Елена Волынцева, Наталья Копейкина
Неваляшка

© Волынцева Е., Копейкина Н., 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

Слава

.

В городе Н. с неба постоянно что-то лилось, как будто ребенок пытался размыть неудачный акварельный пейзаж. Вместо приветствия люди ругали погоду, а на праздники дарили друг другу зонты вместо пены для бритья.

А вот Даша всегда любила дождь – чуть ли не единственная в Н. и уж точно единственная в их семье. Еще совсем шкетом Слава боялся грозы, особенно ночью, но пересиливал себя и не забивался под одеяло, а, наоборот, шел к сестре проверить, все ли в порядке. Даша стояла у окна в рваной футболке и улыбалась, как чокнутая или как девушки в запретных отцовских фильмах. «На гром старайся не обращать внимания, – говорила она. – Слушай дождь». И Слава старался изо всех сил.

Если дождь шел летом, Даша иногда выходила на улицу и стояла там, запрокинув голову. Однажды кто-то из одноклассников увидел ее, дополнил историю отвратительными деталями – и вот на нее уже стали показывать пальцем. Хотя Дашка, конечно, не голая там стояла, а просто в телесной водолазке. Потом это забылось – как будто дождем смыло.

.

– С сыром было бы еще вкуснее, но мы, кажется, вчера его доели.

– И так очень вкусно, Слав. Просто я не голодная.

На самом деле было невкусно, похоже на сопливую резину. Но все равно лучше еды в школьной столовке, и не то чтобы его кто-то учил готовить. Мать вздохнула, отломила кусочек. Наверняка держится из вежливости и ждет не дождется, когда Слава уйдет в школу, чтобы поплакать вволю. Может быть, она разрыдается с подвываниями, будет шумно втягивать ртом воздух и яростно кусать губы. А может, наоборот, будет заниматься обычными делами, а слезы просто потекут, как морось с неба, а она разве что безучастно вытрет лицо пару раз. Мать и так и так могла. Дашка раньше умела только второе, да и то редко. Или просто при Славе редко.

– Что бы я без тебя делала, сынок?

«Сынок» было сигналом, что пора валить. Слава дожевал свою яичную резину, допил чай, чуть не давясь. Мать всхлипнула ему в плечо, когда они обнимались. Слава сжал зубы и сделал вид, что не заметил.

К Дашке он тоже не зашел, потому что был, в общем-то, не очень хорошим человеком.

На улице уже капало. Утро из-за этого казалось ненастоящим, не прорисованным до конца или не прогрузившимся, как новая игра на старом компе. Слава топал сквозь серо-белую муть. Ботинки бесповоротно намокли, а один носок вроде бы был с дыркой. Из-за жирной примеси в дождевых каплях лицо как будто испачкалось. Ныли зубы, сразу все. Слава мог бы, конечно, раскрыть зонт, но какой смысл? А вот Дашке, наверное, даже такой дождь бы понравился.

До школы было недалеко: до конца улицы, потом налево, за «Пятерочкой» свернуть и по диагонали через дворы, пока не упрешься в новостройку. Дальше обойти ее – а там уже школа. Слава дошел до конца улицы и, не раздумывая, повернул направо, в другую сторону.

Он миновал несколько пятиэтажек, сырых и бесцветных, как все в Н. этим утром. На остановке залез в автобус, пикнул проездным. Встал между девчонкой с черными губами и несчастным отечным мужиком. От девчонки пахло жвачкой, от мужика – отсыревшим картоном. Потом за ними влезла еще и бабка с пустой авоськой, и Славе подумалось что-то об иллюстрации разных поколений, но для мыслей было слишком муторно. Курить, что ли, начать? Всегда будет чего ждать, особенно по утрам.

Автобус неохотно продвигался к окраине Н. Многоэтажек на улицах больше не было, только частные деревянные дома с неопрятными фасадами и жалкими занавесками. Слава доехал почти до конечной, вышел и свернул на тропинку между двумя зданиями. Пришлось довольно долго петлять среди заборов, зато дождь в этой части города уже перестал.

Дом колдуна стоял как бы отдельно от остальных – невозможно не заметить. И забор у него вдвое выше, чем у нормальных людей. Верхушки досок увиты чем-то вроде плюща, но листочки маленькие, темно-красные – на колючую проволоку похоже. Слава постоял, рассматривая забор. Его не красили уже несколько лет, но доски почему-то не отсыревали. Ковырнул пальцем – даже не влажные, хотя ночью наверняка и здесь лил дождь. Под кожу немедленно вошла заноза. Слава пнул забор – нога заболела, как будто он ударил камень.

Мог бы с утра не играть в кулинара, а придумать хоть какой-нибудь план. Шеф-повар, блин.

Пожав плечами, он выудил из сумки черный маркер и вывел на заборе три мелькающие повсюду в городе буквы. Несколько секунд ничего не происходило, а крест «Х» казался почти зловещим. Вдруг ливанул дождь – сразу сильный, не как недавно. Надпись сразу же стала смываться.

– Ладно, – сказал Слава. – Все только начинается, мужик.

Дождь зарядил еще сильнее.

Вот промочит он ноги, схватит воспаление легких и будет валяться в бреду, ни жив ни мертв. А когда поправится, везде уже успеет лечь снег и город станет другим – полумертвым и красивым, а не как сейчас.

Ладно, он сляжет – мать окончательно свихнется. Придется обойтись банальным насморком.

Когда Слава был маленьким, да и Дашка – совсем небольшой, у них была игра: сесть на первый попавшийся автобус и проехать на нем столько остановок, сколько кто-то из них загадает. Загадаешь, например, число «два» – и уедешь к прудику или кинотеатру «Звезда». А вот если загадаешь больше шести – уже понятия не имеешь, куда приедешь. Может быть, даже за город.

У них вообще было много игр. Даша любила возиться со Славкой, пока не выросла и не стала чужой. Это случилось внезапно, почти что в одно лето. В июне она еще пугала его страшилками, а в августе уже сбегала через окно на всю ночь и не говорила ему, куда идет. Прикладывала палец к губам и фальшиво подмигивала.

«Мамочка, а почему у тебя руки в крови?» – спрашивал мальчик в любимой Дашиной страшилке. Спрашивал, но сам уже все понимал. И маленький Славка тоже понимал, и сладко сосало под ложечкой, а двор за окном был гулкий и живой. Куда ты сбегаешь, Дашенька?

«Тринадцать», – загадал Слава, старательно глядя под ноги. На номер автобуса смотреть нельзя, иначе неинтересно. Народу внутри было мало, и он забрался на дырявое кожаное сиденье, уперся лбом в стекло. Заснул бы, но слишком воняло бензином.

Двенадцать. Одиннадцать. Полусгоревший дом, полностью сгоревший дом, дом с выбитыми стеклами, помойка.

Десять. Девять. Восемь. «Пиво-воды», «Мир шашлыка», «Продукты 24», детский сад, площадка.

Семь. Шесть. Остановка в клубах дыма, как будто там кто-то кальян раскуривает; царь-лужа, сломанная бетономешалка, недостроенный дом.

Пять. Четыре. Футбольное поле, салон «Натали», универмаг, пятиэтажка.

Три. Два. «Игрушки», кафе «Надежда», «Интим».

Один. Ноль. Гастроном, заправка, вокзал.

Почему бы и нет.

Слава начал сбегать смотреть на поезда, как только выучился запоминать дорогу домой. Совсем крохотным шкетом он опасался вокзала – ощерившегося незнакомыми запахами и звуками, кишащего микробами из дальних городов, а может, даже стран. Шел вместо этого к насыпи, забирался по склону до куста ложного шиповника – тот как раз рос примерно посередине – и садился рядом, таращась на рельсы. Ждал поезд.

Они здесь нечасто ходили – примерно пару раз в час. Днем реже, к ночи почему-то чаще. Некоторые еле плелись, некоторые, наоборот, неслись мимо, обдавая Славку скоростью и ужасом. Как будто он был индейцем, впервые увидевшим британский корабль, землянином, приветствующим инопланетян, инопланетянином, которому удалось подглядеть прибытие прогрессоров. Слава становился старше, сюжеты менялись, но поезда в них все равно участвовали. Когда он подрос еще немного, играть перестал, просто сидел у куста и смотрел. А последние пару лет начал ходить и на сам вокзал: здание успело подобреть, хотя и стало скучнее. Зато там стоял кофейный автомат и был зал ожидания, из которого тебя никогда не выгоняли.

В игре с загадыванием числа остановок нужно было представлять, что ты здесь в первый раз. Внезапный путешественник, все такое. Слава старательно рассмотрел знакомое здание, недавно выкрашенное в тошнотворный желтый, киоск с вялыми розами, дядьку в синей кепке, искавшего бычки, фонарь со старинной головой, как в исторических сериалах, щербатые ступеньки. Быть восторженным путешественником ему сегодня не удавалось. Тогда просто кофе попьет.

У касс выстроились вездесущие старушки с сумками на колесиках – и, кажется, грустили, что очередь слишком короткая. Может, они компенсируют что-то стоянием в длинных очередях? Ладно, стендапера из Славы не сложится, эту профессию вычеркиваем. Желаемых профессий в списке оставалось все меньше и меньше. Пока что лидировали «дворник» и «разнорабочий». «Алкоголика» пришлось вычеркнуть после одной особенно отвратной тусовки, «машиниста» – когда он попробовал прошлым летом пообщаться с машинистами из Н. Не хотел стать как они.

Вообще не хотел никаким стать. Было в этом вашем взрослении что-то до крайности поганое, будто весь мир смотрел с мерзенькой улыбочкой и ждал, когда Слава поведется. Что случится после – он не знал, но явно ничего хорошего. Поэтому наилучшим вариантом для момента «когда вырастешь» оставалось хрустящее тараканьей шкуркой «никем».

Зато вот хотелось выпить кофе, уже неплохо.

Пацаны говорили, что в Н. раньше были и другие кофейные автоматы, но в какую-то ночь их все украли. Легенда, отлично отражающая дух города. Слава часто ее вспоминал.

Чудом выживший после той легендарной ночи вокзальный автомат стоял в зале ожидания. Слава не торопясь скормил ему пятаки и принялся ждать. С тихим скрежетом подъехал поезд – «Петербург – Новосибирск», стоянка полторы минуты. Автомат тускло моргнул Славе: готово.

Американо был на вкус как жженые кирпичи, эспрессо – как зола, латте – как молоко с землей. Слава предпочитал капучино – молоко с трухой, брутальнее, чем латте, и не так противно, как эспрессо. Он сел на стул, вытянув ноги, и попытался представить, что куда-нибудь уезжает. «Петербург – Новосибирск» двинулся дальше, к Новосибирску. В зал ожидания вошел мужик в бежевом пальто с широким щегольским воротником и большой сумкой через плечо, протопал к автомату, светя фирменными ботинками. Приложил карточку, но автомат только злобно пискнул в ответ. Мужик еще раз, несколько обиженно, приложил его карточкой. Автомат снова пискнул. С анекдотическим упорством мужик выудил из кармана бумажник, достал другую карточку и повертел ей перед носом у автомата. Автомат даже до писка не снизошел.

– Он не принимает карты, – сжалившись, констатировал Слава.

Мужик посмотрел на него – внимательно, как мент или консьержка, – и с гротескным смирением кивнул.

– А не подскажете, есть ли поблизости банкомат?

– Вы, я смотрю, весьма целеустремленный. – Слава хмыкнул. – Могу дать вам наличку, а вы переведете.

Мужик поднял бровь, и Слава приготовился разочароваться: сейчас пижон скажет «One hundred rubles» и превратится из чудака в шута, который зачем-то пытается рассмешить сидящего на вокзале сопляка. Но мужик вместо этого ответил в тон:

– А вы весьма изобретательный. Благодарю.

Через несколько минут Слава узнал, что мужика зовут Виктором Сергеевичем М., а мужик – что кофе в Н. не такой мерзкий, как можно было ожидать. Также Слава узнал, что мужик искренне верит, что кофе в автомате может стоить триста, а не в шесть раз меньше. Так что Слава перевел разницу обратно, ему чужого не надо.

Слава мог бы, в принципе, на этом с ним распрощаться, но было приятно, что мужик воспринимает его как должное, что ли. Обычно, когда он рассматривал кого-то, люди бесились или пытались ему понравиться. А мужик невозмутимо и довольно пил кофе. Сидел на пластмассовом стуле, вытянув ноги, как подросток.

– Хороший у нас кофе?

Мужик кивнул.

– Вполне.

– Это самое хорошее, что у нас есть. – Захотелось его предупредить.

– Наверняка еще что-нибудь найдется.

– Я бы на вашем месте не рассчитывал.

Тем более в таком пальтишке.

– Я учту, спасибо. Скажите, а интернет у вас здесь тоже не ловит?

Слава не без удовольствия пожал плечами.

– Тут низина, вышка не добивает. В центре ловит более-менее.

.

В Н. было три школы: сороковая, коррекционка и для дебилов. Сороковая раньше была гимназией, но ее лишили статуса после какой-то проверки. В коррекционке все как будто постоянно пели – как ни пройдешь мимо, то пианино, то завывания. Школа для дебилов давала обычные аттестаты, и учителя там были в целом ничего так, но считалась хуже сороковой, поэтому и для дебилов, а вообще она пятнадцатая была. Многие мечтали в сороковую перейти, даже учителя.

– А вы не хотите? – уточнил этот пижон в бежевом пальто. – В сороковую?

Слава фыркнул.

– Нет, я как раз дебил.

– Почему?

– По жизни.

Потому что у него сестра живет в ванной, например. И потому что согласился проводить пижона до школы, хотя собирался там сегодня не появляться. Теперь Дрончик спалит и донесет всем, всегда доносит.

С другой стороны, интернет сегодня хреновый даже для Н., а сгинет пижон – обидно будет. Мало ли, может, колдун как раз кровь мажора для какого-нибудь ритуала ищет.

Пижон смотрел по сторонам – цепко, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Может, он вел себя не как мент, а как шпион, например. От мыслей о шпионе в Н. Слава прыснул. Пижон вопросительно поднял бровь, так что пришлось объяснить:

– Подумал, что вы разведчик, раз так школами интересуетесь. Агент из М., знаете, это час на автобусе.

– Я из Питера.

– Это шутка была. А зачем вам в нашу школу, если не секрет?

– Мне там работу предложили. Так что спрашивать о чем-то еще, наверное, будет некорректно, если только вы сами не хотите что-нибудь рассказать?.. – И выдержал вежливую паузу.

Слава вспомнил, как Даша на своем выпускном подарила ему ключ от подвала, где тусовались старшеклассники. Учителя не знали о нем – или делали вид, что не знали. На двери в подвал висел огромный замок с потеками ржавчины – ни за что не догадаешься, что открывается. Учителя, если хотели поохотиться на прогульщиков, шли на чердак: там часто тусовались парочки, и семиклашек тоже пускали. А подвал предназначался для старшаков. И со следующего года – для очень довольного восьмиклассника Славика.

Еще вспомнил: Чебурашка рассказывает про рациональные неравенства, а Стеблюк, который вызвался помыть доску, передразнивает его, и все хихикают. Чебурашка нервничает, но делает вид, что понимает, что в неравенствах такого забавного, а все издевательски кивают. Потом Чебурашка замечает Стеблюка – и, вместо того чтобы наорать на него, молча и бессмысленно листает учебник, а Стеблюк продолжает передразнивать.

И еще: Химоза нависает над маленькой Булкой, не то чтобы не отпуская ее от раковины, но вроде как блокируя путь, а Булка паясничает, что вода холодная и мыло щиплется, но все всё равно видят, что она плачет, а тушь растекается по щекам жалкими разводами. Только у Химозы тоже и тушь на лице была, и помада, и еще какое-то говно, и ее никто не заставлял ничего смывать.

– А кем вы работать-то будете? – спросил Слава.

Пижон притворно заинтересовался вывеской «Каприз монтажника».

– Может, вы дальше сами дойдете? – попробовал Слава. – У светофора налево и вдоль гаражей, не заблудитесь.

– Гаражи специально стоят у школы, чтобы прогульщики прятались? – Пижон усмехнулся.

– Там раньше свалка была. Расчистили, а мусор к нам отправили. Учиться.

– Вам здесь очень не нравится, – констатировал пижон.

– Ну что вы. Здесь рай на Земле.

.

– Папик твой?

Стеблюк лениво накручивал на палец жвачку. Слава плюхнулся на лавку напротив него – с непрочной ножкой, но он знал, как садиться: чуть ли не каждый день в этом подвале тусовался. Сегодня он планировал перекантоваться на вокзале или хоть во дворах где-нибудь, но охранник выразительно спросил, какой у него сейчас урок, и пижон тоже смотрел выжидающе, так что убегать было бы странно.

– Мамик. Рот закрой.

– Пальтишко пидорское.

– Ага.

– А что ему тут надо?

Слава закатил глаза.

– Он мент, под прикрытием здесь. По ночам у нас в кабинетах порнуху снимают, ну, и он внедрился, чтобы всю эту цепочку раскрутить. Это просто очень популярные порнушные ролики, они весь интернет заполонили. Даже в ящики администрации спамят, никакого проходу. Вот и занялись… на высоком уровне. Особую комиссию создали. И пальтишко у него специальное, чтобы с толпой сливаться.

– А что за порнуха-то?

– С твоей матерью.

Слава был уже наготове – рванул сразу, хлопнув за собой ржавой дверью, выскочил на лестницу. Они вдвоем были, так что ничего, забудется. Бегать от Стеблюка каждый день до самых зимних каникул ему совершенно не улыбалось.

Зато хоть настроение поднялось немного.

Звонок не то чтобы зазвенел, а скорее заскрипел ему в уши – как раненое животное, умоляющее, чтобы его пристрелили из жалости. Раненое механическое животное в мире злобных мясных существ.

После перемены у них должна была начаться литература – можно было и сходить. Если повезет, Стелла Ивановна посадит козлищ писать какие-нибудь мини-проверочные, чтобы не отвлекали агнцев от учебного процесса, и Славу сорок минут никто не будет трогать. А то и восемьдесят, потому что после литературы у них русский, и там тоже Стелла Ивановна. Но не повезло.

– Что в творчестве Фета нравится вам больше всего, ребята?

Когда Слава был совсем мелким, мать заставляла Дашу помогать ему учить стихи. Тогда они строили друг другу рожи и читали со все более странными интонациями: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром» декламировали мальчик-ботаник вместо признания в любви, президент перед новогодним обращением, ковыряющаяся в носу девочка, француз, который путал абсолютно все ударения, но был очень благодарен за отданную Москву… С математикой у Даши так не получалось, но учить с ней стихи было весело.

– А тебе, Слава?

До этого Белкина говорила о любовной лирике, так что Слава пожал плечами.

– Что на него пародий много. И что его так задорно ругали. Чернышевский говорил, что стихи Фета могла бы написать лошадь, если бы выучилась писать стихи.

– А почему тебе это так нравится?

– Они настоящие.

– У Фета девушка сгорела, потому что курила тайком… – пробормотала Соня Паршина.

– Курение убивает, – загоготал Стеблюк.

Остальные тоже облегченно загоготали. Стелла Ивановна улыбнулась и тут же вздохнула – наверное, ломала голову, похвалить их за углубленные знания или отчитать.

Паршина шмыгнула носом и укусила себя за запястье. Начинается. Классе в шестом Слава думал: Соня просто выпендривается, почему-то считает, что вечные слезы делают ее глубже и, черт ее знает, интеллектуальнее? А потом понял, что нет, она правда такая: находит поводы и страдает.

На самом деле они даже дружили немного. Ну, насколько это возможно с девчонкой и с дебилами в принципе.

– Соня, выйди умойся. Слав, расскажешь нам о пародиях на Фета на следующем уроке, раз уж тебе нравится эта тема.

– У меня интернет отключили.

– Существует школьная библиотека.

– Она до часу, а у нас восемь уроков.

– Намекаешь на что-то?

– Да нет, просто излагаю факты.

Они со Стеллой Ивановной несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Слава, наверное, должен был устыдиться, но он просто рассматривал ее очки и глаза под ними. Краска на оправе немного сошла на переносице, как будто ее кто-то отковыривал. Глаза карие, со светлым ободком – красиво, в принципе; жалко, что за очками незаметно. На лбу прыщ замазанный или бородавка.

– Хорошо, ты можешь пойти в библиотеку. Но не сделаешь на следующем уроке доклад – поставлю двойку, понятно?

– Понятно. Спасибо.

Слава покидал вещи в сумку и выскочил за дверь, пока Стелла Ивановна не передумала. Она побаивалась таких, как он, – которые что-то знали, но не хотели напрягаться. Ей больше нравились недалекие, но старательные. Как и многим другим. Да и вне школы тоже.

Слава не то чтобы так уж хотел прогулять литературу – просто устал, что на него постоянно кто-то смотрит. Похоже на фоновый шум, только со зрением.

Библиотека была на четвертом этаже, самом верхнем. Чердак, на котором курили прогульщики без ключа от подвала, располагался прямо над ней. Запах пыли и затхлой воды из-под цветочных горшков смешивался с дымом. Библиотекарша посмотрела на Славу с сердитой надеждой и поправила очки.

– Урок прогуливаешь?

– Давайте я вам воду под горшками вылью.

Хотелось занять чем-нибудь руки. Устроиться, может, вагоны разгружать? Какие-нибудь абстрактные вагоны. Или улицы подметать – не то чтобы их вообще кто-то здесь подметает, Слава как раз может быть первым, занять нишу.

В туалете грустный шестиклашка с мокрыми волосами читал книжку.

– Цветы любишь? – подозрительно спросил он.

Слава кивнул.

– А чего ты в библиотеке не читаешь?

– Извратно как-то.

– А.

Слава носил туда-сюда горшки с растениями и старательно не думал о том, как Дашка пару раз в год опрыскивала домашним цветам листья, «чтобы пылью не дышали». Он закатывал глаза, но помогал сестре, если других дел не было.

Когда горшки закончились, Слава присел отдохнуть за пустой стол. Может, химию на завтра быстренько сделать? А то мешает думать, когда на тебя орут. Он взял свободный учебник, нашел нужную страницу. На одном из первых занятий по химии Слава говорил, что не верит в молекулы, и с серьезным лицом наблюдал, как Химоза бесится.

Он, наверное, любил бы химию, если бы не Химоза. Сидеть и решать уравнения успокаивало, давало обманчивую иллюзию, что в мире хоть что-то можно объяснить и упорядочить. Если бы лошадь могла сочинять стихи, писала бы, как Фет. А вот если бы она разобралась в химии, сошла бы с ума.

– Задание для нее было, а не для всех, вот Элиза и молчала! Иначе люди бросились бы помогать.

– Бросились бы, как же! Они ее на костре сжечь собирались.

– А почему тогда нужно было молчать?

– Чтобы Элизе сложнее было. Как будто она платила за чудо собственной болью.

– Но колдунья же добрая была, а не злая! Что это за закон такой – чтобы было больно?!

– Очень жизненный, между прочим!

У стеллажей со сказками перешептывались две пятиклассницы. Слава рассеянно прислушивался: высокая и полненькая рассказывала, что за все нужно платить болью, а ее крохотная рыжая подружка возмущалась.

– Просто называние убивает волшебство, – неожиданно для себя влез в их разговор Слава. – «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои».

– Чего? – Рыжая девочка покрутила пальцем у виска.

– Тютчев. Нормальный поэт, не то что Фет этот.

«Мысль изреченная есть ложь». Слава захлопнул тетрадь по химии, не дорешав последнюю задачу, покидал вещи в сумку и почти побежал искать трудовиков. Мысль он специально не формулировал – чтобы она не стала ложью. И чтобы запустить процесс перед тем, как он передумает.

.

– Зачем тебе это?

– Валентина Ивановна, вашему мужу часто приходится делать табуретки?

– Он умер, Горячев.

– Соболезную.

– Да ничего, это десять лет назад случилось. А скамейка, которую он смастерил, до сих пор стоит у подъезда, между прочим. Трухлявая уже, конечно, а детки все равно вокруг нее бегают. И бабульки сидят, все добрым словом его вспоминают. А многие умирают – и от них даже скамейки не остается.

– От меня бы очень плохая скамейка осталась, не мое это.

– А шить и готовить – твое?

– А это хотя бы полезнее. И мелкую моторику развивает.

Валентина Ивановна вздохнула так тяжело, как будто Слава сообщил, что собирается заняться наркоманией и бандитизмом. Казалось бы, желание перейти к ней в группу должно было ей польстить: так хорошо труд преподает, что даже мальчики к ней просятся. Но школьная логика часто отличалась от общепринятой. Может быть, Валентине Ивановне казалось, что смеяться все начнут не над Славой, а над ней. Что Слава заразит ее своей грядущей чмошностью, как чумой в Средневековье. Или же она просто считала, что Слава преследует какую-то макиавеллиевскую цель – снимет ее на видео, например, и выложит в «ТикТок», или будет пошло шутить и смущать нежных девчонок, или украдет у нее дрожжи и кинет их в школьный унитаз.

– Мне девушка нравится. – Слава сделал вид, что сдался. – Хочу впечатлить.

– Девушек не таким впечатляют, Горячев.

– Видимо, я проболел тему, когда это объясняли.

– Не хами мне. Пиши заявление, и чтобы расписались завуч, я и Федор Никитич.

– А у вас бумаги нет?

– Из тетрадки вырвешь.

Федора Никитича мелкие принимали за мужа Валентины Ивановны – и не только из детского желания абсурдной логики: преподают один предмет – должны быть женаты. Трудовики были чем-то похожи: оба любили поучительные истории, в которых кто-нибудь умирал, оказывался в тюрьме или становился инвалидом, оба смотрели всегда скорбно и с осуждением. Наверное, окажись в пятнадцатой школе король Лир и леди Макбет, они тоже лет через десять стали бы между собой похожи. Даже одевались эти двое в одном стиле: чистые вещи выглядели как грязные, но пахли стиральным порошком так сильно, как будто трудовики пользовались им вместо туалетной воды. Борода у Федора Никитича была нечесаная и с проседью, как волосы у Валентины Ивановны. Странно, что к ним никакие клички не привязались. Скорбный взгляд, что ли, шутников отгонял?

Слава молча протянул Федору Никитичу тетрадный листок с заявлением. Тот принял его и, не читая, принялся смотреть на Славу, тоже молча.

– Это вам. На подпись.

– Что это? – Федор Никитич подозрительно прищурился, словно опасаясь, что чернила отравлены. В его мире такое наверняка случалось нередко.

– Заявление. Хочу к Валентине Ивановне на труды ходить.

– А ко мне?

– А к вам не хочу.

– Я тоже многого не хочу. – Федор Никитич вздохнул. – А что делать? Вот у меня друг в молодости был, Юрик, так он в армию, знаешь, как не хотел?

– Но пошел? – уточнил Слава, уже предчувствуя, чем закончится эта история.

– Пошел, куда бы он делся. Через два месяца умер.

– В Афганистан отправили?

– Зачем? Ружье чистил, а оно возьми и выстрели. А держал он ружье неправильно, потому что идиот был вроде тебя. В закрытом гробу хоронили.

Слава вздохнул, и Федор Никитич вздохнул вслед за ним, еще тяжелее.

– Умничаешь ты постоянно, Горячев, – заключил Федор Никитич.

– А какая разница?

– Да жалко тебя, нормальный парень же. Но в фантазиях вот этих – ни ума, ни радости. Вот скажи мне, зачем тебе с девками учиться?

– Нужно, Федор Никитич. А в армии ведь картошку тоже чистят, да?

Они еще раз синхронно вздохнули. Слава вдруг подумал, что, просиди он так несколько часов подряд – тоже станет трудовиком. Как камень мхом покрывается.

– Обижать тебя будут.

– А кого не обижают?

– Тоже верно, Горячев. Что мне написать-то?

– «Не возражаю» и расписаться. Внизу, под датой.

Даша

.

Главное было – не стараться слишком сильно. Если крадешься на цыпочках и даже дышать пытаешься ртом и потише, обязательно услышат. А вот если будешь притворяться перед собой же, что ничего особенного не делаешь, то и пройдешь нормально. В конце концов, когда идешь через коридор днем, особенно не шумишь.

И все получилось: Даша проскочила к окну, ничего не задев, и половица не скрипнула, и окно открылось почти беззвучно. Материнский храп провожал ее дружелюбным посвистыванием, а больше в доме, казалось, звуков не было вообще никаких.

Прыгать с подоконника на землю Даша побоялась, но рядом росла яблоня, так что она перескочила, схватившись за ветку, – и та, конечно, скрипнула, но на улице это было уже неважно: на улице ее защищали сотни других звуков.

Балетки Даша еще с вечера спрятала у забора.

Потом она шла вдоль дороги, потирая ободранные все-таки ладони, зябла от ночной прохлады и думала, какая же она смелая и счастливая. Моросил дождь, но самую малость, и это усиливало запах травы и асфальта. Промокшие балетки скоро должны были начать натирать ноги, а еще лучше было даже не представлять себе, как она будет залезать в окно обратно, – и Даша не представляла.

Ночью Н. был почти красивым. Когда по дороге проезжала машина, Даша на всякий случай ныряла в кусты. Она делала вид, что не знает, куда идет, вот просто-таки понятия не имеет. Ноги как будто несли ее сами – и довериться им было легко и приятно. Ну а идти на отдаленные звуки гитарной музыки и нестройного пения – вообще инстинкт на уровне первобытного выживания. Никита был здесь абсолютно ни при чем.

– «И у любви у нашей села батарейка…»

Челка спадала Никите на лоб, так что ему приходилось часто встряхивать головой. В Н. никто больше не носил длинную челку, только Никита. И еще никто из парней не носил перстни – а у Никиты на мизинце сплетались какие-то тусклые серебряные символы. Даша смотрела на его перебирающие гитарные струны пальцы и открывала рот, как будто она подпевает.

– Ты не поешь.

Он даже конец песни не доиграл! Все остальные, человек шесть, уставились на Дашу, хищно ухмыляясь.

– Я просто тихо.

– Нет, – спокойно ответил Никита, глядя ей в глаза, так что собраться с мыслями стало еще сложнее. – Почему ты обманываешь?

– Да что ты… привязался?

В Дашином идеальном мире эта реплика принадлежала кому-нибудь, кто ее защищает. Лучше всего – чтобы Никита ее и защищал, а не цеплялся. Но, видимо, не сегодня, а то и вообще никогда.

– Потому что мне интересно.

– У меня слуха нет.

– Слух есть у всех, – вмешался Гриша, парень с дурацкими усиками и влажными ладонями. – Некорректно говорить, что…

– Знаешь, что некорректнее всего? Душнить.

Никита все-таки защитил ее. И даже подмигнул – или просто свет так упал.

Когда он заиграл следующую песню, Даша заставила себя демонстративно сжать губы и взглянула ему прямо в глаза, но Никита на нее больше не смотрел.

По кругу пошел пластиковый стаканчик со спиртом, от которого на метр разило виноградным ароматизатором. Обычно Даша просто мочила губы, делая вид, что пьет, слишком уж мерзким был вкус. Но сегодня, то ли в пику Никите, то ли, наоборот, пытаясь идти его дорогой абсолютной честности, она все-таки сделала глоток и тут же закашлялась от горечи.

– Надо было хоть что-то взять на закуску, ну.

– Так собирались же чисто мужской компанией!

– Эй, воды, может?

– Нет, спасибо. – Даша, смаргивая слезы, выпрямилась, пытаясь отдышаться. Посмотрела, как стаканчик дошел до Никиты – и был отвергнут аристократическим взмахом руки.

Почему-то стало смешно. Словно они устроили какую-то только им понятную игру, где нельзя делать ничего ожидаемого, – Даша пыталась играть в нее с младшим братом, когда они были совсем малышами. Рядом с Никитой убранное на антресоли детство опять становилось настоящим, и в этом было что-то невероятно волшебное.

По-хорошему, они бы досидели до рассвета, именно так в Н. и проходили все тусовки. Но Никита поставил себе целью разрушать все правила и рамки вокруг. Совершенно неожиданно он передал гитару щербатому пареньку, поднялся и, ни с кем не прощаясь, двинулся прочь, к слабо освещенной улице.

Даша на секунду задержала дыхание.

– Эй. Ты куда?

До того как вырваться изо рта, реплика казалась милой. После – отвратительной, тупой, плоской. Даше захотелось провалиться сквозь землю под Гришино тонкое хихиканье.

Никита не обернулся, но все-таки ответил:

– Домой. Поздно уже.

– Мне, наверное, тоже пора.

Как же жалко все получалось. Пожалуй, Даше нужно было просто подождать немного. В конце концов, остальных ребят она тоже знала, и они были пусть и не такими, как Никита, но и не самыми худшими людьми в Н. Но то ли спирт, то ли ночной подзуживающий дышать полной грудью бес словно шептал: «Нет, не дай ему уйти одному. Ты же хочешь, чтобы он тебя проводил до дома? Так возьми дело в свои руки!»

Даша поднялась, слегка пошатнувшись: ноги затекли от долгого сидения, – и побрела за Никитой. Это была единственная дорога вообще-то, но все равно не удавалось избавиться от неприятного чувства, что она собачка, бегущая следом за хозяином. К тому же Никита вовсе не собирался сбавлять скорость и идти вровень.

Даше вдруг стало так обидно, что она запнулась и посмотрела на объездную дорогу. Так на час дольше и по не самому лучшему району, но хоть сохранит остатки самоуважения. Она в последний раз подняла взгляд на Никиту – и увидела, что он развернулся и стоит, в упор глядя на нее.

– Слишком много думаешь.

– А?

Никита со вздохом подошел ближе и мягко постучал пальцем по лбу Даши. От прикосновения все тело вдруг стало легким, словно летний одуванчик.

– И совершенно не туда, куда нужно. Ты могла просто попросить или предложить.

Они смотрели друг на друга, и Даша жутко радовалась, что в этой части трассы разбили два соседних фонаря, а значит, ее пышущие жаром щеки не видны. Наверное.

– Я… просто…

– Тебя сожрет этот город. Ты не для него, – проговорил Никита с тихим вздохом. – Пошли уже, рассвет скоро.

Он и в самом деле проводил ее до дома, хотя Даша так и не смогла открыть рот и что-нибудь сказать.

Остановились у открытого окна. Сейчас, в предрассветных сумерках, Никита казался старше, тени сделали его черты четче, а птичий нос – длиннее. Он был похож на уставшего демона, опасного, но доброго, и от этого банального сравнения Даше захотелось запретить себе говорить навечно. А может, и думать заодно, все равно как-то не получается!

Но ведь правда. Он сильный – но и хрупкий тоже, и никогда не знаешь, что именно он выдержит, а что нет. А еще никогда не понятно, о чем он думает: может, о том, где лучше рыбачить, а может, о перерождении души или наполняющих жизнь символах Таро, или как сейчас – о городе, который медленно пожирает своих жителей. Такой человек – как японский клинок. Смертоносный, прекрасный, но его можно сломать просто по неосторожности. Ему нужен кто-то, кто будет о нем заботиться. Ох.

– А ты сам почему здесь живешь? Тебе этот город тоже не очень подходит, – выдавила Даша, облизывая губы.

Никита перевел на нее тяжелый взгляд.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты скорей для столицы. Или большого города. Там, где поэты, и умные люди, и… – Даша неопределенно взмахнула рукой.

Никита фыркнул и опустил голову – челка упала на лицо, скрывая выражение глаз.

– Ты высокомерная.

– И вовсе я не такая!

– Я не сказал, что это плохо.

Даша неуверенно переступила с ноги на ногу, убрала за ухо прядь волос.

– Ну знаешь, не самый частый комплимент.

– Предпочитаешь, чтобы я похвалил грудь и жопу? – бесстрастно поинтересовался Никита, и это было как пощечина. Даша даже отшатнулась, а потом развернулась и бросилась прочь, к своему окну. Никита не стал ее останавливать.

Слава

.

– Мыться над тазом унизительнее, чем может показаться на первый взгляд. Тебя как будто мордой пихают в беспомощную, неуклюжую телесность. Обычно не замечаешь ее и просто живешь, а когда раскорячиваешься над тазиком – только о ней и думаешь. Но вообще повезло, что у нас санузел не совмещенный, да?

Слава сидел на бортике ванны. Даша внимательно смотрела на него из-под воды.

– Может, вынырнешь на секунду? Дыхание задержишь, или как вы там делаете.

Даша медленно помотала головой. Слава знал, что она не согласится: она попробовала в первый раз и тут же начала страшно и громко хрипеть. Ему просто нравилось, что сестра качает головой, как нормальный человек: значит, слышит его.

– Славик! Подбадривай сестру, а не глупости всякие ей рассказывай!

– Подслушивать нехорошо!

– Я зубы хочу почистить!

Мать стукнула кулаком в дверь ванной и ушла на кухню. Слава поднялся с бортика, намочил над раковиной лицо. Зеркало, что ли, протереть? Он смочил краешек синей тряпки и принялся оттирать пятна от капель и пасты.

Задачка на сообразительность: почему Горячевы проводят в ванной кучу времени, но моются на кухне над тазиком? Потому что один козел сотворил с его сестрой такое, что даже в полицию не заявишь.

Баннер в интернете: «Извращенец сотворил с молодой девушкой такое…»

– Хочешь музыку послушать? Твоих драматичных женщин с противными голосами? Или какого-нибудь усталого хриплого мужика?

Даша чуть заметно качнула головой. Кожа не как у просто купающегося человека, но и не как у покойника. Немного как у бледной фарфоровой куклы. Волосы – как будто кто-то коричневую акварель разлил. И не моргает, смотрит на него или в потолок. Ей ведь неудобно не моргать!

– Я убью его, Даш.

Она неожиданно сильно взмахнула хвостом, облив холодной водой и Славу, и только что протертое зеркало.

– Или ноги отрежу, и пусть себе тоже хвост отращивает.

Теперь окатившая его вода была ледяной. А еще Даша взвизгнула что-то яростное, не поднимая голову над водой. Опираясь руками о дно ванны, она подняла хвост и ударила им Славу так сильно, что он аж к стене отлетел, затылком ударился.

– Вы с ума сошли?!

Мать распахнула дверь ванной, едва не сняв ее с петель. Как будто у нее тоже какая-то суперсила проснулась. Даша демонстративно повернулась лицом к стене.

– Он даже с сестрой в таком состоянии умудрился поругаться, а!

– Я в школу опаздываю.

Мать говорила о Даше странными эвфемизмами: «в таком состоянии», «больной», «онемевшей». Один раз даже – «в ванной», как будто Даша просто устроила затянувшийся пранк. Слава, впрочем, вообще никак по-новому о ней не говорил: Даша – и все. Как будто ничего необычного не случилось. У кого-то сестры в двадцать лет беременеют или замуж выходят, у кого-то – колледж заканчивают, у кого-то – уезжают в Москву или умирают от рака. А Славина вот хвост и жабры отрастила. Взрослая жизнь вообще не сахар, вырастет – поймет.

Он быстро переоделся в сухое. Собирался пойти говна через забор накидать этому уроду, но в последний момент передумал. Сегодня труды эти несчастные, так что лучше не опаздывать на всякий случай. Он даже проверил, все ли учебники взял.

– Позавтракать не забудь!

– Опоздаю, мам.

– Чаю глотни. Из-за чего вы поругались-то?

– Молодежная тема, ты не поймешь.

Мать улыбнулась. А когда он вчера яичницу сделал, чуть не разревелась. Не поймешь ее.

Слава залпом выпил свою кружку чая, откусил разом половину бутерброда. Присел на табуретку, чтобы не стоять как идиот.

– Ты не прогуливаешь? – вдруг спросила мать.

– Почти нет.

– Смотри, учись нормально. Нашей семье не нужны новые проблемы.

– Ага.

– И если с тобой что-то случится…

Слава запихал в рот оставшуюся половину бутерброда, покачал головой.

– Давай, хорошего дня!

Он чуть не поперхнулся, радостно махнул матери рукой из прихожей. Заглянул к Дашке в ванную.

– На самом деле я его не трону, ты же знаешь, – соврал Слава.

Даша не шевельнулась.

С крыши гаража скатился Дрончик. Приземлился он неуклюже, упав на коленки, и раздосадованно сплюнул на землю. Стеблюк отхлебнул из банки пахнущую мятой жидкость, губы у него стали ярко-зеленые. У Трофимовой и Булки губы были того же цвета.

– Здорово, – сказал Дрончик, отряхивая штаны. Протянул ему пыльную ладонь.

– Привет, – кивнул Слава. Пожал Дрончику руку и тут же вытер ее о джинсы. – Освежитель для сортира пьете?

– По себе не суди, – подмигнула Трофимова. – А чего ты не опаздываешь сегодня? Новому директору подлизнуть решил? – Она забрала у Стеблюка банку, сделала глоток и оскалилась на Славу позеленевшими зубами.

Слава забрался на скат гаража и присел, вытянув ноги. Если аж пять человек опоздали – считай, никто не опоздал.

– А что с Аникиной случилось?

Старой директрисе было лет шестьдесят, так что она обращалась ко всем только «девочки» или «мальчики», даже к учителям. «Девочка, дорогая, – говорила она Стелле Ивановне, – ты же совершенно не умеешь контролировать класс, они тебя с потрохами сожрут». Славе казалось, что они были тогда довольно мирным классом – в конце концов, не они подожгли шкаф с журналами и не они продавали малышам временные татуировки. Но, возможно, Аникина видела в них незаметную другим червоточину. В конце концов, на итоговых контрольных она всегда замечала, кто списывает, а кто нет, даже если у человека микронаушник, который физически невозможно увидеть, или шпаргалка, которую он ни разу еще не достал из кармана. Она, вообще-то, не злая тетка была, просто как будто всегда напуганная этими открывающимися ей пороками. Всегда начеку, даже пепельные кудряшки словно наэлектризованные.

– Говорят, ее отправили в Питер, – сказал Дрончик.

– Типа повысили?

– Нет, блин, наказали!

Дрончик всегда был в курсе всего – никто не понимал толком откуда. Его недолюбливали, но ссориться никто не хотел: себе дороже. Так что Дрончик был всеобщим приятелем-сплетником, раздражающим и интересным в равных пропорциях. Подсел к Славе, когда Дашка перестала быть человеком (еще один эвфемизм, мам, как тебе, не слишком страшный?), – чуял что-то, конечно, но не цеплялся с вопросами, когда Слава его послал. Так и продолжал с ним сидеть, только изредка пересаживаясь в поисках очередных сплетен.

– А ты был в Питере-то? – спросила Трофимова.

– Неа.

– Тогда для тебя это не Питер, а Петербург Петрович.

Булка рассмеялась и тут же виновато посмотрела на Дрончика. Сложная душевная жизнь у человека.

– Ты, можно подумать, была, – проворчал Дрончик. – Ну и вместо Аникиной прислали этого парнишку в пальто.

– Которого Горячев вчера в школу провожал, – вставил Стеблюк.

– Мог бы и рассказать по-братски.

– Да о чем рассказывать-то? Я не знал, кто это.

– То есть ты привел непонятно кого в школу? – Трофимова картинно всплеснула руками, демонстрируя красный маникюр с блестяшками. – А если бы это маньяк был?

– То его бы не пустил охранник. – Слава выцепил у Дрончика банку энергетика. По вкусу он напоминал сладкую жидкую резину. – Прикопались ко мне на пустом месте, ну.

– Какой ты чувствительный, – Трофимова ухмыльнулась, – как девчонка прямо.

Стеблюк и Булка с готовностью засмеялись.

– Ты даже не представляешь насколько, – подмигнул Слава.

.

С другой стороны, Славе не хотелось лезть на рожон. Иногда это было весело – как будто ты плывешь на корабле, подставляя лицо ветру, или едешь на машине с открытым верхом. Года три назад они с Дрончиком и Батоном молчали несколько дней – делали вид, что то ли онемели, то ли обет молчания дали, как средневековые чуваки. Учителя сначала раздражались, потом пугались, потом, день на третий, начали злиться уже по-настоящему. Одноклассники, кстати, тоже. Дрончик молча таращил на него глаза, а Слава так же молча вылупился на него в ответ, так они и просидели всю перемену. А Стеблюк их побить попытался – в одиночку троих, он тогда совсем глупый был. Вроде бы как раз после того случая и догадался закорешиться со старшеклассниками.

Слава, кстати, тоже в средней школе немного тусовался со старшеклассниками – из-за Даши. Но не очень часто: они казались ему похожими друг на друга, как если бы все девушки были сестрами, а парни – клонами, которых сделал с себя какой-то внезапно разбогатевший «пацан с района». Стали ли они сами теперь такими же? Сложно сказать. Но, если подумать, играть в обет молчания они бы уже не стали. Слава бы тоже не стал: не то чтобы он выгодно отличался от остальных.

Пока мы думаем, что мы неповторимы, мы ничего не знаем.

Он где-то читал о роботах-рабах сферы услуг, которым то ли по приколу, то ли по ошибке вмонтировали глюк – когда в голове появляются случайные строчки из разных стихов. У Славы, видимо, начинается что-то похожее.

Итак, не лезть на рожон. Когда все парни отправились на труд на первый этаж, Слава буркнул, что отсидится в библиотеке. Выждал немного и поднялся в кабинет к Валентине Ивановне и девчонкам.

У парней в мастерской вечно пахло дешевыми сигаретами: Федор Никитич выходил смолить на крыльцо на каждой перемене, тем самым подавая школьникам отличный антипример. Быть похожим на Федора Никитича не хотел никто. Интересно, каким он сам хотел стать в юности? Кем-то вроде Василия Теркина? Солдата, который варил кашу из топора? Левши? А похоже: у Левши была краткая вспышка славы перед нелепой гибелью. У Федора Никитича гибель, конечно, длиннее, на жизнь похожа, но тоже ведь нелепая.

На труде у Валентины Ивановны вместо сигарет пахло дешевой отдушкой от освежителя, как будто все шкафы были изнутри увешаны автомобильными «елочками». И еще лаком для волос – Дашка иногда пользовалась похожим. Мать рявкала: «На крыльце травись своей гадостью, братик задохнется тут из-за тебя!» Когда они были помладше, она часто пыталась защитить то Славу от Даши, то Дашу от Славы, и переключалась эта стрелка агрессора совершенно случайным образом, не угадаешь заранее.

Слава попробовал незаметно скользнуть на свое место, но вошедшая следом Валентина Ивановна остановилась и стала молча на него смотреть. Встать, что ли? Но девчонки сидели, он и так среди них казался гориллой в клане мартышек. Или в стае? В семье? Как у мартышек заведено устраивать свою социальную жизнь?

– Я была уверена, что это розыгрыш, – заговорила, наконец, Валентина Ивановна.

– Здравствуйте.

На него начали оглядываться. В те несколько секунд, пока в головах девчонок рождались первые подколки, Слава кристально ясно осознал, какая это все глупость. Ему нужно было вообще не ходить в школу и просто осаждать дом колдуна – когда-нибудь тот выбесился бы и показался, Слава отлично умел раздражать людей.

– Ты кабинетом ошибся? – спросила Трофимова. – Или это прикол такой?

– Я думала, мы хотя бы здесь от вас отдохнем, – сказала Логинова. – Но, видимо, не судьба.

– От чувства усталости можно попить витаминчики.

– Еще что-нибудь посоветуешь?

– Слушать учителя, например.

– А она ничего не говорит.

– Да еще бы, мы же никак не заткнемся.

После этого все на несколько секунд заткнулись, и Валентине Ивановне этого хватило. Окинув класс взглядом великомученицы, которую всё никак не могут казнить, она объявила, что все должны вести себя нормально и уважать друг друга, – и остановила взгляд на Славе, как будто это он первый начал.

А шили они, оказывается, фартуки.

Слава постарался никак не меняться в лице, но Соня Паршина все равно ткнула его в бок, чтобы спросить, в чем дело. Слава молча покачал головой. Испытания нужно принимать с достоинством.

У матери, кажется, был фартук. Картинка из детства: она стоит у плиты в клетчатом розовом фартуке и печет блины. Отец – тогда он еще не только существовал как понятие, но и жил с ними, – спит в другой комнате, и мама просит Славу разбудить его к завтраку. Славе хочется начать ныть, что пойти может и Даша, но она рисует брату самолет, так что ладно, пусть не отвлекается. Отец в другой комнате лежит с закрытыми глазами и вроде бы спит, но, когда Слава карабкается на кровать и дергает его за ус, улыбается. Этот фартук, кажется, до сих пор где-то валяется, но его давно не надевали ни мать, ни Дашка.

– Лицо попроще сделай, – тихо посоветовала Соня. – Тебя не то чтобы кто-то заставлял сюда приходить.

– Ну что ты. Мне очень интересно.

– Надеюсь, вы начали готовить выкройки.

Валентина Ивановна ходила вдоль длинных столов, за которыми они сидели, и цепляла взглядом тех, кто вертелся или шептался слишком громко. Она уже выглядела увереннее и сильнее – Слава подумал, что она, возможно, не такой уж плохой учитель.

– Выкройки похожи на черчение, – пробормотал Слава, тронув Соню за руку.

– Да. Но их можно скачать из интернета, Валентиныч добрая. Только размеры добавишь свои. Ты маме или сестре делаешь?

– Чьим?

Соня закатила глаза.

– А, да. Нет. Другой девушке.

Про Дашу нельзя рассказывать – молчи, скрывайся и таи. Как там она говорила? С счастливыми людьми чудеса не происходят? Страдания оттачивают силу? Такой бред это все – что тогда было, что сейчас. Если уж продолжить метафору, страдания изнашивают. Тупят твой клинок, так что в решающий момент он окажется бесполезным. Интересно, какую же силу оттачивает сейчас его сестра?

– Горячев, тебе что-то не нравится?

Слава как будто сам откуда-то вынырнул. Валентина Ивановна стояла прямо перед ним, и девчонки тоже повернули к нему головы.

– Все отлично, спасибо.

– Еще бы, – Трофимова громко хмыкнула, – ты тут как лиса в курятнике.

Слава старательно изобразил брезгливое удивление. Валентина Ивановна привычно призвала всех к порядку.

Он знал, что это неверная тактика. Правильно было бы улыбаться и чуть-чуть заигрывать. Смотреть им по очереди в глаза секунды три, а потом отводить взгляд. Регулярно предлагать открыть или прикрыть форточку, передвинуть столы, сходить намочить тряпку. В школе все они были похожи на персонажей примитивной комедии: популярный хулиган, непопулярный хулиган, часто переступающий черту хулиган, любимчик учителей, шут, простой хороший парень, спортсмен, туповатые друганы на расслабоне, саркастичный одинокий парень. У девчонок тоже: первая красавица класса, ее всегда веселые поддакивающие подружки, ее соперница, подружки соперницы, странные нефорки, ироничная карьеристка, дебилоидная отличница, закомплексованная аутсайдерша. У учителей было не лучше, но Славе надоело перечислять. Выбери класс и расу, ага.

– Я скину тебе сайт с выкройками, – сказала Соня на перемене. – Просто введешь свои размеры, и все. Ну, то есть… нужные. – Она покраснела, как будто случайно его обидела.

Слава улыбнулся.

– Спасибо, Сонь. А ты не знаешь, что мы потом шить будем?

Соня пожала плечами и сунула в рот кусочек жвачки. Прищурившись, рассмотрела Славу, оценивая, достоин ли он «Орбита» «клубника-банан». Слава оказался недостоин.

– Понятия не имею. А вот слушай… раз тебе разрешили ходить на труд с девчонками, то, может, мне разрешат с пацанами? Что вы там делали вообще?

– Скамейки, табуретки, полочки. Стойки для обуви.

– Ладно, – вздохнула Соня. – Я подумаю.

Даша

.

Захлебывающийся кашель из-за стены все не стихал, и судорожные вздохи в перерывах звучали жутко, будто дышит какой-то монстр из дешевого ужастика. Даша бросила быстрый взгляд на Славку, но тот делал вид, что очень увлечен учебником и ничего вокруг не замечает – ни свистящего чайника, ни того, что маме стало хуже.

– Не помогло лекарство, – тихо сказала Даша.

– Угу, – буркнул Славка, переворачивая страницу.

Честно говоря, Даша не знала, не могла уловить тот день, когда милый смотрящий на нее снизу вверх мальчуган, во-первых, догнал ее в росте, а во-вторых, превратился в ершистого подростка. Родителям, наверное, еще страшнее в такой момент, Даша хотя бы не пропадала целыми днями на работе и могла каждый день наблюдать брата, а не только спящую голову на подушке. Все равно не помогло, но хотя бы успело накопиться больше трогательных воспоминаний.

Чайник продолжал надрываться прямо за Славкиной напряженной спиной. Вздохнув, Даша все-таки протиснулась между братом и плитой и выключила газ. Наверное, попроси она прямо – Славка бы отмер и все сделал сам: несмотря на проснувшуюся подростковость, он оставался хорошим, в общем-то, парнем. Но не хотелось.

Никита бы на это задвинул телегу, что ненормально трястись как мышь из-за самых обыденных вещей, что искренность всегда прежде всего, зачем иначе какие бы то ни было отношения, что она могла хотя бы попробовать, может, брат сам только того и ждет. Но что этот Никита понимал!

Слишком уж не хотелось ругаться, когда вокруг и без того засасывающее болото, в котором ни у кого нет излишка сил. Можно и потерпеть, не сахарная.

– Даша? – хриплым, растрескавшимся голосом позвала мама из комнаты и снова зашлась лающим мучительным кашлем.

– Иду!

Никто в своем уме не любит болеть, но в их семье к нелюбви примешивался и какой-то черный стыд и, пожалуй что, экзистенциальный ужас. Нельзя было указывать болеющему на то, что он не в порядке, нельзя было предлагать помощь. Можно было лишь не пойти в школу или на работу, но это тоже очень не одобрялось.

А еще в квартире сразу становилось слишком тихо, и эта тишина висела разреженным электричеством, заставляя вздрагивать от непонятной тревоги. Будто бы болеющий в любой момент мог умереть, будто любое сказанное слово, любой смешок, любая эмоция могли стать спусковым крючком. Глупо? Пожалуй. Но с медициной города Н. это не самый невозможный исход. Пару лет назад их сосед неожиданно умер от гриппа прямо в больнице, а ведь ему только-только пятьдесят исполнилось.

К счастью, даже Славка давно вышел из возраста постоянных простуд, поэтому сталкиваться с ужасом приходилось нечасто. Но иногда все же не везло, и тогда здоровые толпились на кухне, напуганные, не знающие, куда себя деть, чтобы не мешать, а больной лежал в постели в полной давящей тишине и иногда просил воды.

– Ну как, спала температура? – с фальшивой бодростью поинтересовалась Даша, заглядывая за дверь.

На тумбочке горел ночник, но на самой слабой мощности, поэтому комната утопала в тенях и полумраке, а горы хлама и завернувшаяся во все имеющиеся одеяла мама казались огромными нечеловеческими существами, очень больными и печальными, словно та гигантская грязная гусеница из мультика.

– Градусник не найду. Может, ты видела?

– Конечно, где-то был. Может, чаю принести, закипел как раз?

– Нет, – глухо ответила мама, отворачиваясь от света.

Подавая ей градусник, Даша сама уже поняла, что дурацкое лекарство не подействовало. Как был жар, так и остался.

– У Славы контрольная завтра по физике, он подготовился? – полушепотом поинтересовалась мама.

Смысла понижать голос не было, с открытой дверью Славка отлично их слышал – и, наверное, бесился.

– Да сейчас готовится, – ответила Даша, хотя, честно говоря, учебник брата совершенно не был похож на физику.

– Хорошо, – вздохнула мама. – Как больничный-то брать не хочется…

– Ну, может, все-таки получше станет. – Даша улыбнулась как можно искренней, но улыбка растаяла, когда ртутный столбик безжалостно показал тридцать девять и три.

Наоборот, поднялась. Черт.

– Я в аптеку сбегаю, – решилась Даша, глядя на покрасневшие мамины глаза.

– Вроде ж десять уже, закрылось все?

– А я в круглосуточную, на Авиаторов!

Мама нахмурилась и покачала головой.

– Не надо по темноте одной ходить, Даш. Все хорошо со мной будет, ночь продержаться, а утром уже, может, сама сбегаю.

– Куда ты с такой температурой пойдешь? – Даша невольно начала злиться. Словно бы мама превратилась в несмышленого ребенка, за которым глаз да глаз. – Я по центральной пойду, там как раз фонари поменяли, да и машины часто ездят.

– Боязно, Даш, я ж с ума сойду.

– Я могу с ней сходить. – Славка неслышно вырос в проеме и теперь стоял, ссутулившись и сунув руки в карманы потертых джинсов.

Лицо у него было недовольное-недовольное, словно бы это не он сам помощь предложил, а они его заставили, но Даша все равно благодарно улыбнулась.

– Ну вот! Вдвоем вообще не страшно. Ты лежи, мам, мы мигом.

Мама хотела сказать что-то еще, но снова закашлялась. Даша сделала брату страшные глаза, и они выскользнули в коридор, спешно хватая обувь. Шнурки Славка завязывал уже на крыльце, смешно прыгая на одной ноге.

Даша осторожно перепрыгнула через картофельные очистки – мусор утром выносила, видимо, пакет порвался – и толкнула калитку. На самом деле это было почти приключение: вот так пойти гулять ночью, еще и легально. Если б маме только не было так плохо…

Славка шел следом в полном молчании, и Даша все думала, о чем бы спросить, как начать разговор. Не спрашивать же, как дела в школе, в самом деле. У них не такая разница в возрасте. Или что там еще любят вызнавать взрослые – кто тебе нравится, кем хочешь стать, когда вырастешь, ага-ага. Когда она начнет задавать такие вопросы, пусть ее просто отправят в дом престарелых.

– Может, все-таки через лес срежем? По центральной почти час тащиться, – вдруг подал голос Славка.

Даша обернулась и пожала плечами.

– А давай. Мама вряд ли время засечет.

Славка кивнул и повернул в нужную сторону.

Лес начинался буквально через полквартала: вот вокруг еще пыльные пятиэтажки, а вот уже высокие черные деревья под самое небо, и темно-темно под ними, как в сказке, не мультяшной, а настоящей. Страшной.

Даша дождалась, когда свет фонарей перестанет бить в спину, и вскинула голову, вглядываясь в небо. К сожалению, было пасмурно, так что ни звезд, ни даже луны разглядеть не получалось, но само небо бугрилось облаками, как гигантская кастрюля с кашей, и это завораживало… настолько, что Даша споткнулась об особо высокий корень и чуть не полетела носом в землю.

Славка взял ее под руку и вроде бы нахмурился – в неясном свете трудно было сказать с уверенностью, но это выражение прочно прописалось на его лице уже пару месяцев как.

– Ты веришь в магию, Слав? – спросила вдруг Даша и тут же устыдилась вопроса.

– Мне не пять лет, – буркнул Славка, да еще и скривился. Как будто это не он заслушивался в детстве ее страшилками. – А что?

– Мне кажется… – Даша осеклась, не зная, как продолжить. – Просто подумалось – забавно же, сестра и брат идут через лес, чтобы достать больной маме аленький цветочек.

– Угу, но за него обычно денег не надо отваливать.

– Это точно, только свободу…

Несмотря на странное предчувствие, до аптеки они дошли без приключений. Долго стучали в освещенное режуще-ярким светом окошко, пытаясь добудиться фармацевта, объясняли ему, заспанному, что им нужно, пересчитывали мятые купюры – и вот лекарство для мамы уже было в кармане. И никаких драконов или сложных загадок.

Потом Даша думала – может, это ее мысль так сработала, притянула неприятности?

Они возвращались домой и уже снова успели полностью погрузиться в дрожащую лесную темноту, почти не разрезаемую далекими прожекторами фонарей, как вдруг впереди раздался дикий вопль, переходящий в мучительный мат. Довольно частое звуковое сопровождение в Н., однако заставляющее от греха подальше перейти на другую сторону дороги. К первому воплю добавился другой голос, вроде бы более трезвый, увещевающий, но тоже мужской. И третий.

Даша робко взглянула на Славку.

– Обратно?

Времени они, конечно, потеряют немало, но с другой стороны, мама их еще и не ждет…

– Да обойти можно. – Славка кивнул на ближайшую уходящую в сторону тропку, в начале которой высилась огромная собачья куча. – Тут захочешь – не заблудишься.

– Ночь же, Слав. – Даша сунула руки в карманы, нахмурилась.

Тишину разбил очередной вопль.

– Да ладно тебе, сильно в сторону уйдем – и нормально. Они же лежачие почти, судя по голосам.

Славка сказал это так деловито, словно каждый день разнообразных алкашей изучал, а также этот лес и неочевидные маршруты через него. Даша вздохнула, поежилась и согласно кивнула.

Сначала все шло хорошо: тропинка, несмотря на некоторую запущенность, не виляла, вела в ту же сторону, просто делая больший круг, а после и вовсе выходила на нормальную дорогу. Не очень знакомую, но в конце-то концов, тут всего два варианта – приведет либо в Н., либо в райцентр.

Но при этом они шли и шли. Вопли давно затихли вдали, взошла полная белая луна, а фонарей ни впереди, ни по левую сторону так и не появлялось. И машин слышно не было. Вот чертовщина.

Какая-то часть Даши, взрослая, не самая лучшая, хотела пошутить, чтобы подбодрить «маленького». Другая, адекватная, одновременно радовалась приключению и чувствовала подступающий страх. Нет, у них не водились волки, только алкаши да бродячие собаки, но не спать же в лесу. Да и маме нужно лекарство!

– Я не знаю, где мы, – наконец произнесла Даша нервным, взрослым голосом. – Мы тут никогда не гуляли.

– Да брось, мы же весь этот лес исходили. – Славка покосился на нее вроде бы с недовольством, но, может, так просто показалось в неверном свете.

Они замолчали, прислушиваясь: ведь город, даже маленький, все равно слышен издалека. Но вокруг расстилалась полная, абсолютная тишина.

Даша почувствовала, как ее начинает потряхивать. Наверное, если зареветь, брат ее совсем уважать перестанет. Но как же не заплакать, когда одновременно и обидно, и страшно, и…

– Это что такое? – Славка ткнул пальцем куда-то в сторону.

Даша непонимающе проследила за ним взглядом и ойкнула. Над кустом висела маленькая точка теплого желтого света, очень нежная и как будто… родная?

– Светлячок? Думала, они только совсем в глуши бывают. – Даша невольно улыбнулась.

Светлячок некоторое время висел неподвижно, а потом вдруг начал танцевать, словно пытаясь написать какое-то слово. Моргнув, Даша сделала навстречу шаг, другой. Светлячок, будто обрадованно, завис на мгновение – и плавно поплыл над дорогой. В обратную сторону.

– Я понимаю, что звучит странно, но, кажется, нам за ним, – проговорила Даша, стараясь не смотреть на Славку. Вряд ли он был в восторге от всей этой сказочности. Но ведь они так и так не понимали, в какую сторону идти?

Славка, впрочем, спорить не стал, вообще промолчал, просто двинулся следом за Дашей, притихший и серьезный.

Светлячок плыл и плыл над дорогой, и вскоре Даша перестала замечать что-либо, кроме его сияющего брюшка, поэтому, когда Славка мрачно пробурчал «да ладно», не сразу поняла, о чем он.

Они стояли на окраине города. Даже странно, что свет фонарей не отпугнул светлячка и не сделал его менее ярким. Не просто на окраине, а прямо рядом с домом Никиты – и сам Никита стоял у ворот с большой белой чашкой чая, отхлебывал и смотрел – то ли на Дашу, то ли на светлячка.

– Пойдем быстрей к маме, – ровно проговорила Даша и ускорила шаг. И, проходя мимо Никиты, тихо добавила: – Спасибо.

Он кивнул и ничего не ответил.

Слава

.

– Яндекс-курьер, откройте! Почта! Участковый!

Забор перед домом колдуна как будто вырос за эти пару дней еще больше. И красные листочки тоже были крупнее – или так казалось из-за сумерек. Слава залез на стоящее неподалеку дерево, чтобы посмотреть через этот проклятый забор, – конечно, два окна в Никитином доме горели как миленькие. В одном из них вроде бы даже мужской силуэт мелькнул – еще немного, и фак ему покажет.

– Эй! Поговори со мной! Это про нее!

Выкрикивать Дашино имя не хотелось – как будто оно могло увязнуть в этом месте или испачкаться. Но Никита прекрасно знал, кто орет у него под дверью, и легко мог сложить два и два. Силуэт в оконном проеме оставался неподвижным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.