# Труба!

Алексей С. Черепанов

Произведение основано на реальных событиях, с элементами художественного вымысла.

ОНИ ПОЛЗЛИ. ЧАСАМИ? ВЕКАМИ?

15 КИЛОМЕТРОВ АБСОЛЮТНОЙ ТЬМЫ. 800 МИЛЛИМЕТРОВ РЖАВОЙ СМЕРТИ МЕЖДУ ТЕЛОМ И СТАЛЬЮ.

2025 год. Штурм Суджи забуксовал в крови у стен неприступного завода "Красный Молот". Лобовые атаки губят целые полки. И тогда рождается безумный приказ:

Спецгруппа должна проползти по забытой газовой трубе – 15 километров под линией фронта – и ударить врагу в самое сердце. Это не разведка. Это смертный приговор!

"Труба!" – это не просто военный экшен. Это шоковая терапия души.

Узнайте, ЧЕГО НА САМОМ ДЕЛЕ СТОИТ ЧЕЛОВЕК НА ГРАНИ НЕВОЗМОЖНОГО.

"Труба!" – эпос о немыслимой силе духа, выкованной в кромешной тьме. Книга, после которой мирный воздух кажется невероятной роскошью, а предел ваших сил – иллюзией. Эхо их подвига бьется в такт вашему сердцу.

Книга издана при содействии Ассоциации ветеранов СВО МО и при непосредственной поддержке депутата Государственной Думы РФ Колунова С.В.

Эта книга посвящается:

Памяти Сергея К. "Индейца" и всех наших бойцов, кто уже никогда не вернётся домой. Покойтесь с миром, братья.

## Пролог: Горящий Город

### Март 2025 года. Суджа.

Город горел. Не отдельными пожарами – нет. Он тлел и пылал целиком, как гигантский костер, раздуваемый ледяным мартовским ветром. Воздух был густым и едким: сладковато-приторный запах горелого пластика, резины и чего-то невыразимо мерзкого – человеческого – смешивался с резким химическим смрадом и вездесущей гарью. Эта адская смесь въедалась в легкие, в одежду, в самую кожу. Она была вкусом этого места, этого времени. Вкусом конца.

Суджа больше не была городом. Она была лоскутным одеялом из руин, припорошенных грязным, тающим снегом. Когда-то аккуратные улицы превратились в лабиринты смерти. Дома стояли с вывороченными кишками – зияющие черными глазницами окон, обрушенными крышами, стенами, изрешеченными осколками и пулями, как шрапнелью. Остовы машин, оплавленные и искореженные, перегораживали переулки, образуя стихийные баррикады. Тротуары исчезли под слоем битого кирпича, стекла, обломков и… другого мусора, который старались не замечать.

Тупик. Именно это слово висело в промерзлом, пропитанном порохом воздухе. Тупик на улицах. Тупик в тактике. Тупик в надеждах. Наши и чужие – замерзшие, изможденные, ожесточенные до скрежета зубно – закопались в этих руинах. Линия фронта проходила не по карте генералов. Она змеилась по подвалам, через черные дыры проломов в стенах, по траншеям, вырытым прямо посреди асфальта между развороченными грузовиками. Она измерялась не километрами, а метрами. Иногда – десятками шагов. Шаг влево, шаг вправо – и ты либо в "своем" подъезде, либо в "их" воронке от снаряда.

Цена каждого метра здесь исчислялась кровью. Горькой, липкой, быстро чернеющей на морозе кровью. Каждое окно, каждый угол дома, каждый подвал – это был плацдарм, за который дрались с яростью загнанных зверей. Выбить врага из соседнего дома – это не тактическая победа, это глоток воздуха. Это возможность чуть развернуться, чуть перевести дух, чуть подтянуть боеприпасы или вынести раненого. Или не вынести.

Каждый метр стоил жизней. Молодых, не успевших пожить. Опытных, прошедших огонь и воду. Жизней тех, кто еще вчера пил с тобой чай из жестяной кружки в каком-нибудь относительно целом подвале, шутил сквозь усталость. А сегодня его тело, закутанное в плащ-палатку, уже лежит в снегу за углом, ожидая своей очереди на вечность. Каждый метр поливался свинцом, рвал плоть осколками, давил обрушивающимися стенами.

Вот она, цена. В истощенных, обмороженных лицах бойцов, прилипших к прицелам в промерзших огневых точках. В дрожащих руках санитара, пытающегося перевязать разорванную артерию под вой мин и свист пуль. В бессильной ярости командира роты, который знает: послать людей вперед – значит отправить их на верную смерть в этом каменном мешке, но и оставаться здесь – значит медленно истекать кровью всей ротой.

Город стонал. От разрывов артиллерийских снарядов, с воем врезавшихся в руины. От трескотни автоматных и пулеметных очередей, эхом отражавшихся от мертвых стен. От гудения беспилотников – этих стальных стервятников, высматривающих добычу с серого неба. От тихого, прерывистого плача где-то в глубине подвала. От хриплого кашля, вырывающегося из груди замерзшего часового.

Суджа горела. Она была крематорием, где сгорали не только дома, но и надежды, и жизни, и сама человечность. Тупик. Каждый метр – смерть. Каждый шаг – ад. И в этом аду, среди воя ветра, воя мин и воя боли, рождалось отчаяние. Отчаяние, которое иногда – только иногда – может породить нечто невообразимое. Нечто безумное. Как ползти пятнадцать километров по газовой трубе в самое пекло. Но это будет потом. А пока… пока был только горящий город, тупик на улицах и невыносимая цена каждого шага по этой проклятой, растерзанной земле.

### Карта и Роковой Участок

Воздух здесь был другим. Не таким едким, как на улице, но густым и спертым. Прогорклый запах пота, машинного масла, пороха и дешевого табака висел тяжелой пеленой, смешиваясь с кисловатым дыханием работающего дизель-генератора где-то в глубине. Единственный яркий луч света падал с потолка – фонарь на аккумуляторе, подвешенный к оголенной арматуре. Он выхватывал из полумрака центр подвала: большой, шаткий стол, заваленный бумагами, рациями с мигающими огоньками, пустыми консервными банками.

И – карта.

Она лежала в самом центре стола, придавленная по углам обломками кирпичей и пистолетными магазинами. Большая, масштабная карта Суджи. Когда-то она была аккуратной, с четкими линиями улиц, квадратиками домов, зелеными пятнами скверов. Теперь она была похожа на больного в горячке. Ее изрезали, исчеркали, изорвали. Красные и синие карандашные линии – наши позиции, их позиции – сплетались в безумный, кровавый узор. Целые кварталы были зачеркнуты жирными крестами или залиты чернильными кляксами – "зоны тотального разрушения". Круги с пометками "Мин.поле", "Снайперское гнездо", "Завал". Стрелки наступления, упершиеся в жирные красные линии обороны.

Командир полка, подполковник Ермаков, стоял над картой, опираясь костяшками пальцев о край стола. Его лицо в свете фонаря было похоже на высеченную из серого камня маску – глубокие тени под глазами, резкие морщины у сжатого рта, жесткая щетина. Он не смотрел на всю карту. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был прикован к одному квадрату в северо-западной части города. К участку, обведенному жирным, почти яростным красным кругом. К участку, который уже неделю был костью в горле всей операции. Который стоил крови целой роты.

### Завод "Красный Молот"

На карте он обозначался условным значком – прямоугольник с трубами. В реальности – это была крепость. Цитадель врага, вбитая клином в наши позиции. Комплекс цехов, складов, административных корпусов из красного кирпича и бетона, переживший первые штурмы и превращенный боевиками в неприступный узел обороны. Его высокие трубы, некоторые полуразрушенные, торчали над морем руин как зловещие маяки. Его цеха, с толстыми стенами и лабиринтом коммуникаций, были идеальны для обороны. Его подвалы – глубокие бомбоубежища еще с прошлой войны.

"Красный Молот" контролировал ключевые подступы к центру города и перекресток двух магистралей. Пока он был в руках врага – наше наступление застопорилось. Любая попытка прорваться по улицам упиралась в шквальный огонь из его окон, амбразур, с крыш. Снайперы, пулеметчики, гранатометчики – все было пристреляно намертво. Каждый метр пространства перед заводом был устлан свинцом и осколками. Каждый штурм захлебывался кровью, откатывался назад, оставляя в серой, замерзшей грязи новых убитых и раненых.

Ермаков провел указательным пальцем по красному кругу на карте. Палец дрогнул – от усталости или от сдержанной ярости.

– Вот он. Гвоздь в крышке гроба, – его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. – Каждый день он стоит нам людей. Каждый час. Мы топчемся здесь, как слепые котята. Улицы – самоубийство. Авиация? – Он горько усмехнулся, кивнув в сторону потолка, за которым слышался нарастающий гул и вой реактивных снарядов. – Видишь, что они делают? Бьют по руинам руин. Боевики – как крысы в бетонных норах. Бомбами их оттуда не выкуришь. Арта бьет, бьет… а они отсиживаются в подземельях, а потом снова лезут на позиции.

Начальник разведки, капитан Седов, стоявший рядом, молча кивнул. Его лицо тоже было изможденным. Он положил на карту рядом с "Красным Молотом" увеличенную аэрофотосъемку и несколько распечатанных снимков с дрона. Картинка была удручающей: разрушенные корпуса, но с явно укрепленными входами, огневыми точками на верхних этажах, сетью окопов и траншей по периметру. И – густая сеть подземных коммуникаций, обозначенных пунктиром.

– Вот, товарищ подполковник, – Седов ткнул карандашом в один из пунктиров, уходивший далеко за линию фронта, вглубь контролируемой врагом территории. – Старый магистральный газопровод. Большого диаметра. Шел к заводу еще с советских времен. По нашим данным… – он сделал паузу, – он возможно не разрушен окончательно. И… теоретически… по нему можно пройти. Отсюда… – карандаш скользнул к точке в тылу наших позиций, – до туда. – Карандаш уперся прямо в сердце "Красного Молота".

В подвале повисла тишина. Гул генератора и далекие разрывы внезапно стали громче. Офицеры штаба переглянулись. Кто-то скептически хмыкнул. Идея витала в воздухе последние дни, как призрак. Безумный, самоубийственный призрак.

Ермаков медленно поднял глаза от карты. Его взгляд скользнул по фотосъемке, по пунктиру газопровода, затем перешел на лица офицеров – усталые, недоверчивые, испуганные. Он снова посмотрел на карту, на этот проклятый красный круг, который пожирал его людей. На тупик, в котором застрял весь полк. На цену каждого бессмысленно потерянного метра.

В его глазах, глубоко запавших в орбитах, не было безумия. Была только ледяная, отчаянная решимость человека, у которого кончились варианты. Человека, готового заплатить самую страшную цену, чтобы сдвинуть эту мертвую точку.

– Пройти… – повторил Ермаков, и его голос был тише прежнего, но от этого еще страшнее. Он снова провел пальцем по пунктиру на карте, от тыловой точки до сердца завода. Линия была длинной. Очень длинной. – Пятнадцать километров. В трубе. В кромешной тьме. По газу. – Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – Господи… Пятнадцать километров ада. Но другого пути… нет.

В свете фонаря красный круг вокруг "Красного Молота" казался каплей свежей крови на истерзанной карте города. Кровью, которой еще предстояло пролиться. Рожденная в душном подвале, среди бумаг и отчаяния, безумная идея перестала быть призраком. Она стала приказом, который еще предстояло отдать. Приговором для тех, кто пойдет его исполнять. И единственной, чудовищной надеждой вырваться из тупика горящего города.

### Рождение Безумия

Тишина, повисшая после слов капитана Седова о газопроводе, была гулкой, как перед ударом грома. Ее разорвал только прерывистый треск рации и глухой удар где-то снаружи, от которого с потолка осыпалась мелкая пыль. Лица офицеров вокруг стола были каменными масками, но в глазах читалось одно: Безумие.

– Пройти? – первым нарушил молчание майор Громов, начальник инженерной службы. Его голос звучал сдавленно, будто он сам только что вылез из тесной норы. – По действующему магистральному газопроводу? Ты понимаешь, о чем говоришь, Седов? Это же… это не операция, это массовое самоубийство с предварительными пытками!

Седов не смутился. Его собственное лицо выдавало, что он и сам не до конца верит в то, что предлагает. Но долг заставлял докладывать все возможности. Даже немыслимые.

– По нашим данным, давление в магистрали упало до минимального после разрушения компрессорной на окраине, – он ткнул пальцем в другую точку карты. – Утечки есть, но основная труба… она цела. Разведка дронов подтверждает: видимых крупных разрушений на участке от точки ввода до завода – нет. Только старые ремонтные муфты и возможные локальные завалы. Диаметр – восемьсот миллиметров. Теоретически… человек может пролезть.

– Теоретически! – фыркнул подполковник медицинской службы, Коваленко. Он снял очки, устало протер переносицу. – Теоретически человек может и в открытом космосе выжить минуту. А на практике? Температура в трубе – чуть выше нуля, если повезет. Влажность – сто процентов. Ржавчина, острые кромки. Остаточный газ – метан, сероводород. Одна искра от металла – и нет группы. Без искры – отравление, потеря сознания, мучительная смерть в темноте. Клаустрофобия, паника – они сожрут людей заживо еще до середины пути! Пятнадцать километров в таких условиях? Это ад, Илья Сергеевич! Чистейший, беспримесный ад!

Ермаков молча слушал. Его взгляд был прикован к пунктирной линии на карте, уходящей от тыла через ничейную землю и линию фронта прямо в сердце "Красного Молота". Пятнадцать километров. Как крот. В кромешной тьме. По трубе, где еще вчера гудел смертоносный газ.

– Ориентация? – спросил он тихо, не отрывая глаз от карты. – Как они не собьются? Не упрутся лбом в завал и не сдохнут там, не дойдя?

– Гирокомпасы, – ответил Седов, доставая из папки листок с техническими выкладками. – Малошумные, на батарейках. Плюс счет шагов… точнее, счет движений. Ползком. Метр за метром. Точка ввода и точка вывода – строго по координатам. Люки. Если они не завалены или не заминированы на выходе.

– "Если", – язвительно повторил Громов. – А ледяные пробки? А вода, которая могла натечь? А хлам, который десятилетиями туда сбрасывали? Один пакет с мусором – и проход перекрыт. Они застрянут, как пробка в бутылке. И задохнутся. Или сойдут с ума.

– У них будут ножи, кирки, – парировал Седов, но его уверенность таяла под тяжестью аргументов. – Рации с закрытым каналом… но только на выходе, в трубе связь нулевая. Полная изоляция.

Ермаков медленно выпрямился. Его тень, огромная и колеблющаяся от света фонаря, захлестнула карту, накрыв и красный круг завода, и роковой пунктир трубы. В подвале снова стало тихо. Все ждали его слова. Приказа. Или отказа от безумия.

Он обвел взглядом офицеров – медика, предвидевшего мучения; инженера, видевшего технические кошмары; разведчика, предлагавшего путь, хуже смерти. Он снова посмотрел на карту. На красный круг "Красного Молота", который неделями пожирал его батальоны. На сводки потерь за сегодня. На лица бойцов, которых он посылал в бессмысленные, с точки зрения тактики, но необходимые с точки зрения долга, атаки. Он вспомнил запах горящего города, вкус пыли и крови, хрип раненых в перевязочной. Цену каждого метра, который не давался.

Идея была безумной. Самоубийственной. Чудовищной. Она противоречила всем уставам, всем нормам человеческих возможностей. Это был путь не воинов, а обреченных. Путь кротов, обреченных навеки остаться под землей.

Но другого пути не было. Город горел. Полк истекал кровью в тупике. "Красный Молот" стоял неприступной скалой. И этот пунктир на карте… этот тоннель в преисподнюю… был единственной нитью, ведущей в обход смерти, которая ждала их на поверхности. Пусть цена будет чудовищной. Но шанс – один из миллиона – был.

– Кроты, – произнес Ермаков. Слово повисло в воздухе, тяжелое, чуждое военному лексикону. – Назовем группу "Кроты". – Он посмотрел на Седова. – Готовь список. Добровольцы. Только добровольцы. Отбор – не по званиям, а по нервам и выносливости. Медик, – он повернулся к Коваленко, – пропиши им все, что может хоть как-то помочь выжить в… этом. Адреналин, стимуляторы, седативные – все, что есть. Громов, – взгляд упал на инженера, – обеспечь схемами трубы, всем, что есть. Максимально возможная экипировка для выживания в трубе и боя на выходе. Минимум веса, максимум пользы.

Он сделал паузу. Его лицо в полумраке было нечитаемым. Лишь скулы напряглись, как тросы.

– Задача: Пройти по газопроводу. Выйти в тылу на территории завода "Красный Молот". Захватить плацдарм. Уничтожить ключевые огневые точки, мешающие нашему наступлению. Подать сигнал. Держаться до подхода основных сил. – Он произнес это четко, как будто это была обычная боевая задача, а не маршрут в преисподнюю. – Операция… "Труба".

Рождение безумной идеи завершилось. Она перестала быть пунктиром на карте и словами в душном подвале. Она стала приказом. Стала операцией со звучным, страшным и простым названием. Стала приговором для тех, кто согласится стать "кротом". В горящем городе, в военной тюрьме руин и тупика, родился путь, который был страшнее любого боя. Путь длиной в пятнадцать километров абсолютной тьмы.

## ЧАСТЬ I. Безумный Замысел

### Глава 1: Приказ, который звучал как смертный приговор


Командирская палатка дивизионного медпункта пахла не только привычными антисептиками и кровью. Сегодня в воздухе висело что-то еще: густое, нездоровое напряжение, смешанное с немым вопросом. Сюда, в эту тесноту, заставленную скрипучими койками и ящиками с медикаментами, вызвали по одному человеку из разных рот. Не самых слабых. Не самых заметных. Тех, кто выжил в последних уличных мясорубках Суджи, сохранив не только конечности, но и странную, закаленную в аду устойчивость во взгляде.

Старший лейтенант Артём Волков, командир взвода разведки, сидел на табурете, стиснув в руках помятую шапку. Его вызвали первым. Перед ним за столом, на котором валялись шприцы и бинты, сидели трое: знакомый батальонный врач, капитан-инженер с потухшим взглядом и незнакомый майор с бесстрастным, как скала, лицом и нашивкой штаба армии на рукаве. Этот майор, представившийся только фамилией – Хасавов – и был тем, кто раздавал приговоры.

– Волков, Артём Викторович, – майор не читал бумажку, он знал досье наизусть. Голос был тихим, ровным, без интонаций. – Командир разведвзвода 3-го мотострелкового. Участвовал в штурме вокзала, в рейде по ул. Заводской, в отражении контратаки на "Северном плацдарме". Дважды ранен. Контузия. Отмечен командованием за хладнокровие в критической ситуации. Верно?

– Так точно, товарищ майор, – Артём хотел добавить "не за что", но промолчал. За что тут благодарить?

– Физическое состояние? – Майор кивнул врачу.

– Ранения зажили, – отчеканил капитан-медик, не глядя в бумаги. – Контузия – остаточные головные боли, шум в ушах. Но функционален. Выносливость выше средней. Психика… – врач на секунду задержал взгляд на Артёме, – стабильная. По меркам этого ада. Клаустрофобией не страдает. По крайней мере, явно.

Майор Хасавов кивнул. Его глаза, темные и невероятно усталые, впились в Артёма.

– Есть задача. Особая. Добровольная. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Высокий риск. Экстремальные условия. Физически и психологически запредельные. Шансы на успех… – Майор чуть отвел взгляд, – ниже средних. Шансы выжить… значительно ниже. Но если удастся – это переломит ход боёв за город. Спасет сотни жизней наших ребят, которые сейчас гибнут впустую.

Артём почувствовал, как холодеют ладони. "Особая задача". В этой войне это означало только одно: что-то смертельное. Что-то, что не вписывается ни в один устав.

– Какая задача, товарищ майор? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Пятнадцать километров, – произнес Хасавов с ледяной четкостью. – По действующему магистральному газопроводу. В тыл врага. На завод "Красный Молот". Захватить плацдарм. Держаться.

Тишина в палатке стала абсолютной. Даже привычный гул артобстрела где-то снаружи на мгновение стих в сознании Артёма. Пятнадцать километров. По трубе. С газом. В тыл. Это было не просто смертельно. Это было… немыслимо. Чистое, концентрированное безумие. Он представил тесноту, тьму, запах газа, ржавчину, холод… Пятнадцать километров ползком. Его желудок сжался в комок.

– Группа… – продолжил Хасавов, видя немую бурю на лице старлея, – будет называться "Кроты". Потому что только кроты способны на такое. Не солдаты. Не разведчики. Кроты. – В его голосе впервые прозвучала горечь. – Критерии отбора: не звания, не награды. Только три вещи.

Майор поднял палец.

– Первое: Выносливость стального троса. Не просто пробежать кросс. Способность часами, сутками функционировать на грани физического коллапса. В холоде, без сна, в нечеловеческой позе, с рваными ранами на локтях и коленях. Когда мышцы горят огнем, а легкие рвутся от нехватки воздуха. Выдержать это. Продолжать ползти. Когда тело кричит "стоп".

Второй палец.

– Второе: Воля сильнее инстинкта самосохранения. Умение заглушить голос разума, кричащий о бегстве, о панике, о невозможности. Заставить себя лезть вперед, в эту тесную, вонючую, смертельную тьму, когда каждая клетка требует назад. Бороться с безумием, с галлюцинациями, с животным ужасом. Не сломаться. Не закричать. Не запаниковать. Ползти.

Третий палец впился в воздух.

– Третье: Психика… как у скалы. Не та, что до войны. Та, что осталась после месяцев в аду. Способность к абсолютной концентрации в кромешном кошмаре. Отсутствие панических атак в замкнутом пространстве. Холодный, почти машинный расчет, когда сознание хочет отключиться. Способность принимать решения в кромешной тьме, под гнетом невыносимого стресса. И… – Майор Хасавов сделал долгую паузу, – способность умереть молча, если застрянешь, не потянув на себя товарищей. Не подведя группу.

Артём сглотнул ком в горле. Описанные критерии исключали 99% людей. Даже здесь, на фронте. Это был поиск не солдат, а каких-то биороботов, запрограммированных на страдание и смерть. "Кроты". Унизительное, страшное, но точное название.

– Добровольно? – выдохнул он.

– Только добровольно, – твердо подтвердил Хасавов. – Никаких приказов. Только выбор. Твоего командира уже предупредили. Если откажешься – это останется между нами. Никаких последствий. Ты нужен батальону и здесь. Но если согласишься… – Майор посмотрел ему прямо в глаза, – это будет твой последний приказ. Или билет домой. Или… пропасть без вести в стальном чреве. Решай. Сейчас.

Артём закрыл глаза. Он увидел горящие руины Суджи. Услышал хрип раненого друга, умирающего в грязи под обстрелом на подходе к "Красному Молоту". Вспомнил лица ребят из своего взвода, которых положили вчера в бессмысленной попытке проскочить перекресток. Цена каждого метра. Тупик. И этот безумный шанс. Шанс не для себя. Шанс сломать хребет этой проклятой обороне. Спасти хоть кого-то из тех, кто еще остался.

Он открыл глаза. Страх был огромным, ледяным зверем внутри. Но под ним, глубже, жило что-то другое. Озлобленность. Усталость от бессмысленной бойни. И странная, почти иррациональная надежда на то, что этот путь, адский, но прямой, может быть единственным выходом. Не для него. Для других.

– Я… согласен, товарищ майор, – сказал Волков. Его голос был тихим, но не дрогнул. – Буду "кротом".

Хасавов едва заметно кивнул. Ни тени одобрения, ни жалости. Только тяжелая ответственность.

– Жди. Сегодня же соберу всех. Заходи последним. – Он махнул рукой в сторону выхода. Допрос окончен. Приговор принят.

Артём вышел из палатки в мартовский холод. Солнце, бледное и бессильное, пыталось пробиться сквозь дым пожарищ. Он глубоко вдохнул, ощущая невероятную ценность этого глотка свободного, пусть и едкого, воздуха. Последние глотки. Скоро – только сталь, темнота и запах газа. Он был "кротом" теперь. Добровольцем в стальное чрево ада. Приказ прозвучал не как боевая задача, а как отсроченный смертный приговор. И он сам подписал ему смертный приговор. Ради шанса вырваться из тупика горящего города.

#### "Особый Отряд" и Реакция

Палатка медпункта снова наполнилась. На этот раз в ней стояло семеро человек. Семеро, прошедших тот же ледяной допрос, что и Волков. Семеро, кто сказал "согласен" на немыслимое. Они теснились среди коек и ящиков, избегая взглядов друг друга. Воздух гудел от немого напряжения, смешанного с запахом пота, пыли и лекарств. Это были не герои с плакатов. Это были изможденные, с серыми от усталости лицами, с потухшими или, наоборот, лихорадочно горящими глазами бойцы. Разведчики, пехотинцы, сапер, связист, даже один фельдшер – все со шрамами, видимыми и невидимыми, от этого ада под названием Суджа.

И над ними, как мрачный монумент, возвышался майор Хасавов. Он стоял у стола, его бесстрастное лицо казалось высеченным из того же камня, что и руины города снаружи. Лишь глубокие тени под глазами и едва заметная дрожь в сведенных за спиной руках выдавали чудовищную тяжесть, которую он взвалил на себя.

– Смирно, – его голос, тихий, но режущий, как лезвие, заставил всех вытянуться, хотя это было скорее рефлексом, чем осознанным действием. – Вы – группа "Кроты". Я – ваш командир на время выполнения задачи. Майор Хасавов. Забудьте звания друг друга. Сейчас они не важны. Важны только ваши позывные, навыки и способность не сдохнуть в ближайшие сутки.

Он медленно обвел взглядом каждого. Его взгляд был как рентген – холодный, проникающий, лишенный жалости, но и без презрения. Он видел их страх. Он его требовал. Без страха не было бы воли его преодолеть.

– Вы уже знаете основу, – продолжил Хасавов. – Но знание и осознание – разные вещи. Повторю для ясности. Задача: Проникнуть в тыл противника на территории завода "Красный Молот". Способ проникновения: Магистральный газопровод диаметром восемьсот миллиметров. Длина участка: Пятнадцать километров. Ориентировочное время в пути: От двенадцати до двадцати часов. Может быть больше. Может быть… никогда.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть в сознании. Пятнадцать километров. Двенадцать часов. Восемьсот миллиметров. Цифры обретали жуткую физичность.

– Что вас ждет внутри: Абсолютная темнота. Температура: от нуля до плюс пяти. Влажность: сто процентов. Ржавчина. Острые кромки металла, сварочные швы. Остаточный газ – метан, возможны примеси сероводорода. Риск отравления, взрыва от искры – постоянный. Ориентирование: По гирокомпасам и счёту движений. Связь: Только после выхода. Никакой поддержки. Никакой эвакуации. Если застрянете – застрянете навсегда. Если сойдете с ума – ваша проблема. Если умрёте – не шумите, чтобы не паниковать остальных.

Хасавов говорил с леденящей душу конкретикой инженерного отчета о предстоящей пытке. Никаких прикрас. Никаких "если повезёт". Только факты, каждый из которых – гвоздь в крышку гроба.

Первая реакция бойцов была немой.

* Старший сержант-сапер "Бизон" (огромный мужик, чьи плечи казались тесными даже в палатке) побледнел, как полотно. Его мощные челюсти сжались так, что хрустнули зубы. Он представил своё тело в этой тесной трубе. Панический ужас клаустрофоба мелькнул в его глазах, но был тут же подавлен яростным усилием воли. Он резко выдохнул, глядя в пол.

* Рядовой-снайпер "Сойка" (худощавый, с нервными пальцами) закачался. Он схватился за край койки, чтобы не упасть. Его худое лицо покрылось испариной. Пятнадцать километров в темноте? Без прицела? Без линии горизонта? Его мир сузился до точки. И эта точка была черной, бездонной дырой.

* Младший сержант-медик "Айболит" (парень с умными, усталыми глазами) побледнел еще больше. Он понимал медицинские последствия. Гипотермия. Гипоксия. Отравление. Панические атаки. Мышечный некроз от долгого ползания. Его руки сжались в кулаки. Он представлял не только себя, но и как ему придется помогать другим в этих условиях. Это был кошмар его профессии.

* Ефрейтор-радист "Штиль" привык к тишине эфира, но эта тишина трубы была иной. Он машинально потрогал рацию на груди, понимая ее бесполезность там, внутри. Его обычно спокойное лицо исказила гримаса отчаяния.

* Лейтенант Волков "Скат" стоял чуть в стороне. Страх сжимал его горло, но он гнал его вглубь. Он видел реакцию других, и это лишь укрепляло его в мысли, что другого выхода нет. Кто-то должен был это сделать. Они – эти семеро "кротов" – и были этим "кто-то".

* Двое других (пехотинец "Гром" и разведчик "Тень") просто стояли, опустив головы. Их лица были масками. Шок? Оцепенение? Или уже начало той самой психической "скалы", о которой говорил Хасавов? Сложно было сказать.

Тишину разорвал резкий, сдавленный звук. Это был "Бизон". Он не выдержал. Не слова, не крика – просто резкий, сухой всхлип, похожий на рык загнанного зверя. Он тут же стиснул зубы, с силой ударив кулаком себя по бедру. Стыд смешался с ужасом.

– Восемьсот миллиметров… – прохрипел кто-то сбоку, вероятно "Гром". – Это же… как гроб. Горизонтальный гроб. На пятнадцать километров.

– Сардины в консервной банке, – глухо бросил "Бизон", пытаясь шуткой заглушить панику. Шутка прозвучала как предсмертный стон.

Хасавов наблюдал. Он видел бледность, испарину, дрожь в руках, подавленные рыдания сапера, немой ужас снайпера. Он ждал именно этого. Шока. Осознания. Первого удара реальности о психику. Он дал им несколько секунд. Ровно столько, чтобы волна накатила, но не смыла окончательно.

– Страшно? – спросил Хасавов, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Был лишь холодный констатирующий факт. – Хорошо. Бойтесь. Это нормально. Ненормально – не бояться этого. Но ваш страх – это топливо. Топливо для воли. Вам понадобится вся ваша воля. Каждый грамм. Каждая капля. Чтобы заставить себя сунуться в эту дыру. Чтобы ползти, когда тело и разум будут умолять остановиться. Чтобы не сойти с ума в этой тьме.

Он сделал шаг вперед, его фигура, казалось, заполнила всё пространство палатки.

– Вы – не люди сейчас. Вы – "кроты". Инструмент. Единственный инструмент, который может сломать тупик в этом городе. Инструмент не выбирает, куда его совали. Он выполняет функцию. Ваша функция – пройти эти пятнадцать километров ада. Вылезти. И устроить такой ад тем, кто сидит на "Красном Молоте", что наши смогут прорваться. Спасти хоть кого-то из тех, кто еще гибнет на улицах за каждый метр. Понятно?

Вопрос был риторическим. Понятно было всё. Слишком понятно. Слишком страшно.

– Так точно, товарищ майор, – раздалось несколько хриплых голосов. Нестройных. Без огня. Но это было принятие. Горькое, выстраданное, но принятие приговора.

– Отбой до 21:00, – отрубил Хасавов. – Явка у точки ввода в 22:30. Полная экипировка. С собой – только то, что приказано. Максимальная лёгкость. Максимум сосредоточенности. Последний шанс отказаться – до подхода к люку. После – только вперед. Или навсегда.

Он резко кивнул, давая понять, что всё кончено. Бойцы, как тени, стали выходить из палатки, избегая взглядов друг друга. "Сойка" пошатнулся на пороге, его вывел под локоть "Айболит", лицо медика было бескровным. "Бизон" шел, сгорбившись, будто уже чувствуя тяжесть трубы на спине.

Волков задержался у выхода. Он видел, как Хасавов, оставшись один, тяжело опустился на табурет у стола. Майор снял фуражку, провел ладонью по лицу. На мгновение его бесстрастная маска спала, обнажив нечеловеческую усталость, горечь и тяжесть непосильной ответственности. Он послал этих семерых на верную смерть. И он знал это. Он был не командиром "особого отряда". Он был палачом, объявляющим приговор. И его "особый отряд" – это семь смертников, добровольно шагнувших в стальную гильотину длиной в пятнадцать километров. Первая реакция прошла. Начинался путь к точке ввода. К началу ада.

### Глава 2: Стальные Чрева

#### Смертельные Расчеты

Холодный, пронизывающий до костей мартовский ветер гулял по разрушенному двору заброшенной насосной станции на самой окраине удерживаемого сектора. Здесь, среди оплавленных останков компрессоров и покореженных заслонок, под низким, задымленным небом, собралась группа "Кроты". Семеро человек в застиранном камуфляже, с минимальной экипировкой за спиной, стояли, съёжившись, вокруг импровизированного "стола" – куска бронеплиты, брошенного на два обгорелых бетонных блока. На плите лежали не патроны и гранаты, а бумаги. Карты. Схемы. Распечатки. Это было их оружие. Их единственная надежда и одновременно – детальное описание их гроба.

Над бумагами склонился майор Хасавов. Его фигура в пробитой ветровке казалась еще более угловатой и неумолимой на фоне руин. Рядом с ним – капитан-инженер Громов, тот самый, что на совещании в штабе называл идею безумием. Теперь его долг был сделать это безумие хоть как-то осуществимым. Лицо Громова было серым, глаза красными от бессонницы.

– Смотрите и запоминайте, – начал Хасавов, его голос резал ветер. Никаких вступлений. Только факты. Он ткнул пальцем в пожелтевшую, местами прожженную схему, явно довоенную, с печатями какого-то технадзора. – Объект: Магистральный газопровод "Суджа-Северный Узел". Год постройки – 1978. Толщина стенки – 12 мм. Сталь. Не лучшего качества. Коррозия. Сварные швы – потенциальные зацепы и источники острых кромок.

Его палец скользнул по извилистой линии на схеме.

– Маршрут: Точка ввода – здесь. – Он указал на люк метрах в пятидесяти от них, едва видный под грудой битого кирпича и снега. – Далее: 3.2 км под промзоной – разрушенные цеха, возможны просадки грунта, завалы в трубе. Потом поворот на 15 градусов влево. Далее 8.1 км под полем и лесополосой – тут риск ледяных пробок, скопления талой воды. Еще поворот, 27 градусов вправо. Последние 3.7 км – под жилыми кварталами. Высокий риск обрушений от бомбежек, завалов строительным мусором. Конечная точка: Технический колодец в подвале котельной завода "Красный Молот". – Палец Хасавова с силой ткнул в крошечный квадратик на схеме завода. – Общая длина участка: 15 километров ровно. Ни больше, ни меньше. Забудьте про тропы. Ваша тропа – вот эта линия. Стальная. Тёмная.

– Расстояние: 15 000 метров. Это не по лесу. Не по полю. Это – ползком. На спине или животе, по ржавой стали, в тесноте, преодолевая трение каждой клеткой тела. Средняя скорость в таких условиях? – Громов посмотрел на них поверх блокнота, его глаза были пусты. – Оптимистично: 300 метров в час. Пессимистично: 100. Возьмем среднее – 200 метров в час. Простая арифметика: 15 000 / 200 = 75 часов. Трое суток.

В палатке повисло гробовое молчание. Даже Хасавов не шевельнулся. Семеро "кротов" замерли. Трое суток. В трубе. В холоде. В темноте. Без сна? Без нормального движения? Это был приговор.

– Но это – нереально, – Громов отчеканил, словно вынося диагноз. – Человеческое тело не выдержит. Время. Мы даем вам максимум 20 часов. Двадцать. Потом – гипотермия, полный упадок сил, психологический срыв. Вы превратитесь в овощ или труп. Значит, ваша реальная средняя скорость должна быть 750 метров в час. 12.5 метров в минуту. Каждую минуту. Без остановки. Двадцать часов подряд. – Он посмотрел на "Бизона". – Для тебя, богатырь, это будет как бег с препятствиями с мешком цемента на спине. В горизонтальном положении.

Старший сержант "Бизон" сглотнул так громко, что звук был слышен даже на фоне завывания ветра. Его могучие руки сжались в бессильные кулаки. 12.5 метров в минуту. Вечность в аду.

– Энергозатраты, – продолжил Громов, перелистывая страницу. – По расчетам физиологов: в таких экстремальных условиях, с нагрузкой, холодом и стрессом – от 8000 до 10000 килокалорий в сутки. У вас с собой – высокоэнергетические пасты, шоколад, сало. Максимум – 5000 ккал на человека. Дефицит – минимум 3000 ккал в первые сутки. Вы будете двигаться, сжигая собственные мышцы и резервы. К концу пути вы будете пустыми, дрожащими оболочками. Если дойдете.

"Айболит", младший сержант-медик, кивнул, его лицо было скорбной маской. Он мысленно видел график падения уровня глюкозы, нарастания кетонов, мышечные судороги, помутнение сознания.

– Газ, – это слово Громов произнес с особой тяжестью. Он достал из кармана два небольших прибора, похожих на толстые авторучки. – Детекторы. Один – на метан (CH4). Другой – на сероводород (H2S). Метан – удушающий. Вытесняет кислород. Без запаха. Сероводород – нервно-паралитический яд. В концентрации 0.1% – потеря обоняния (он пахнет тухлыми яйцами, но потом нос отключается). 0.2% – смерть за минуты. В трубе – возможны "карманы". Особенно в низинах участка. Давление в магистрали упало, но не до нуля. Остаточное – до 0.1 атмосферы. Мало? Достаточно, чтобы газ скопился в ловушке. – Он протянул детекторы Волкову. – Вешайте на грудь. Если замигает красный или запищит – назад. Немедленно. Если успеете. Но учтите: датчики могут врать из-за влажности. Или сработать слишком поздно. Искра… – Капитан снова сделал жест рукой у горла. – От статики. От удара ножа о металл. От чиркания зажигалки, если кто вдруг закурить захочет в своем гробу. Одна искра в метановом кармане – и вас просто испарит. Без шансов. Без останков.

Волков взял холодные цилиндры детекторов. Они весили как гири. Гарантии ноль. Смерть – вероятна.

– Давление, – Громов снова ткнул в блокнот. – Не только газовое. Давление времени. Давление темноты. Давление пространства. Восемьсот миллиметров – это не только тесно. Это – постоянный контакт. Ржавчина впивается в одежду, в кожу. Каждый сантиметр продвижения – трение. Через час локти и колени будут стерты в кровь. Через пять часов – начнется воспаление. Через десять – раны откроются до мяса. Влажность 100% превратит любую ссадину в ворота для инфекции. Антисептики? – Он горько усмехнулся, глядя на "Айболита". – В таких условиях? Фикция. Боль будет вашим постоянным спутником. Она будет грызть, отвлекать, сводить с ума. И её придется игнорировать. Каждую секунду. Потому что скорость – 12.5 метров в минуту. Время – 20 часов максимум. Иначе – замерзание или безумие.

"Айболит" бессильно сжал аптечку в своем рюкзаке. Он знал: йод и бинты бессильны против этого. Боль станет частью тьмы.

– Абсолютная тьма, – Хасавов, молчавший до сих пор, вступил в разговор. Его голос был низким, как скрежет металла. – Это не просто "темно". Это – отсутствие света. Навсегда. Ваши глаза будут открыты, но они ничего не увидят. Ни теней. Ни очертаний. Никакого намека на форму или пространство. Только черноту. Густую, как смоль. Вечную. Это сломает психику быстрее, чем холод или боль. Галлюцинации начнутся через несколько часов. Шорохи, голоса, лица в темноте, свет впереди… которого нет. Борьба с ними потребует титанических усилий воли. Любой срыв – паника, крик, попытка развернуться или ускориться – может погубить не только тебя, но и всю группу. Тьма – ваш главный враг. Сильнее любого боевика снаружи. Она внутри. В вашей голове. И она ждёт.

"Сойка", снайпер, привыкший полагаться на зрение, на точность видимого мира, содрогнулся. Его худые плечи поджались. Абсолютная тьма. Для него – эквивалент слепоты. И смерти души.

Громов захлопнул блокнот. Звук был резким, как выстрел.

– Итоговый расчет: Шанс дойти живыми и вменяемыми до "Красного Молота", по нашим оценкам… – он посмотрел на Хасавова, потом на бойцов, – не превышает 15-20%. На группу. Не на каждого. На группу. Один из пяти. Может, один из семи. Остальные – останутся в трубе. Навсегда.

Тишина стала физической. Давящей. Ветер выл за стенами насосной, напоминая о свободе, которая останется снаружи. Цифры висели в воздухе: 15 км, 800 мм, 20 часов, 12.5 м/мин, 0.1 атм, CH4, H2S, 100% темнота, 80-85% смертности.

Капитан Громов подал вперед увеличенную распечатку аэрофотосъемки, сделанную разведывательным дроном вчера, на пределе его радиуса действия. Снимок был зернистым, но на нём была четко видна линия слегка проседающего грунта, уходящая от насосной станции в сторону города, теряясь потом под развалинами.

– Состояние: Прямых пробоин нет. По данным сейсморазведки (бросили пару зарядов рядом неделю назад) – сплошная труба, без крупных разрывов. Но… – Громов вздохнул, – это не значит, что там чисто. Риски: Локальные завалы от просадок грунта или близких разрывов. Ледяные пробки – весна, тает снег, вода стекает в низкие точки трубы, замерзает ночью. Мусор – десятилетиями туда могло что-то набросать: кирпичи, арматура, тряпье. Остаточное давление газа. Да, компрессорную разбомбили, магистраль стравлена, но в низинах, в "карманах" – газ мог остаться. Метан. Сероводород. Без ароматизатора – не ощутите, пока не будет слишком поздно. Одна искра – от удара металла, от разряда статики – и… – Он не стал договаривать, просто провел пальцем по горлу.

Диаметр. Хасавов поднял голову, его взгляд скользнул по лицам бойцов, задержавшись на мощной фигуре "Бизона".

– 800 миллиметров. Восемьсот. – Он произнес цифру с леденящей чёткостью. – Теоретически – человек пролезет. Практически… – Майор сделал паузу, давая осознать. – Это не коридор. Это не тоннель. Это труба. Круглая. Гладкая изнутри? Нет. Ржавая. Со швами. С возможными неровностями. Вам предстоит ползти. Не на четвереньках. На животе. Или на спине. Подтягиваясь локтями и пятками. Отталкиваясь пальцами ног в ботинках. Головой вперед. В абсолютной темноте. С рюкзаком, оружием, аварийным запасом. Представьте: вы лежите на спине. Над вашим лицом – 80 сантиметров до холодного, ржавого потолка. По бокам – по 40 сантиметров до стен. Вы – в горизонтальном гробу. На пятнадцать километров. Любое движение – скрежет, царапанье. Любая попытка перевернуться – риск застрять намертво. Особенно тебе, "Бизон".

Старший сержант "Бизон" сглотнул. Его широкие плечи казались вдруг непозволительно огромными, обреченными. Он машинально потер грудь, представляя, как его мощная грудная клетка будет цепляться за швы трубы. Восемьсот миллиметров. В теории. На практике – меньше из-за ржавчины, наплывов металла. Гроб.

– Ориентация, – продолжил Хасавов, словно не замечая реакции сапера. Он взял со "стола" небольшой, похожий на толстые часы прибор с миниатюрным циферблатом и светящейся в темноте стрелкой. – Гирокомпас ГК-1М. Малошумный. Батареи – на 30 часов минимум. Ваша путеводная звезда. Он будет показывать магнитный азимут. Точка ввода – азимут 275 градусов. Держите его. Первые 3.2 км – строго 275. Потом поворот – новый азимут 260 градусов. 8.1 км. Потом – 287 градусов. Последние 3.7 км. – Майор передал компас Волкову. – "Скат", ты ведешь группу. Твой компас – закон. Ошибка в пару градусов на пятнадцати километрах – это сотни метров в сторону. Мимо завода. В никуда. Или прямо в расположение их ДЗОТа. Запоминайте азимуты как "Отче наш".

Громов разложил еще одну схему – детальный разрез трубы с отметками глубины залегания.

– Рельеф: Труба идет не прямо. Есть уклоны. Вниз к середине маршрута – перепад около 15 метров. Потом – подъём к "Красному Молоту". На спуске – легче. На подъеме… – Инженер покачал головой. – Будет ад. Особенно под конец, когда силы на исходе. Глубина: от 1.8 метра в начале до 4.2 метра в самой низкой точке. Над вами – тонны грунта. Или руин. Никакого "света в конце тоннеля". Только тьма.

Хасавов собрал все бумаги в плотную папку, застегнул ее. Действие было финальным, как захлопывание крышки.

– Карты и схемы – это все, что у нас есть. Тропы нет. Дороги нет. Есть только стальное чрево длиной в пятнадцать километров. Оно ждет вас. Оно не прощает ошибок. Оно не знает жалости. Ваша задача – не сбиться. Не застрять. Не задохнуться. Не сойти с ума. Доползти. Это – ваш мир на ближайшие сутки. Примите его. Или умрите в нём. Готовьтесь. Час "X" через сорок минут.

Он резко развернулся и отошел к разбитой стене, оставив группу наедине с бумагами, схемами и холодным ужасом осознания. "Бизон" взял в руки распечатку сечения трубы, его пальцы дрожали. Он примерил ширину своих плеч к цифре "800 мм". Молча покачал головой. "Айболит" изучал отметки о возможных газовых карманах, его лицо было сосредоточенным, профессиональным, но в глазах читался ужас перед неотвратимым отравлением без возможности помочь. "Сойка" тупо смотрел на схему маршрута, его взгляд блуждал по извилистой линии, теряясь в ее абстрактности. Как держать азимут в кромешной тьме? Как не сойти с ума без точки опоры для взгляда?

Волков ("Скат") взял гирокомпас. Тяжелый, холодный. Маленькая стрелка дрожала, показывая север. Он представил себя в трубе. Темнота. Холодный металл под спиной. Скрежет локтей по ржавчине. И только этот прибор, этот крошечный кусочек света, указывающий направление в вечной ночи. Карты и схемы лежали перед ними, подробные, детальные, как чертежи их собственных гробов. Они знали маршрут до метра. Они знали диаметр до миллиметра. Они знали риски. Они знали, что шанс дойти – призрачен. Но назад пути не было. Только вперед. По этой линии на бумаге. В стальное чрево. Навстречу тьме.

#### Экипировка Смертника

После леденящих душу расчетов настало время последней, почти кощунственной подготовки. Не в теплом ангаре, а прямо на промерзшем ветру, у разбитой стены насосной, группа "Кроты" выложила содержимое своих рюкзаков и подсумков на кусок брезента. Это был не разбор снаряжения перед рейдом. Это был выбор того, что возьмешь с собой в могилу.

Майор Хасавов и капитан Громов наблюдали, их лица были непроницаемы. Инженер держал в руках безмен – безжалостный судья веса.

– Принцип один: – голос Хасавова резал воздух. – Минимум металла. Минимум объема. Максимум воли. Каждый лишний грамм – это минута вашей жизни в трубе. Каждый выпирающий угол – это зацеп, царапина, риск застрять. Каждая лишняя деталь – повод для паники в темноте. Выбирайте как на Страшном суде. Потому что он у вас начнется через пятнадцать минут.

Что взять? Что оставить? Вопрос висел над каждой вещью.

Оружие:

АКСУ-74: Укороченный автомат. Главный аргумент на выходе. Но тяжелый (2.7 кг без патронов). Громоздкий. Цепляется за все. Решение: Брать. Но снять магазин, нести отдельно. Пристегнуть к ноге или груди, чтобы не потерять в темноте.

Патроны: Всего два магазина (60 патронов). Не больше. Остальное – мёртвый вес. На бой в тесноте цехов – хватит. На перестрелку на открытом пространстве – вы все равно уже мертвы. Приклад сложить. Лезвие штык-ножа снять – лишний острый выступ. Риск пораниться самому или порвать обмундирование.

Пистолеты ПМ: Оставить. Бесполезны после выхода против автоматов. Лишний вес и объем.

Гранаты: РГД-5 или Ф-1? Взять. Но по две штуки на человека. Ф-1 ("лимонка") мощнее, но больше и тяжелее. РГД-5 – компактнее. Решение: Кому что удобнее. Но обязательно снять предохранительные чеки! В тесноте трубы зачекованная граната – смертельная ловушка. Можно зацепить чеку и выдернуть ее случайно. Носить голыми (без предохранительной чеки), но крайне осторожно, с предохранителем, снятым только перед броском. Риск: Любая встряска, удар – и взрыв в замкнутом пространстве. Адреналин + неловкость в тесноте = гарантированный подрыв группы. Но без гранат штурмовать ДЗОТы на выходе – самоубийство. Выбор между смертью от взрыва в трубе и смертью от пули на выходе.

"Гром", пехотинец, тупо смотрел на свои две Ф-1. Он представил, как ползет, прижимая к животу эту круглую, холодную, разобранную смерть. Его пальцы дрожали.

Инструменты и Оснащение:

Ножи: Взять обязательно. Не оружие – инструмент. Прорубка ледяных пробок, расчистка мусора, прорезание тряпок или страховочных ремней, если застрянешь. Какой? Крепкий, с коротким (10-15 см) и неломающимся клинком. Без гарды – чтобы не цепляться. Ножны – мягкие, пришитые к ноге. Нож должен быть частью тела. Риск: Острый металл. Одна неловкость, паника – и можно поранить себя или товарища впереди. Искра при ударе о сталь? Возможно. Но без ножа – гарантированная смерть при завале.

Малая пехотная лопатка (МПЛ): Спорный вопрос. "Бизон"-сапер настаивал: незаменима для копания в ледяной пробке или завале. Громов возражал: Громоздкая. Тяжелая. Острые углы. Риск пораниться или зацепиться. Решение: Взять одну на группу. Несет "Бизон". Прикрепить плашмя к спине, обмотав тряпьем. Остальным – не брать.

Фонарики: Тактические налобные? Хасавов покачал головой. – Запрещено. Свет – ваш враг в трубе. Во-первых, дымка от дыхания в холодной трубе рассеет луч, ослепив вас самих. Во-вторых, свет предаст вас, если труба где-то повреждена и есть щель наружу. В-третьих, батареи сядут через час-два. А главное – свет разрушит ночное зрение и усилит ужас абсолютной темноты, когда он погаснет. Брать только аварийные химические "светлячки". Два на человека. Только для ЧП: Если застрял, ранен, отравился. Оглушающий яркий свет в темноте может спровоцировать панику. Это свет отчаяния, а не помощи.

Жгуты: Взять. По два на человека. Не для огнестрела. Для себя. Если напорешься в темноте на острый выступ, перережешь артерию на ноге или руке – это единственный шанс. Поверх одежды! Иметь под рукой (пришить к рукаву, голенищу). Умение наложить одной рукой в тесноте – критично. "Айболит" продемонстрировал мрачный фокус: как зубами затянуть жгут на своей же руке. Жгут – это билет на ещё 10 минут жизни. Надежда на то, что "Айболит" успеет подползти. Или на то, что успеешь доползти сам. Иллюзорная надежда.

Аптечка "Айболита": Радикально урезана. Много места – бинты, йод. Оставить. Взято: Обезболивающие уколы (морфин) – по две ампулы на человека. Не для раненых – для себя. Чтобы заглушить невыносимую боль и ползти дальше. Стимуляторы (кофеин, фенамин) – ограниченно. Для финального рывка. Антидоты? От сероводорода – нет. От метана – кислород, которого нет. Взял ампулы с атропином – на случай нервного срыва (чтобы "отключить" паникёра уколом). Жестокий выбор медика.

Прочее:

Гирокомпас: На шею Волкову. Самый ценный груз.

Детекторы газа: На грудь Волкову и "Айболиту".

Рации: Одна! Маленькая, с закрытой частотой. У "Штиля". Только после выхода. В трубе – мёртвый вес. Но выйти и не подать сигнал – бессмысленно.

Провиант: Энергетические гели, шоколад, сало, соль. Максимум калорий при минимуме объема и веса. Вода: По фляге (1 л). Не больше. Пополнять нельзя. Риск обезвоживания – почти гарантирован.

Одежда: Теплая, но тонкая. Термобелье, флис. Верх – прочный, но не толстый брезент/плащ. Защита от ржавчины и острых краев. Перчатки обязательно! С прочными накладками на ладони и пальцы. Балаклавы – защита лица от ржавой пыли и острых выступов. Риск: Перегрев и потение вначале, сменяющиеся ледяным холодом к концу. Мокрая одежда = гипотермия.

Рюкзак: Минималистичный. Без карманов, выступов. Все внутри, обмотано тряпьем, чтобы не гремело и не цеплялось. Затянуть ремни до предела. Рюкзак – часть тела.

Процесс отбора был жестоким. Безмен Громова безжалостно клеймил лишний вес. Звучали его монотонные приговоры:

– Лишний магазин? Снять. Запасная каска? Оставить! Каска – обязательно (защита головы от ударов в темноте). Сухпай? Оставить, взять только шоколад и сало. Запасные носки? Оставить. Ноги будут стерты в кровь в любом случае. Фляга с "НЗ" спиртом? Вылить! Алкоголь + холод + стресс = быстрая смерть. Флягу – оставить пустой. Документы, фотографии семьи? Оставить. Свидетелей вашей смерти все равно не будет. Только мёртвый груз.

"Штиль" молча вынул из кармана потрепанное фото жены и ребенка, сунул его в карман брошенной куртки у стены. Его лицо было каменным. "Бизон" с яростью швырнул на землю запасной магазин и гранатометный выстрел, который тайком пронес "на всякий случай". Земля содрогнулась от тяжести брошенного металла.

Итог: Перед каждым лежал жалкий набор аскета-смертника:

* АКСУ-74 (без магазина, без штыка, приклад сложен)

* 2 магазина (60 пат.)

* 2 гранаты (чеки вынуты!)

* Нож на ноге

* Два жгута (на рукаве и голенище)

* Два "светлячка"

* Фляга с водой (1 л)

* Пакет с едой (шоколад, сало, гель)

* Аварийный запас медикаментов (у всех – морфин, стимулятор; у "Айболита" – доп. набор)

* Каска, перчатки, балаклава

Общий вес – под 25 кг. Все равно слишком много. Но меньше – нельзя. Это минимум для мизерного шанса выполнить задачу и не сойти с ума в пути.

Хасавов окинул взглядом их жалкие, смертоносные кучки снаряжения. Его взгляд упал на пустые руки, на сжатые челюсти, на глаза, полные страха и решимости.

– Вот и все ваше железо, "кроты". – В его голосе не было ни насмешки, ни жалости. – Остальное – воля. Тот самый максимум воли, о котором я говорил. Она не лежит в рюкзаке. Она – вот здесь. – Он стукнул кулаком себя в грудь. – Ее нельзя взвесить. Но она – ваш главный груз. И единственное, что может протащить вас через эти пятнадцать километров стали, ржавчины, холода, боли, газа и безумия. Готовьтесь. Утром – к люку. Время воли настало.

Они молча начали укладывать свой скудный арсенал. Каждое движение было медленным, осознанным. Каждый предмет – последним, что они брали в руки на воле. АКСУ казался непозволительно тяжелым и бесполезным в преддверии ползания по трубе. Гранаты – адскими шариками, готовыми рвануть от любого неловкого движения. Жгуты – зловещими удавками. Фляга с водой – ничтожно малой против предстоящей жажды. Но больше взять было нельзя. Только воля. Невидимая, невесомая, но бесконечно тяжелая ноша. Они шли навстречу стали и тьме, вооруженные лишь ею и безумной надеждой, что ее хватит на пятнадцать километров ада.

### Глава 3: Преддверие Ада

Они не спали. Спать было невозможно. Ночь перед входом в трубу была не временем отдыха, а медленным удушьем. Семеро "кротов" забились в полуразрушенный подвал рядом с насосной станцией. Не блиндаж – просто яма под обрушенными перекрытиями, накрытая брезентом. Без света. Без тепла. Только ледяная сырость стен да гул далеких разрывов, доносившийся как похоронный марш из другого мира. Это была их последняя ночь "на воле". Но воля эта была клеткой перед камерой пыток.

Письма. Само слово казалось кощунством в этом аду. Кому писать? Что сказать? "Мама, я лезу в газовую трубу на 15 км. Шанс выжить – один из пяти. Не жди"? Но руки сами тянулись к карандашам и обрывкам бумаги – клочкам карт, оберткам от сухпайков, страницам, вырванным из блокнота "Айболита". Письма, которые, может быть, не отправят. А если отправят – станут последним криком в пустоту.

"Штиль" (радист) сидел, прижавшись спиной к холодной стене. На коленях – потрепанная фотография жены и дочки, приклеенная к обложке записной книжки. Он писал карандашом, который то и дело ломался от дрожи в пальцах. "Лен… прости. Не знаю, дойдет ли это. Задание особое. Очень сложное. Если не вернусь – знай, я люблю тебя и Настеньку больше жизни. Воспитывай ее счастливой. Не говори, как я умер. Скажи – погиб быстро. Не мучался…" Карандаш замер. Больше слов не было. Только слезы, которые он злобно вытер рукавом, оставив грязную полосу на щеке. Он сложил листок, сунул его за фото, а потом вынул обратно. Разорвал на мелкие клочки. Нельзя. Слишком правда. Слишком больно. Пусть лучше ничего не знают.

"Бизон" (сапер) не писал. Он сидел, обхватив голову руками, и глухо, как раненый медведь, стонал. Потом сорвался. Вытащил из-под камуфляжа простой солдатский медальон-иконку. Прижал к губам. Шепотом, перебивая себя матом, начал: "Господи… ну что ж ты… ну как же так-то… Мать Пресвятая… ну помоги, а… ну будь ты неладна эта война…" Молитва перемежалась с проклятиями, сдавленными рыданиями, снова молитвой. Он не просил выжить. Он просил сил не сойти с ума в темноте. Просил умереть быстро, если уж суждено. Его письмом был этот немой крик души в промерзшую тьму подвала.

"Айболит" (медик) писал методично, как историю болезни. На листке из медкарты. Адрес – брату, тоже врачу. "Серёга. Если читаешь это – меня нет. Задание связано с экстремальной средой. Риски: асфиксия, отравление H2S, гипотермия, паническая атака в замкнутом пространстве, механическая асфиксия при застревании. Клиническая картина будет соответствовать…" Он писал о симптомах своей возможной смерти с леденящей профессиональной точностью. Это был не крик души, а последний врачебный отчет. На обороте – дрогнувшей рукой: "Маме не показывай. Скажи – погиб в бою. Быстро".

"Скат" (Волков) смотрел на чистый лист. Кому? Родители погибли до войны. Девушка? Разошлись еще в училище. Товарищи? Все здесь, в этой яме, или уже в земле. Он взял карандаш. Вывел: "Тем, кто найдет. Просто знайте: мы пошли не за наградами. Тупик. Кровавый тупик в Судже. Попытка вырваться. Простите, если не вышло". Подписался: "Группа "Кроты". Сложил листок вчетверо. Сунул в нагрудный карман. Шанс, что его найдут, был равен шансу выжить. Минимальным.

Остальные либо писали короткие, обрывочные строчки ("Люблю. Помните. Простите"), либо просто сидели, уставившись в темноту, как "Сойка", чьи пальцы бессознательно теребили прицельную марку на прикладе АКСУ – единственную точку опоры в рушащемся мире.

#### Тревожная тишина

Она висела в подвале гущей сырости. Это была не тишина покоя. Это была тишина перед падением в пропасть. Звуки войны за стенами казались приглушенными, далекими, словно доносившимися уже из другого измерения. Каждый скрежет затвора, проверяемого в сотый раз, каждый шорох бумаги, каждый сдавленный вздох – звучали оглушительно. Люди избегали взглядов. Говорить было не о чем. Все слова были сказаны. Все аргументы – за и против – пережеваны до тошноты. Осталось только ждать. Ждать входа в ад.

"Гром" методично чистил и без того чистый ствол АКСУ. Его движения были резкими, нервными. "Тень" неподвижно сидел в углу, его лицо в полумраке было похоже на каменную маску. Только быстрое, частое дыхание выдавало внутреннюю бурю. "Айболит" перебирал ампулы с морфином в своей урезанной аптечке, будто сверяясь с невидимым списком. Звон стекла о стекло казался похоронным звоном.

Волков ("Скат") вышел ненадолго наружу – подышать. Вернее, попытаться вдохнуть полной грудью то, что, возможно, было последним относительно свободным воздухом. Ночь была ясной, морозной. Над руинами Суджи пылали зарева пожаров, оранжевые и зловещие. Звезд не было видно – только дым и отсветы пламени. Воздух пах гарью, пылью и смертью. Он вдыхал эту горечь, пытаясь запомнить. Скоро – только запах ржавчины, холодного металла и, возможно, сладковатый душок газа. Он посмотрел на часы. Половина второго. До сбора – полчаса. Сердце бешено колотилось, как птица в клетке. Он поймал себя на мысли: Хоть бы началось уже. Эта пытка ожидания невыносима.

В подвал спустился Хасавов. Он не стал включать фонарик. Его силуэт вырисовывался черным пятном на чуть менее черном фоне входа. Он не спрашивал, не подбадривал, не читал мораль. Он просто стоял. Его молчание было тяжелее любого напутствия. Оно говорило: Время пришло. Выбор сделан. Путь один – вперед, в стальное чрево.

– Через десять минут – у люка, – произнес он наконец, голос сухой, как ржавчина. – Проверить снаряжение в последний раз. Особенно – жгуты и "светлячки". Зарядить оружие. Снять чеки с гранат. Помните: после люка – назад пути нет. Только вперед. Или навсегда.

Он развернулся и вышел. Его шаги затихли. В подвале воцарилась та же тревожная тишина, но теперь она была наполнена последними, лихорадочными движениями. Защелкивались магазины в АКСУ (звук металла о металл был особенно громким). Проверялись крепления ножей, жгутов. Перекладывалась в карманы еда, чтобы не лезть в рюкзак в трубе. "Айболит" раздал всем по ампуле морфина – "на крайний случай". Его пальцы были ледяными.

Никто не говорил. Только тяжелое дыхание, скрежет затворов, шуршание ткани. Это был ритуал. Ритуал подготовки к погребению заживо. Они застегивали последние пуговицы, поправляли колпаки, будто облачаясь в саваны. Письма, написанные или ненаписанные, были спрятаны – в карманы, под подкладку, просто оставлены в углу подвала. Послания в бутылке, брошенной в океан безнадежности.