Аделина Вейт
Громче сердца

Пролог

Чувства – это не просто эмоции.

Это тени, что живут внутри нас, шепчут по ночам, влияют на выбор, формируют нас.

Некоторые из них – как теплый плед в холодную зиму: они утешают, спасают, возвращают надежду. Другие – как яд, медленно капающий в кровь, изменяя всё внутри

Этот рассказ – не просто история одного человека.

Это зеркало, в котором каждый узнает частицу себя.

Это нуль по лабиринтам души, где стены – из боли, потолок – из сомнений, а выход…

Здесь будет гнев – первобытный, огненный, как вулкан, разрушающий всё вокруг.

Зависть – хищная, тихая, как взгляд из-за угла.

Тщеславие – блестящее, как витрина, за которой пустота.

А ещё – доброта, которая порой делает нас сильнее любого оружия.

Забота – нежная, но с тяжестью, что может сломать плечи.

Депрессия – вязкая, как туман, в котором теряется сама суть жизни.

И тревожность – молчаливая, как капля, капающая в тишине, которую слышишь громче всего.

Эта история – о том, как чувства формируют судьбы.

Как один поворот внутри может разрушить целый мир.

И как, несмотря на всё, человек продолжает идти.

Порой – в огонь. Порой – к свету. А чаще – по краю.

Перед тобой не просто главы.

Перед тобой – лица чувств.

Посмотри им в глаза.

И, может быть, ты узнаешь, чьё из них живёт внутри тебя.

Глава 1 Гнев

Иногда гнев рождается не в один день. Он зреет, как буря в душном небе – медленно, почти незаметно, пока однажды не ударит молнией. Так случилось и с Артёмом. Только его буря не улеглась ни на следующее утро, ни через неделю, ни через год. Она осталась с ним навсегда

Когда Артёму было десять, он впервые понял, что справедливость – слово красивое, но пустое. В тот день, в который всё изменилось, он вышел из школы с разбитой губой порванным рюкзаком и глазами, полными немого отчаяния

– И что ты на этот раз натворил? – спросила его мать, даже не взглянув на него. Она стояла у плиты, курила, а на сковородке выгорали остатки ужина. – Опять лез в драку?

Он хотел сказать правду. Что это не он лез. Что Данила и его "стаи" просто снова выбрали его мишенью. Что они звали его "крысой", "маменькиным сынком", плевали в учебники, прятали обувь в унитазе. Что он пытался молчать, терпеть. Но сегодня не сдержался.

Они… – начал он, но мать уже закатывала глаза.

Не надо оправданий, Артём. Ты вечно нарываешься. Может, если бы ты был как отец, у тебя был бы характер. А так… только ныть умеешь.

Это был первый удар. Не кулаком – словом. Холодным, тяжелым, как свинец. Мальчик встал в дверях, не моргая. Потом развернулся и пошёл в свою комнату, не проронив больше ни слова. Внутри что-то сдвинулось.

С тех пор каждый день был как по копирке. Школа – унижения. Дом – равнодушие.

Иногда мать приводила мужчин, громких и пьяных, и если Артём случайно попадался им на глаза, слышал лишь:

– Глаза у него, как у змеи. Не доверяю я таким.

Он рос, как сорняк на бетонной земле. Без воды, без солнца. И внутри него нарастал глухой, вязкий гнев. Он не кричал. Не бил в стены. Он просто учился носить это чувство в себе, как нож в потайном кармане.

В четырнадцать Артём пошёл в спортзал. Не потому что хотел быть сильным, а потому что устал быть слабым. Он молча бил грушу до синевы в костяшках. Тренер хвалил его за выдержку.

А Артём думал о лицах. Данилы. Матери. Тех мужчин. О всех, кто хоть раз заставил его чувствовать себя ничтожеством.

Гнев не отпускал его даже ночью. Он снился ему – в виде пожара, который охватывает город. Он просыпался в холодном поту, с учащённым дыханием и сжатыми кулаками Прошли годы. Он вырос. Плечи стали шире. Взгляд – жёстче. Люди стали обходить его стороной, хотя он ничего не говорил. Он просто был. Присутствие Артёма чувствовалось как удушливая жара перед грозой.

Он не нашёл друзей. Не захотел семью. Не верил ни в любовь, ни в перемены. Он работал охранником, по ночам, в супермаркете на окраине города. Любил это дело. Темно, тих никто не трогает. Но если кто-то всё же приходил с плохими намерениями – Арте действовал быстро. Слишком быстро. И слишком жестоко.

Однажды один подросток, попытался украсть, бутылку водки. Он был испуган, дрожал.

Слишком сильно.

– Ты псих! – закричала продавщица.

Артём не ответил. Он просто стоял над упавшим мальчишкой, дыша тяжело. Не чувствуя ни стыда, ни сожаления. Только – удовлетворение. На мгновение.

Гнев стал его сутью. Он уже не помнил, как это – жить без него. Он кормил его каждую ночь, вспоминая прошлое. Каждую боль, каждое унижение. Он не простил никого. И, главное, не простил себя

– за то, что когда-то был слабым.

Жизнь проходила мимо. У других были дети, у кого-то – отпуск, у кого-то – даже собака. У Артёма был только гнев. Постоянный, как старый друг. Горячий, как пепел, которым он засыпал свое сердце.

Он думал, что так будет всегда. Что он так и умрёт

– один, злой, но сильный. Но

однажды на пороге его ночного магазина появилась фигура из прошлого. Та самая искра, с которой всё началось.

И в тот момент, в ту секунду, что-то в нём снова закипело. Гнев никогда не уходит. Он просто ждёт, когда его снова разбудят.

Глава 2 Зависть

Зависть не приходит с криком. Она не ломает двери, не выбрасывает вещи на пол, не режет воздух острыми словами. Зависть

– это тишина. Она ползёт, как тень за спиной,

шепчет: «Смотри… у неё есть то, чего у тебя никогда не будет».

Алина впервые почувствовала её в девять лет.

В том возрасте дети ещё не умеют скрывать свои желания. Они завидуют открыто: игрушке, вниманию, красивому платью. Но Алина уже тогда молчала. Зависть в ней была взрослая. Сдержанная. Глубокая. Она не выражалась в истерике или слезах

– она оседала

в груди холодом.

В классе была девочка по имени Лиза

– высокая, светловолосая, с лицом, будто

сошедшим со страниц детского глянца. Лиза всегда была в центре. Её звали играть, с ней дружили. Даже учителя смотрели на неё по-другому

– мягко, терпеливо, с одобрением.

Алина сидела за третьей партой у окна. В её тетрадях не было наклеек, а в пенале разноцветных ручек. Она молча делала всё, что задавали. Не нарушала. Не опаздывала. Не спорила. Но учительница всегда говорила:

–Алиночка, ты можешь быть активнее… Ну что ты всё в себе?

И каждый раз Алина чувствовала, как её что-то сжимает изнутри. Почему они видят Лизу? Почему смотрят на неё так, будто она важнее? Красивее? Добрее?

Она не знала, как быть другой. Она просто не была Лизой.

Годами позже, в шестом классе, у Лизы появился первый телефон – белый, блестящий, с фронтальной камерой и сердечками на чехле. Алина смотрела на него, как на вещь с другого мира. Она не просила у мамы знала, что бессмысленно. Мама работала на двух

работах. Денег едва хватало на еду, тетради и проезд.

Алина шла домой, кутаясь в осеннюю куртку, из которой она уже выросла, и думала: если бы у меня был такой телефон, меня бы тоже замечали…

Она мечтала не о вещах – о внимании. О взгляде. О голосе, обращённом к ней не из вежливости, а с настоящим интересом.

Зависть не заставляла её злиться. Она делала хуже –

– она лишала её веры в собственную

ценность. Каждый успех других – как напоминание о том, что она – «недостаточно».

Недостаточно яркая. Недостаточно красивая. Недостаточно особенная.

В подростковом возрасте зависть уже не была ощущением – она стала фоном. Алин научилась скрывать её, как шрам под одеждой. Она улыбалась, когда подруга хвасталась подарком от отца. Кивала, когда кто-то рассказывал, как они семьёй летали в Турцию. Но внутри… всё сжималось.

Особенно тяжело было смотреть на пар, влюблённых и счастливых. У Алины тоже была симпатия. Его звали Илья. Он сидел на задней парте, и однажды он сказал ей, что у неё красивые глаза. Это был самый настоящий свет в её серой реальности.

Но через неделю он уже держал за руку другую. Смеялся, шептал ей что-то на ухо. А Алина сидела, отвернувшись к окну, стискивая ручку так, что белели костяшки пальцев.

Она не завидовала этой девочке потому, что та была с ним. Она завидовала тому, что её выбрали. А её – нет.

С годами зависть не ушла. Она изменила форму.

Теперь она проявлялась в ленте соцсетей. В сторис, где девочки ездили в Париж. Где получали кольца от парней. Где радовались, смеялись, пили кофе в уютных кофейнях и писали: «жизнь прекрасна».

Алина листала ленту, и каждый кадр был как удар: Смотри, как живут другие. А теперь посмотри на себя.

Она могла выключить экран. Но не могла выключить зависть. Она знала, что чувство это

– ядовитое. Но зависть была её единственной спутницей, её зеркалом, её тайной подругой. Она не хотела зла другим – нет. Но каждый раз, когда кто-то получал то, о чём она мечтала, в ней словно что-то отмирало.

А ведь я старалась… почему не я?..

Зависть не кричит.

Она дышит рядом.

Она растёт в тишине.

И превращает человека в того, кто больше не верит, что он достоин лучшего.

А ведь когда-то Алина верила....

Глава 3 Тщеславие -золотая маска на трещинах души

Тщеславие – не всегда про зеркало и блеск. Иногда оно про пустоту. Про дыру внутри, которую человек отчаянно пытается заполнить чужим восхищением.

Павел знал это лучше, чем кто-либо.

С детства он ловил взгляды. Люди обращали на него внимание – то ли из-за густых тёмных ресниц, то ли из-за того, как он умел держаться. Даже в шесть лет он не просто заходил в комнату – он входил, будто сцена уже ждала его.

Павел рано понял: быть красивым – это валюта. Быть замеченным – это власть.

Когда учительница хвалила его почерк, он запоминал не слова, а взгляд одноклассниц.

Когда ему аплодировали на школьной сценке, он жадно вдыхал воздух, полный чужого одобрения.

Он привык нравиться.

Но главное – он привык зависеть от этого.

В подростковом возрасте тщеславие стало не просто качеством – стилем жизни.

Он тщательно подбирал одежду, даже если денег было впритык. Он мог весь вечер искать в зеркале правильный ракурс, чтобы сделать "естественное" селфи.

Каждая его публикация в соцсетях была просчитанной, отфильтрованной реальностью, где он был интересным, красивым, уверенным.

И каждый раз, когда лайков было меньше, чем ожидал, Навел чувствовал раздражение.

Что не так? Почему не зашло?

Он просматривал сторис других

– и сравнивал:

У этого парень новый авто, у этой девушки трендовые кроссовки, у тех фотосессия в лофте. А у меня… Просто я. Этого недостаточно?

Но тщеславие – коварная штука. Оно не насыщается. Оно как зверь, которого ты однажды покормил – и он будет требовать большего.

Павел начинал нервничать, если долго оставался вне внимания.

Он не мог просто сидеть в компании и молчать – ему нужно было, чтобы слушали, смеялись с его шуток, замечали его.

Он начал говорить громче. Быть язвительнее. Красивее одеваться. Делать всё, чтобы не затеряться.

Он будто говорил всем:

Посмотрите на меня. Скажите, что я достоин. Скажите, что я

– особенный.

Но никто этого не говорил. Потому что все были заняты собой. Павел начал уставать.

Потому что жить в образе – тяжело.

кора ты постоянно притворяешься более уверенным, чем есть, – маска становится

А под ней – одиночество, о котором никто не догадывается.

Он всё чаще сидел вечерами один, листал фотографии и думал: настоя и перестану стараться – меня кто-то вообще вспомни? Кто-то полюбит меня

Ответов не было.

Однажды он попробовал выложить фото. Не отвечать на комментарии. Просто И понял: большинство не заметили.

Они просто прокрутили ленту дальше.

Как всегда.

И тогда Павел впервые остался наедине с собой. Без одобрения. Без комплиментов.

Без оваций.

Он сидел в темноте своей комнаты и чувствовал, как всё внутри – звенит тишиной.

Тщеславие – это жажда быть любимым. Но когда любить себя можешь только через чужие глаза, ты навсегда становишься их пленником.

А Павел устал быть пленником.

Но он ещё не знал, как жить по-другому.

Глава 4 Доброта

Доброта – не всегда про улыбки и спасение.

Иногда доброта – это боль.

Это когда ты отдаёшь последние силы, а в ответ получаешь тишину.

Это когда тебя называют наивным, глупым, “слишком мягким”.

Но ты всё равно продолжаешь. Не потому что не чувствуешь – а потому что не можешь иначе.

Её звали Ира.

Обычное имя. Обычная девочка. Так казалось всем, кто видел её впервые.

Низкий голос, скромная одежда, вечно заплетённая коса и большие тёплые глаза, в которых всегда было место – для чужого горя.

С детства она была «той самой».

Той, кто делился бутербродом, даже если у самой был один.

Той, кто помогал переписывать домашку, прикрывал, когда кому-то было плохо.

Той, кто мог слушать по три часа подряд, не говоря ни слова – просто потому, что человеку рядом нужно было выговориться.

– Ты слишком добрая, Ира, – говорила мама с укором, когда дочка вновь возвращалась домой без денег, потому что отдала их однокласснице на проезд.

– Тебя используют. Люди не такие, как ты.

Но Ира не верила. Или просто не хотела верить.

Подростковый возраст не пощадил её.

Доброта стала поводом для насмешек.

Некоторые девочки называли её “святой дурочкой”.

Парни шутили, что она “слишком хорошая, чтобы быть интересной”.

Ира это слышала. Всё.

Но продолжала улыбаться.

Потому что боль других была для неё громче собственной.

Когда её первая любовь – Арсений – начал встречаться с её подругой, Ира… поздравила их. Сложно было представить, что она могла иначе.

А потом сидела ночами в своей комнате, глядя в темноту, пока по щекам катились слёзы, которых никто не видел.

Боль добрых – всегда в тени. Её почти невозможно заметить, потому что она тиха.

В университете Ира устроилась волонтёром. Она ездила в дома престарелых, читала книги людям, которых давно никто не навещал. Убирала, мыла, помогала.

– Ира, ты будто не из этого времени, – говорил один медбрат. – Ты всё даёшь, и ничего не просишь. Не бывает таких людей. Ты либо играешь, либо устанешь.

Она молчала.

Потому что, да – она уставала.

Иногда до дрожи в руках. До тишины в голове. До полного эмоционального выгорания.

Но каждый раз, когда кто-то из бабушек гладил её по руке и говорил “ты как моя дочка”, внутри что-то согревалось. И Ира знала – она не зря.

Но мир не всегда был благодарен.

Однажды она попала в тяжёлую аварию, помогая ребёнку, который выбежал на дорогу.

Тот ребёнок выжил.

Она – едва. Месяцы в больнице. Долгие операции.

Ни один из тех, кому она когда-либо помогала, не пришёл. Не написал. Не позвонил.

И вот тогда…

На короткий миг…

Ира почувствовала ненависть к собственной доброте.

Она смотрела в потолок больничной палаты и думала:

А стоило ли? А нужен ли миру такой человек, если мир даже не оборачивается?

И всё же, выйдя на улицу после больницы, впервые за долгое время, она увидела мальчика, сидящего на ступеньках аптеки и плачущего.

Он потерял деньги. Ему нужно было купить ингалятор.

Ира, с тростью в руке, с лёгкой хромотой, подошла, достала из сумки последние 20 злотых и молча протянула.

И в этот момент – сердце снова зажглось. Не огнём, но тёплым светом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.