Ирина Критская
Дорога в любовь

Я скучаю по тебе, Ленка

Росчерком быстрым исчезла птица в предутренней мгле. Нежное рыжее перышко в белом ажурном крыле.
Были с тобой мы или не были, знаешь не важно уже
Я здесь – как будто на привязи. Ты- на крутом вираже.

Моя быстрая птица, стремглав пролетевшая по небу, верная моя подруга, я немного расскажу о тебе. Ты не против? Смотри – я ничего не забыла…

**

– Ты, жирная сволочь, падаль московская, еще раз сунешь свою толстую жопу на этот ряд, будешь бита. Ишь, ряху разъела, мурло мухами засиженное, красавица хренкемродная. Сука. Блядь!

Шипящие согласные издавали змеиный звук , вместе со слюной разбрызгиваясь из вроде красивого, но перекошенного рта одной из Кысь.

– Долго ты еще под ногами будешь путаться, тварь? Еще раз увижу, что ты расклячилась на наших местах, убью, блядина. Пасть закрой, уродина.

Поджарое тело изогнулось, и сумка тяжелым комом пролетела, чуть не задев меня по лицу и плюхнулась жабой на стол.

Я вскочила, что-то жаркое опалило мне лицо и тут же сменилось холодом. Я почувствовала, что вспотела сразу вся, до трусов, хотела бежать, но застряла в проеме между столом и скамьей, и плюхнулась назад, больно отбив задницу. Кысь (на этот раз, это оказалась Женька, наглая и жестокая блондинка из подмосковных Бронниц, попавшая в институт по разнарядке от совхоза) одним ловким прыжком вскочила на стол и тонким каблучком наступила на мою сумку. В сумке что-то предательски хрустнуло.

Помада! Дорогущая помада, того дико модного фиолетового цвета, которую я всеми правдами и неправдами упросила купить мать!

– Еще раз сядешь сюда, дерьмо, на горло твое жирное наступлю, лахудра московская, фря. Дугой выгнутые, тоненькие брови Женьки хищно дрожали, делая ее рысье личико еще более злым.

– Пшла вон!

Я вжала голову в плечи и почувствовала как слезы подлые и горячие подступили к горлу. И в этот момент чья-то маленькая крепкая ручка легла мне на плечо и чуть придавила, не давая встать.

– А не пошла бы ты сама, блядища вон? Что ты приебалась к ней, не к кому что ль больше – тонкий голос зло звенел.

Я неуверенно оглянулась – сзади, воинственно нахохлившись, и накручивая ремешок маленькой сумочки на кисть, стараясь взять ее поудобнее, как пращу, стояла маленькая девчонка.

Пышные задорно-рыжие волосы все в крупных волнах, небольшое личико, большой рот, и прищуренные длинные египетски-раскосые глаза, которые казались инородными, словно их взяли на время, немного поносить

Она была похожа и на Буратино и на злого львенка, и я почему-то успокоилась.

Женька враз сдулась, спрыгнула со стола и, дернув презрительно плечом, ушла.

– Я Лена, – зло сплюнув в сторону, сказала девчонка, – А тебя как зовут? Не плачь, не стоит это дерьмо того. Пошли в столовку…

***

– А ты не будешь второе что ли? Смотри, Армен картошку с мясом потушил, вкусная, обалдеть!

Ленка жадно смотрела на мою тарелку, которую я, не тронув, отставила. Огромная столовка на биостанции вся пропахла одуряющим ароматом тушеной картошки и ядреных, хрустских соленых огурцов. Их исправно поставляла огромная, как танк мама Армена, смуглого, возрастного, сутулого студента. Он все время дежурил по столовой, вызывался сам, набивал руку, мечтая открыть кафе в своей горной деревушке.

– Да бери, Ленусь. Я не жру, знаешь же. Чо спрашивать каждый раз, издеваешься что-ли?

Я муторно и мучительно худела, стараясь хоть на полсантиметра уменьшить свою толстую попу. Все что я не съедала, отставляла, мучительно глотая слезы и голодные слюни, не тронув, быстро и весело уплетала худенькая, стройная Ленка.

– А я тебе огурцы свои отдам. Забирай, я не люблю.

–Ага, поверила прям, не любишь....Ладно, давай ужe.

По замшелой деревянной лестнице старого дома подмосковной биостанции я поднялась тяжело, но быстро. Сергей был уже на вечеринке, и я боялась опоздать. Но вдруг, где- то там, в сырой темноте комнаты девчонок, глухо-глухо прозвучал тихий всхлип. Я включила свет и увидела Ленку, комочком свернувшуюся на кровати и горько рыдающую в подушку. Упало сердце и жалость до удушья сжала горло.

– Что? Кто?

Маленькое заплаканное личико было похоже на красный мокрый кулачок.

– Они вытащили мою банку. И сожрали, сучки.

– Что вытащили, Лен? Скажи ты толком, не реви.

– Они сгущенку мою украли. Я ее две недели берегла. Я есть хочу, понимаешь? Я так сгущенку люблю, ужас, мама прислала!

Несчастное личико прижалось к моему плечу.

– Ты, Ленк, прям дракончик какой. Я домой напишу – мать пять банок пришлет. Хочешь – десять, она сколько хошь достанет. Да не реви ты, блин!

– Ладно.

В еще красных глазах заплескалась чертовщинка

– А как тебе Армен? У него попа волосатая, и там все, аж рука путается.

– А ты откуда знаешь?

– От верблюда

…

На огромном лугу студенты биофака рассыпались, как горох, гудели сосредоточено и были похожи на толстых озабоченных шмелей. Все разложили блокноты и тяжелые старинные гербарные сетки. Крупный парень с лицом одновременно добродушным, глуповатым и озадаченным, ползал на четвереньках и старательно сравнивал цветки ромашек. Жара стояла дикая, с него лил пот в три ручья, но неповоротливым мозгом он никак не мог осознать, что от него хотел молодой, вертлявый доцент. В очередной забег он по собачьи уткнулся лбом в стройную загорелую ногу.

–Чо ищешь? Помочь?

Одна из Кысь – Машень, стояла над ним, чуть изогнувшись назад, откинув голову и слегка подав вперед бедром. Она прекрасно понимала, ЧТО он оттуда, снизу, видит в высоком вырезе шорт. Усмехнувшись, она отставила ногу в сторону, еще чуть дальше. Парень аж позеленел.

– Чо мучаемся? Давай расскажу, пока добрая.

Машень присела, придвинулась ближе.

– Вон смотри – видишь цветок огромный, лепестки длинные, – это Ромашка Ахрененная, листья на хрен похожи, вот и название такое.

Парень глупо улыбался, быстро записывал, аккуратно выкопал нивянник и уложил его в сетку, тщательно расправив между старых газет. Он совсем офигел, прущее из всех его прыщеватых пор либидо лишило рассудка и он уже не вытирал пот и не подбирал слюни, косясь на огромный вырез полупрозрачной майки Кошки, из которого выпирала точеная грудь.

– А вот, смотри, это Ромашка – чехуерашка. Не ржи, что-ты как идиот, видишь у нее листья какие, пушистенькие, как шерстка. Пиши давай.

– Ты ничего не путаешь, если я не сдам опять, меня с института выпрут, я уж третий раз практику не сдаю, мать тогда совсем заболеет с растройства.

Парень ныл, но с надеждой смотрел на Машень.

– Не канючь, дурачок, я тебе помочь хочу, бедненький. Должен же ты зачет, в конце концов сдать. А вот там, глянь, без лепестков совсем, это Ромашишка Дубравная.

Парень что-то начал понимать, но Машень сорвала цветок и сунула его в вырез.

– Понюхай как пахнет. Ты что – не веришь что ли? Да я и сама не сразу въехала, а мне потом Игаряшка лично объяснил, что ромашишка отличается от остальных, у нее цветок другой, крайние цветки крошечные, соцветие такое – корзинка. А центр выпуклый, как шишка -ромаШишка. Спроси вон – вооон он бегает

Доцент лошадью пронесся где-то в дальней перспективе

– Пойди, да сам спроси.

Ленка, стояла сзади и хмуро смотрела, как Машень дурит дебильноватого парнишку. Мы знали, что он из совсем нищей семьи, из глухой деревеньки, мать давно больна, отец спился. И то что он попал в Московский педагогический, это чудо, практически на уровне рождественской сказочной истории. И если он вылетит, а все к тому шло, ему никогда больше не учиться, и он сгинет, исчезнет, растворится в пыли своей маленькой жизни, как его отец и пятеро братьев. Парень тщательно сложил гербарий и аккуратно расправил листочки мелко исписанные четким не мужским почерком.

– А поцелуй?

Машень тянулась к его потной физиономии и в последний момент, когда он с идиотской улыбкой вытянул губы, она плюнула чуть ли ему не в рот и отпрыгнула. Остальные кошки стояли сзади и ржали.

Ленка вдруг побелела так, что рыжие волосы стали казаться красными и одним прыжком подскочила к парню.

– Дай сюда!

Она рванула листки, выхватила и стала рвать их на мелкие кусочки.

– Я сама тебе все напишу, вечером придешь – заберешь.

Она подскочила к Кошкам.

– Суки!

И швырнула обрывки в лицо. Кошки на секунду замерли и бросились вперед. И тут я, забыв все свои страхи, схватила ножницы, и закрыла Ленку собой. И что-то видно было такое в моем лице, что кошки, обругав всех, отступили…

…

– Посмотри, что у меня там на спине? Щекочет…

Тонкая фигурка изогнулась подобно веточке и томно вытянулась на покрывале… Летний день полз, источая жар и лень. На носу были экзамены, и мы жили у Ленкиных родителей в маленьком городке в частном доме, вечерами валяя дурака, а днем на маленьком, полузаросшем пляже что-то даже учили вроде. Я была ботаником в душе, и старательно пыталась готовиться, въезжая в формулы, и потом растолковывала их Ленке. Ленка лениво щурилась и яркая зелень миндалевидных глаз брызгала снопом солнечных искорок. Искорки взлетали и смешивались с рыжими всполохами, сплошным ореолом окружающими длинные кудрявые волосы. Ленка с каждым днем становилась все красивее и понимала это.

– Слушай, твой Серега глаз на меня положил.

Небо рухнуло и раздавило меня, как лягушку, попавшую под каблук.

– Ты это серьезно?

Я выдавила слова трудно и хрипло. В голове зашумело, и я почувствовала, что побледнела , кровь отхлынула от лица, и лицо стало холодным.

– Ну а чо? Ты думаешь он рыцарь печального образа? Такой же членонос, как и все. Хошь я его трахну особо извращенно?

Небо стало еще тяжелее, и я почувствовала, что мое сердце остановилось. Я отвернулась и молчала.

– Да ладно, что надулась, блин? Неужели поверила, что я такая сволота? Да и он тебя любит, сам мне сказал.

– Врешь. Врешь, он не мог этого сказать. Я резко повернулась и осторожно заглянула в хитрые глазищи.

– Чессло. Хочешь на мамкину икону поклянусь? Я тебе клянусь, он мне сказал – "Я очень ее люблю".

Небо вздрогнуло, развалилось и выстрелило в небо радужным салютом. Я из раздавленной жабы враз превратилась в царевну.

А Ленка вскочила и побежала к воде. Она неслась быстро и была похожа на чайку.

***

– Mамушечка, я тебя люблю маленькую.

Ленка,обняла маму, и стала казаться большой и значительной. Когда они стояли рядом было трудно понят, кто дочь, а кто мать. Крошечная, худенькая женщина с рыжеватой короткой стрижкой, без единой морщинки и такими же длинными египетскими глазами была очень похожа на стрекозку.

– Ты ж моя птичка.

Ленка чуть щелкнула маму по носу, как маленькую

– Опять пахала в клетках. Сколько можно говорить, продайте вы этих тварей жручих, ты с ними замучалась, скоро вообще на земле не удержишься, улетишь.

Огромный круглый стол в зале был накрыт к обеду и аж ломился. Соленые огурцы, помидоры, грибы, вареная картошка со сметаной и зеленью. А в центре здоровенное блюдо с дымящимся мясом, аромат от которого был непередаваемый. Мне налили стопарь какой-то жидкости и я, никогда в жизни не пьющая крепких напитков храбро шарахнула его разом. Задохнулась, слезы брызнули веером и Ленка запихала мне в рот маленький помидорчик, который брызнул у меня внутри остреньким чесночным соком.

– Теперь мяска попробуй, самое то.

Мясо таяло во рту и казалось необыкновенно нежным.

– А что это за мясо? Я такого никогда не ела.

– Это нутрия.

– Ктооо? Я чуть не подавилась.

– Да жри ты спокойно, это что, а не кто – засмеялась Ленка, – Мы едим, все живы.

Тихий вечер, пахла ночная фиалка, мы сидели вчетвером на веранде, и огромный Ленкин папа, похожий на медведя, тихонько рассказывал мне, как его две малютки жить не могут друг без друга, а он без них. И что вся его жизнь – это только они. А все жизнь его жены – это только Ленка. И что они цветы. И они его единственное счастье. Он немного больше выпил, чем надо. А мне было так хорошо. Как дома.

…

Поезд вот-вот тронется… Охрененное состояние свободы… Мы с Ленкой сидим обнявшись на одной полке, болтая ногами и треща как сороки. Полупьяные студиозы едут в Астрахань. На помидоры. Душный плацкарт аж кипит, вот вот взорвется от перенасыщенности эмоциями и гула. Маленькая Ленкина мама растерянно стоит на перроне, ищет ее глазами и беспощно машет рукой в поблескивающую пустоту вагонного окна.

Шкодливая Ленка поглубже запихивает в карман джинсов пачку Родопи, безуспешно натягивает кофточку-лапшу на бедра, стараясь, что бы карман не оттопыривался, и выскакивает на перрон. Быстро обнимает маму, у которой уже покраснели глаза и набряк нос и целует ее мокрое лицо быстро-быстро, мелко-мелко, как клюет. И отворачиваясь, чтобы мама не заметила, что у нее самой глаза повлажнели, бежит к поезду. Поезд трогается и она еле успевает запрыгнуть в тамбур.

***

… Огромная площадка, среди старого полузаброшенного сада гладко выметена и дымится от потоков воды, которые обрушил совершенно сумасшедший дождь. Посреди площадки растянута огромная палатка. Никогда не думала, что такие бывают. Ее купол был натянут на колья, но прогнулся от целых озер воды, спокойно плескающихся среди колышащейся от порывов ветра ткани.

Мы, промокшие до нитки табуном ввалились внутрь. Внутри было даже уютно, стояли пружинные кровати, посреди огромный деревянный стол и скамьи. Над каждой кроватью натянут марлевый полог, края которого были плотно подоткнуты под матрасы.

– Скорпионы!

Мы с ужасом оглянулись на Гуль – таджичку.

– Ничего страшного. Просто внимательно надо осмотреть постель перед сном. Все будет в порядке .

Гуль улыбалась.

***

–Знаешь, я странная такая…

Ленкины глаза светились зелеными бликами, в душной темноте палатки сияли даже через двойной слой марли пологов ее и моей кровати.

– Я вот каждого из них люблю…

– Чо?

Мне страшно хотелось спать, но я старательно пучила в темноте глаза.

– Вот все думают, что я с ними просто так. Неправда!

В Ленкином голоске вдруг зазвенели слезы.

– Я правда люблю Мишку. Ты-то хоть верь.

Мишка был сильный, стройный физвозник с одной мозгой в красивой кучерявой башке. Эта мозга занимала немного места там, где ей было отведено природой, потом извивалась, крепла, проходя через мощный мускулистый желудок, падала вниз, и где-то на уровне таза, разветлялась на две сильные и толстые ветви. Одна уходила назад, вторая вперед. И если в начале своего пути мозга была тонкой и слабой, практически рудиментарной, то к завершению оного она абсолютно видоизменялась. Особенно та, что впереди. Она работала бесперебойно и безотказно, как отбойный молоток.

Все свои соображения по поводу этой Мишкиной мозги, я высказала Ленке.

– Ты не понимаешь…

Она задумчиво смотрела перед собой в темноте, и свет струился, казалось зрачки сияли.

– Это все наносное. Он знаешь какой! Он слон. С нежной и печальной душой…

– Бггггг.

Сказала было я, вспомнив, как нежный и печальный слон вчера больно ушипнул меня за задницу. Но удержалась.

– Знаешь, мне его жаль. Он такой потеряный. Но ты не поймешь. Давай спать.

– Ну давай, чо уж.

Я знала свойство Ленкиной натуры жалеть и любить всех. Но это было уж слишком.

***

По спине, мерзко перебирая мохнатыми лапками, что-то ползло. Я вскочила, судорожно отряхнулась, похлопала полотенцем по спине, чувствуя как холодные мурашки меня покрыли полностью и начали колоться, как елочные иголочки. Зажгла фонарик, осмотрела всю кровать- чисто. Марлевый полог был подоткнут плотно, дырочек не было.

Приснилось, блин. Аккуратно расправила простыню, осторожно легла. Все нормально. Сон начал уже обнимать меня теплыми лапами, но снова, по спине сначала еле заметно, потом сильнее и вот уже целая куча каких-то тварей защекотали и зацарапали мне кожу. Под простыней что-то шевелилось. Жуткий первобытный страх накрыл меня волной и почти задушил. Пот градом хлынул и я, в один момент, покрылась липкой испариной. Я до жути, до одури боялась насекомых, вернее их прикосновения, близкого контакта. Этот страх был таким сильным, что я легко могла вырубиться, если на меня села, ну, например пчела. Я вдруг почувствовала, что слева, под ребром что-то сжалось и ухнуло, там заломило и стало горячим, а потом вдруг свинцово захолодело. Ночь вокруг меня черная, южная вдруг побелела, вернее стала белёсой, а звуки стали глухими.

Очнулась я от того, что что-то мокрое и холодное касалось моего лица и шеи. Горел яркий свет, около кровати сидел студент-медик-практикант, окучивающий нас во всех смыслах. Он с интересом рассматривал мои голые сиськи и усмехался.

– Во, дурко. Это ж нитки под простыней твои товарки намотали.

Мягкий хохлацкий говорок окутывал и успокаивал

– Че ты сразу в обморок-то? Приедешь домой, сердчишко проверь.

– Как намотали?

Звуки мне казались еще далекими и глухими, но я уже слышала. Когти слева разжались, дав возможность вздохнуть.

– Да просто. Не знаешь что ли хохму эту? Нитки под простынь намотали, а потом и тянули за ниточку, медленно. Знали, что ль, что ты боишься?

Он еще раз посчитал пульс и вышел из палатки.

Ленка сидела красная, как рак. На виске у нее дрожала от злости жилка, она сжимала кулаки.

***

…" И грязные когти, острые, как ножи медленно втянулись в белую, мертвенную пухлость пальцев огромной, раздутой руки. Капли крови на них уже не были красными, они потемнели и стали похожи на загустевший шоколад. Амине с трудом приподнялась и посмотрела на свой живот. Во влажных, поблескивающих разрезах, что-то виднелось. "Кишки" , с ужасом подумала она, и попыталась зажать рану. Но огромная, тяжелая как подушка, мертвенно-бледная рука казалось росла, приближалась и наконец легла ей на лицо, полностью перекрыв дыхание. Амине пыталась вырваться, билась, кровь хлынула из перерезанного живота. Она еще раз дернулась, выгнулась и застыла."

Зловещий Ленкин голос нарастал и срывался, звеня. Танька, главная оторва из группы Кысь, сидела, вся сжавшись и не отрывала глаз от рассказчицы. Она то бледнела, то краснела. Сейчас трудно было поверить, что эта рыхлая пошловатая девица – инициатор всех самых противных козней, пошлая, подлая по-настоящему боится. Вернее чувствует тот самый животный ужас, который поднимает голову из старательно забываемых моментов вашей жизни, которые все равно никогда не забываются.

–Ну ладно. Хватит!

Танька почти шипела.

– Кончай свои россказни.

– Ты чо? – Девки взбунтовались, – Пусть расскажет до конца, интересно же. Не нравится – иди погуляй нафик.

Танька вскочила и вылетела из палатки на темнеющий двор.

Жуткий визг разрезал предутреннюю густую тишину. Он длился и длился на какой -то потусторонней ноте, звенел, дребезжал и срывался в хрип . Мы, как очумелые вскочили и в еще сумрачном свете увидели, что Танька бьется своим крупным дрябловатым телом в марлевом пологе, как муха в занавеске. Она хрипела, дышала загнанно и с трудом и никак не могла выпутаться. Кысь бросились к ней, разорвали марлю. На Таньку было страшно смотреть. Белая до синевы, она вся тряслась как в лихорадке, зубы стучали, она с ужасом смотрела в сторону своей кровати и пыталась что-то сказать. И вдруг из нее полилось плотной горячей, сначала желтой, а потом коричневатой струей. У ног моментально образовалась здоровенная лужа, в душной палатке страшно завоняло.

Одна из кошек сдернула полностью марлю. Над подушкой у Таньки, прямо над лицом, на спинке спинке металлической кровати была прикреплена белая надутая резиновая перчатка…

Ленка, своей упругой, немного игривой походкой прошла мимо, на ходу бросив – "Сыкуха сраная".

…

Мелкий, чистый, выжженый добела песок почему- то не обжигал, а ласково просачивался теплыми струями через ступни и щекотал. Мы вытащили лодки на берег и разбрелись кто куда. Огромные розовые цветы покачивались у самого камыша, и я сначала не поняла что это.

– Это лотосы

Усмехнулся бригадир -черный, усатый и очень похожий на шмеля мужичок. Он уже давно жужжал надо мной, пытаясь опылить, но я была неприступной девахой, замученной безответной любовью.

Бригадир положил мне руку на плечо и прошептал: "А пойдем, я тебе покажу как осетра разделывают".

– Пошел ты!

Он меня достал, и я грубила.

– Я пойду, фигли ты только ее зовешь?

Хитрый зеленый глаз выглянул из-за бригадирского плеча и подмигнул мне.

Через минут сорок бригадир смущенно раскуривал сигарету, пытаясь заставить гореть отсыревшие в промокших штанах спички. Ленка, похожая на сытого котенка, завязывала узелком оторванную лямку у топика и терла зеленые травяные пятна на шортах.

– Блин, опять

Я зло отчитывала ее, мы ругались по этому поводу не первый раз.

–Ты видешь себя как блядь. Прости. Вот скажи мне – зачем тебе ЭТО? Ты что, день не можешь без мужика прожить?

– Да нет, Ир. Дело не в мужике, наверно, фиг знает. Понимаешь, я жить спешу, что ли. Я не знаю, как тебе объяснить… мне хочется всего быстрее. И много. И еды и любви. Может я жадная, просто? Вот ты ругаешься, а бригадир такой смешной и славный. Ласковый. Эх. Не поймешь ты все равно. Я ласки хочу… Много. Сейчас. А вдруг потом не будет?

– Чего не будет, блин? Ласки что ли? Да этого дерьма на твоем веку знаешь сколько будет? С твоей рожей и фигурой тока свистни. Ласки ей не будет. Твооююю маать.

Я матом тогда не ругалась, но очень хотелось отчесать ее по-черному. Цены себе баба не знает. Черти знает что.

– А вдруг? Не будет ее. И ничего не будет?

– Кретинка, блин.

Я не выдержала и выругалась. Ленка засмеялась, обняла меня, щекотнув за бок.

– Не порть великий русский. Не умеешь – не берись. Тебе не идет.

Она вскочила, стряхнула песок со стройных, загорелых ляжек, мотнула головой, как нетерпеливая рыжая лошадка и попрыгала было на одной ножке к ноге. Но оступилась в вязком песке, хлопнулась на попу, опять вскочила и пошла неспеша, чуть нарочито виляя попой.

– Тьфу, профура – уже беззлобно крикнула я ей вслед.

Ленка обернулась, показала мне язык и побежала к воде.

Я долго лежала на теплом песке, щурилась на уже заходящее солнце и думала про Ленкину любовь. Какая-то ненасытная она во всем. Трахается до одури, если любит – то аж до визга, ест – до отпада, пьет – до упада. Горячая… Может просто это я -холодная московская жаба?

***

Офигенно ароматный дымок поднимался в уже мутнеющее перед закатом небо…

Вы когда нибудь ели малосольную черную икру? Которую засолили тут же? Экстемпоро? В тузлуке, отдающем перламутром в солнечных лучах, партиями пропущенную через крупное сито? А осетровую уху с тяжелыми, как лапти, сочащимися кусками осетрины? Закусывали все это теплым серым хлебом и астраханскими помидорами, которые светятся красно-лиловым как фонари, а на изломе исходят сахарными гранями? А потом арбуз, который треснули об колено, и он развалился на две неровные части, его тоже прошил остро-сахарный разлом? Нет? То-то.

Нажравшись так, что передвигаться можно было только на четвереньках, мы выкапывали ямки в теплом песке, укладывали туда животики и тихо млели. И были похожи на выброшенных на берег больших, белых рыб…

Ленка, грустная, сидела у самой воды, подобрав коленки и задумчиво чертила прутиком на песке.

–Ты что? Не ела что ли?

Я выпучила глаза, такое в нашей жизни наблюдалось впервые.

– Я что-то есть не хочу… тошнит.

– И арбуз???

– Ага....Ленка чуть смущенно пожала плечами, – напекло мне, наверно…

– Залетела! Допрыгалась, овца.

– Не каркай! Дура!

***

Я открыла глаза и очумело вперилась в темноту. Кто-то тряс меня за плечо через полог. Подслеповато щурясь нашарила фонарик и посветила. Катька!

– Чо надо.

Я напружинилась, готовясь к очередному отпору, но Катька выглядела мирно, и даже показалась обеспокоенной.

–Ир. Там что-то у Ленки не так. Она стонет. Я боюсь подходить, пошли вместе.

Меня смело с кровати в долю секунды, и я рванула Ленкин полог. В свете фонарика она казалась очень бледной, капельки пота усеяли лицо. Грудь и плечи тоже были влажными.

–Лен. Что?

Я почему-то жутко испугалась и попыталась приподнять ее. Она застонала.

– Подожди, не трогай. Что-то у меня все так болит, сил нет. Прямо до жути.

– Что болит, ну говори, блин. Где болит -то? Живот?

Жуткие картинки из учебника для медсестер всплыли перед глазами. Внематочная? Кровотечение? И здесь один этот чертов двоечник, выкормыш Астраханского медицинского?

– Не. Вроде не живот.

Она снова застонала, выгнулась аж от боли и еще сильнее побелела

– Спина вроде. Или бока? Не пойму.. где -то, где ребра. Может сердце?

Она уже почти кричала, слезы градом текли по иссиня-белым щекам. Катька рванула за врачом.

До утра врач просидел около Ленки, вкалывая ей обезболивающие и проверяя пульс и давление. К утру боль утихла и Ленку отвезли в медчасть.

Вернулась она к вечеру, повеселевшая, но слабая и осунувшаяся.

– Все нормак, не канючь,– щелкнула меня по носу – Бум жить. Врач сказал -радикулит!

…

Осенняя Москва грохнула фейерверком желтеющих листьев, запахом увядающих бархоток на ярких по-летнему еще клумбах. Учебный год завертелся, закрутился, у меня начался новый роман, и я стала невнимательной. Я не замечала, что в Ленкиных кошачьих глазах балованная искорка чуть притухла. Я не замечала, что она на лекциях как-то слишком задумчиво смотрит в окно и долго кусает шариковую ручку на практических занятиях, думает о чем-то своем. Мы почти не говорили, я срывалась сразу с последней пары и неслась, выпучив глаза, влекомая нежным вечерним сентябрьским воздухом и гормонами.

Она не трогала меня. Только иногда я чувствовала ее взгляд, но было ясно, что она не обижается. Просто живет отдельно. Сама. Без меня.

К концу сентября, я немного очухалась, посмотрела вокруг и увидела, что моя блестящая рыжеволосая красотка стала похожа на маленького грустного котенка.

– Лен. Что-то случилось у тебя? Ты как-то изменилась вроде?

– Да я что-то чувствую себя странно. Горло вот болит и бок. Мама ругается, хочет меня в больницу уложить. Врачу из поликлинники не верит, чот. Я не пойду в больницу. Все будет по капустке. Только вот настроение еще неважное, как назло. Не хочу ничего. Да ладно, не обрашай внимания.

Я не обращала. Я кружилась в водовороте своей любви, счастливая и совершенно осатаневшая. Тараканы в моей голове и бабочки в животе сговорились и съели мозг.

Все рухнуло, когда я поняла, что Ленки нет уже неделю в институте. И я, наконец остановилась, вернее споткнулась, как лошадь, налетевшая на препятствие.

Огромный центр на Каширской внушал ужас. Громадные светлые коридоры казались наполненными болью и страхом. Я, с колотящимся сердцем шла, стараясь не стучать каблуками и казаться невидимой. Я старалась не замечать вывески с равнодушным словом " онколог". И когда мне навстречу попадались малыши с огромными страдающими глазами, в которых отражалось полмира – я отводила глаза. Я понимала, что миру наплевать на то, что маленький светлоглазый эльф – без ног…

Ленка лежала в палате на двоих. На огромной белой подушке, маленькое личико казалось желтоватым, а рыжие волосы – почти красными. Горящими…

Она смотрела на меня молча. Долго. Глаза были сухими и такими зелеными и блестящими, что казались неестественными. Кукольными. Я не могла найти слов и мы смотрели друг на друга минут пять, без единственного слова.

– Ир. Она с трудом разлепила сухие губы.

– Ты знаешь, что я умру?

Все слова, которые я быстро и жалко лепетала, о том что сейчас хорошие доктора, что она молодая, что мне сказали о ремиссии по восемь лет, такой, что можно даже родить, были пустым шелестом на фоне её молчания. Она смотрела на меня своими странными глазами и я видела, как она впитывала каждое моё слово.

–Ир. Пообещай мне, что я не умру…

Я слишком поздно заметила, что в углу у окна сидит маленькая сгорбленная старушка… Крошечная, зеленоглазая. Она тоже молча и какими то сухими глазами смотрела мимо меня. Если бы не знала, то никогда бы не поверила, что это она, Ленкина мама.

Я шла ко коридору, не замечая никого. Серые стены, серый линолеум, серый кафель. Холодно. ..

Одна только фраза крутилась в моей воспаленно – отупевшей голове – "За что"?

…

Легкий звенящий смех разрушил сонную вязкость полутемного коридора, и такой знакомый голосок откуда-то возник, пропел чуть с хрипотцой

– Ты что – не узнаешь меня, что ли?

Я озиралась, всматривалась в редкие фигуры, бессильно вжавшиеся в кресла расставленные у дверей палат. Ленки не было, вообще не видно было не одной девчонки, и только неуклюжая полная женщина медленно ковыляла, держась за стену.

" Крыша едет, неудивительно в моем положении, да еще в таком месте", – раздраженно подумала я. Тот малюсенький комочек, который уже поселился внутри, изменил мои мозги до неузнаваемости, внушал что-то такое, трусливое, чего я подспудно стыдилась. Мне уже не хотелось ехать сюда. Страшный гнет этой жуткой больницы пробуждал спящий доныне инстинкт самосохранения, и я каждый раз с трудом заставляла себя приехать.

– Да я это! Ты уж совсем!

Я всмотрелась в женщину. Зеленые глаза, такие знакомые, на одутловатом, раздутом и синюшном лице, смеялись

– Леееен?

– Да ладно. Не боись – это гормоны мне колят. Ща курс закончат – все само сольется, там вода одна. Пошли сядем, стоять не могу долго, суставы к весу не привыкли.

Мы сели. От Ленки так пахло… Странный, болезненный, мясной какой-то запах лез мне в ноздри, и мой маленький внутри меня сопротивлялся этому запаху, бился и выворачивал мое тело почти наизнанку. Я сдерживалась. Запах духов смешивался с вонью болезни, и мне казалось, что мы с Ленкой теперь с разных планет. Там на той, где теперь живет она, вернее – эта – грузная, одутловатая женщина, там – боль и страх и безысходность. Здесь, на моей – новый дом, аромат предновогодних пирогов и мандаринов, легкий снег, иголки в прихожей от огромной елки, с трудом впихнутой в дверь… И комочек, биение которого, каждый вечер пытается услышать, прижавшись к животу, стройный, смуглый мужчина. Мой муж…

Мы просидели минут сорок. Ленка подробно рассказывала о схеме лечения, о своих ощущениях, ремиссиях своих новых друзей, смерти и выживании. Я задыхалась и сдерживала тошноту. Я не понимала своим идиотским молодым мозгом – она рассказывает мне о своей надежде. И вдруг Ленка запнулась, тоскливо посмотрела на меня и потом, на часы…

– Знаешь, ты иди… Я устала.

Облегчено вздохнув, я встала, заставила себя ее поцеловать.

Я больше в больницу не пришла.

ПРОСТИ МЕНЯ. Ленка…

***

Последний курс, пора ГОСов. Это время неслось, как скорый поезд. Изнемогая от тяжести своего огромного живота, помирая от недосыпа, я приползала на лекции и зачеты, задыхалась и потела. Жизнь моя сузилась до одного маленького желания- лечь и уснуть.

Ленка приезжала тоже. Она стала такой…

Худая, почти эфемерная женщина со странным взглядом, в котором таилась полуулыбка и знание. Знание тайное, непостигаемое. Глаза то ли наказуемой блудницы, то ли святой, зеленые и прозрачные светились нездешне. У Ленки не было ресниц, и ее глаза от этого казались еще более нездешними. У нее не было и бровей и тонкая нарисованная ниточка была удивленной и немного страдающей. У нее не было и волос, но парик из длинных, ниспадающих волнистых прядей, рыжих, почти таких же, как раньше делал ее красивой.

Она, конечно, ничего не сдавала, но приезжала поболтать, у нее была ремиссия, и чувствовала она себя неплохо.

– Ир. Я вижу, тебе не по себе. Давай, не межуйся. Я все понимаю, ты что, думаешь Америку открыла, что приезжать не хотела? Матери пугаются, мужья не выдерживают, а то ты. Да и нормально все у меня, я привыкла, у нас знаешь там жизнь своя, танцы даже бывают. У меня любовник знаешь – охренеть-не встать!

Ленкин взгляд блеснул и заискрился прежней чертовщинкой.

– Тебе и не снилось. Вот так вот. А то пряяяяячется она от меня. Пошли я покурю, поболтаем.

Она курила из тонкой пачки длинную сигарету, я никогда не видела таких.

– Ага… Во-во. У меня в палате ликер, знаешь какой. Надо было захватить, не подумала. Хотя с тобой пиииить....Он богатый, гад. Грузин. Только стоИт уж не всегда у него. Да и ладно… Пооодумаешь… мне и не надо уж так -то очень. Зато у него жопа волосатая, как я люблю…

Она запнулась, помолчала.

– Была… волосатая…

…

Маленький комочек, живший во мне превратился в орущую днем и ночью дочку – Мисюську и, в таком виде, занял все мои мысли и время. Я прибегала сдавать очередной зачет, задыхаясь от волнения, все время думая о дочурке, оставленной на бабку и помирая от недосыпания. Замотанная и издерганная, офигевшая от навалившегося, я еле тянула свой воз, и две недели после роддома, которые я провела почти без сознания, промелькнули как один день.

Я забыла о тебе, Ленка!

Моя светлая лисичка, целый месяц, а может и полтора, я ни разу не вспомнила о тебе, у меня нигде не защемило, я занималась только семьей и экзаменами. Даже с однокурсниками своими я совсем не общалась, график моей жизни не вписывался в их разухабистое веселье послеэкзаменационных пьянок и веселого греха.

И только, примчавшись домой после последнего экзамена и хряпнув шампанца с мужем за удачное завершение выпускной авантюры, я вдруг вспомнила.

– Слушай! Мне же надо Ленуське позвонить! Она там уж наверное выписалась, последний раз почти здоровая была, выглядела классно.

Муж отвел глаза.

– Ир…

Звенящая тишина повисла, налилась и стала невыносимой.

– Ир. Мы не говорили тебе… ты в роддоме была…

Я молча смотрела на мужа и мне казалось, что его лицо странно уменьшилось и стало размером с теннисный мяч. В ушах что- то лопнуло, и звон ворвался, почти разорвав перепонки.

– Что…

Я прошипела, вернее просипела, но вопрос был уже запоздалым, ненужным, пустым.

– Лена умерла. Ты съезди, может… к маме её…

… Электричка выплюнула меня на маленьком полустаночке, теплый запах истомленного жарой соснового леса немного привел в чувство, но к аромату, настоянному на травах, примешивался запах земли и еще чего-то сладковатого, необъяснимого. Я медленно брела по узенькой тропинке и вдруг, где- то в сердце толкнуло мягкой лапой, закружилась голова и я остановилась, вцепившись в свежепокрашенную оградку. С высокого деревянного креста светились насмешливые узкие зеленые глаза, рыжая грива, казалось, развевалась от душного августовского ветра. Маленькая седая, абсолютно сгорбленная старушка, совочком пересаживала бархотки, бледный пожилой мужчина докрашивал калитку.

– Ты пришла? Старушка смотрела мимо, но распрямилась с трудом, вытерла руки об старенькое полотенце.

– Пошли. Тебе письмо там. Дома.

…Ленкина комната казалась чужой, холодной и незнакомой. Тщательно застеленная кровать была такой ровной, что казалось ее отбивали доской, как в казарме. Фотография, та же, что на кладбище, в черной массивной раме, почему то была прижата к книжному ряду толстым томом советской энциклопедии. Я тихонько села на стул…

–Знаешь, она каждую ночь сюда приходит…Ищет что-то. Я вот кровать застелю, а под утро все скомкано, она прям ногами пробегает по покрывалу. И фото на пол бросает… может я не понимаю чего? И она умерла быстро, не думай. Только сказала мне – "Мам. Мне не больно. Мне совсем больше не больно. Не плачь! Мне так хорошо. Наконец!"

Отец молча стоял сзади. У него были сухие, белесые и неподвижные глаза. Он методично, раз за разом, поправлял мишку, сидевшего на тумбочке, и все время падавшего вниз мордочкой. Потом взял конверт и протянул мне.

Уже совсем стемнело, когда я, ошалев от слез, которые наконец прорвало потоком, ехала домой. Конверт прожигал насквозь мою душу и я решилась. На небольшом листочке была пара фраз. Она писала их уже совсем без сил, видимо, буквы прыгали.

"Ириш. Все правильно. Каждый уходит в свой срок. Я не жалею. И ты не жалей. И спасибо тебе за ту сгущенку"

Росчерком быстрым взлетало в стылой предутренней мгле.
Нежное рыжее перышко в белых, как снег облаках
Стаяла, льдинкой февральскою, на не согретой земле
Я бы с тобою улетела бы, только не знаю как…

Корова

Вот на какой хрен сдалась мне эта корова, стерва рогатая? Ответь, а! Мне, горожанке до мозга костей, дышащей духами и туманами, которая корову видела только на картинках, да ещё  в кино про деревню?

Нет, вру, слушай. Ведь было! Было! Вот откуда она – эта память, этот теплый аромат коровьего навоза и парного молока, всосавшийся в кровь, пропитавший кожу и возвращающий меня назад, в легкое радостное, светлое детство.

У моей прабабушки была корова! Она производила на меня, маленькую горожанку, потрясающее впечатление. Я была изумлена, даже подавлена коровьим величием, этими огромными, округлыми бархатными боками, облепленными слепнями и мухами, толстым кривоватым хвостом, который нервно вздрагивал и вальяжно помахивал грязноватой пушистой кистью. Но главное! Я не могла отвести глаз от длинных, толстых сисек, торчащих в разные стороны, надутых и упругих, как пальцы гигантской раздутой резиновой перчатки, которую бабка надевала на бутыль с бродящим вином.

Корову звали Дашка. Помимо перечисленных красот она была обладательницей необыкновенно красивых, томных глаз, влажных и порочных, как у блудницы. И еще у нее были длинные пушистые ресницы – предмет моей дикой девичьей зависти и плотоядных мечтаний.

Вечером, когда стадо устало брело по пыльной деревенской улице, я бросала все дела и бежала открывать ворота. Побаиваясь крепких, изогнутых лирой рогов, я быстро взбиралась на перекладину и висела, как макака, наблюдая сверху за своей конкуренткой в девичьей красоте. Дашка медленно, тяжело перебирая ногами и глухо стуча копытами, вальяжно входила во двор, печальные глаза смотрели куда-то внутрь, в район тяжелого, раздутого живота, мерно раскачивались налитые сиськи, описывая округлую амплитуду. Я же, свесившись с перекладины, украдкой норовила погладить по гладкой, вздрагивающей спине. Дашка парно и тепло дышала, раздувала выразительные ноздри, а пушистые ресницы трепетали…

Из дома выходила бабушка, деловито вытирала руки белоснежным полотенцем, и я сладко замирала в ожидании своего долгожданного ежевечернего действа.

Бабушка приносила чистое эмалированное ведро, гулкое и белое внутри, проглаженные тряпки и кружку со сливочным маслом. Она начисто протирала Дашкины сиськи, при этом корова стояла, тяжело расставив ноги, отдувалась и периодически ласково посматривала на меня, чуть скосив прекрасные глаза. Я сидела, не сводя глаз под широким дедовым верстаком и вбирала, втягивала в себя запахи, шорохи и тихий вечерний свет.

Потом бабка смазывала сливочным маслом длинные сосиски–пальцы под коровьим животом, они прямо под ее руками набухали и почти лопались от полноты и натуги.

Подставив ведро она делала какое-то четкое и мастерское движение, уже тогда мне, девчонке, казавшееся слегка неприличным, и тугая, желтовато-белая струя со звоном била, стекая по стенкам и струясь.

Наполнив почти полностью ведро, бабка процеживала в кружку через чистейшую марлю густое, маслянистое и казавшееся мне жутко противным молоко, ждала когда я, давясь, выпью, и давала мне за этот подвиг тяжелую полновесную монету… В сарае чисто пахло свежей древесной стружкой и чем-то ещё, теплым и нежным. А сквозь щели проникали веселые вечерние солнечные лучи, в которых плясали тонкие пылинки.

Прошло …. дцать лет….

С ловким, сильным и стройным, загорелым мачо, обладавшим нежной, изысканной душой, писавшем стихи и певшим старинные романсы, который вдруг неожиданно вскружил мою шальную голову, мы собрались поехать на пару неделек в отпуск.

"Слушай, птица"– сказал он мне – "Мы проведем с тобой этот отпуск так потрясно, как ты никогда не отдыхала. Вот представь – в деревне всего десять домов. Вокруг лес, озеро, такое, что видно дно до последней песчинки, по берегу гуляют кони, ты сможешь утром ездить верхом. Мы будем жить в огромном доме у деда, у него пасека, свежий мед. Все свое, свежак! Я рыбу буду ловить, она там идет прямо в руки. Цветов – по пояс, запах чудесный! Купаться будем в озере голыми, там никого нет, одни русалки плавают"

Все это меня не сильно впечатлило, я до визга хотела на море и скуксилась.

"И у него корова, представляешь? Молоко парное будем пить и ягоды со сливками кушать на вечерней заре! С шампанским!"

Я прислушалась. В мой мозг, отравленный мечтами о дорогом курорте и куче нарядов, которые я приготовила еще с зимы проникло забытое слово. Корова! Время повернуло вспять, ниоткуда возник теплый, парной аромат, генетическая память – дело нешуточное и я дрогнула…

…Чемодан был набит разноцветными тряпками до упора, полупрозрачные сабо на тонком каблучке цвели огромными маками оттенка осатанелового пламени точно в тон полупрозрачному расклешенному сарафану. Эти две штучки  заняли самое почетное место, но чего там только ещё не было. Мы с трудом захреначили чемодан в багажник и весело рванули навстречу прошлому и будущему. К корове.

К деревне вела дорога почти незаметная, теряющаяся среди огромных почти черных елей и высокой мохнатой травы, источающей одуряющий медовый запах. Темные покосившиеся крыши маленьких домов, сгрудившихся как овцы на одной узкой улочке, игривые тропинки, разбегающиеся  по холмам, которые обступали деревню с трёх сторон, тесно сжимая её разомкнутым обручем и Озеро! Огромное, сияющее, необъятное и величественное… Это был рай!

На порог самого большого, любовно обихоженного дома, сверкающего белизной аккуратной побелки, вышел дед. Дед был из сказки, он, наверное, был пасечник. . А может – Дед Мороз на отдыхе. Рубаха навыпуск с пуговичкой на вороте, холщовые штаны и седоватая, окладистая борода. Его натруженные, узловатые руки, слегка сутулая спина и широченные плечи говорили о постоянной тяжелой работе, а тоненькие лучики морщинок у светлых, не по возрасту ясных глаз, о добром и веселом нраве. Он приветливо помахал нам рукой и мы вошли в дом.

В огромных бревенчатых сенях пахло сухой травой, цветами, медом и чем-то еще таким знакомым-знакомым! Тонкий, почти неуловимый запах. "Это пахнут сушеные яблоки" – поняла я, вспомнив вкуснющие компоты со странным названием "узвары", которые варила моя прабабушка на праздники.

В светлой комнате с начисто выбеленными стенами, выходящей окнами прямо на озеро мы швырнули вещи подальше в угол и упали на кровать. Блаженно зажмурив глаза, я представляла, я практически ощущала всей кожей прохладную, как будто газированную воду озера, и уже плыла, мягко качаясь на ласковых волнах. Я буду плыть пока не скроюсь из глаз и никто уже не вернет меня в суматоху никчемной жизни, вечную суету и сутолоку моего огромного города… Я буду тонуть в переливчатом сиянии, похожем на чешую сказочной рыбы и только дельфины....

И тут, резко выдернув меня из дремотного кайфа в комнату ворвался запах! Нет! Теплый, плотный аромат не ворвался, он мягко пролился, прокрался а сонную комнату, шекоча ноздри и нервы знакомыми нотами.

Я вскочила, как подорванная и сделала стойку. Я вдруг почувствовала, что до моего радостного, светлого, такого замечательного детства, мне нужно сделать только один шаг.... Только шаг!

"Ой, чего же я валяюсь! Пойду посмотрю, как дед корову доит", – опомнилась я. Сквозь слегка запыленное стекло огромного окна проникали желтые, струящиеся лучи вечернего солнца.

И тут в дверь влетел мой нежный и страстный мачо, который уже часа три где-то шастал веселым козлом, ускакав в неизвестном направлении, полностью забыв про свои мачовские обязанности.

Мачо напялил старые кирзовые сапоги, драную клеенчатую куртку, наперевес держал здоровенную кривую удочку, и морда у него была хитрая и абсолютно счастливая. Я с интересом наблюдала за резкой мимикрией моего изысканного, капризного мужчины и его точной маскировкой под пейзаж.

"Слушай" – с невесть откуда взявшимся рязанским "А", прокричал мне мой идальго, нетерпеливо перетаптываясь и прядая ушами – " Дед свалил к сыну, в другую деревню на лисапете. И он сказал, что моя хозяйка, то есть ты, корову сама подоит! Хозяйка, подоишь?"

"А как же!"– не очень уверенно проблеяла хозяйка, честно глядя в мужественные глаза своему добытчику – " Он сказал где у него ведро и полотенца?"

Не буду описывать ту предхирургическую подготовку, которую часа полтора проводила хозяйка, по всем правилам асептики подготовив ведро, руки и полотенца. Это пусть останется за кадром. В том ведре спокойно можно было бы культивировать генетический материал, не опасаясь его заражения и мутаций.

Надев длинное белое платье, которое я специально купила для воскресных поездок в церковь и завязав кружевной шарф с вышитыми кружевными ромашками на манер деревенской красавицы, я встала в задумчивости над нехилым рядком обуви, которую я приперла на всякий разный случай. Я понимала, что надо одеть галошки, симпотные резиновенькие, специально для дождика припасенные, но сабо! Прозрачные сабо с огромными маками манили к себе магнитом… их невозможно было не напялить и я напялила!

Ошарашенный таким видоном хозяин раззявил был рот, но тут же благоразумно его захлопнул, понимая, что эту бодягу надо закончить, как можно быстрее, потому что уже вечереет, и в озере стынет рыба!

Торжественной процессией, держа на вытянутых руках стерильное ведро, обмотанное стерильными тряпками мы двинулись к сараю. Платье слегка путалось под ногами, сабо соскакивало с травянистых скользких кочек, но я терпела, стараясь не упасть. Я несла в хрустальном, привезенном из дома фужере для коньяка, прокипяченое сливочное масло, накрытое проглаженным носовым платком.

Перед моим внутренним взором плыли, двоились и множились, расходясь и сливаясь вновь чудные картины моего детства… Милая добрая корова с томным взглядом, улыбающаяся мне из -под ресниц и приветливо помахивающая пушистой кисточкой на хвосте, белоснежное молоко, тихо плескавшееся в ведре и высокие гляняные кувшинчики, полные сливок, плотными рядами выставленные на специальной полке на погребице… "Ишь! Глянь-ко!" – говорила моя бабушка, глядя как дед выходит из сарая, украдкой вытирая белые усы…

Мы открыли дверь сарая,.. Поджарая, маленькая как коза, сухощавая корова со странными рожками недобро посмотрела на меня через злобный прищур черных глаз, и как мне показалось, сплюнула на подстилку. Она изо всех сил фигарила себя хвостом по бокам, озверело отгоняя слепней.

Вокруг нее геометрически ровными кругами лежало дерьмо, которое дед, видимо не успел убрать. Корова, увидев дурное белое существо с ведром, нарисовавшееся в дверях, нервно взмукнула, лягнула ногой и обосралась.

"Ее зовут Писта'!" – от двери, свистящим шопотом, явно не стремясь проходить внутрь, просвистел мой господин.

"Каааак?" – Каркнула я от неожиданности, свалившись левой ступней со шпильки набок. "Писта…Или Биста....Я не расслышал"– до хозяина только сейчас дошла неоднозначность этой клички.

Я с ненавистью посмотрела на подпрыгивавшего идиота с удочкой сзади и прошипела: "Что ж ты раньше то не сказал?" Нога предательски взмокла, и на подоле проступили противные желтые пятна.

Писта мерно кивала малорогой башкой в такт нашему разговору. Частота взбрыкивания и амплитуда удара заднего копыта явно усиливались. Тут я вдруг подумала, что рога этому исчадью наверное спилили и спилили явно не зря. Вот только ноги не оторвали почему-то. Хотя бы вот эту – заднюю. Дед, похоже не Мороз, а тореодор.

"Коровка моя хорошая, миленькая, солнышко мое ясное, кисанька, рыбанька"– залебезила я, подползая исподтишка к правому коровьему боку.

Корова изумленно глянула в мою сторону, такой белой идиотки она еще не видела, хрипло взмукнула, и неожиданно подпустила меня к себе.

Вся мокрая до нитки, чувствуя как пот струистыми ручьями сбегает по спине и стекает в трусы, а идиотский синтетический шарф перекосило, и он перекрыл мне пол-лица вместе с дыхалкой, я дрожащими руками развязала ведро, подвинула табуретку и тяжело плюхнулась рядом с поджарым животом. В моей голове стали появляться и довольно громко звучать в мозгах малознакомые, но явно где-то слышанные слова – "А ну бы на … эту писту. .... мне молоко это при...., … в рот". Я мало понимала свой внутренний голос, он говорил на иностранном языке, но что интересно, я была с ним полностью согласна!

Мачо стоял в дверях и взглядом промерял расстояние до места моей посадки, продумывая, видимо путь моего отступления между лепешек коровьего дерьма. Но надо было знать меня лучше! Раз я начала дело, его нужно довести до конца!

И решительными движениями я сдернула с фужера платок, смазала руки маслом и стала искать глазами благодатные молочные, огромные и упругие сиськи, которые должна иметь любая уважающая себя корова, даже если она Писта.

Сисек не было! Вернее они были, но маленькие, и какие- то пустенькие. "Это надо массировать и все появится"– подумала я, увязывая в своей голове имеющиеся знания о похожих, известных мне не понаслышке явлениях с сельскохозяйственными теориями. Я плюхнула на сиськи добрый шмат масла и начала массаж.

Видимо профессионализм не пропьешь, и офигелая корова даже не взмукнула, а стояла и балдела, отставив хвост под прямым углом и расставив зачем-то задние ноги.

У хозяина моего, видимо, тоже возникли какие то ассоциации, и он осторожно прополз поближе, лавируя между дерьмом и спотыкаясь на соломе, отставил удочку и прижался ко мне чем-то жестким и горячим.

Но мне было не до лирики. Я поняла, что пора переходить к следующему этапу. И неуверенно потянула вниз две маленькие сиськи, похожие на недозрелые огурчики.

Корова нервно лягнула ногой, повернула башку, угрожающе посмотрела на меня и рыкнула.

Твердое образование, упирающееся мне в плечо исчезло и похолодело. Я дернула посильнее. Потом еще разок- как следует!

Тут явно что-то произошло. Потому что загремело ведро, из под моей задницы выскользнула скамейка, я успела вскочить на ноги, но предательские каблуки подломились, и я со всего маху шарахнулась на спину, расставив ноги. Шикарные сабо взметнулись и одно из них, блеснув красным маком, зафигачило Писте по лбу, прямо острым каблуком.

Озверелая скотина взвилась, как хороший конь, и передними ногами долбанула в стену, сбив огромное тяжелое ярмо, которое точно вписавшись, наделось на ее дурной безрогий котелок, оглоушив не по детски. Корова не удержалась на задних ногах и ляпнулась всей жопой на пол, подбив по дороге в конец офигевшего мачо.

Мачо, взмахнул крыльями, попытался взлететь, но рожденный ползать летать не может, и он закончил свой полет в здоровенной круглой куче свежего коровьего дерьма, распластавшись посреди него животом! Брызги пулеметной очередью расстреляли мое белое платье, изысканный шарф, параллельно залепив мне в рот, и заодно добили полумертвую Писту.

".... в рот, ......, тупая! Какого ты, ты – дебилка, надрочила своими .... ручищами? В заднице их надо было держать, драть тебя некому, говно поганое"– заревело на весь сарай каким то тонким, бабьим голоcом, эхом отдаваясь в высоких деревянных сводах. "Какого .... ты не сказала, что ни … доить не можешь, а только член терзать, дура записяная".

Я удивленно озиралась ища то несчастное создание, к которому были обращены эти страшные и непонятные слова. Никого вокруг не было кроме меня и несчастной Писты, но она не слушала, изо всех сил старалась подняться и скользя в собственных кругляшах…

Мой бледный изысканный рыцарь, оказался ни разу не рыцарем, а дерьмом собачим. Я грустно брела по двору, спотыкаясь о подол вконец замурзанного платья. И тут открылась калитка.

"Эй, хозяйка, корову забирай. Давай дои скорее, молока седни будет, ооой! Да и тёлка уж соскучилась без мамки, гыыы".

В ворота тяжелой вальяжной поступью, волоча полные, налитые, тугие, свисающие почти до земли сиськи под сытым, толстым животом, чуть поводя бархатными боками входила корова. Она грустно и жалостливо посмотрела на меня влажными, добрыми глазами и приветливо взмахнула огромными ресницами… Остро запахло молоком…

Новогодняя история

Глава 1. Шар

Поехала нога, да так неудачно, что Петрова, вывернув бедро пробежала пару метров, семеня, как старая курица, но удержалась, не загремела в серую, исплёванную жижу, в которую превратился лёгкий, утренний снежок. Однако длинная пола новой, светло-серой дублёнки всё же плюхнулась в грязную лужицу, и шикарный мех оторочки противно набряк какой-то скользкой дрянью. Муж – маленький, похожий на хорька мужчинка, увенчанный сверху широкополой, идиотской шляпой (ковбой фигов), стоял чуть позади и с его любимым равнодушно-клоунским прищуром смотрел, как жена корячится, пытаясь достать из сумки платок. Петровой жутко мешал пакет с торчащими желтыми когтистыми лапами какого-то динозавра, которого она решила запечь к приходу гостей, и съезжающая на глаза шапка с идиотскими белыми ушками.

– Какого ляда она себе эту шапку купила? Всё молодится, дура.

Петров сплюнул окурок в снег, желчно ухмыльнулся и потёр бок, в котором уже неделю ворочалось будто что-то острое и периодически кололо тупой, противной иглой. «Сала обожрался», – злобно подумал он, – «Говорил дуре – готовь диетическое. Не, что побыстрее сляпать норовит. Фря!»

Муж Петровой и в молодости-то не отличался особой любвеобильностью, а сейчас, когда в паспорте цифры года рождения стали напоминать исторические даты прошедших войн, совсем обленился, заплыл жирком, и любовь-секс воспринимал только, как раздражающую помеху в детективном сериале. Вроде рекламы. Пока они трахаются там, можно пописать сходить…Или чайку…

Петрова, наконец, оттерла мех, выпрямилась, поудобнее перехватила своего динозавра, норовящего зацепить кривым когтем пушистый дубленкин манжет.

«Зачем я на рынок-то её напялила, дубленку?» – ленивые мысли медленно ползли в голове и таяли, не хуже этого сегодняшнего, волгло-грязного снега, – «Лучше б на работу завтра надела. Теперь вот…пятно небось останется. Правду муж говорит: "Синдром престарелой снегурочки". Ну и пусть, зато капюшон с мехом, манжетики, подол даже. Давно ж хотела такую. С юности. А…ладно».

Она, не обращая внимания на тоскливо толкущегося сзади ковбоя, сделала ещё пару-тройку незначительных покупок, сунула пакеты ему в руки и бросила: «Коль, ты иди к машине. Мне тут колготки надо купить, вооон в том магазинчике. Я быстро. Мы ёлку, кстати, будем ставить? Пора, три дня осталось».

Петрова всегда испытывала странный трепет в предвкушении Нового года. Скажем так, последние лет десять, она испытывала такое чувство вообще только один раз в году. Именно в тот момент, когда настоящая, живая, покрытая легким инеем лесная красавица вдруг начинала оттаивать в тепле и пахнуть так, что кружилась голова, у Петровой внутри что-то сладко срывалось, тоненько лопалось и останавливалось на мгновение. Тогда ей казалось, что она вдруг резко уменьшалась в росте, маленькие ножки несли её быстро и легко, крошечные ручки разгребали ветки, и она совала внутрь пахучего царства голову, замирая от колючих прикосновений. Это длилось всего пару мгновений, но именно из-за них, Петрова ежегодно тащила ёлку сама, устанавливала, выдерживая нудь мужниных выступлений по поводу своей дури, и, под брюзгливое ворчание о застревающих в ковре иголках, развешивала игрушки. Те. Ещё бабушкины, настоящие, почти живые. Она гладила зайчиков, подмигивала совятам, и становилась ненадолго не Петровой, а крохотуличкой-свистулечкой. Так звал её дед…

– Да пошла ты, со своей ёлкой! Достала уже. Иди вон, штаны свои покупай, Снегурка хренова. Да побыстрей, жрать давно пора.

Петрова даже не сразу поняла, что эта тирада относится к ней, вынырнула из своих мыслей и недоумевающе посмотрела на, говорящий эти слова, рот. Рот мужа всегда ей напоминал куриную гузку, когда она торчит их жирного супа. И, вроде, даже шевелится.

Равнодушно развернулась и пошла в магазинчик, осторожно ступая по грязной снежной хляби замызганного рынка. Она шла быстро, стараясь поменьше вдыхать. Кто-то продавал тухлую квашеную капусту и амбре заполонило всё рыночное пространство, вызывая непреодолимое желание помереть.

В тесном магазинчике было душно, спертый воздух пах плесенью и пластмассой. Это был даже не магазинчик, а, скорее ларёк, плотно набитый всякой всячиной, необходимой в хозяйстве. Там, среди одноразовых стаканчиков и ломких, словно сухие ветки тоже одноразовых вилок и ножей, можно было обнаружить чашку такого тончайшего фарфора, что сквозь него просвечивала тусклая лампа, а мир сквозь этот просвет казался зыбким и сказочным. Или круто выгнутый нож, с тяжелой литой ручкой, который плотно и удобно ложился в ладонь, и отливал, ну точно настоящим золотом.

Петрова обожала копаться в этом богатстве, делая вид, что выбирает всего-то щетку для обуви, ну или колготки, как сегодня, но… хозяйка магазинчика всё понимала. Она тихонько сидела в смутной глубине своего царства, молчала и тихонько кивала головой. Глаза у неё отливали в мутном, еле проникающем через грязные стекла уличном свете, почему-то желтовато-красной медью, а черный ком волос, с торчащими в разные стороны прядями, поднятый на самый затылок и скреплённый витой, тяжёлой заколкой с перьями  делал её похожей на большую сказочную птицу.

Впрочем, сегодня хозяйки не было. За прилавком вообще никого не было, поэтому Петрова, неуверенно подтащив большую коробку с колготками, начала в ней было рыться самостоятельно. Но тут, в поле зрения попал он! Шар!

Нельзя сказать, чтоб шар был очень большим. Нет, он был среднего размера, тёмный, туманный, такой бывает вода в лесном пруду, поздним летом, когда жаркий день клонится к вечеру. Шар лежал в ворохе перепутанной мишуры, в дальнем углу длинного прилавка, между коробкой с мужскими носками и искусственными ёлочными лапами. Он поблёскивал так загадочно и так к себе тянул, что Петрова, разом забыв о колготках и голодном ковбое, который, наверняка уже сожрал собственную шляпу, осторожно протянула руку. Шар, как будто сам по себе перекатился ей на ладонь. На ощупь он был теплым и слегка вибрировал, нежно-нежно, практически не ощутимо. Или это казалось? С чего бы простому, стеклянному ёлочному шарику дрыгаться… Глупость.

– Да вы берите, не стесняйтесь. Что вы испугались? Он недорогой совсем, так, копейки, чисто условная цена. А вам я, вообще даром отдам.

От неожиданности Петрова пряданула было назад, но чёртов подол опять попал под каблук и она, совершив пируэт на скользком полузамёрзшем полу ларька, с трудом удержалась, вцепившись в развешанные гирляндами разноцветные китайские шарфы. Потом, приняв приличный, слегка отстраненный вид английской принцессы по крови, величаво поправила подол, этак, двумя пальчиками и вернулась к прилавку.

Продавец был новый. Высокий мужчина, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой, смотрел на Петрову пристально, но ласково. Из-под мягкого, велюрового берета, какие носили раньше художники (эти знания Петрова почерпнула из глянцевых альбомов племянницы, обожающей живопись) были видны красивые волны длинных волос, тоже седых. Волосы явно были забраны в хвост, и Петрову кольнула неприятная мысль. "Хорошо, мужа нет, а то сейчас бы   обязательно тявкнул какую-нибудь гадость. Как это… гомофобия, вроде. Во-во. Вечно он…"

"Я и не боюсь!"– вслух сказала Петрова, вернее пропищала, потому что, вдруг осипла,– "С чего бы это? Я просто поскользнулась. Полы надо протирать!"

Мужчина молчал и смотрел. Смотрел так странно, что Петрова вдруг почувствовала то, давно забытое чувство, где-то между сердцем и пупком, сладкое, тянущее. От которого хотелось покраснеть и хихикнуть, и, спрятавшись   за сумкой, быстро накрасить губы ярко-красной сочной помадой, оставляющей во рту фруктово-химический привкус. Но она выдержала, не хихикнула, и сама не зная зачем, опять взяла шар.

– Ты смотри не на него. Ты смотри в него! Вглубь. Отринь окружающее, он сам поможет тебе…

Голос мужчины звучал откуда-то сверху, томяще-нежно, чуть хрипло, тихо. Петровой показалось, что его и нет совсем, а стены ларька, увешанные барахлом, стали растворяться, мерцать, таять. И вроде пошёл легкий, невесомый снежок… Потянуло прохладой, свежий ветерок разметал душные волны тепла от обогревателя и откуда-то зазвучала музыка.

– Какая же…не пойму…

Петрова напряженно пыталась вспомнить знакомую мелодию. Потом плюнула, поеяввсматриваясь в шар. Там, в выпуклом стекле, она видела белесую физиономию с белыми острыми поросячьими ушами и огромным уродливым носом. Под глазами этой свинки синели неприятно-дряблые пятна, а под подбородком намечался явный мешок. Свинка спрятала подбородок в пушистый воротник, и посильнее выпучила глаза.

И вдруг, стекло провалилось. Вернее, оно втянулось внутрь, и на дне свинцовой стеклянной воронки закружила метель.

Глава 2. Любушка

Петрова вдруг почувствовала, что не может оторвать взгляд. Шар из блестящей выпуклости превратился в изогнутый, скользкий край воронки, в самоё начало, раструб, ведущий в сияющий, засыпанный снегом кратер. Бесконечность метели затягивала, кружила, и Петровой, вдруг показалось, что можно сесть на самый край, свесив ноги. А потом – взять – и съехать вниз. Как в детстве, на салазках, бесстрашно, не думая о высоте крутой горки. Что она и сделала – уселась, согнула ноги в коленях, опустив их в бездну, закрыла глаза и оттолкнулась.

Откуда-то взявшийся в недрах её давно прокуренной глотки раздирающий визг слился с воем ветра и снега, уши заложило до боли и хлопанья в носу. Петрова даже не думала, что она может так визжать. Она вообще орала по-настоящему только пару раз в жизни. Один раз, когда её цапнула за палец пчела на дедовой пасеке, а второй – когда здоровая, как корова, Нинка из соседней группы наступила каблуком на пудреницу, выпавшую из петровской сумки. Пудреница треснула пополам, брызнула меловым порошком в разные стороны, обсыпав Нинкины толстые лапы. Петрова завизжала, как поросёнок, потому что только неделю назад отвалила за эту тоненькую розовую коробочку всю месячную стипендию и теперь лопала один хлеб.

***

Голос срывался, хрипел, но пропасть всё не кончалась. По щекам хлестали колючие снежинки, ветром рвало биозавивку, которую вчера налепила ей таджичка-парикмахерша из салона на углу, с гордым названием "Кудряшка". Рыжие лохмы Петровой превраиились в туго сбитый колтун, нераздираемый даже граблевидной пластмассовой расческой. Правда и денег парикмахерша взяла немного…

Петрова продолжала визжать, но, на удивление, это не мешало ей думать. Мысли проносились в голове со скоростью курьерского поезда, при этом были чёткими и ясными. И тут, вдруг, запахло свежевыпеченным хлебом и парным молоком. Одновременно и резко и нежно, если так, конечно бывает. А визг, хриплый и срывающийся в кашель, вдруг зазвенел колокольчиком. Воронка кончилась, мир вокруг взорвался янтарным солнечным светом, и Петрова плюхнулась со всего маху на попу, совершенно её не отбив.

Ароматы были такими сильными, незнакомыми, или, вернее, почти незнакомыми. Когда-то, очень давно, может даже и не в этой жизни, она уже ощущала пряный запах ромашек, нагретых солнцем, смешанный с медовыми волнами отцветающего клевера и сурепки. Сквозь ресницы пробивались лучи, они пригревали озябший на ветру, мокрый нос, а по руке кто-то полз, смешно и щекотно перебирая тоненькими лапками. Шёлковое прикосновение муравы, которое она чувствовала через лёгкую невесомую ткань (куда делась дублёнка?) вдруг неприятно сменилось ощущением холода и влаги.

– Оой, дева. Ты ж посиди, не вставай, я помогу. Как ж ты? Оступилася, никак? Ан и коромыслу сронила. Давай, родненька, Любава моя, подымайсь.

Петрова резко открыла глаза. Она сидела прямо на траве, в луже разлитой воды и не понимала, что это с ней. Сероглазый парень в белой рубахе навыпуск пытался её поднять, но сапожки из мягкой кожи, невесть каким чудом оказавшиеся у неё на ногах, были очень скользкими и разъезжались по мокрой мураве. Длинные золотистые волосы мужчины, прихваченные ремешком на лбу, спадали вниз, мешали и пахли ладаном. Руки у него были горячие, он обхватил Петрову за талию и, наконец, поднял с земли. Огладил бока, так гладят породистую лошадь, провел рукой по животу, плотно обтянутому кремовым балахоном, расшитым красными маками по кромке. Петрова вдруг почувствовала, как непривычно огромен её живот, странно-выпукл, полон. Таким он у неё не был даже в тот год, когда она неожиданно растолстела, а потом долго сгоняла жиры, дрыгая ногами под руководством противной мужиковатой тренерши.

Она посмотрела парню в глаза, и там, в глубине черных зрачков увидела отражение изящной рыжеволосой головки в легком белом платочке. Любава (красивое имя-то какое у меня, я уж и забыла – пронеслось неё в голове) мотнула головой, потому что-то непривычно тянуло затылок. Коса! Толстая, с выбивающимися по всей длине кучеряшками, точно такая, как она обрезала в… Какой это был год? Не помнила Люба! Сто тысяч лет назад это было!

Парень, как будто услышал её мысли, вытянул тяжеленную косу из-за плеча и уложил ей на грудь, ласково поправив.

– Домой пошли, Люба моя. Уж темно. Вечерять будем.

Любава, не веря, что она это делает, шагнула вперед, тяжело ступая из-за набрякшего живота. Потом оперлась на мускулистую руку и послушно побрела по тоненькой тропиночке к беленой избе, вокруг которой сияла разноцветная душистая лужайка.

***

– Наверное, это счастье. А что же ещё? Больше просто нечему.

Любушка сидела на длинной деревянной лавке и глупо улыбалась. Она только что отмутузила здоровенный ком пахучего, сероватого теста, и сунула его в печь, неожиданно ловко шуруя отполированной штукой, похожей на лопату. Туда же был с не меньшей ловкостью отправлен и чугунный горшок с пшеном, залитым ледяной водой из колодца. Каша уже была готова и Люба, с непонятным для себя наслаждением, подцепила чугунок ухватом и, вздернув круглым животом, шарахнула чугунок на стол. Бросила желтый шматок зернистого масла и смотрела, как быстро он таял. Потом не удержалась, пальцем зачерпнула растаявшую массу, быстро глянула по сторонам и сунула её в рот.

– Господи. Да чтоб я так масло ела. Что это со мной?

Люба хотела было принять привычный насупленный вид, но губы разъезжались, как у дурочки, не слушались. А сквозь рыжие ресницы пробивался теплый солнечный лучик.

***

В комнате было совсем темно. Вернее, не совсем – свет огромной полной луны всё же пробивался сквозь плотную ткань занавеси и освещал его лицо. Темные красивые брови хмурились во сне, высокий лоб был гладким и нежным, даже девичьим. Но мощные мышцы красивой шеи, нарушали это обманчивое ощущение. И, особенно руки… Любава покраснела так, что ей показалось, что от её щёк поднимаются маленькие облачка пара. Ох уж эти руки…

Она откинула одеяло и подставила лунным лучам круглое пузо. Лучи обняли его, приласкали, осветили. И снова непереносимое(непередаваемое, невыносимое) чувство счастья нахлынуло, сладко сдавило, до слез, до дрожи.

Люба всхлипнула, запахнула одеяло, повернулась на бочок, подставив спину под теплые руки.

"Завтра пирожки заведу. С малиною"– радостная мысль скользнула и растаяла в тихом, сонном воздухе…

***

Петрова неслась по воронке ещё с большей скоростью, чем тогда, в первый раз. Движение вверх всегда труднее, воздух снова начал отдавать плесенью, снежинки сначала стали острыми и, вдруг, превратились в дождь. Свет хлынул разом и тут же потух, превратившись в мутные блики рыночных фонарей, еле пробивающихся через грязное окно магазина. Дубленка камнем тянула туловище к земле, а каблуки казались копытами, поэтому она тяжело бухнулась на ободранную табуретку, с удивлением глядя на мерцающий шар, лежащий на ладони.

– Вы положите его сюда! Я вам сейчас аккуратно его заверну, уложу в коробку. Там же – инструкция. Её надо внимательно прочитать. Это обязательно!

Мужчина подошёл ближе, забрал шар и аккуратно упаковал его. Инструкцию, длинную, как старинная грамота, и испещренную закорюками, которые Петрова когда-то видела в бабкиной молитвенной книге, он аккуратно свернул трубочкой и тоже упаковал в хрустящую, папиросную бумагу.

– Всё сделаешь точно! Не отступая ни на шаг.

Он близко-близко глянул Петровой в глаза, и в глубине темных зрачков она на мгновение увидела изящную головку в белом платке и с рыжей чёлкой.

– Не надо мне никаких шаров! Я и ёлку не буду ставить в этом году! Хватит!

Петрова, неожиданно для себя просто взвизгнула это последнее "Хватит", схватила колготки, швырнула деньги и опрометью выскочила, треснув дверью напоследок.

***

– Купила, что ль. Полчаса торчала, на свою жопу размер найти не могла? Иль цветик подбирала, на грабля свои кривые?

Муж желчно шевелил своей «гузкой», но женщина почти не слышала слов. Она ошалело смотрела в окно, следила, как дворники елозят по стеклу, слизывая грязную воду…

Глава 3. Зеркальце

Сковорода шкворчала, котлеты чуть подгорели с одной стороны, но Петрова этого не замечала, механически, как робот, ворочала их лопаткой и всё думала, В голове горело, в памяти всплывали картинки той, подсмотренной нечаянно жизни. Ласковая, согретая солнцем трава, запах малины из туеска, теплый ломоть хлеба, густо намазанный маслом и мёдом, вкус воды, зачерпнутой ладошкой из ведра, только что поднятого из темных глубин колодца – всё это было таким живым, абсолютно реальным. Петрова скрутила золотистую крышку запотевшей бутылки дорогого пива (муж на пиво денег не жалел), глотнула, закашлялась и, с отвращением сплюнув в раковину, сунула бутылку в холодильник.

– Жрать давай. Скока возиться ещё можно! В брюхе подвело уж из-за тебя, копуша. Не можешь быстро, заранее готовь. А то чухаешься, как корова.

Петрова взбеленилась. Одним прыжком скакнула в комнату, окинула взглядом развалившегося на кресле мужа, выставившего ноги в затертых (любименьких!) носках, протертых на пятках и заорала:

– Те надо жрать? Ты! И! Жри! И отвали уже от меня. Достал по самое маманебалуй. Пентюх вонючий.

Петров изумленно раззявил рот и посмотрел на жену. Впервые он услышал такое от вечно равнодушной, полусонной женщины. И, вроде, как в неверном кадре старого кино, там, в проеме двери, вдруг промелькнула худенькая девочка с рыжей косой. Такая знакомая… Он махнул рукой, отгоняя наваждение, а вслух сказал:

– Охренела? Дура.

Петрова с силой запустила в него лопаткой, которой ворочала котлеты, но промазала, и та, пронесясь в паре сантиметров от круглой мужниной головы, вмазалась в стенку, потом скользнула за кресло, оставив на светлых обоях жёлтые маслянистые подтёки.

–Так тебе, зараза! … Козёл старый! – мстительно подумала Петрова, вспомнив, как тщательно муж, которого вдруг неожиданно прорвало на ремонт в их тесной, душной квартирке, выбирал эти обои, дороже которых не было на всем рынке, а потом отслюнявливал тысячные, выпятив дрожащую губу.

Быстро натянув сапоги прямо на домашние брюки, напялив старую замызганную куртку, и намотав кое-как шарф прямо на голову, Петрова выскочила на улицу.

– Ёлку! Надо купить ёлку! Как же я так? Ведь послезавтра же новогодняя ночь. А ёлки нет. Деньги, блин!

Она покопалась в кармане куртки, понимая, что это безнадёжное мероприятие, и придётся пилить домой за кошельком, а там, муж, наверное, уже вышел из ступора и, скорее всего, опять начнется… Бррр… Но вдруг, под пальцами что-то хрустнуло, и Петрова, не веря своим глазам, покрутила новенькую купюру.

"Надо же…Когда это я сунула-то? Во, дела!"

Для неё, аккуратно подсчитывающей рублики от зарплаты до зарплаты, и любовно откладывающей каждую сэкономленную копеечку "на чёрный день" и вправду это было странно. Однако думать на эту тему она не стала, и, стараясь обходить лужи, добежала до рынка.

Ёлочный развал в этом году поражал своим великолепием. Ёлки, сосны – и огромные, почти кремлевские и маленькие, аккуратно сидящие в красивых горшках, украшенные ошеломительными ценниками, были на любой вкус. Ещё раз пошуршав бумажкой, Петрова подумала, что в этом году она может позволить себе, ну просто – любую! Даже ту – с упругими, толстыми, чуть синеватыми лапами, пышную – не проглядеть насквозь. Вот! Именно её! И только! Правда ёлка была не маленькой, да ещё и горшок довольно значительный. Так санки! У соседей есть старые санки! И она мигом же, в момент сбегает!

Отложив ёлку, Петрова выскочила за ворота рынка и лицом к лицу столкнулась с продавцом того магазинчика. Он отшатнулся слегка, но, поймав Петрову за локоть, чуть прижал к себе

– Вы так быстро вчера убежали, Любушка. Я, может, обидел вас?

Петрова, совершенно не удивившись, что он знает её имя, которое она и сама, похоже стала забывать, выпалила:

– Да прям! Ещё я не обижалась на всякую фигню. Много больно на себя берёте. Просто спешила! У меня там муж в машине сидел тогда. Голодный, между прочим.

Она сама не понимала, почему грубит, но её несло, и остановиться никак не могла. Это было – всё равно, что поймать валун, катящийся с горы. Но мужчина совершенно не смущался, крепко держал её за локоть и вёл по обледеневшей к вечеру тропинке мимо опустевших рыночных рядов.

– У нас, Люба, знаете, зеркала вчера завезли. Просто чудесные, красоты необыкновенной. Они карманные, в латунной оправе, с инкрустациями. Сейчас таких не найдете, я вам честное слово даю. Просто взглянуть в него, и то приятно. Проходите…

Петрова, сама того не ожидая, вошла в магазинчик и присела на табурет. Втихаря глянув в конец прилавка, она увидела – шар там. Лежит себе, отливает темной летней водой, поблескивает свинцово. И инструкция, свёрнутая в трубочку – тоже рядом, как прислонили её к ёлочной лапе, так и не тронул никто.

– Я вам сейчас чайку плесну, а то вы – вон как замерзли. И в подсобку сбегаю, у меня там коробка с зеркалами. Я быстро, погрейтесь пока.

Он ловко налил чай в маленькую чашечку, положил лимон, насыпал пол-ложки сахара, поставил все на поднос, вместе с вазочкой полупрозрачного печенья, зажег лампы. Оказалось, что в этом крошечном полуподвале столько красивых ламп! Мерцающие теплым светом, они казались старинными и что-то напоминали. Может- свечи…Настоящие, неровные, из пчелиного воска…

Петрова хлебнула вкуснейшего чая, закусила печенькой. "Откуда он знает, что я люблю именно такой? Чтобы чёрный и с лимоном. И половинку ложки сахара? И печенье? Именно кунжутное…"

Но долго думать ей было некогда. Одним глотком допив чай, она схватила шар…

***

– Тужься, милааая, туууужься, роооодная. Не ленись, девка, давай"

Протяжный ласковый говорок доносился до Любавы издалека и немного разбавлял боль, огненным омутом затягивающий её тело куда-то в чёрную небыль. Позвоночник горел, как обожженый, но самым страшным было то, что кто-то безжалостный раз за разом всаживал в её живот горячее лезвие.

Мысль о том, что хорошо было бы сейчас помереть, лезла назойливо и буравила виски, не на секунду не отставая. Тетка в черном что-то делала у бесстыдно расставленных ног Любы, и ей казалось, что именно эта ведьма виновата в её беде.

"Лягнуть, что ли? Пусть знает!».

Она попыталась двинуть ногой, но тело было деревянным и ноги не слушались. А тут ещё что-то тянет голову вниз. Любе подумалось, что если она сейчас освободит голову, то и живот оставят в покое. Перестанут полосовать в лоскуты замученное тело, отстанут, отвяжутся. Преодолев ещё один огненный наплыв боли, она повернула голову в сторону, глянув вниз. Там, на чисто выскобленном полу улиткой свернулся рыжий, толстый жгут. "Косы", – подумала она, -"Косы так тянут!".

В этот момент страшная сила скрутила её тело, свернула в пружину, скомкала. И в это же мгновение она услышала тоненький писк.

– Сынок у тебя, девка. Да такой справный, от радость-то.

***

Белые, как снег лепестки усеяли палисадник сплошным ковром, но всё падали, падали. Любушка утерла пот тыльной стороной ладони, бросила на землю кисть из мочала и влезла чуть повыше, почти на крышу. Она закончила белить дом и уже почувствовала тот самый горячий огонёчек, где-то в серединке, который всегда вспыхивал и грел сердечко перед самым приходом мужа. Вся вытянувшись в струнку, она прикрыла глаза от ясного майского солнышка и смотрела вдаль. Там, в самом конце улочки, где дорога упирается в ярко-зеленый холм, должны были вот-вот появиться её мальчишки. И, наконец! Две фигурки – одна большая, широкоплечая, вторая маленькая, крепенькая, появились в золотистых лучах, и, приближаясь, постепенно росли.

– Ой же! Пирог-то, вот мамочки!

Люба кубарем скатилась с лестницы, влетела в сени. В доме стоял такой запах, что сразу стало ясно – пирог в порядке. Огромный, размером с полстола, он золотом отливал в печи и пырхал жаром.

***

– Смотри, милая. Я зеркальце тебе подобрал, точно по красоте твоей. Держи. И шарик…Купи всё же. Даром не могу отдать, он тогда совсем не тот будет. Но и дорого не возьму. Бери. Не пожалеешь.

Мужчина всматривался в её лицо опять, так же, как первый раз, близко-близко. Петрова вдруг почувствовала тонкий запах ладана, поняла, что ей совсем не хочется отстраняться и испугалась.

– Давайте зеркало ваше. Сколько с меня?

Она оттолкнула шар, резко, как будто хотела расколотить его, но тот не покатился, вроде прилип к прилавку. Вскочив с табурета, вытащила бумажку из кармана, сама не понимая, что творит, бросила рядом с шаром, выхватила из рук мужчины зеркало и выскочила на улицу.

Чуть похолодало. Шёл тихий снег, под ногами похрустывало. Вечер был сказочным, но Петрова ничего не замечала. Она неслась по темнеющим улицам, как будто за ней гналась стая волков, крепко сжимая в кармане холодный металл зеркальца.

Уже в своем дворе она остановилась, совершенно задохнувшись, прислонилась с толстому стволу старой берёзы, что росла у самой их многоэтажки.

– Уф. Надо отдышаться. А то, взмыленная, как лошадь. Наплевать на Петрова, но соседка обещала зайти, игрушки кой-какие взять. Господи! А ёлка-то!

Вспомнив, что денег уже нет и возвращаться за ёлкой бессмысленно, Петрова вытащила зеркальце. Оно, действительно, было очень красивым. Тихонько его открыв, и глянув на себя, она вздрогнула. Оттуда, из зеркальных глубин на неё внимательно смотрели огромные глаза худенькой женщины в красиво повязанном белом платке. Резко закрыв зеркало, Петрова постояла еще, разглядывая купленную вещицу. Кто-то с большим вкусом украсил такую безделицу – на темном фоне черненного металла, было выгравировано тоненькое деревце. Оно казалось отлитым из золота. И с него летели белые лепестки. И всё падали…падали…

Глава 4. Другая жизнь

Петров сидел в кресле и смотрел в одну точку, выпятив нижнюю губу. Даже телевизор он выключил, что бы показазать крайнюю степень своего несчастья. Постепенно до него дошло – управляемая до сих пор жена слетела с катушек. Что дальше делать он не знал и страдал. Петрова видела, что в отражении экрана он следит за тем, как она скинула куртку, как вытащила зеркальце и положила на столик, слегка погладив оправу пальцем. Но молчал. По большому счёту ей было наплевать, но лёгкое такое, почти неуловимое чувство вины всё же корябало слегка. И вроде не изменила…Но если разобраться…Так изменять, в душе – ещё хуже!

Она прошла на кухню, поставила чайник, достала лимон. Пооткрывав все чайные банки, долго принюхивалась, но разницы в ароматах особо не почувствовала. Просто – сыпанула в чайник заварку из каждой банки – по чуть-чуть.

Муж сидел тихо, признаков жизни не подавал, и она, в момент, забыла о его существовании. Она была где-то между… И вроде здесь… И уже – нет.... Это состояние слишком томило, поэтому Петрова, тряхнув головой, что согнать одурь, сама себе громко сказала:

– Куртку! Куртку надо постирать! А то прям – как из помойки!

Метнувшись в прихожую, и отметив про себя, что Петров, вздрогнув, снова быстренько принял обиженное положение и ещё больше выпятил губу, она вытянула куртку и потрясла над ковриком, вытряхивая содержимое из карманов. Выпало что-то длинное, какой- то фунтик, похожий на новогоднюю хлопушку. Такую – из детства. Из неё шарахали вглубь коридора, прижмурив глаза от страха. А потом долго порскали, как куры, по рассыпавшемуся конфетти. Искали сюрпризик.

Петрова осторожно подобрала фунтик. Он был свёрнут из блестящей бумаги, но не той, яркой, хрустящей, продающейся сейчас рулонами для обертывания подарков, а тоненькой, атласной, нежно-мерцающей, даже ароматной. И, явно, очень дорогой. Может быть даже старинной, потому что на краешках блестки слегка облетели, обнажив хрусткие волокна.

Прокравшись в кухню Петрова развернула находку. Там под слоями бумаги, была инструкция. Она уже видела этот плотный, желтоватый лист, исписанный странными буквами, прилагаемый к чёртову шару. Хлебнув чая и, совершенно не почувствовав вкуса, Петрова расправила бумагу на столе, прижав солонкой загибающийся угол.

"Тоннели ваших судьб здесь соединяются. Вам надо просто выбрать"

Петрова сама не понимала, как она разбирает эти старинные каракули, но читала легко, практически не задумываясь над причудливыми изгибами непривычных букв. Вспотела спина так, что прилипла футболка, и пот стекал по ложбинке между лопатками, вниз, неприятно и липко.

"У каждого та судьба, которую он выбрал сам, вольно или невольно. Но если к вам в руки попал этот вход в тоннели, значит вы пока выбор сделать не смогли. И у вас есть шанс попробовать снова. Шанс вам дан свыше, его нельзя терять"

Спина высохла, но огнем разгорелись щёки. Как наяву, Петрова почувствовала руки своего, единственного, судьбой данного мужчины на плечах, и цыплячий запах нежной макушки сына. Мотнув головой, она вдруг подумала:

– А почему у нас с Петровым детей-то нет? Всё некогда, всё незачем было… Господи! Почему я именно здесь?

" Если у вас в руках эта грамота, значит вы пока в поиске. Вы сейчас везде. Во всех своих судьбах вы живёте одновременно, но так не может продолжаться вечно. Зеркало также поможет вашему переходу, но оно не позволит вам остаться в выбранной жизни. Только посетить "

Бумага, как будто подслушивала её мысли и давала ответы на все вопросы…

– Так и будешь сидеть, как сволочь? Жрать одна? Мужа не позовешь? А у мужа, между прочим, желудок не деревянный. Болит!

Петрова вздрогнула, скомкала лист и сунула его за спину.

– Сейчас заметит, греха не оберешься. Скажу, инструкция к игре. Катькиной, соседкиной Лизке купила.

Но муж ничего не заметил. Он вообще замечал только те движения рук Петровой, когда в них был зажат половник. Он демонстративно двинул стулом и уселся за стол. Петрова молча сунула перед ним тарелку и навалила борща.

– Говорю, желудок болит, глухая карга. Куда валишь борщ, он острый. Суп свари, куриный. Это сама жри!

Он встал, взял тарелку и, шаркая разношенными тапками, поплелся в туалет. После характерного шлепка гущи о фаянс, сопровождаемым шумом спускаемой воды, Петрову вдруг затошнило. Сильно, по настоящему. С трудом сдерживаясь, она налила ледяной воды из под крана и залпом выпила. Стало легче. Уже спокойнее она смотрела на "гузку", медленно пережёвывающую кусок свежего батона, и со всхлипом втягивающую кефир.

– Сука! – подумала она яростно, – чтоб ты сдох!

Испугавшись этой мысли она хлопнула себя по губам, налила ещё чаю. Исподволь рассматривая лицо Петрова, вдруг заметила, что он бледен, как белёная стена.

– Жрет все подряд. Гастрит, похоже. Поделом! Скотина!

Встала и ушла в комнату, захватив скомканную грамоту и таинственно поблёскивающее зеркальце, забытое в прихожей. Упала в кресло, разом лишившись сил и открыла зеркальце…

***

Пекись, пекись, сыр каравай,
Дерись, дерись, сыр каравай
Выше дуба дубова,
Выше матицы еловой,
Ширше печи кирпичной!

Любава вся горела от печного жара и радости. Повойник сдернула – спаси Господь, мужиков сдуло, как только Иван им бутыль из сеней показал. Вот проказник ведь, сам не особо питОк, а соседей всегда уговорит. У Любушки всё так же сладко сжималось сердечко от мысли о муже, как много лет назад. Вроде и не молодка уже, да и у Ванечки седина волосья посеребрила. Зато сынок… Ещё красивее, чем папаня в молодости был. Да и добрый… Повезло Марьянушке.

Эти мысли тихонечко вились в Любиной голове, грели, ласкали, а руки, между тем, тёрли, месили, скручивали упругое тесто в жгуты. В горнице было жарко от раскаленной печи, баб набилось, как пчёл в улье, но всем хватало места. У каждой была своя работа, и вот уже огромный, весь изукрашенный каравай вздыбился горой на столе, дышал, как живой, пыхал пахучей сдобой.

– Марьянушка, дева. Ты ж зачем пришла, не след тебе тут крутится. Иди, иди.

Любава ласково обняла за нежные плечики невесту сына. Ей очень нравилась девушка, хоть и была она крохотной, как птичка, хрупкой, слабенькой. "Ведь не работница, вон ручонками только бабки песочные с дитями лепити, мало девок справных в селе",– зудела Матрона, соседка. Но Люба разом прекращала все пересуды, резко бросая каждому доброхоту: "Была бы девка добрая. А телеса наживём! Откормлю!"

Марьяна прижалась щекой к Любиной руке, потерлась. У неё мамка болела всё, отец пил без просыху, и домой идти совсем не хотелось. Любава уж и сейчас забрала бы девку к себе, даром комната для молодых простаивает, да и дом их с Ванюшей – огромный, красивый, пустоват. Да ведь сожрут! Вон уже косятся, лупятся, как рыбы лупоглазые!

"На выпечку свадебного каравая невеста заявилась. От! Ей сейчас плакать да причитать о потере девства, черный плат носить, а она к свекрухе будущей ластитца. Совсем совесть потеряли, неслухи!"– Любе показалось, что она даже различает в бабском гомоне эти отдельные слова и вдруг разозлилась.

– А оставайся, золотко! Что тебе вечер в тёмном дому куликать! Давай ка, свечки зажигай, каравай садить будем.

Она протянула Марьяне свечи. Та, быстро, как котёнок прыгнула к столу, где бабы уже водрузили каравай на огромную деревянную лопату, прилепила по углам толстые, неровные свечи. И когда свечки разгорелись, образовав четыре маленьких костерка, две самые здоровые бабы с натугой сунули его в печь.

Песня грянула ещё громче, каравай золотом отливал в жарком нутре печи…

***

Спишь, дура? Муж подохнет, ты не проснешься даже. Слышь! А!

Назойливый тонкий голос Петрова буравил мозги, как сверлом. Пахло какой-то дрянью. Серый рассвет уже проник в духоту комнаты и Петрова с трудом разодрала веки, вынырнув из небытия. Муж сидел на краю кровати, свесив корявые волосатые ноги. Ненормально бледное его лица в сумерках раннего утра отливало синевой и, Петрова, вдруг испугавшись, вскочила и включила свет.

У кровати стоял таз. Втом, что вынесло из Петрова, видны были прожилки крови. Муж был весь покрыт мелкими капельками пота, руки у него дрожали.

Скорая приехала быстро. От мертвенного холода, который стоял в приёмном отделении у Петровой покрылись мурашками руки и почему-то бёдра. Страшно хотелось выть. Как волчице. На луну…

Глава 5. Решиться

Состояние мужа стабилизировали быстро. Из реанимации его, слабого донельзя, привезли на каталке, переложили на кровать и, воткнув иглу капельницы в странно похудевшую враз руку, изрытую вспухшими синими венами, оставили на волю судеб. Петрова сидела молча, вглядываясь в ставшее совсем маленьким, почти незнакомое, чужое лицо и думала… Вернее, совсем не думала. Просто сидела. Тупо. В анабиозе…

Состояние ступора прервала возня в двери и медленные, тяжёлые шаги. В окружении медсестричек, как кит, увешанный прилипалами, в палату вплыл огромный старик. Явно не русский, то ли грузин, то ли армянин, со свисающим носом-грушей, совершенно лысой, видимо бритой, синеватой головой и в белом халате, он сразу привнёс в тоскливую атмосферу больничного быта что-то бравое, успокаивающее. Самая быстрая из сестричек, чёрненькая, тоже носатая, выхватила стул из рядка, стоящего у стены и поставила у кровати. Доктор сел, огромный живот свесился вниз между расставленными ногами.

– Ты, дорогая, сейчас слюшай внимательно.

Акцент врача был неуловим, но всё же был, и поэтому слова его не казались Петровой серьёзными. Вроде как из фильма какого-то старого. С Вициным и Моргуновым. Но она взяла себя в руки и заставила вслушаться, внимательно следя, как шевелятся фиолетовые, похожие на вареники губы.

– Я прободную язву всю жизнь режу. Знаю точно – язва – это нервы и пища. Когда пища хорошая, в доме мир и радость – язвы никогда не будет, точно тебе скажу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.