Анна Русских
Пока смерть не соединит нас

Рассказ

…со страхом вздрогнуть – что не знаешь…

хотя и помнишь

Сергей Мигаль

Когда не знаешь, как начать, начни вот так: был май, и было счастье. В мае воскресают птицы и поют "жить", ночи светлы и коротки, а дни упоительно пахнут цветением. И День Победы, конечно, в мае – лучше и представить себе нельзя.

День смерти моего деда совпал с Днем Победы 1956 года – такая вот гримаса судьбы для офицера, прошедшего всю войну. С тех пор праздник стал в семье поминальным днем. Как он проходил до меня, можно только гадать. Наверное, накрывали стол, доставали из серванта тяжелый ажурный хрусталь. Бабушка, надев строгое платье и длинную нитку бус, скупо выпивала рюмку и молча оглядывала застолье. Наверное, так. Поминки и теперь не отличаются от прежних, а хрусталь я застала: жизнь вещей куда дольше человеческой. Не сохранила память и совместных визитов на кладбище. А может их не было: взрослые ограждали ребёнка от непосильных впечатлений? Может быть и так, что после ухода бабушки семья, как отче наш, стала собираться у могилы в памятный день, и трагедия жизни старшего поколения странным образом переродилась в счастливое мгновение для младшего.

Семья была вместе! Пекли пироги, варили яйца, брали соль в спичечном коробке и поминали, обступив невысокую оградку. Здесь, на могиле деда, возле которой, как часовые, стояли два старых тополя, было так хорошо, как нигде больше. От совместности и громких разговоров, от внезапной ласки всегда сдержанных дядьев и от того, что после не расходились, а шли домой для продолжения. Тополя плакали черными слезами, роняли карамельные лодочки почек, источали горький медовый аромат. С тех пор, с детских памятных лет, когда дядька, подняв меня на руки, хмельно щурился в объектив неизвестной камеры, 9 Мая навсегда залито солнцем и запахом клейких тополиных почек. Был май, и было счастье.

Сейчас уже не узнать, чем стал для бабушки День Победы, – уступила смерть жизни или навсегда застила радость большого праздника, – она никогда не говорила со мной про деда. Бабушка была строга, немногословна и всегда занята делом. Занятые руки как будто извиняли ее немоту. За кухонной дверью стояла у нас внушительных размеров доска, обитая по периметру рейками, ее волокнистая поверхность была забита мучной пылью и пахла чистотой – бабушка заводила тесто и молчала. На зиму в доме квасили капусту. Для этого держали в кухне деревянное корыто и особый нож-сечку, изогнутый полумесяцем. Бабушка секла капусту и молчала. «Из кухни, в лад долгому осеннему вечеру, слышался дробный стук и протяжное «У церкви стояла карета, там пышная свадьба была…» – это пели и рубили на зиму острыми сечками свежие тугие кочаны капусты…» Так у Бунина, я же сидела рядом (к работе меня не допускали) и питалась звуками её дела, не подозревая, в какую жажду слова выльется это молчание. Чем старше я становлюсь, тем жажда сильнее.

О чем молчала женщина, овдовевшая на пороге сорокалетия, схоронившая младенца в войну? Гибельный опыт замыкает уста. «…Те слова, которые он изредка произносил, были самые простые, обыкновенные и необходимые слова…Такие слова всю жизнь может говорить человек, и никто никогда не узнает, чем болела и радовалась его глубокая душа». Вот именно: чем болела и радовалась глубокая душа. Это Елеазар Леонида Андреева, библейская история о чуде воскрешения и человеческая – о невместимости смерти. Словесная скупость берегла страдание, оплаченное большой ценой. С уходом деда закончилась женская судьба бабушки: ни один мужчина больше не вошёл в её дом.

Маме в мае 1956 было около трех лет, поэтому ей досталась чужая память о деде, а мне и того меньше – только её тень. Память, сотни раз обкатанная на языке, превратившая жизнь в историю с умолчаниями, а родных людей в персонажей. Так, ходульно, я и представляла деда: героем черно-белых снимков, одетым в строгий китель и высокие, до блеска начищенные сапоги.

С наступлением юности я стала стыдиться поминок на кладбище. Если бы только знать, что эти годы – последнее тепло перед долгой зимой, многолетним безмолвием близких. Глупые обиды развели мою мать с братом, мы перестали бывать у деда. Семья распалась, рассохлась, развалилась. Мне осталась официальная парадность Дня Победы и могила с датами начала и конца, в которых жизнь обозначена прочерком.

Несколько лет назад мне нестерпимо захотелось заполнить этот пробел. Сказать самой себе, что возникла не из пустоты, что я звено в длинной цепи, почувствовать сцепку. Рядом так долго не было никого из старших, что я потеряла опору. Пока все живы, так естественно ощущаешь причастность к корням, стоит остаться одной, вдруг понимаешь, что ничего о них не знаешь. Как жили, что любили, о чём горевали? Пустынные ветра дуют в прошлом.