина медленно поднялся, подгибая голову во избежании удара. Каждая ступенька стонала под его весом. Чердак открылся перед ним, как огромная, забытая легенда. Луч фонарика, словно луч прожектора на сцене заброшенного театра, выхватывал фрагменты прошлого. Горы теней по углам казались живыми, готовыми шевельнуться. Пыль лежала толстым, войлочным ковром, поглощая звук его шагов. Паутина, как седые косы, свисала с тяжёлых балок перекрытия. Повсюду стояли деревянные ящики, нагромождённые друг на друга картонные коробки, в дальнем углу стоял сундук с оторванными петлями, а также сломанные стулья, закутанные в серые простыни неведомые предметы и аккуратно сложенные стопки пожелтевших газет. Воздух был густым и спёртым. Им трудно было дышать без приступов кашля.

Александр медленно поворачивался, сканируя пространство лучом. У дальней стены, под самым скатом крыши валялась коробка, явно упавшая с одной из наспех сколоченных полок. Старая и по углам уже стёртая до дыр. Она упала вниз крышкой, и содержимое частично вывалилось наружу. Луч скользнул по груде пожелтевших бумаг, обрывкам журнальных вырезок, а затем остановился. Из хаоса обломков и пыли торчал угловатый, тяжёлый предмет. Хромированные детали тускло блеснули в свете фонарика.

– Твою мать! Ахуеть! Глазам своим не верю. Это же печатная машина! – в полном изумление Александр упал на колени перед коробкой.

Это была пишущая старинная машинка с логотипом фирмы и золотистой надписью «Андервуд». Чёрный корпус был покрыт толстым слоем пыли и серыми разводами птичьего помета. Она лежала на боку, частью ещё в коробке, частью на полу, как выброшенный артефакт цивилизации.

«Видимо, это она и создала тот душераздирающий грохот, свалившись со своей полки», – мысленно объяснил сам себе Александр.

Посветив на стену, он обнаружил что саморез, держащий край полки, вылетел из сгнившей деревянной стены, и всё содержимое с полки обрушилось на пол. Облегчение, сладкое и расслабляющее, омыло Александра. Он почти рассмеялся, горько и нервно. По шее полоснул леденящий холод, натягивающих тело в тугую струну. Мужчина направил луч выше, ища источник этого сквозняка. Он заметил маленькое, круглое слуховое окно, вделанное в скат крыши. Стекла были мутными, почти непрозрачными от грязи. Одно из них было распахнуто настежь. Старая, кривая форточка болталась на одной петле, постукивая о раму от порывов ветра.

– Бля, вот откуда вибрация была. Вот я идиот трусливый, – рассмеялся Александр, – А полка отвалилась, потому что уже не могла держать весь этот груз на двух саморезах, вкрученных в трухлявую стену.

Александр с трудом поднялся по груде старых досок и дотянулся до окошка. Запахло свежестью, смешанной с пылью. Он с силой захлопнул капризную форточку и задвинул ржавый шпингалет. Теперь она держалась, а сквозняк прекратился. Уходя, Александр бросил взгляд на безмолвный чердак, на безобидную машинку в пыли. Никаких призраков. Никаких монстров. Только запустение и хрупкие следы прошлого.

Он спустился вниз, опустил лестницу и защёлкнул люк. Дом снова казался тихим. В гостиной он погасил основной свет, оставив только маленькую лампу у дивана. Виски сделал своё дело, и тело стало тяжёлым, мысли вязкими, острые углы страха сгладились. Он сонно потянулся, почувствовав накопившуюся усталость, тяжёлую, как свинец. Александр сбросил одежду, оставив только боксеры, и рухнул на диван. Глаза слипались, и последнее, что он видел перед тем, как погрузиться в пучину сна – это плотную ткань штор, скрывающую ночь.

Вдруг в этой темноте, прямо перед его закрытыми веками, мелькнул огонёк. Тусклый и желтоватый, словно свет фонарика сквозь матовое стекло. Мужчина недовольно поморщился и отвернулся на другой бок. Спустя минуту мягкий луч света скользнул в другой стороне комнаты.

«Что за хуйня?» – промелькнула запоздалая мысль сквозь сонный туман.

Огонёк замер прямо напротив окна.

Александр подскочил. Сердце, только недавно успокоившееся, снова рвануло в бешеный галоп. Адреналин, знакомый и ненавистный, ударил в виски.

С рывком, сбрасывая одеяло, он вскочил с кровати. Шаги были нервными, он чуть не упал, споткнувшись о ковёр. Рука вцепилась в тяжёлую портьеру. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется наружу. Он должен был увидеть и узнать, откуда этот свет.

С грохотом кольца сорвались по карнизу. Он распахнул шторы так резко, что стёкла задребезжали.

И застыл.

На тёмном фоне лесной стены, чётко вырисовываясь на фоне чуть более светлого неба, стоял силуэт. Невысокий, одетый во что-то длинное, тёмное, с капюшоном, натянутым глубоко на лицо. Лица не было видно, только чёрная бездна под капюшоном. Фигура стояла неподвижно, метрах в пяти от окна, на краю освещённого участка газона. В опущенной руке слабо горел, освещая низ фигуры, тот самый тусклый огонёк – маленький фонарик. И этот безликий капюшон смотрел прямо на него, стоящего в окне в одних трусах, с бешено колотящимся сердцем.

Время остановилось. Звуки исчезли. Остался только этот немой взгляд из-под капюшона и леденящий душу ужас.

Александр попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Он сделал попытку шагнуть назад, оторваться от этого гипнотического вида, но ноги не слушались. Фигура не двигалась. Она посто стояла и смотрела.

Щёлк!

Резкий, сухой звук, будто выключатель. Только не свет, а сама реальность.

Мужчина вздрогнул всем телом. Во рту был привкус пыли и перегара. Тело покрыто липкой, холодной испариной. Одежда та же, в которой он поднимался на чердак, мятая, прилипшая к спине. Он огляделся, дико вращая глазами. Утро. Серый, скупой свет пробивался сквозь шторы.

Он был в гостиной загородного дома, куда решил сбежать, чтобы насытиться вдохновением. Проснулся на диване, куда и лёг после ночных гуляний по чердаку. Кожа была мокрой от пота, от леденящего страха, который он только что ощущал так реально. Кошмар, рождённый стрессом, виски и чердачной пылью.

Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая холодную влагу. Грудная клетка болела, как после долгого бега. Сердце всё ещё колотилось, но уже медленнее и не так сбивчиво. Он уставился на шторы. На те самые шторы, которые в кошмаре он распахнул с такой силой. Они висели ровно, нетронуто. За ними был только обычный утренний свет, а не бездна с безликим стражем.

Александр тяжело откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

– Просто сон, – прошептал он хрипло, —Всего лишь сон.

Но холодный пот, липнувший к телу, и ледяная дрожь, пронизывавшая кости, говорили о другом. Говорили о том, что граница между чердачной пылью и кошмаром, между реальным шумом и игрой подсознания, была тоньше, чем ему казалось. И тень в капюшоне, казалось, всё ещё витала где-то на краю зрения, в самой гуще утренних теней.

## Глава 3

Утренний свет, серый и нерешительный, пробивался сквозь задёрнутые шторы, выхватывая из полумрака гостиной знакомые очертания: спинку дивана, где он проснулся мокрым от холодного пота, пустой стакан с остатками вчерашнего виски, мёртвый экран ноутбука. Александр сидел, уставившись в свои дрожащие руки. Тень капюшона всё ещё висела в углу сознания, липкая, как паутина. Он поднялся. Мышцы ныли, голова гудела тяжёлым похмельным звоном, смешанным с остатками ночного ужаса. Шаркая ногами по полу, мужчина побрёл в ванную. У него было единственное желание – смыть с себя отпечатки ночи. Смыть пот, смыть запах страха и виски, смыть липкое ощущение того кошмара, которое не отпускало, даже когда он открыл глаза на реальный, пусть и хмурый, рассвет. Вода хлынула горячими иглами. Александр прислонился лбом к холодной кафельной плитке, позволяя потокам бить по затылку, плечам и спине. Пар заполнял кабину, становился густым и белым. Он закрыл глаза, и сквозь шум воды в голове снова всплыл силуэт. Чёрный, безликий, с фонариком в руке. Он резко открыл глаза и начал втирать шампунь в волосы с такой силой, что кожа головы заныла. Холодок страшных воспоминаний скользнул по спине. Вода смывала грязь, но не смывала память. Он вышел из душа, завернувшись в жёсткое полотенце, и направился к кухонному гарнитуру. На кухне сварил крепкий кофе, чёрный, без сахара. Горький, как его нынешнее состояние. Александр вышел с чашкой на крыльцо. Утро было прохладным и влажным. Воздух пах хвоей, сырой землёй и обещанием дождя. Лес, начинавшийся прямо за покосившимся забором, стоял стеной из тёмной зелени. Такой непроницаемый и молчаливый. Мужчина присел на скрипучую ступеньку, втягивая аромат кофе. Лес показался ему не дружелюбным, а наблюдающим. Каждая тень между стволами настораживала. Он допил кофе до гущи, ощущая, как кофеин начинает растапливать лёд в жилах. Пустота в холодильнике и подступающее чувство голода заставили его действовать. «Вольво» взревел неохотно, кашлянув сизым дымом. Дорога в ближайший городок петляла среди лесов и полей. Александр включил радио. Заиграла какая-то поп-музыка, её звук лишь раздражал. И он тут же выключил. Тишина в салоне была гулкой, заполненной только шумом мотора и его собственными тревожными мыслями. До ближайшего города было около двухсот километров. К счастью, спустя пол часа пути ему попалась заправка с небольшим супермаркетом. А рядом с ним стояла невзрачная закусочная с неоновой вывеской «У Глории». Супермаркет оказался унылым коробком на окраине. Александр механически наполнил тележку необходимым минимумом: яйца, хлеб, паста, томатный соус в банке, замороженные овощи, сок, несколько пачек чипсов. И кофе. Много кофе. В тележку следом отправился ящик пива и бутылка скотча. Взгляд Александра упал на стойку с сигаретами. Он бросил курить года три назад. Но сегодня он купил пачку «Мальборо» без раздумий. Нервы требовали хоть какого-то ритуала. Хоть иллюзии контроля. На кассе желудок предательски заурчал. Запах жареного лука и мяса коснулся обонятельных рецепторов через открытое окно. Пойдя на поводу своих потребностей, Александр заглянул в соседнюю закусочную. Закусочная была полупустой: пара местных старичков у стойки, семейство с ребёнком в углу. Мужчина сел у окна, выходящего на парковку. Обстановка была простой, но чистой. Клетчатые скатерти, пластмассовые цветы в вазочках и меню под толстым стеклом. – Добро пожаловать в «У Глории». Что будете? – голос был неожиданно лёгким и мелодичным. Он поднял глаза. Над ним стояла официантка. Невысокая, стройная, в простом чёрном фартуке поверх джинсов и белой футболки. Светлые, пшеничного цвета волосы были собраны в небрежный хвост, выбивавшийся тонкими прядями на лоб и щёки. Но больше всего Александра поразили её глаза. Один очень светлый, голубой, как горное озеро в ясный день, а другой янтарно-коричневый, цвета виски. В них было что-то одновременно открытое, и в тоже время отстранённое. Лёгкие веснушки рассыпались по переносице. На шее тонкая цепочка с маленькой серебряной подвеской в виде сердца. – А? – Александр растерялся, продолжая нагло пялиться на девушку. Он смущённо ткнул пальцем в меню, – Пожалуй, блинчики с ветчиной и сыром. И кофе. Чёрный, без сиропа и без сахара. – С молоком? – уточнила она – Д-да, – Александр сразу пожалел о своём ответе. Он ненавидел кофе с молоком, но почему-то согласился с официанткой. – Хорошо, минут через пятнадцать принесу ваш заказ, – сказала она, делая пометку в блокноте, – Я Анна. А вы здесь новенький? Просто в округе все лица знаю. – Александр. Да, снимаю дом за поворотом на двадцатом километре. Я писатель, – добавил он, не без внутренней иронии. «Ага, блять. Писатель, который не пишет.» – О! Да у нас тут знаменитость! – Анна подмигнула, и в этом жесте не было лести, лишь добродушное подтрунивание, – Знаю этот дом. Не поверите, раньше там жил тоже писатель. После его смерти, дом очень долго пустовал. Дом такой…эээ атмосферный. Надеюсь, привидения не беспокоят? Она сказала это шутливо, но в её глазах на мгновение мелькнуло неуловимое предостережение. – Пока только сквозняки на чердаке, – ответил Александр, стараясь звучать небрежно, но внутри что-то ёкнуло. – Старая постройка. Этому дому нужен хороший плотник, – кивнула Анна. Она повернулась, чтобы унести заказ, и Александр заметил тонкий серебристый шрам на её левой руке, чуть выше запястья , как от ожога или пореза. Потом она скрылась за стойкой, оставив его размышлять о её разноцветных глазах, шраме и странной ремарке про «атмосферный» дом. Блинчики были горячими и сытными, кофе крепким, и с ненавистным Александром молоком. Наблюдая за Анной, которая ловко управлялась со столиками, он почувствовал лёгкое, почти забытое чувство. Что-то вроде интереса, отвлечения от собственной чёрной трясины. Когда она принесла счёт, он расплатился и оставил щедрые чаевые. – Спасибо, Александр. Заглядывайте ещё. Будьте осторожны – дорога после дождя очень скользкая, – сказала она на прощание, и снова в её взгляде было что-то большее, чем просто вежливость. Он загрузил пакеты в автомобиль. Пока ехал обратно, небо окончательно затянуло свинцовыми тучами. Первые тяжёлые капли забарабанили по крыше, когда он подъезжал к дому. Лес казался более мрачным и настороженным под дождём. Александр быстро занёс пакеты на кухню, чувствуя, как поспешность возвращает тень тревоги. Дом встретил его пустотой и запахом пыли. Вечер наступил рано из-за туч. Он сварил пасту с томатным соусом, съел её почти без вкуса, сидя за столом у окна и наблюдая, как дождь хлещет по стеклу. Затем достал пачку сигарет. Вспомнил прошлый свой ритуал – открыть пачку, вытряхнуть одну, прикурить. Горький дым заполнил лёгкие, вызвав лёгкое головокружение. Он вышел на крыльцо, под навес. Дождь стучал по крыше, лес тонул в серой мгле. Александр затягивался дымом, пытаясь найти в этом хоть каплю успокоения, но каждая тень в промокшем саду казалась движущейся. Вспышка молнии на мгновение осветила мокрые стволы сосен, и ему почудилось, что между ними что-то мелькнуло. Он резко отбросил окурок, втоптал его в мокрые доски крыльца и зашёл внутрь, плотно прикрыв дверь. Он должен был писать. Это была единственная причина быть здесь. Космический корабль «Вайолет», затерянный в поясе астероидов. Экипаж на грани бунта. Тайна древнего артефакта. Сюжет крутился в голове неделями. Александр сел за письменный стол, открыл ноутбук. Экран засветился холодным синим светом. Он открыл документ с надписью «Глава 1». Чистый лист и мигающий курсор казались насмешкой. Руки зависли над клавиатурой. Идеи испарились, оставив только шум дождя, шум его собственных мыслей, шум вчерашнего падения коробки на чердаке, шум тикающих часов. Он попытался начать: «Капитан Джон Райдер почувствовал холодную липкую пелену страха…» Ему показалось слишком банально и он зажал клавишу «Удалить». «Сквозь иллюминатор корабля «Вайолет» мерцали миллионы осколков камня и льда…» И опять не то, что ему понравилось – стереть. Курсор мигал, мигал, подчеркивая его беспомощность. Раздражение накатывало волнами. Голова раскалывалась. Он вспомнил Анну, её легкую улыбку, её разные глаза. Но даже этот образ не мог пробиться сквозь стену тумана в его голове и тревожности. Он вскочил, чтобы взять пиво из холодильника. Нервы звенели, как натянутая струна. Не глядя, он схватил кружку с остатками утреннего холодного кофе, стоявшую рядом с ноутбуком. Вдруг его рука дрогнула. Одно неловкое движение и кружка опрокинулась. Тёмно-коричневая жидкость хлынула на клавиатуру ноутбука, залила клавиатуру и потекла под корпус. – БЛЯТЬ! – крик вырвался из груди, гулкий и яростный, эхом отразившийся в пустом доме. Александр отшвырнул кружку, она с грохотом покатилась по полу. Но было поздно. Экран ноутбука моргнул раз, другой, покрылся разноцветными полосами и погас. Тихое шипение, запах гари. Мёртвый чёрный экран. Волна бессильной ярости захлестнула его. Он вцепился пальцами в волосы, сжав зубы до хруста. Кошмары, страх, одиночество, творческий блок, и теперь ещё убитый ноутбук. Все его планы, его бегство, его попытка начать всё заново превратились в лужу холодного кофе и дымящийся хлам. Александр словно отключился от реальности происходящего, шагнул к буфету, вытащил оттуда недопитый вчера графин дешёвого виски, открыл крышку. Начал пить прям из горла большими, обжигающими глотками. Горло горело, желудок сжимался, но он пил. Пил, чтобы залить ярость. Пил, чтобы затопить страх. Пил, чтобы добить остатки сознания, которое приносило только боль. Он пил, пока бутылка не опустела, а комната не начала медленно вращаться. Потом, пошатываясь, он добрел до дивана и рухнул на него, как подкошенный. Темнота накрыла его почти мгновенно, тяжёлая и беспросветная, как болотная трясина. *** Александр проснулся от вибрации. Глухой, ритмичный гул, проходящий сквозь пол и спинку дивана, как будто кто-то тяжёлый и неторопливый ходит прямо над его головой, на чердаке. Виски оставил после себя адскую головную боль, сухость во рту и чувство полной опустошённости. Эта вибрация поднимала внутри волну раздражения. Александр лежал неподвижно, затаив дыхание и слушая. К вибрации неожиданно добавился звук шагов. Медленных и тяжёлых. Страх, знакомый и леденящий, вновь сковал его. Но теперь к нему примешивалась пьяная отчаянная ярость. Он резко встал. Голова раскалывалась, мир плыл. В кухне он схватил первый попавшийся под руку тяжёлый предмет – чугунную сковороду. Движимый смесью ужаса и пьяной решимости, он направился к верёвке чердачного люка. Рука дрожала, когда он дёрнул за неё. Скрип петель прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Лестница опустилась. Тот же запах пыли и забвения, но теперь к нему примешивался резкий холод. Он полез вверх, сжимая рукоять сковороды до побеления костяшек. Фонарик телефона выхватил знакомый пейзаж запустения. Пыль, тени, груды хлама. Шаги прекратились. Наступила тишина, глубокая и зловещая. Александр медленно поворачивался, луч скользил по балкам, по ящикам и коробкам. Он замер. Маленькое круглое окно. Оно снова было распахнуто настежь. Старая форточка болталась на одной петле, как вчера. Сквозняк гулял по чердаку, принося запах мокрого леса. Но вчера он закрыл его на шпингалет! Он отчётливо помнил этот ржавый металл под пальцами! – Кто здесь? – его голос прозвучал хрипло и неуверенно, потерявшись в огромном пространстве чердака. Ни ответа, ни шороха. Только сквозняк и мерцание пылинок в луче фонаря. Сковорода в руке показалась вдруг нелепо тяжёлой и бесполезной. Александр подошёл к окну и, дотянувшись, с силой захлопнул его. Шпингалет был цел. Он задвинул его, вложив в это движение всю злость. Адреналин, смешанный с похмельем, вызывал тошноту. Он спустился вниз, поднял лестницу и захлопнул люк. Опёрся лбом о прохладную древесину стены, пытаясь перевести дух. Дом снова стал тихим. Даже слишком тихим. Он пошёл на кухню, чтобы налить воды. Проходя мимо входной двери, он остановился как вкопанный. Дверь была распахнута настежь. Александр отчетливо помнил, как запер её на все замки и задвинул цепочку, вернувшись из магазина, а потом он пролил кофе на ноутбук. После он пил, рухнул на диван. Он не подходил к двери, и тем более не открывал. Холодный ночной воздух врывался в гостиную, смешиваясь с запахом пыли и виски. За порогом была чернота ночи и шум дождя. Александр стоял, глядя на зияющую черноту дверного проёма, сковорода бессильно повисла в его руке. В голове не осталось ни ярости, ни пьяной храбрости – только абсолютный ужас. Дом, который должен был стать убежищем, оказался ловушкой. И дверь нараспашку была не выходом, а входом для чего-то незримого, что уже здесь, внутри, смеялось над его беспомощностью. Он шагнул назад и посмотрел на вспыхнувший экран телефона. Рука дрожала так, что он едва мог нажать кнопку. «Нужно звонить. Куда блять? В полицию? И что я им скажу? Что окно на чердаке открывается само? Что дверь распахивается? Они подумают, что я сумасшедший или пьяница. Что, вобщем-то, недалеко от правды.»

Он стоял посреди комнаты, глядя на чёрный прямоугольник открытой двери, за которой лил дождь и гудел лес, и чувствовал, как последние остатки контроля ускользают сквозь пальцы. Дом больше не был его. Что-то другое делило с ним это пространство. И оно только что вышло за дверь или только что вошло…

## Глава 4

Александр захлопнул дверь с таким грохотом, что эхо прокатилось по всей гостиной. Он устало потёр переносицу. Дрожь, начавшаяся в коленях, сотрясала всё его тело. Острый липкий страх заполнил горло и сжал лёгкие. Тёмный провал открытой двери в густой мгле придавал ощущение чужого и враждебного присутствия.

– Сука! Это место сведёт меня с ума! –крикнул Александр, и его голос сорвался на визгливую ноту. Руки не слушались, пальцы скользили по засову, запирая его с лихорадочной поспешностью. Затем он заметался по дому, как загнанный зверь. Щелчок за щелчком загорался свет по всему дому. Яркий свет, почти болезненный, должен был рассеять тени и выгнать притаившуюся панику.

Мужчина обыскивал каждый угол дома с маниакальной тщательностью. Заглядывал под диван, за шторы, в шкафы, размеры которых внезапно казались подозрительными. Александр замер над люком, ведущий на чердак. Сердце бешено ударялось о рёбра. Иррациональная уверенность, что кто-то прячется на чердаке, гвоздем засела в мозгу. Страх сменился странной, почти гипнотической тягой. Он должен был подняться и убедиться, иначе здравый смысл пообещал его покинуть.

Фонарик в руке дрожал, выхватывая из мрака уже до боли узнаваемый хаос. И тут луч скользнул по знакомому угловатому силуэту, торчащему из картонной коробки – печатная машинка «Адервуд». Александр подошёл и отодвинул коробку. Пальцы коснулись холодных металлических клавиш. Странное успокоение разлилось по нервам.

Он вытащил её. Она оказалась тяжёлой. Смахнув пыль и грязь рукавом, почти машинально спустился вниз в гостиную. Поставил машинку на письменный стол, с трудом вставил в каретку пожелтевший лист бумаги, найденный в той же коробке, откуда вывалилась машинка. Александр, выдохнув в предвкушении, нажал пробел, после которого с характерным металлическим лязгом каретка сдвинулась.

«Исправна! Это невероятно», – подумал он.

Александр опустился на стул. Пальцы зависли над клавишами. Голова гудела от остатков страха, похмелья и вдруг нахлынувшей, неудержимой волны, не творчества и не вдохновения. Это был настоящий уран в голове, требующий освободиться через напечатанные слова. Рой мыслей, обрывков фраз, образов, но все они улетали прочь, как испуганные птицы, когда он пытался поймать их для задуманной космической саги, своего проекта, над которым бился месяцами безрезультатно. Космос казался теперь бесконечно далёким и пустым, будто лишенным смысла.

И тогда, из самой глубины этого хаоса, всплыло лицо. Анна с её смеющимися глазами один цвета моря перед штормом, а второй мёда свежего урожая, и упрямой прядью волос, вечно выбивавшейся из-за уха. Анна, которую он видел лишь раз, но её образ так глубоко вклинился в подсознание. Пальцы сами потянулись к клавишам. Сначала неуверенно, потом быстрее, набирая темп.

Тук-тук-тук-ДЗЫНЬ!

Звук машинки заполнил комнату, ритмичный, гипнотизирующий, как шаги по каменному полу.

Александр погрузился с головой в работу. Мир сузился до яркого пятна света от настольной лампы, до желтоватых листов бумаги и чёрных, отчеканенных букв, появляющихся на ней. Он не думал не осознавал, что вытворяют его пальцы. Он был проводником будто чужих слов. Он просто гипнтотически печатал. Пальцы били по клавишам с нечеловеческой скоростью, каретка отчаянно звенела, снова и снова возвращаясь. Текст рос, лист за листом падал на пол, но Александр не замечал этого. Его сознание было где-то там, в этой истории, которая выливалась наружу с пугающей, кровавой дотошностью.

Он бездумно печатал, в мыслях пульсировала картинка с Анной. Пальцы стучали, как молотки, выбивая маячащие образы на бумагу.

Спустя несколько часов силы покинули его внезапно, словно кто-то выдернул штепсель. Пальцы онемели, спина пронзительно заныла. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Словно во сне, он встал из-за стола, пошатнулся и рухнул на диван. Темнота накрыла его мгновенно, как чёрный мешок. Александр провалился в мёртвый сон, без сновидений, лишь с глухим гулом крови в ушах и остаточным привкусом железа на языке.

Утро пришло с адской болью. Голова раскалывалась на части, каждый стук пульса отдавался в висках ударами молота. Сухость во рту была такой, будто он неделю жевал песок. Похмелье было жёстокое и заслуженное. Мужчина с трудом оторвал голову от подушки. Гостиная плыла перед глазами. Он в буквальном смысле дополз до ванной. Ледяной душ обжёг кожу, но немного отрезвил, смывая липкий ужас ночи и алкогольную вонь. Затем крепкий, обжигающий кофе и первая за день сигарета немного привели его в чувства. Дым щипал лёгкие, но приносил обманчивое облегчение.

И только тогда его взгляд упал на письменный стол. На гору исписанных листов, беспорядочно сброшенных на пол и на саму печатную машинку, застывшую посреди страницы, как свидетель. Память вернулась обрывками: страх, чердак, машинка, непреодолимая потребность печатать, Анна. Его сердце ёкнуло.

С тяжелым предчувствием он подошёл и поднял первый лист. Начал читать сначала медленно, не понимая, что там написано. Потом глаза заскакали быстрее по строчкам.

«Уличный фонарь, туман, шаги, нож… «Молчи, сука…». Описание борьбы. Рана на предплечье. Кровь. Холод камней. Насилие. Подробное, физиологичное, невыносимое».

– Блять… – единственное, что смог выдавить из себя Александр хриплым голосом.

Стерев рукой невидимое напряжение, он упал на пол. Сложив листы в стопку по порядку, он погрузился в напечатанный им текст и начал читать о том, как Анна возвращалась домой поздно ночью после смены в захудалой закусочной «У Глории». О пустынных улицах её родного городка, затянутых холодным туманом. О шагах, зазвеневших за её спиной на мощеной дороге. Быстрых и таких целенаправленных. О вспышке ужаса, леденящего кровь, когда из тумана вынырнула фигура в тёмной куртке с капюшоном, натянутым на лицо. О холодном лезвии ножа, приставленного к горлу, и хриплом шёпоте: «Молчи, сука, или зарежу».

Глаза мужчины предательски защипало. Сглотнув горькую слюну, он отбросил руку с листами, не желая дальше читать.

«Я не мог этого написать. Что за хуйня?» – подумал Александр.

Сделав глубокий вдох, его глаза снова вцепились в нервные строчки.

Отчаянная и яростная борьба. Анна сопротивлялась. Она била ногами, царапалась, пыталась кричать, но рука в перчатке сдавила горло. Нападавший повалил её на холодные, влажные камни. Тонкая ткань униформы трещала по швам и рвалась в клочья. Животный ужас в её глазах, которые Александр видел так ясно, будто стоял рядом. Тупой удар кулаком в висок, от которого мутная плёнка затянула взор. Острая, жгучая боль, когда нож, сорвавшись с цели, вонзился ей в левое предплечье. Истошный крик. Глубокая, пульсирующая алой жижей, рваная рана. Кровь, горячая и липкая, хлынула на камни, смешиваясь с землёй. Хриплый стон насильника, смешанный с её сдавленными всхлипами. Овладевание жестокое и методичное. Александру стало дурно от чётких подробностей каждой отвратительной детали: каждое движение, каждый звук – хруст гравия под телом, тяжёлое дыхание насильника, тихие, безнадёжные рыдания Анны.

Лицо Александра пожелтело как бумага, которую он держал в руках. Отвернувшись, скудный завтрак, состоящий только из чёрного кофе, оказался на полу. Он откашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. Кровь отхлынула от головы, оставив ледяную пустоту, его руки задрожали. Он читал дальше, отказываясь верить, что это были его, воспалённые алкоголем, мысли. Как самый страшный, самый мерзкий сон. Напечатанный его рукой. Слово за словом, жестокая сцена за сценой. Анна…униженная, израненная…

– Нет. Я не мог это написать, – хриплый стон вырвался из его горла. Листы выскользнули из ослабевших пальцев, рассыпавшись по полу. Мир опрокинулся. Пол ушёл из-под ног. Александр рухнул навзничь, ударившись головой о край ковра. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок мутными глазами. В ушах звенела тишина, разорванная лишь треском падающих страниц. Шок, холодный и абсолютный, парализовал его. Это написал он, но он не помнил этого. Он не хотел этого, как будто кто-то другой вел его пальцы. А кто-то, кто знал, кто был там.

Вопросы, лишённые ответов, бились в его оцепеневшем мозгу, пока он лежал на полу среди чёрных букв, рассказывающих о боли Анны. Боль, которая казалось такой реальной и существующей. Страх вернулся вдесятеро сильнее, чем вчера у двери. Потому что теперь враг был внутри, в его голове, в его руках, на этих листах, валяющихся на полу, как обвинительный акт.

## Глава 5

Александр лежал на холодном паркете, рядом с собственной рвотой, вцепившись пальцами в ворс ковра, как будто боялся провалиться сквозь него. Голова гудела адской кузницей. Каждый удар пульса отзывался за левым виском тупой, навязчивой болью. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжёлых бардовых шторах, резал глаза, как лезвие. Вчерашняя ночь растворилась в густом, непроницаемом тумане. Он помнил только стук старой печатной машинки, такой навязчивый, механический, как тиканье ржавых стрелок часов в пустом доме. Помнил это ощущение, пальцы летали по клавишам, мысли текли с бешеной скоростью, обгоняя саму возможность их осмысления, но что именно он изливал на бумагу – оставалось чёрной дырой. Попытки дать логическую оценку происходящему с провалом рухнули.

И вдруг, сквозь эту пустоту и боль, как луч сквозь грозовую тучу, прорезался образ Анны и её улыбки. Та самая, светлая, чуть смущённая улыбка, что обожгла его вчера в забегаловке «У Глории» на заправочной станции у дороги. Улыбка, в которой было что-то неуловимо знакомое и одновременно пугающе новое. Жажда увидеть её и убедиться, что она в порядке, что ужас, вырвавшийся из под его пальцев не сгенерирован больной фантазией или вчерашними парами дешёвого виски, нахлынула с такой силой, что пересилила тошноту и головокружение. Он соскочил с пола, едва не потеряв равновесие, натянул на мятый свитер первую попавшуюся куртку и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что дребезжали стёкла.

Дорога до заправки слилась в мутную полосу. Небо было не просто хмурым, оно было как крышка гроба, низко придавишей всё вокруг. Сплошной, без единого просвета, массив серых туч нависал над землей, тяжёлый и насыщенный невыплаканной влагой. Вдоль трассы словно молчаливая стража безысходности тянулись сосны. Высокие, тёмные, они стояли неподвижными рядами. Их островерхие силуэты упирались в низкое небо. Хвоя, обычно ярко-зелёная, казалась теперь чёрно-зелёной, почти чёрной, сливаясь с тенями под густыми лапами.

Он вёл машину на автопилоте. Обжигающий кофе из термоса лишь слегка прояснял сознание, но не мог прогнать ледяное чувство тревоги, сжимавшее горло. Заправка встретила его запахом бензина и влажного асфальта. Рядом, как кривой зуб, торчало знакомое одноэтажное здание с вывеской «У Глории». Неоновые буквы мигали неровно. Одна «и» погасла вовсе. Александр резко затормозил, бросил машину как попало и шагнул внутрь, отодвинув тяжёлую стеклянную дверь с потрескавшейся плёнкой.

Запах жареного лука, старого масла и кофе ударил в нос. Было подозрительно пусто. За столиками с клетчатыми скатертями никого не было. Он уже собрался развернуться, когда из-за занавески, ведущей, видимо, на кухню, появилась женщина.

«Это не Анна», – мысль стукнула по голове Александра.

Женщина средних лет, около пятидесяти, с лицом, на котором жизнь оставила глубокие, усталые борозды. Её некогда тёмные волосы были туго стянуты в пучок. Седина пробивалась у висков и на макушке, как иней. Она вытирала крупные, работящие руки с коротко остриженными ногтями о передник в мелкий цветочек. Глаза карие, умные, но потухшие, будто выгоревшие от постоянного взгляда на сковородки и неблагодарных клиентов. Она двигалась с привычной медлительностью человека, знающего, что спешить некуда.

– Приветствую вас в закусочной «У Глории», – голос у нее был хрипловатый, от частого курения или просто от усталости, – Что будете?

Александр машинально опустился на ближайший стул. Его затрясло. Он не хотел есть, но нуждался в паузе, в моменте, чтобы собраться.

– Блюдо дня, – неуверенно выдавил он.

Женщина кивнула, без интереса оглядев его помятый вид и всклокоченные волосы.

– Сегодня солянка и котлета с пюре. Ожидать минут двадцать. Кофе?

– Да. Крепкий. Без всего.

Пока она возилась за стойкой, включая кофемашину, Александр смотрел в окно на заправку, пытаясь унять дрожь в коленях. Тарелка с дымящейся солянкой и котлетой появилась перед ним как во сне. Он ковырял вилкой пюре, почти не чувствуя вкуса. Гул в голове не стихал, образ Анны плясал перед глазами, сливаясь с призрачными обрывками вчерашнего текста, которые так и не хотели складываться в картину. Когда женщина вернулась с потрёпанной папкой-чекодержателем, он отодвинул тарелку.

– Сколько с меня?

Она назвала сумму. Александр достал кошелёк и отсчитал купюры. Рука дрожала. Он заставил себя поднять взгляд.

– Извините… Анна? Она сегодня не работает? – голос звучал чужим, сдавленным.

Только сейчас он заметил имя женщины на потёртом бейджеке: «Глория». Она на мгновение замерла, её усталое лицо отразило лёгкое удивление.

– Анна? Она сегодня не работает. Позвонила утром, говорила, что плохо себя чувствует – температура, голова болит.

Удар под дых. Холодный спазм прошёлся по спине Александра. «Плохо себя чувствует». Слова эхом отозвались в той самой звенящей пустоте, где прятались воспоминания о ночи. Он вскочил, едва не опрокинув стул.

– Адрес! Пожалуйста, дайте мне её адрес! – его голос сорвался на крик. Он видел, как женщина отпрянула, её глаза расширились от испуга и непонимания, – Не пугайтесь. Я… я её друг. Очень переживаю. Должен убедиться, что с ней всё в порядке. Пожалуйста!

Он не знал, что говорить, но отчаяние в его глазах, должно быть, выглядело искренним или просто пугающим. Женщина, бормоча что-то неразборчивое, медленно протянула ему салфетку и ручку со стойки.

– Шестнадцатая улица, дом семь, – она не успела договорить, как Александр уже выхватил салфетку, сунул ей в руку лишнюю купюру и бросился к выходу.

Спустя мучительных пятнадцать минут по трассе, он облегчённо вздохнул, сворачивая с асфальтированной дороги на просёлочную. Шестнадцатая улица находилась на самой окраине, в районе старых деревянных двухэтажек, утопающих в зарослях сирени и дикого винограда. «Вольво» ревел, взбираясь на ухабистые холмы. Александр не думал ни о чём, кроме адреса на смятой салфетке. Он нашел нужный дом легко. Облупившаяся краска, покосившиейся балкон, тронутый ржавчиной козырёк над парадной. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Он взлетел по скрипучим ступеням и остановился перед дверью. Постоял, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями.

«Блять! И что я скажу? Здравствуйте, я писатель, которого вы видели один раз в жизни. Я написал что-то ужасное о вас, и я приехал проверить живы ли вы? Чистейшей воды безумие. Она скажет, что я ёбнутый!» – собирался с духом Александр.

Но остановиться было невозможно. Он нажал на звонок. Глухой, дребезжащий звук раздался внутри.

Прошла будто вечность, и он уже собрался звонить снова, когда услышал шаркающие шаги. Заветный щелчок замка и дверь приоткрылась на цепочку.

Из щели в дверном проёме высунулась Анна, но не та улыбающаяся и лучезарная. Сонная, бледная, с запавшими глазами. Её светлые, чуть вьющиеся волосы были сбиты набок. Она была укутана в большой, пушистый плед цвета охры, который казался огромным на её хрупкой фигуре. Глаза, обычно такие живые, смотрели мутно, без интереса.

– Кто это? – голос был хриплый, слабый.

Александр замер. Её вид, такой беззащитный и больной, пронзил его острее любой мысли. Облегчение, дикое, неконтролируемое, смешалось с новой волной тревоги.

– Анна! – вырвалось у него, – Вы… вы в порядке?

Она моргнула, медленно, как будто просыпаясь. Взгляд сфокусировался. Удивление, замешательство, а затем лёгкая настороженность мелькнули в её глазах.

– Александр? Писатель? – она узнала его, – Что вы… что вы здесь делаете? Как вы…

– Мне сказали, вы плохо себя чувствуете. Я… мне нужно было убедиться. Простите, что ворвался так… – он запинался, чувствуя себя полным идиотом.

Вежливость, воспитанная годами службы в закусочной, взяла верх над недоумением и недомоганием. Анна вздохнула, неуверенно сняла цепочку.

– Входите… Только тихо, пожалуйста. Голова раскалывается.

Узкий коридор, ведущий в комнату, заваленную книгами и дисками, дверь на кухню приоткрыта. Уютный, но очень скромный быт. Анна, кутаясь в плед, жестом пригласила его в комнату, сама же поплелась на кухню.

– Сейчас кофе сделаю, – пробормотала она.

– Без молока только, пожалуйста, – мимолётный порыв радости от того, что он увидел её, охватил Александра.

Он остался стоять посреди комнаты, ощущая себя незванным гостем. Его взгляд скользнул по книжным полкам, плакату с каким-то фестивалем на стене, мягкому креслу-мешку. Атмосфера была теплой, жилой, но сейчас она лишь подчеркивала его вторжение. Чувство вины сдавило грудь.

Анна вернулась с двумя дымящимися кружками. Поставила одну на стол перед ним. Её лицо было бледное, движения вялые. Когда она наклонилась, край пледа сполз, обнажив левое предплечье. И там, чуть выше запястья, белел старый шрам. Неровный, длиной сантиметров пять, похожий на след от глубокого пореза.

В мозгу Александра что-то щёлкнуло. Как искра, пробившая темноту. Обрывки текста, напечатанного вчерашней ночью, обрушились на него с пугающей ясностью. Слова, фразы, описание того ужасного события, связанного с возможным появлением этого шрама. Он действовал без мысли, на чистом инстинкте утопающего, хватающегося за соломинку. Его рука стремительно метнулась вперёд, пальцы сомкнулись вокруг её предплечья чуть выше шрама.

– Откуда у вас этот шрам, Анна? – голос его был низким, напряжённым, почти чужим.

Её реакция была мгновенной. Анна вскрикнула негромко, но пронзительно, как загнанный зверёк. Она дико рванулась назад и вырвала руку. Кружка с кофе грохнулась на пол, обдав ботинки Александра горячей коричневой жидкостью. Она отскочила к стене, прижавшись спиной. Её глаза огромные, полные чистого, животного ужаса, впились в него. Дыхание стало частым и поверхностным.

– Не трогай меня! – прошипела она, голос сорвался на визг, – Уйди! Немедленно уйди!

Александр оцепенел. Ужас в её глазах был реальнее всего, что он испытывал за последние сутки. Он поднял руки, показывая, что не представляет угрозы, но она лишь сильнее прижалась к стене, готовая, казалось, провалиться сквозь неё.

– Анна, прости! Ради Бога, прости! Я не хотел тебя напугать! – он заговорил быстро, сбивчиво, слова вылетали пулемётной очередью, – Вчера я не помню, что делал. Сидел за машинкой, писал как в трансе. А утром ничего не помнил. Текст про тебя. Про… про то, как… – он сглотнул ком в горле, – Как тебя изнасиловал мужчина. Ты возвращалась с работы поздно вечером. Он ранил тебя в руку ножом… вот здесь, – Александр показал на свое предплечье.

Он замолчал. В комнате повисла повисла тишина, такая густая, звенящая, нарушаемая только его тяжёлым дыханием и её прерывистыми всхлипами. Ужас в глазах Анны сменился шоком, а потом невероятным, леденящим изумлением. Она медленно сползла по стене на пол, не сводя с него широко раскрытых глаз.

– Как? – она прошептала, голос был еле слышен, – Как ты можешь это знать? Никто не знает. Я никому не рассказывала. Ни родителям, ни подругам… Ни в полицию не обращалась. Никто… – она сжалась в комок, обхватив колени руками, плед сполз на пол.

– Это было три года назад. Я шла домой, а он выскочил из-за кустов… – голос её прервался, она закусила губу, сдерживая рыдания, – Это правда. Всё, что ты сказал. Шрам… Но как ты узнал?! Кто тебе сказал?!

Александр смотрел на неё, и мир вокруг потерял всякую реальность. Пол под ногами стал зыбким. Он написал это вчерашней ночью. Не зная, но написал правду. Жуткую, чужую, спрятанную правду. Холодный ужас, гораздо более глубокий, чем похмелье или тревога, сковал его.

– Я не знаю… – прошептал он, – Клянусь, я не знаю. Я просто напечатал в трансе, в пьяном угаре. Как будто кто-то вёл мои пальцы. Мой ноутбук. Я разлил на него кофе. А на чердаке я нашёл старую пишущую машинку.

– Я говорила тебе, что раньше в том доме жил писатель.

– Как его звали?

– Я не знаю, не помню…

Анна смотрела на него не как на спасителя, пришедшего по зову интуиции. Смотрела как на призрак, как на вестника чего-то непостижимо страшного. Её страх сменился отвращением, граничащим с паникой.

– Уйди, – слова прозвучали тихо, но с ледяной окончательностью, – Пожалуйста. Сейчас же уходи и никогда не возвращайся сюда.

Александр увидел в её глазах непреодолимую стену. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Развернулся и вышел, не оглядываясь. Хлопок двери за его спиной прозвучал как приговор.

Он ехал домой сквозь хлещущий ливень. Ветер бил потоками воды в лобовое стекло, дворники едва справлялись, выписывая полукруги в мутной пелене. Свет фар «Вольво» выхватывал из тьмы лишь узкую полосу размытого асфальта да бешеные потоки воды, стекающие с обочин. Мысли путались, накатывая волнами. Анна, её шрам, текст на машинке, ужас в её глазах. Он не верил в реальность происходящего. Это было похоже на пробуждение в кошмаре, который оказался действительностью.

Крутой поворот к его жуткому дому. Узкая, извилистая дорога, с одной стороны – глухая стена елей, с другой обрыв к реке, невидимой в темноте и дожде. Он сбавил скорость, вглядываясь в водяную завесу. И в этот момент, прямо перед машиной, из-за сплошной стены дождя и хвойных ветвей, выскочил силуэт. Невысокий, в длинном тёмном плаще или накидке с капюшоном, натянутым низко на лицо. Он появился внезапно, метнулся поперёк дороги, прямо под колеса.

Александр вдавил тормоз в пол. Резина взвыла на мокром асфальте, машину резко повело влево, к обрыву. Он судорожно вывернул руль. Глухой, мягкий удар. Лобовое стекло на миг покрылось тёмным пятном, слизким от дождя. Машина, скользя, остановилась поперек дороги.

Сердце заколотилось, как бешеное. Александр выскочил из машины, не обращая внимания на хлещущий ливень. Вода мгновенно промочила его одежду до нитки. Он бросился к месту удара.

Никакого тела, ни клочков одежды. Только лужи, бурлящие под дождем, да чёрная лента асфальта. Он метнул луч фонарика телефона в сторону леса. Густые, мокрые ели стояли непроницаемой стеной. И вдруг в глубине, метрах в двадцати от дороги, мелькнуло движение. Тёмная фигура скользнула между стволов. И там же, на уровне человеческого роста, вспыхнул и тут же погас тусклый, желтоватый огонёк.

Александр замер, вцепившись в мокрый корпус машины. Кроме разбитой правой фары и трещины на лобовом стекле, других повреждений не было. Холодный дождь лил за воротник и стучал по крыше «Вольво». Он звучал как отсчёт последних секунд перед чем-то неминуемым и страшным.

## Глава 6

Александр продолжал стоять под нескончаемым ливнем. Вода заливала лицо, стекала по мокрой одежде, пробираясь до кожи, но он не чувствовал холода. Только ледяной ужас, сковавший всё внутри. Его луч фонарика, слабый и беспомощный, метался по стене мокрых елей, выхватывая из чёрной глубины лишь стволы, похожие на гигантские колонны. Там, в двадцати метрах, мелькнула тень. И этот тусклый, желтоватый огонёк. Призрачный, как спичка, зажжённая под водой. Он ждал, затаив дыхание, что фигура появится снова, выйдет на дорогу, подойдёт. Или просто исчезнет, подтверждая его безумие.

Но ничего не происходило. Только вой ветра в кронах и монотонный гул дождя по крыше машины и асфальту. Спустя пару минут оцепенения, тело начало дрожать от холода и напряжения. Разум, перегруженный адреналином и абсурдом, наконец, сдался под натиском элементарной физиологии. Он втянул голову в плечи, швырнул последний взгляд в чёрную пасть леса, туда, где погас огонек, и, поскользнувшись, ввалился в машину. Запер двери. Звук центрального замка щелкнул громко, как выстрел, в тишине салона. Он сидел, не включая двигатель, слушая, как дождь барабанит по крыше, как стучат его собственные зубы. Потом резко повернул ключ, дал газу, и «Вольво», взвыв, рванул по направлению к дому, увозя его от мокрого кошмара, который теперь жил не только в лесу, но и внутри него.

Дом встретил его гробовой тишиной и запахом сырости, принесенной на одежде. Александр скинул мокрые вещи прямо в проходе, оставшись в промокших насквозь носках и майке. Механически, как робот, он прошёл в ванную, вытерся грубым полотенцем, натянул сухие треники. Тело ломило, голова гудела. Достав из холодильника банку пива, он щёлкнул кольцом и сделал долгий глоток. Холодная, горьковатая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения, лишь слегка притупила дрожь в руках. Он рухнул на старый, продавленный диван в гостиной, рядом с молчаливой, зловещей печатной машинкой. Пиво стояло на полу. Глаза слипались. Тело, измотанное адреналином, недосыпом и алкоголем, требовало отключки. Он провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где хмурые сосны преследовали его, а из темноты леса светил тот самый тусклый огонёк.

Его вырвал из ночного кошмара не крик, а удар. Раскатистый, оглушительный грохот грома, казалось, разорвавший небо прямо над крышей дома. Александр вздрогнул, свалившись с дивана на пол. Сердце бешено колотилось. За окном бушевала настоящая буря. Молнии разрывали темноту, освещая комнату на мгновение ослепительно-белым, призрачным светом, и тут же погружая обратно во мрак. Дождь хлестал в стекла с яростью. Он поднялся, прошёл на кухню и разогрел в микроволновке остатки пасты. Ел стоя, у окна, глядя, как молнии выхватывают из тьмы мокрые ветки старых яблонь в саду. Мысли были мутными, как вода в луже под окном.

Взгляд сам собой метнулся к печатной машинке. Она стояла на своем месте, тёмная и молчаливая. Но в её молчании теперь была сила. Магнетическая, гипнотическая сила. Тарелка с недоеденной пастой осталась на столе. Александр подошёл к столу. Не садясь, провел пальцами по холодным клавишам. Потом опустился на стул. Словно ток ударил по кончикам пальцев. Он не хотел печатать, он должен был печатать. Транс накрыл его мгновенно, как волна. Сознание сузилось до точки. Зрение расплылось. Остался только стук собственного сердца, сливающийся с навязчивым ритмом, уже звучавшим в голове. Его руки взлетели над клавиатурой – и обрушились вниз.

Тук-тук-тук-тук-ДЗЫНЬ!

Это звук на заевшей пластике прокручивался вновь и вновь.

Пальцы забегали с нечеловеческой скоростью, отбивая на бумаге слова, фразы, целые абзацы. Он не думал. Он не контролировал. Он был лишь проводником. Каретка прыгала, бумага заполнялась ровными, бездушными строчками. Гроза бушевала за окном, освещая его склоненную спину призрачными вспышками. Он печатал без остановки и без осмысления. Пока чернота не поглотила его сознание окончательно. Голова тяжёло упала на клавиатуру, издав глухой стук. Тело обмякло. Он свалился со стула на пол, в кучу выброшенных машинкой исписанных листов, и погрузился в беспамятство, похожее на смерть.

Он проснулся в середине дня. Его разбудил луч света. Резкий, холодный, пробившийся сквозь щель в шторах и упавший прямо на лицо. Александр застонал. Все тело ныло, голова была чугунной гирей, во рту пересохло. Он лежал на полу, уткнувшись лицом в бумагу. Листы машинописного текста были разбросаны вокруг него, как осенние листья после листопада. Он с трудом оторвал голову от пола, выплюнув клочок бумаги, прилипший к щеке. Сознание возвращалось медленно, неся с собой знакомый ужас. Незнание, что он написал на этот раз.

Дрожа, словно в лихорадке, он схватил ближайший лист, прилипший к его рукаву. Впился глазами в текст. Знакомого имени Анна там не было. Ни одного упоминания. Его плечи, неосознанно напряжённые в ожидании нового кошмара, резко расслабились. Выдох вышел прерывистым, почти всхлипом. Он стал читать, сначала с опаской, потом с нарастающим недоумением.

Это был рассказ про мальчишек. Двое друзей, Сайлос и Энди, десяти лет. Они играли в прятки в большом лесу за окраиной города. Лес был их королевством, они знали там каждую тропинку, каждое дерево. Энди спрятался так хорошо, что Сайлос никак не мог его найти. Он звал, бегал между сосен, заглядывал в кусты. А потом небо резко потемнело. Начался сильный дождь. Не просто дождь, а настоящий ливень, как вчерашний. Лес сразу стал мрачным, чужим. Сайлос забеспокоился, позвал Энди громче, но ветер и шум воды заглушали его голос. Он побежал наугад, спотыкаясь о корни. Мокрыми ветками хлестали по лицу. Как вдруг земля ушла из-под ног. Он поскользнулся на глинистом склоне и свалился в глубокий овраг, скрытый густым папоротником. Падение было недолгим, но очень болезненным. Он упал на мокрые камни и грязь. Овраг был глубокий, с почти отвесными, размытыми дождём стенами. Сайлос вскочил, потирая ушибленное плечо, и попытался выбраться. Но стенки были скользкие, как мыло. Он царапал глину ногтями, пытался найти корень или выступ, но ничего не помогало. Дождь лил не переставая, овраг начинал заполняться мутной, холодной водой. Сайлос сел на камень, обхватил колени руками и замер. Он дрожал не то от холода, не то от страха, не от беспомощности. Он сидел там, маленький и потерянный, в растущей луже под хмурым небом, и кричал в пустоту, но его никто не слышал…

Текст обрывался на полуслове. Александр перебирал листы, но продолжения не было. Просто пустая бумага после фразы: "…никто не слышал".

Он сидел на полу среди бумаг, перечитывая рассказ.

– Просто история. Мрачная, но обычная, – сказал сам себе вслух Александр.

Никакой жути, никаких совпадений с реальностью. Никаких страшных пророчеств. Только вымысел. Чистый вымысел. Чувство облегчения накрыло его волной.

«Может, вчерашнее с Анной было случайностью? Галлюцинацией на фоне недосыпа и выпивки?», – мысленно успокаивал себя он. Александр испытал резкую слабость, но теперь это была слабость после бури, а не перед ней.

Он поднялся, собрал разбросанные листы в аккуратную стопку и положил их на стол, рядом с машинкой. Потом вышел на крыльцо. Буря прошла, оставив после себя промокший, чистый мир и тяжёлые, набухшие водой тучи, медленно проплывающие по проясняющемуся небу. Он закурил. Дым, горький и едкий, заполнил легкие. И тут его скрутило. Желудок истошно зарычал. Жестокий, требовательный голод, как будто он не ел неделю. Он вспомнил полупроглоченную пасту и понял, что в холодильнике пусто.

Вернувшись внутрь, Александр прочесал весь холодильник, морозильную камеру и каждый шкаф. Нашёл полпачки чипсов, замороженные овощи, забытый кусок сыра, горсть орехов и ещё две банки пива. Бросив презрительный взгляд на запечатанную бутылку скотча, он сразу отмёл мысль о пустошь её. Он сел за кухонный остров и съел все подчистую, запивая холодным пивом. Сытость, тяжёлая и нездоровая, навалилась на него. Глаза начали слипаться, его снова потянуло в сон, хоть он только недавно пробудился. Он дополз до дивана, натянул на себя старый шерстяной плед, пахнувший пылью и прошлым, и провалился в долгий, глубокий, без сновидений сон.

Раннее утро встретило его тусклым серым светом и пустым желудком, который уже снова урчал. После такого длительного и спокойного сна, в сознание появилась надежда на ясность. Он сварил крепкий кофе, выпил стоя у окна, и выкурил две сигареты подряд. Завтрак из кофеина и никотина. Ехать в супермаркет было необходимостью. Он не мог смотреть на пустой холодильник.

«Вольво» заурчал привычно. Александр ехал по мокрым улицам, стараясь не думать о позавчерашнем дне с его кошмарами. Он мог думать только о еде. Припарковавшись у входа в супермаркет, он даже не собирался поворачивать голову в сторону закусочной, но периферийным зрением уловил движение за стеклом. И не смог устоять перед желанием обернуться.

Анна была там. Стояла у стойки, что-то протирала тряпкой. Бледная, с тёмными кругами под глазами. Она подняла взгляд случайно, или почувствовала его пристальный взгляд сквозь стекло машины. Их глаза встретились на долю секунды.

Александр увидел, как всё её тело напряглось, как будто ударило током. Ужас исказил её лицо. Она бросила тряпку, резко развернулась и метнулась прочь, за занавеску, ведущую на кухню. Исчезла, как призрак. Но призрак, оставивший после себя ледяную волну стыда и вины. Александр вылез из машины, чувствуя себя выжатым и опустошенным после этой мимолетной встречи взглядами. Он закурил, опершись о капот, пытаясь унять дрожь в руках. И тут его взгляд упал на ближайший фонарный столб, на которой от порывов ветра колыхалось свежее приклеенное объявление. Ярко-желтая бумага, еще не размокшая от сырости. Чёрные, жирные буквы:

ПРОПАЛ РЕБЕНОК!

РАЗЫСКИВАЕТСЯ САЙЛОС УОРЕН!

10 лет. Рост 140 см. Худощавый. Светлые волосы, голубые глаза. Был одет в синюю футболку с логотипом «Marvel», темно-серые джинсы и красные кроссовки.

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ: вторник, 23 июня около 16:00, уходил играть в лес (район Старой Мельницы) с другом. ДОМОЙ НЕ ВЕРНУЛСЯ!

Если вы обладаете любой информацией, немедленно свяжитесь с шерифом по номеру 437-821.

Александр замер. Сигарета выпала у него из пальцев и упала в лужу с тихим шипением. Воздух перестал поступать в лёгкие. Весь мир сузился до этих черных букв на желтом листе. «Сайлос Уорен. 10 лет. Играл в лесу. Позавчера. Не вернулся.» Слова из его вчерашнего транса, из рассказа, напечатанного неведомой силой, обрушились на него с невероятной, сокрушающей силой.

Сайлос и Энди… играли в прятки в большом лесу… Сайлос никак не мог его найти… Начался сильный дождь… поскользнулся… свалился в глубокий овраг… Он сидел там, маленький и потерянный… дрожал…

Это был не вымысел. Это было предупреждение или констатация факта. Лес и старая Мельница. Это тот самый лес, что тянулся вдоль дороги к его дому. Тот самый, где он видел тень и огонёк.

Александр стоял у столба, глядя на лицо улыбающегося светловолосого мальчика с фотографии, и понимал, что кошмар только начинается. Машинка снова написала правду. А он держал в руках ключ к спасению. Или к чему-то гораздо более страшному.

## Глава 7

Словно в тумане, Александр вылетел с парковки супермаркета, прильнув к рулю. Жёлтый листок с лицом Сайлоса Уорена пылал у него перед глазами, сливаясь с чёрными строчками его собственного, напечатанного в трансе рассказа. Это не было совпадением. Это было проклятие. Он судорожно набрал в поисковике телефона: «Полицейский участок». Карта выдала точку в пятнадцати минутах езды. «Вольво» взревел, рванув по мокрым улицам с такой скоростью, что шины визжали на поворотах. Мысли путались, бились, как птицы в клетке: «Блять! Блять! Блять! Расскажу я им всё, а они спросят откуда я это знаю. Что я скажу? Что я ебаный экстрасенс? Машинка напечатала? Сочтут сумасшедшим. Психиатрия. А не скажу? Мальчик может умереть там, в холоде и темноте. Он там уже более суток.»

Выбор был между ужасом и катастрофой и он выбрал ужас.

Участок встретил его гулкой суматохой. Переполненный зал ожидания, взволнованные голоса, плач женщины. Александр, не обращая внимания на очередь, прорвался к стеклянному окошку дежурного. Усталый сержант с мешками под глазами принимал очередное заявление о пропаже сумочки.

– Мальчик! Сайлос Уорен! – его голос сорвался, звучал хрипло и громко. Все вокруг на мгновение притихли, – Я знаю, где он! В лесу, у старой мельницы, провалился в овраг. Глубокий овраг, заваленный папоротником! Он там, он жив, нужно торопиться!

Дежурный уставился на него, его рот приоткрылся от удивления. Из толпы вырвалась пара: мужчина с посеревшим лицом и женщина, вся в слезах.

– Вы знаете где наш сын? Отведите меня к нему, умоляю! – женщина вцепилась Александру в рукав, её пальцы дрожали.

– Они играли в прятки, и он… он упал в овраг. День назад был сильный ливень и там было скользко, – Александр избегал взгляда родителей, смотря в глаза сержанту.

– Он там! Надо ехать сейчас же!

В участке поднялась новая волна суеты. Слова Александра действовали как электрошок. Сержант схватил рацию. Родители, между надеждой и новым страхом, требовали немедленных действий. Александр опустил главное, то откуда он владеет информацией о местонахождении Сайлоса. Любая попытка объяснить, превратила бы его из спасителя в главного подозреваемого или пациента. Его молчание было ложью, но ложью во спасение себя. Ему поверили достаточно, чтобы начать поиски. Он и сам вызвался поехать.

Лес был мрачен и недружелюбен. Команда полицейских, волонтеры с фонарями, родители продвигались по намеченному сектору. Александр шёл в середине группы, его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Он всматривался в очертания деревьев, в заросли, вспоминая текст. В глубине души он чувствовал себя обманщиком, ведомым призраком собственного вымысла. Часы ползли мучительно медленно. Над лесом сгущалась ночь, фонари выхватывали из темноты лишь мокрые стволы и колючие кустарники. Надежда таяла с последними лучами солнца. Родители плакали тихо, уже не от страха, а от отчаяния.

И вдруг тишину ночи разрезал негромкий, прерывистый звук. Совсем не крик, а скорее всхлип, жалобный, детский.

– Тише! – скомандовал кто-то из полицейских.

Все замерли, затаив дыхание. Звук повторился слабый, но отчетливый. Это был плач и он доносился снизу, справа. Александр первый рванулся в ту сторону, толкая папоротник и мокрые ветки. Его фонарь выхватил край глубокой, скрытой пропасти в земле. Почти отвесные скользкие стены. И на дне, прижавшись к мокрому камню, сидела маленькая фигурка. С синими от холода губами, дрожащий, с лицом, измазанным грязью и слезами. Он поднял голову на свет фонарей, глаза огромные, полные страха и нахлынувшего облегчения.

– Мальчик здесь! Жив! – крикнул кто-то.

Началась операция по спасению. По спущенной верёвке, его достали из оврага. Рыдания матери не стихали, отец крепко прижал сына и не хотел выпускать из объятий. Сайлоса укутали в спасательное одеяло и быстро понесли к машине «скорой», ждавшей на опушке, ведь мальчик больше суток провёл на холодной сырой земле, без еды и воды.

Александр стоял в стороне, наблюдая, и огромная тяжесть спала с его плеч.

Чья-то рука тяжело легла ему на плечо. Обернувшись, он увидел старшего из полицейских с каменным лицом.

– Александр Леннокс? – спросил он. Голос был ровным, но в глазах читалась сталь.

– Да, – тихо ответил Александр.

– Прошу проследовать с нами. У нас есть вопросы. Много вопросов…

Наручники щёлкнули на запястьях холодным металлом. Звук был оглушительно громким в тишине ночного леса. Александра обыскали по протоколу. Затем посадили в полицейскую машину. Родители Сайлоса, поглощенные сыном, даже не обернулись. Он смотрел в запотевшее стекло на мелькающие огни.

«Пиздец, я влип».

В участке его поместили в камеру предварительного заключения. В углу стояла голая скамья. Внутри стоял запах дезинфекции и отчаяния. Допрос был долгим, изматывающим. Два детектива, в лучших традициях хороший и плохой коп.

– Откуда вы знали, где искать мальчика, мистер Леннокс?

– Я не знал, а предположил. Овраг – логичное место…

– Логичное? В том огромном лесу? Вы указали конкретное место, скрытое папоротником! Также вы знали подробности обстоятельств, то что парни играли в лесу в прятки.

– Удача…

– Удача? – Плохой коп расплылся в хищном оскале, – Не морочьте нам голову, Леннокс! Я скажу, как было всё на самом деле. Вы либо любитель маленьких мальчишек, либо похититель, желавший выкупа. Заманили его в лес, потом что-то пошло не так. Возможно, вам помешал его друг Энди, а вы придумали легенду, будто они были там вдвоём и играли в прятки. Потом вы поняли, что план трещит, испугались, что Энди опознает вас, и решили «спасти» Сайлоса, чтобы выглядеть героем. Верно? Я ничего не упустил?

– Я скажу вам правду…

Александр глубоко вздохнул и попытался рассказать про печатную машинку, про своё состояние транса в момент написания рассказа, как он потом увидел на заправке объявление. Глаза детективов стали круглыми и пустыми, как у рыбы. Хороший коп покачал головой с жалостью, а плохой усмехнулся.

– Богатая писательская фантазия, да? Очень удобно. Машинка вам шептала на ушко? – плохой коп презрительно фыркнул, – У нас есть свидетели, которые видели подозрительного мужчину у леса вчера днём. Под ваше описание. И отсутствие алиби на время похищения. Готовьтесь к серьёзным обвинениям, мистер Леннокс, – он зловеще улыбнулся.

Александр поджал нижнюю губу и замолчал. Его правда была безумием. Ложь в их глазах была очевидна. Он оказался в ловушке. Ему предложили позвонить адвокату, но он отказался. Он сидел на жёсткой скамье, глядя на серую стену и слушая ночные звуки участка: шаги, звонки телефонов, приглушённые голоса. Отчаяние было таким густым, что им можно было дышать. Он спас мальчика, чтобы самому угодить за решётку. Ирония судьбы оказалась горькой.

Утро пробилось тусклым светом через маленькое зарешёченное окно камеры. Александр не спал. Голова гудела от недосыпа и напряжения. Послышались шаги в коридоре, а затем звяканье ключей. Дверь камеры со скрежетом открылась. Тот же лейтенант, что нацепил на него наручники в лесу, стоял в проёме. Лицо его было непроницаемым.

– Леннокс. На выход! Вы свободны.

Александр поднял голову, не веря ушам.

– Что? Почему?

– У нас появились новые обстоятельства. А у вас алиби. Выходите, поскорее.

Его вывели из камеры, вернули вещи: ключи, телефон, пустой кошелёк. В приёмной участка, у выхода, его ждала Анна.

Она стояла, прислонившись к стене, в простом синем платье и лёгкой куртке. Лицо было бледным, но решительным. Разноцветные глаза, встретившись с его взглядом. В них не было прежнего ужаса. Только усталость и вынужденная твёрдость.

– Она пришла сама, – пробурчал полицейский, кивая на Анну, – Вчера ночью и дала показания под присягой.

Александр подошёл к ней. Слова застряли в горле.

– Анна… Я…я не знаю, что сказать. Спасибо? Прости?

– Не здесь, – тихо прервала она его, – Пойдём. Моя машина рядом.

Они вышли на улицу. Утро было серым и прохладным. Переполненные тучи грозились обрушить дождь. Анна повела его к скромному старенькому «Форду». Когда они сели в машину, молчание висело в салоне тяжёлым грузом. Александр не смел заговорить первым. Анна завела мотор и тронулась с места.

– Я мельком увидела тебя по новостям на работе. Потом сразу приехала в участок. Они допрашивали меня, – наконец заговорила она, глядя на дорогу. Голос был ровным, но Александр уловил лёгкую дрожь. Она сжала руль, – Всё, что ты тогда сказал у меня дома, – она замолчала, собираясь с мыслями, – Я вдруг подумала, чисто гипотетически, вдруг у тебя дар. И…Что если ты… такой, какой есть… мог сделать что-то плохое ребенку, ты бы не пришёл тогда ко мне и не рассказал бы… про то. И не поехал бы в полицию, – Она глубоко вдохнула, – Я сказала им, что в то время, когда пропал мальчик ты был со мной. Ну и это отчасти правда.

Александр остолбенел. Она лгала. Солгала в полиции под присягой ради него, рискуя собой.

– Анна, – его голос сорвался, – Зачем? Ты же, вроде, боишься меня. Ты сказала уйти и не возвращаться.

Она резко свернула на его улицу.

– Боюсь, – признала она тихо, – Боюсь этого дара твоего. Или проклятия. Я не знаю! Но я не могла позволить… – она не договорила, но он понял.

«Не могла позволить им посадить невиновного. Не могла позволить мне пострадать за спасение ребенка»

Она остановила машину у его дома

– Выходи. Ты выглядишь ужасно.

Он послушно вышел. К его удивлению, она последовала за ним в дом. В прихожей она сняла куртку, повесила её на вешалку с привычным жестом, как будто была здесь сто раз. Александр стоял, потерянный, посреди своего же хаоса: немытая посуда, разбросанные книги, стопка бумаг с машинописным текстом рядом с зловещей печатной машинкой.

– Садись, – скомандовала Анна, направляясь на кухню, – Я что-нибудь приготовлю. У тебя есть хоть что-то съестное?

Он молча показал на пустой холодильник. Она вздохнула, порылась в шкафчиках. Нашла пару яиц, завалявшуюся луковицу, полпачки спагетти и томатного соуса на дне в стенках банки в самом дальнем углу холодильника. Принялась готовить с сосредоточенной деловитостью, словно это была ее кухня. Александр сидел за столом, наблюдая за её быстрыми и уверенными движениями. Запах жареного лука и томатов наполнил кухню, странно успокаивающе. Это была самая обыденная и самая невероятная сцена в его жизни: девушка, которая боялась его до истерики, теперь готовила ему обед после ночи в полицейском участке.

Она поставила перед ним тарелку дымящихся спагетти и села напротив. Сама не ела, а пристально смотрела на него. В её глазах больше не было паники. Были только вопросы, глубокие, мучительные вопросы.

– Ешь, – приказным тоном сказала она, – А потом расскажи всё. Откуда ты знал про меня? Про шрам? Про то, что случилось? И откуда ты знал, где искать этого мальчика? – Она обхватила чашку растворимого кофе руками, будто ища опоры, – Я солгала в полиции, Александр. Рискую, но мне нужно понять. Не знаю почему, но я тебе верю, хоть и боюсь тебя. Кто ты? Пожалуйста, расскажи мне всю правду.

Александр взял вилку. Его рука задрожала. Он посмотрел на тарелку, потом на её лицо, такое открытое, требовательное, всё ещё хранящее следы пережитого ужаса, но готовое слушать. Он отложил вилку и сделал глубокий вдох. Начал с самого начала, с того момента как приехал в этот дом. Рассказал про пугающую вибрацию с чердака, печатную машинку, эпизоды беспамятства, в которых печатал пророческие тексты, тёмный силуэт с фонариком.

Он говорил долго, сбивчиво, временами запинаясь, временами почти шепотом. Анна слушала молча, не перебивая. Её лицо было каменной маской, только глаза выдавали бурю внутри. Страх, недоверие, попытки осмыслить невероятное, и странное, болезненное понимание.

Когда он закончил рассказ, на кухне повисло гнетущее молчание. Анна смотрела не на него, а куда-то в пространство перед собой. Потом её взгляд медленно переместился на печатную машинку.

– Значит… – её голос был тихим, хриплым, – Ты ничего не знал. Ни про меня. Ни про мальчика. Ты просто печатал. И это оказывалось правдой, – она медленно покачала головой, – Это ахуенно странно, Александр.

Она посмотрела прямо на него. В её глазах стояли слёзы, но не от страха, а от осознания непостижимого, – Ты контролируешь это?

– Нет, – прошептал он, – Это как приступ. Чёрный провал, я выхожу из него, и там… – он кивнул в сторону листов со словами про Сайлоса, – Лежит правда. Я не знаю, откуда это берётся. Я не знаю, кто или что говорит моими руками, – Голос его сорвался, – Я боюсь этой машинки, Анна. Боюсь следующего раза. Что я напишу в следующий раз?

Анна долго смотрела на него. Потом встала, подошла к окну, глядя на хмурый сад. Её плечи были напряжены.

– А я… – она произнесла так тихо, что он едва расслышал, – …я боюсь, что однажды ты напишешь его. Того, кто… – она не договорила, обернувшись. В её глазах горел новый, острый страх. Не перед ним, а перед тем, что он мог узнать, – И что тогда? Что ты сделаешь с этим знанием, Александр?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неразрешимый. Александр посмотрел на свои руки, те самые, что в трансе выбивали чужие секреты на бумагу. Он не знал ответа. Ни на её вопрос, ни на его. Он знал только, что Анна вошла в его ад и протянула ему руку. И что чернильные тени прошлого и будущего сомкнулись вокруг него ещё плотнее.

## Глава 8

Вечерние лучи ворвались в дом через высокие окна веранды косыми полосами, которые не столько освещали, сколько прорезали пыльные сумерки гостиной. Александр открыл глаза, не на диване, где заснул, а на прохладном деревянном полу. Его окружал хаос. Листы бумаги, испещрённые густо-чёрными отпечатками машинных букв, были разбросаны повсюду: под столом, на кресле, даже прилипли к его свитеру. Как осенние листья после урагана. Голова гудела от тяжёлого, неестественного сна, мышцы ныли от неудобной позы. И странное чувство, которое висело в воздухе, плотное и невысказанное, как запах озона перед грозой. То самое странное ведомое чувство, которое подняло его глубокой ночью, вырвало из объятий забытья и приковало к старой «Андервуд».

Он сел, потирая виски. События раннего утра начали всплывать обрывками. Анна, её каменное лицо, молчаливый уход после её странной фразы, что Александр когда-нибудь напишет про «него», сигарета на веранде, когда он вглядывался в непроглядную стену леса, пытаясь разгадать её тайну или хотя бы унять собственную тревогу, а потом холодная подушка дивана. Затем провал. Только смутное воспоминание о холодном металле клавиш под пальцами, о мерном, гипнотическом стуке машинки, который заполнял тишину дома, вытесняя все мысли. Он писал в неведомом трансе.

Собрав волю в кулак, Александр начал методично собирать листы. Бумага была шершавой на ощупь, чернила местами отпечатались на обратной стороне. Стесняясь самого себя, своей ночной истерии, он сгрёб стопку, стараясь не вчитываться в текст и положил на стол. Ледяная вода на лицо, щипание глаз от попадания шампуня – ничего не помогло. Тяжесть на душе не уходила, лишь отступила на шаг. Кофе, сваренный покрепче, и сигарета, выкуренная на том же месте веранды, где он стоял ранним утром, добавили немного ясности, но не спокойствия. Лес теперь был не угрожающе-чёрным, а серо-зелёным, влажным, но от этого не менее чужим и молчаливым.

Вернувшись в гостиную, он опустился в кресло напротив дивана. Солнечный луч лёг на стопку исписанных листов. Когда Александр взял её, его рука дрогнула. Он откашлялся, будто готовясь к публичному выступлению, и начал читать. Сверху, с первого листа заглавными буквами было напечатано:

«Законное убийство».

Ниже:

«Меня зовут Саманта Кларк. И я расскажу вам историю моего убийства.»

Мурашки побежали по спине Александра. Не литературный приём и не зачин детектива. Это выглядело как заявление, факт. Произнесенный чужим голосом, который звучал в его голове, пока его пальцы бежали по клавишам. Он читал дальше, погружаясь в текст, который становился окном в чужую, оборванную жизнь.

«Я работала в закусочной «У Глории». Не шедевр кулинарии, но чисто, сытно, народ простой. Моя жизнь была как у всех работа, квартирка-студия, подружки по выходным, мечты о чем-то большем, но без особой надежды. Пока не встретила Его.

Он вошел в закусочную как порыв свежего ветра. Дорогой костюм, идеальная стрижка, улыбка, от которой становилось тепло. Заказал кофе, смотрел на меня так будто видел только меня во всей этой забегаловке. Начал захаживать часто. Часто приносил цветы, не вялые гвоздики, а настоящие розы. Звал в рестораны, о которых я только слышала, говорил комплименты, которые не казались дешёвыми. Я совершила большую ошибку, которая стоила мне жизни. Я влюбилась по уши, как юная дурочка.

Два месяца чистого, ослепительного счастья. Он был внимателен, нежен, казалось, читал мои мысли. Приносил завтраки в постель в те редкие утра, когда он оставался. Да, вот это всегда напрягало. Он никогда не оставался на всю ночь. Всегда находилась причина: ранняя важная встреча, звонок из офиса за границу, срочные дела. Моя квартирка и правда была малюсенькой, но мне так хотелось просто уснуть и проснуться рядом. Чувствовать его дыхание, но нет, он уходил, всегда уходил. Он ничего не рассказывал о себе, о своей работе, я даже ни разу не была у него дома. Когда я пыталась узнать о нём побольше, он отмахивался, перескакивал с темы.