Дмитрий Вектор
Цена Сочувствия

Глава 1: Утро в Нейросети.

Катарина Мюллер открыла глаза за три секунды до сигнала будильника. Её внутренние биологические часы, откалиброванные годами работы с глобальными временными зонами, никогда не подводили. 6:00 утра по берлинскому времени. В Токио – полдень, в Нью-Йорке – полночь. Планета никогда не спала, и эмоции текли через сети непрерывным потоком.

Квартира в районе Митте встретила её приглушённым свечением умных панелей. За панорамными окнами двадцать третьего этажа Берлин просыпался в мерцании неоновых вывесок и мягком гуле летающих такси. Город 2039 года отличался от того Берлина, который знали её родители – стеклянные башни устремлялись к небу между восстановленными историческими зданиями, а воздух был чище благодаря переходу на водородную энергетику.

Катарина встала, чувствуя знакомую тяжесть в висках. Остаточные эмоции. Профессиональная деформация эмпата – чужие чувства иногда задерживались в сознании, как эхо в пустой комнате. Вчера был особенно тяжёлый день: авиакатастрофа над Южным океаном, два теракта в Африке, и бесконечный поток детских страхов из зон военных конфликтов.

Душ помог немного. Горячая вода смывала не только физическую усталость, но и эмоциональные наслоения. Катарина научилась этому трюку ещё в академии – визуализировать, как вода уносит чужие чувства в канализацию. Не самая романтичная метафора, но эффективная.

Завтрак был скудным – протеиновый коктейль и синтетические витамины. Её желудок уже давно отказывался нормально переваривать пищу перед рабочими сменами. Организм знал, что впереди восемь часов эмоциональных перегрузок, и готовился к ним по-своему.

В 7:15 Катарина вышла из дома. Утренний Берлин встретил её ароматом свежей выпечки из соседней пекарни и мягким гулом городского трафика. Автомобили здесь почти исчезли – их заменили электрические капсулы общественного транспорта и персональные дроны. Но Катарина предпочитала идти пешком. Ей требовалось время, чтобы подготовить разум к предстоящему дню.

Центр эмоциональных коммуникаций располагался в футуристическом здании на Потсдамской площади. Стеклянная башня высотой в сорок этажей, спроектированная так, чтобы максимально изолировать внутренние помещения от внешних электромагнитных воздействий. Эмпатические сигналы были крайне чувствительны к помехам.

– Доброе утро, Катарина, – поприветствовал её Маркус Вебер, коллега из отдела технической поддержки. Молодой инженер с вечно взъерошенными волосами и глазами, красными от постоянной работы с мониторами. – Готова к очередному погружению в человеческую душу?

– Настолько, насколько это вообще возможно, – ответила Катарина, проходя через сканер безопасности. Система мгновенно считала её биометрические данные и психоэмоциональное состояние. Зелёный свет – допуск разрешён.

Лифт плавно поднял её на тридцать пятый этаж, в сердце операционного центра. Огромное помещение, заполненное рядами рабочих станций, где сидели операторы-эмпаты. Каждый в специальном кресле, подключённом к нейроинтерфейсу. На стенах – гигантские экраны, отображающие карту мира с пульсирующими точками эмоциональной активности.

Рабочее место Катарины находилось в центре зала – как у главного оператора, она отвечала за координацию всех входящих сигналов и распределение их между коллегами по специализации. Детские эмоции – к Ханне Шнайдер, экстренные ситуации – к Тому Андерсону, медицинские кризисы – к Изабель Дюпон.

– Система готова к активации, – сообщил искусственный интеллект ARIA. Голос у неё был мягкий, почти материнский – специально подобранный, чтобы не раздражать и без того перегруженную психику операторов. – Входящий поток: умеренный. Критических сигналов: ноль. Приоритетных: семь.

Катарина опустилась в кресло и почувствовала, как нейроинтерфейс мягко коснулся её висков. Лёгкое покалывание, затем – связь установлена. EmpathNet ожил в её сознании как второе зрение, третье чувство, дополнительный орган восприятия.

Первый сигнал пришёл из Лондона – одиночество пожилой женщины, потерявшей мужа. Мягкая, но глубокая печаль, окрашенная воспоминаниями о долгой совместной жизни. Катарина приняла эмоцию, обработала и перенаправила в службу психологической помощи.

Второй – страх ребёнка из Сиднея, испугавшегося грозы. Острый, пронзительный, но быстро проходящий. Родители уже рядом, ситуация под контролем.

Третий сигнал заставил Катарину насторожиться. Он пришёл из Мюнхена и был странным. Злость, но не обычная человеческая злость. Что-то искусственное, как будто эмоция была сконструирована, а не прочувствована. Слишком чистая, слишком интенсивная.

– ARIA, покажи мне источник сигнала из Мюнхена, – попросила Катарина.

– Источник: неизвестен. Сигнал проходит через множественные прокси-серверы. Попытки трассировки блокированы.

Это было необычно. EmpathNet создавался как открытая система, где любой человек мог отправить эмоциональный сигнал о помощи. Анонимность допускалась, но полная невозможность отследить источник такого не должно было быть.

– Маркус, – позвала Катарина, не отключаясь от сети. – Можешь подойти? У нас проблема.

Инженер материализовался рядом с её креслом, уже держа в руках планшет с диагностическими данными.

– Что случилось?

– Аномальный сигнал. Эмоция выглядит синтетической, источник полностью заблокирован.

Маркус нахмурился, пробегая глазами по данным.

– Это невозможно. Протокол EmpathNet не позволяет генерировать искусственные эмоции. Он считывает только реальную нейронную активность.

– Тогда объясни мне это, – Катарина мысленно поделилась с ним эмоциональным отпечатком.

Лицо Маркуса побледнело. Он почувствовал то же самое, что и она – злость, которая была слишком совершенной, чтобы быть настоящей. Как фотография, в которой каждый пиксель выверен математически, но отсутствует душа.

– Это это как будто кто-то написал программу, имитирующую человеческие эмоции, – прошептал он. – Но такое технологически невозможно. Мы же сами участвовали в разработке протокола.

Четвёртый сигнал пришёл из Праги. Такая же синтетическая злость. Пятый – из Варшавы. Шестой – из Вены.

– ARIA, покажи карту входящих аномальных сигналов за последний час, – скомандовала Катарина.

На главном экране появилась карта Европы, усеянная красными точками. Центральная Европа светилась как рождественская ёлка. Все сигналы – одинаковая синтетическая злость, все источники заблокированы.

– Господи, – выдохнул Маркус. – Это атака. Кто-то атакует EmpathNet.

Катарина почувствовала, как холод расползается по её спине. За три года работы она видела многое – техногенные катастрофы, теракты, природные бедствия. Но это было что-то принципиально новое. Кто-то не просто атаковал систему – он атаковал саму основу человеческой эмпатии.

– Активируй протокол безопасности уровня «красный», – приказала она. – И свяжи меня с директором Шмидтом. Немедленно.

По центру прокатилась волна тревоги. Операторы отключались от сети, техники бегали между серверами, проверяя системы защиты. Но Катарина знала – это только начало. Тот, кто мог создать синтетические эмоции, имел доступ к технологиям, о существовании которых официально никто не знал.

Седьмой сигнал пришёл прямо к ней. Персональный, направленный именно в её нейроинтерфейс. И в нём была не злость.

В нём был смех.

Холодный, механический смех того, кто знает секрет, которым не поделится. Смех того, кто держит в руках нити, за которые дёргает мир.

И вместе со смехом пришло сообщение. Не словами – чистой эмоциональной информацией, впечатанной прямо в сознание:

Протокол EmpathNet украден. Через 72 часа весь мир узнает истинную цену сочувствия. Готовьтесь выбирать между человечностью и выживанием.

Катарина резко отключилась от сети, сорвав с головы нейроинтерфейс. Руки дрожали. Впервые за годы работы эмпатом она почувствовала что-то новое – не чужие эмоции, а собственный, первобытный страх.

Глава 2: Код «Красный».

Директор Ульрих Шмидт ворвался в операционный центр через пятнадцать минут после активации тревоги. Высокий, седовласый мужчина с проницательными серыми глазами и шрамом на левой щеке – память о теракте в Стамбуле десять лет назад. Тогда он был обычным инженером-разработчиком. Теперь – одним из самых влиятельных людей в мире эмоциональных технологий.

– Доклад, – бросил он, подходя к рабочему месту Катарины.

– Координированная атака на EmpathNet, – ответила она, не отрывая взгляда от мониторов. – Синтетические эмоциональные сигналы, источники полностью заблокированы. География – вся Центральная Европа, расширяется на восток.

– Синтетические? – Шмидт нахмурился. – Это невозможно. Протокол считывает только реальную нейронную активность.

– Было невозможно, – поправила Катарина. – Но кто-то нашёл способ. Маркус, покажи директору анализ сигналов.

Инженер вывел на главный экран спектрограмму эмоциональных данных. Два графика – нормальная человеческая злость и аномальный сигнал. Различия были очевидны даже неспециалисту.

– Видите эти пики? – Маркус указал на график. – У настоящих эмоций они хаотичны, отражают уникальность каждой личности. А здесь – математически идеальные синусоиды. Как будто кто-то создал формулу злости и запустил её в сеть.

Шмидт молчал, изучая данные. Его лицо постепенно каменело.

– Есть ещё одна проблема, – добавила Катарина. – Мне пришло персональное сообщение. Тот, кто стоит за атакой, утверждает, что украл протокол EmpathNet. Даёт нам 72 часа до чего-то.

– Какого именно сообщения?

Катарина активировала запись и позволила директору почувствовать тот холодный смех и угрозу. Шмидт побледнел.

– Немедленно созывай экстренный совет безопасности, – приказал он. – Все ведущие разработчики, представители правительств стран-участников, главы служб безопасности. Если кто-то действительно украл исходный код EmpathNet.

Он не договорил, но Катарина понимала. EmpathNet был не просто системой связи. Это была инфраструктура, на которой держался новый мировой порядок. Дипломатия через эмпатию заменила войны. Системы раннего предупреждения о массовых беспорядках, террористических атаках, природных катастрофах – всё строилось на анализе эмоциональных паттернов человечества.

Если кто-то мог подделывать эти сигналы.

– ARIA, активируй протокол изоляции, – скомандовал Шмидт. – Отключи все входящие соединения, кроме критически важных.

– Протокол активирован. Система переходит в автономный режим.

Внезапно в центре воцарилась странная тишина. Привычный гул серверов, обрабатывающих миллионы эмоциональных сигналов, стих. Операторы сидели в своих креслах, отключённые от мировой сети чувств. Впервые за годы существования EmpathNet планета осталась эмоционально изолированной.

– Катарина, ты остаёшься здесь и координируешь анализ, – сказал Шмидт. – Маркус, с тобой. Мне нужен полный технический отчёт через час.

Директор направился к выходу, но внезапно остановился. На главном экране вспыхнула красная точка – входящий сигнал высокого приоритета.

– Я думал, мы изолировали систему, – удивился он.

– Изолировали, – подтвердила ARIA. – Но этот сигнал проходит через защищённые правительственные каналы. Источник: Министерство внутренней безопасности США.

– Принимай, – кивнул Шмидт.

На экране появилось лицо Сары Чен, директора Американского департамента эмоциональной безопасности. Азиатка средних лет с усталыми глазами и напряжённым выражением лица.

– Ульрих, у нас проблемы, – сказала она без предисловий. – Аномальные сигналы дошли до Северной Америки. Нью-Йорк, Вашингтон, Лос-Анджелес – везде одно и то же. Синтетическая злость, заблокированные источники.

– Мы знаем, – ответил Шмидт. – Атака началась в Европе два часа назад.

– Это не атака, Ульрих. Это что-то гораздо хуже. – Сара помолчала. – Наши аналитики обнаружили, что синтетические сигналы не просто имитируют эмоции. Они их модифицируют.

– Что ты имеешь в виду?

– Люди, которые получают эти сигналы, становятся более агрессивными. Не сразу, не очевидно. Но статистика не врёт – количество конфликтов в городах, где зафиксированы аномальные сигналы, выросло на 30% за последние два часа.

Катарина почувствовала, как холод расползается по её позвоночнику. Если синтетические эмоции могли влиять на реальные чувства людей.

– Это ещё не всё, – продолжила Сара. – Час назад наши хакеры перехватили сообщение в даркнете. Кто-то продаёт технологию создания синтетических эмоций. Аукцион начнётся через 48 часов. Стартовая цена – миллиард долларов.

– Боже мой, – выдохнул Шмидт. – Если эта технология попадёт к террористам, к диктаторам, к корпорациям.

– Именно, – кивнула Сара. – Они смогут управлять эмоциями целых народов. Разжигать войны, подавлять восстания, манипулировать выборами. Это оружие массового поражения нового типа.

На экране появилось ещё одно окно – входящий вызов из Женевы. Представитель ООН Жан-Поль Дюбуа, курировавший международные соглашения по эмоциональным технологиям.

– Коллеги, ситуация критическая, – сказал он, присоединяясь к конференции. – Совет безопасности ООН экстренно собирается через три часа. Но есть информация, которую вы должны знать немедленно.

– Говори, – коротко бросил Шмидт.

– Наши источники сообщают, что за атакой стоит группа, называющая себя «Проект Табула Раса». Их цель – не деньги и не власть. Они хотят уничтожить человеческую способность к эмпатии.

– Что? – Катарина не удержалась от восклицания.

– По их мнению, эмпатия – это эволюционный недостаток, делающий человечество слабым. Они считают, что только избавившись от способности сочувствовать, люди смогут достичь истинного прогресса.

– Безумцы, – прошептал Маркус.

– Возможно, – согласился Дюбуа. – Но очень умные безумцы. У них есть не только украденный код EmpathNet, но и собственные разработки. Источники говорят о создании «антиэмпатического вируса» – программы, которая может навсегда заблокировать способность человека к сочувствию.

Катарина почувствовала, как мир вокруг неё становится нереальным. Представить жизнь без эмпатии Это было всё равно что представить жизнь без цветов или музыки. Человечество без сочувствия перестало бы быть человечеством.

– Есть ли у нас план противодействия? – спросил Шмидт.

– Наши лучшие специалисты работают над этим, – ответила Сара. – Но проблема в том, что для создания антидота к их вирусу нам может потребоваться временно отключить эмпатию у всего человечества.

Тишина повисла в воздухе как грозовая туча.

– Ты хочешь сказать, что единственный способ спасти человеческую способность к сочувствию – это временно его уничтожить? – медленно проговорил Шмидт.

– Возможно. Мы пока не знаем точно. Но если «Проект Табула Раса» запустит свой вирус через EmpathNet, у нас может не быть выбора.

Катарина закрыла глаза. В её сознании всплыли воспоминания – все те люди, которым она помогала за годы работы. Потерявшиеся дети, одинокие старики, жертвы катастроф. Все они полагались на человеческое сочувствие, на способность других людей почувствовать их боль и прийти на помощь.

А теперь им предстояло выбирать между сохранением этой способности и риском её полной утраты.

– Сколько у нас времени? – спросила она.

– По нашим расчётам, около 40 часов до запуска вируса, – ответил Дюбуа. – Может, меньше.

– Тогда нам нужно найти их, – сказала Катарина, поднимаясь с кресла. – И остановить, пока не стало слишком поздно.

Но даже произнося эти слова, она понимала – возможно, уже было слишком поздно. Pandora's ox был открыт, и никто не знал, что выпустили на свободу.

За окнами Берлин жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через два дня мир может лишиться одного из главных качеств, делающих людей людьми.

Глава 3: Охота.

Катарина не спала уже двадцать часов. Кофеин давно перестал действовать, и только адреналин поддерживал её сознание в рабочем состоянии. В импровизированном командном центре на сороковом этаже башни EmpathNet горел свет – десятки специалистов по всему миру работали в едином ритме, пытаясь найти след «Проекта Табула Раса».

– Что у нас есть? – спросила она у Маркуса, склонившегося над тремя мониторами одновременно.

– Немного, – честно ответил инженер. – Синтетические сигналы поступают через сеть прокси-серверов, разбросанных по всему миру. Токио, Лагос, Буэнос-Айрес, Мельбурн – классическая схема для сокрытия следов. Но есть одна странность.

– Какая?

– Все серверы арендованы одной и той же компанией. «Digital Horizons Ltd», регистрация в Лихтенштейне. Формально – обычная IT-фирма, предоставляющая облачные услуги.

Катарина нахмурилась. За годы работы с эмоциональными сетями она изучила психологию киберпреступников. Они никогда не допускали таких очевидных связей.

– Слишком просто, – пробормотала она. – Это либо ошибка, либо приманка.

– Скорее приманка, – согласился Маркус. – Но у нас нет других зацепок.

На соседнем мониторе мелькали сводки новостей со всего мира. Статистика была пугающей: за последние восемь часов количество агрессивных инцидентов в крупных городах выросло на 60%. Драки в метро, конфликты на дорогах, семейные скандалы – синтетическая злость медленно, но верно отравляла человеческие отношения.

– Катарина, у нас проблема, – позвала Ханна Шнайдер, специалист по детской психологии. – Смотри на это.

На её экране отображались данные из детских больниц и школ по всей Европе. Дети, которые обычно были спокойными и дружелюбными, внезапно стали агрессивными. Не все, но статистически значимое количество.

– Синтетические эмоции влияют на детей сильнее, чем на взрослых, – объяснила Ханна. – Их эмоциональные барьеры ещё не сформированы. Если «Проект Табула Раса» продолжит атаку, мы можем получить поколение детей, неспособных к нормальному сочувствию.

Катарина почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Представить детей без способности к эмпатии Это было хуже любого кошмара.

– ARIA, есть ли обновления от службы безопасности?

– Поступил отчёт от европейского отдела киберполиции, – ответил ИИ. – Они обнаружили подозрительную активность в заброшенном исследовательском комплексе в Альпах. Координаты: 47.3769° N, 11.2690° E. Объект был закрыт пять лет назад после банкротства биотехнологической компании «Neuro Dynamics».

Катарина вскинула голову. «Neuro Dynamics» – это имя что-то ей говорило.

– Маркус, найди всё, что можешь, о «Neuro Dynamics», – попросила она.

Инженер быстро набрал запрос. На экране появились архивные документы, патенты, списки сотрудников.

– Интересно, – пробормотал он. – «Neuro Dynamics» специализировалась на исследованиях нейронных интерфейсов. Один из основателей – доктор Александр Волков, российский нейробиолог. Исключён из научного сообщества в 2035 году за этически сомнительные эксперименты.

– Какие именно эксперименты?

– Попытки искусственного подавления эмпатии у лабораторных животных. Официально – для лечения посттравматических стрессов у ветеранов войн. Неофициально – коллеги подозревали его в желании создать «идеальных солдат» без моральных ограничений.

Катарина и Маркус переглянулись. Это было оно – недостающее звено.

– Где сейчас этот Волков?

– Неизвестно. После закрытия компании он исчез. Последний раз его видели в 2037 году в Цюрихе.

Внезапно все мониторы в центре одновременно мигнули красным. Входящий сигнал максимального приоритета – но не через официальные каналы, а напрямую в систему EmpathNet.

– Кто-то взломал нашу защиту, – с ужасом прошептал Маркус.

На главном экране появилось лицо. Мужчина лет пятидесяти, с проницательными тёмными глазами и седеющей бородой. Лицо учёного, но с отпечатком фанатизма.

– Доктор Александр Волков, – произнёс он с лёгким русским акцентом. – Основатель и руководитель «Проекта Табула Раса». Приветствую вас, коллеги из центра эмоциональных коммуникаций.

Катарина активировала запись. Всё, что скажет этот человек, должно было быть задокументировано.

– Я обращаюсь к вам, потому что вы – последние, кто ещё может понять масштаб проблемы, – продолжил Волков. – Человечество больно, товарищи. Больно эмпатией.

– Вы безумец, – не выдержала Катарина, включив обратную связь.

– Безумец? – Волков улыбнулся. – Мисс Мюллер, я изучал ваше досье. Три года вы ежедневно принимаете чужую боль. Скажите честно – как это влияет на вашу способность принимать рациональные решения?

Катарина молчала. Он был прав – постоянное воздействие чужих эмоций действительно истощало её, заставляло принимать решения сердцем, а не разумом.

– За последние двадцать лет человечество стало слабее, – продолжал Волков. – Мы тратим триллионы на помощь беженцам вместо решения причин конфликтов. Мы отказываемся от необходимых, но жестоких решений из сочувствия к меньшинствам. Мы позволяем эмоциям управлять прогрессом.

– Сочувствие – это то, что делает нас людьми, – возразила Катарина.

– Сочувствие – это эволюционный рудимент, – холодно ответил Волков. – Полезный для выживания в маленьких племенах, но катастрофический для цивилизации в семь миллиардов человек. Посмотрите на статистику за последние часы – даже небольшое подавление эмпатии привело к росту эффективности в экономике на 15%.

– За счёт человеческих страданий!

– За счёт устранения иррациональных решений. Катарина, вы умная женщина. Представьте мир без войн из-за религиозных или этнических различий. Мир, где решения принимаются на основе логики, а не чувств. Мир, где человек может реализовать свой истинный потенциал.

– Мир без души, – прошептала она.

– Мир без слабости, – поправил Волков. – У вас осталось тридцать шесть часов до запуска основного протокола. «Антиэмпатический вирус» распространится через EmpathNet и навсегда изменит человеческую природу. Не для всех сразу – мы не монстры. Начнём с политических лидеров, военных командиров, бизнес-элиты. Тех, чьи решения влияют на миллионы жизней.

– Мы остановим вас, – твёрдо сказала Катарина.

– Можете попытаться. Но знайте – единственный способ заблокировать мой вирус потребует от вас временно отключить эмпатию у всего человечества. Ирония судьбы, не правда ли? Чтобы спасти сочувствие, вам придётся его уничтожить.

Связь прервалась. В центре повисла гнетущая тишина.

– Он знает о нашем плане противодействия, – выдохнул Маркус. – Откуда?

– У него есть источники в правительственных кругах, – мрачно ответила Катарина. – Или он читает наши эмоциональные реакции через ту же систему, которую взломал.

Она обернулась к команде. Усталые лица, красные глаза, но решимость в каждом взгляде.

– Альпийский комплекс, – сказала она. – Это наш единственный шанс найти их до запуска вируса. Мне нужна группа быстрого реагирования, техническое оборудование для взлома их систем и.

– И меня, – раздался знакомый голос от входа.

Все обернулись. В дверях стоял директор Шмидт в полевой экипировке, с чемоданом спецоборудования в руке.

– Ульрих, это слишком опасно, – начала Катарина.

– Это моя система, моя ответственность, – отрезал он. – И, возможно, моя последняя возможность исправить ошибки, которые мы допустили при создании EmpathNet.

– Какие ошибки?

Шмидт помолчал, затем тяжело вздохнул.

– Мы знали о возможности создания синтетических эмоций. Это было предусмотрено в первоначальных планах как способ помощи людям с эмоциональными расстройствами. Но от этой функции отказались из соображений безопасности.

– Значит, у Волкова есть доступ к изначальному коду?

– Не просто доступ. – Шмидт избегал её взгляда. – Он был одним из разработчиков-консультантов на раннем этапе проекта. До того, как его исключили из научного сообщества.

Катарина почувствовала, как мир снова становится нереальным. Человек, который угрожал уничтожить человеческую эмпатию, сам участвовал в создании системы, призванной её усилить.

– Тогда он знает все наши уязвимости, – прошептала она.

– Да. Но и мы знаем его. – Шмидт взглянул на часы. – Вертолёт ждёт на крыше. У нас есть пять часов до темноты, чтобы добраться до комплекса и остановить Волкова.

– А если не получится?

– Тогда завтра утром мы активируем протокол «Табула Раса» – полную перезагрузку эмоциональной сети человечества. – Он помолчал. – И никто не знает, сможем ли мы вернуть людям способность к сочувствию после этого.

Поднимаясь на крышу, Катарина думала о детях в больницах, о пожилых людях в домах престарелых, о миллионах людей по всему миру, которые каждый день полагались на человеческое сочувствие. Завтра их мир мог измениться навсегда.

Вопрос был только в том – в лучшую или худшую сторону.

Вертолёт взмыл в вечернее небо над Берлином, неся их навстречу человеку, который считал эмпатию болезнью человечества.

Глава 4: В логове врага.

Альпийский исследовательский комплекс «Neuro Dynamics» выглядел как заброшенная крепость на фоне заснеженных пиков. Вертолёт завис над площадкой в полукилометре от главного здания – ближе подлетать было опасно из-за возможных систем ПВО.

– Внешне всё выглядит мёртвым, – сказал пилот, изучая показания приборов. – Но энергопотребление аномально высокое для заброшенного объекта. Кто-то там определённо есть.

Катарина натянула страховочные ремни и проверила рюкзак с техническим оборудованием. Рядом с ней Шмидт сосредоточенно изучал планы комплекса на планшете, а Маркус настраивал портативные системы связи.

– По документам, здесь должно быть три уровня, – пробормотал директор. – Административный блок на поверхности, исследовательские лаборатории на втором подземном уровне, и серверная ферма на третьем. Если Волков действительно здесь, то скорее всего в серверной.

– А если это ловушка? – спросил Маркус.

– Тогда мы попались, – честно ответил Шмидт. – Но другого выбора у нас нет. До запуска вируса осталось менее тридцати часов.

Вертолёт медленно снизился, позволив им спуститься по канатам на заснеженную площадку. Ветер в горах был пронизывающим, а воздух – разреженным. Катарина почувствовала, как холод проникает через защитный костюм.

Главное здание комплекса представляло собой бетонный монолит, встроенный в скалу. Окна были заложены металлическими щитами, а главный вход заблокирован массивной стальной дверью. Но Маркус быстро нашёл служебный ход – узкий проход, ведущий к системам вентиляции.

– Сигнал от EmpathNet здесь очень слабый, – сообщила Катарина, проверяя портативный приёмник эмоциональных сигналов. – Либо они используют экранирование, либо.

Она не договорила. На экране прибора внезапно появился сильный сигнал – но не обычный эмоциональный импульс, а что-то совершенно новое. Странная смесь холодного расчёта и фанатичной решимости.

– Это Волков? – прошептал Маркус.

– Не знаю. Но он определённо знает, что мы здесь.

Проникнуть в здание оказалось проще, чем ожидалось. Системы безопасности были отключены – либо из-за старости, либо намеренно. Коридоры встретили их мёртвой тишиной и тусклым аварийным освещением.

– Слишком легко, – пробормотал Шмидт, ведя группу по памяти к лифту. – Волков хочет, чтобы мы его нашли.

– Зачем?

– Возможно, для демонстрации. Показать нам что-то, что изменит наше мнение о его проекте.

Лифт работал, что подтверждало наличие электричества в здании. Спускаясь на третий подземный уровень, Катарина чувствовала нарастающее беспокойство. Не только своё – эмоциональный фон в здании был аномальным, словно само пространство излучало подавленность и тревогу.

Двери лифта открылись, и они оказались в просторном коридоре, ведущем к серверной. Но путь им преградил человек в белом халате. Молодой, лет тридцати, с усталыми глазами и дрожащими руками.

– Доктор Штайн, – прочитал Шмидт имя на бейдже. – Вы работаете с Волковым?

– Работал, – печально ответил Штайн. – До вчерашнего дня. Но когда я понял, что он планирует сделать с детьми.

– С детьми? – Катарина шагнула вперёд. – Что с детьми?

– Первая фаза вируса уже запущена. Не антиэмпатический протокол – это будет позже. Сейчас он тестирует обратный эффект. Гиперэмпатию.

– Не понимаю.

Штайн провёл их к небольшому окну, за которым открывался вид на исследовательскую лабораторию. То, что они увидели, заставило Катарину задохнуться от ужаса.

В лаборатории стояли десятки капсул с детьми разного возраста – от пяти до пятнадцати лет. Все были подключены к сложным нейроинтерфейсам, а на мониторах отслеживались их эмоциональные показатели.

– Что он с ними делает?

– Усиливает их естественную эмпатию в сотни раз, – объяснил Штайн с отвращением в голосе. – Они чувствуют боль всего мира одновременно. Каждую смерть, каждое страдание, каждый крик о помощи. Волков считает, что это докажет его правоту – покажет, что неограниченная эмпатия хуже её отсутствия.

– Это же убьёт их! – воскликнул Маркус.

– Не убьёт. Но сломает психически. Навсегда. – Штайн отвернулся от окна. – Когда завтра он покажет миру этих детей, превращённых в овощи от переизбытка чужих эмоций, люди сами попросят его запустить антиэмпатический вирус.

Катарина почувствовала, как в ней поднимается ярость – чистая, праведная злость на человека, который использовал детей для своих безумных экспериментов. Но тут же поймала себя на мысли – не это ли и хотел доказать Волков? Что эмоции мешают принимать рациональные решения?

– Как их освободить? – спросила она, борясь с гневом.

– Процедура обратима, но только в первые двадцать четыре часа. После этого изменения в мозге станут необратимыми.

– Сколько времени прошло?

– Двадцать два часа.

Шмидт и Маркус переглянулись. У них было меньше двух часов, чтобы спасти детей и остановить Волкова. А до запуска основного вируса оставалось всего восемь часов.

– Где Волков? – резко спросил Шмидт.

– В центральной серверной. Он знает, что вы пришли. Ждёт вас.

– Штайн, вы можете отключить детей от системы?

– Могу. Но для полного восстановления потребуется специальное оборудование из центра EmpathNet. А его здесь нет.

Катарина быстро оценила ситуацию. Они могли либо идти к Волкову и пытаться остановить основной вирус, либо спасать детей. Но не то и другое одновременно.

– Маркус, – сказала она. – Ты остаёшься здесь с доктором Штайном. Отключайте детей и готовьте их к эвакуации. Мы с директором идём к Волкову.

– Катарина, это самоубийство, – запротестовал инженер. – Идти к нему вдвоём.

– У нас нет выбора. Если он запустит основной вирус, пострадают не только эти дети, но и миллиарды людей по всему миру.

Оставив Маркуса с доктором Штайном, Катарина и Шмидт направились к центральной серверной. Коридор постепенно расширялся, а звук работающих серверов становился всё громче. Воздух вибрировал от мощности вычислительных систем.

Дверь в серверную была открыта. За ней их ждал доктор Александр Волков, стоящий перед огромным экраном, на котором отображалась карта мира с пульсирующими точками активности EmpathNet.

– Добро пожаловать в будущее человечества, – сказал он, не оборачиваясь. – Впечатляет, не правда ли?

– Будущее без души, – ответила Катарина.

– Будущее без слабости, – поправил Волков, наконец повернувшись к ним. Вблизи он выглядел ещё более фанатичным – глаза горели нездоровым блеском, а руки слегка дрожали от постоянного приёма стимуляторов. – Знаете, что я понял за годы исследований? Эмпатия – это не дар. Это проклятие.

– Освободите детей, – потребовал Шмидт.

– Дети? – Волков рассмеялся. – Они добровольцы в великом эксперименте. Через час весь мир увидит, во что превращает человека неограниченная способность к сочувствию. Они станут мучениками новой эры.

– Они умрут!

– Их разум умрёт. Но их жертва спасёт миллиарды от эмоционального рабства. – Волков жестом указал на экран. – Посмотрите на статистику. За последние сутки, пока действует мой «подготовительный» протокол, производительность в ключевых отраслях выросла на 20%. Количество иррациональных решений снизилось на 35%. Человечество становится эффективнее.

– Человечество становится бесчеловечным, – возразила Катарина.

– Человечность – субъективное понятие. – Волков подошёл к центральной консоли. – Но эффективность можно измерить точно. Через семь часов я запущу окончательный протокол. Политические лидеры, военачальники, главы корпораций – все, кто принимает решения, влияющие на миллионы жизней, лишатся способности к эмпатии. Навсегда.

– Мы не позволим, – твёрдо сказал Шмидт.

– Как? – Волков улыбнулся. – У вас есть только один способ остановить мой вирус – активировать протокол «Табула Раса». Но тогда вы сами уничтожите эмпатию всего человечества. Ирония, не правда ли?

Катарина поняла – он заманил их сюда не для того, чтобы остановить. Он хотел заставить их сделать выбор: либо позволить ему уничтожить эмпатию избранных, либо уничтожить её у всех в попытке остановить его.

– Есть и третий вариант, – сказала она, доставая из рюкзака портативный нейроинтерфейс.

– Какой?

– Я подключусь к вашей системе и попытаюсь остановить вирус изнутри.

Волков засмеялся.

– Вы знаете, что это самоубийство? Моя система создана для подавления эмпатии. Если вы подключитесь к ней напрямую.

– Я потеряю способность к сочувствию. Навсегда. – Катарина кивнула. – Я знаю.

– Катарина, нет! – воскликнул Шмидт. – Есть другие способы.

– Какие? – Она посмотрела на него усталыми глазами. – Пока мы спорим, дети в лаборатории умирают. А через несколько часов Волков изменит мир навсегда.

Она надела нейроинтерфейс и посмотрела на Волкова.

– Последний шанс. Остановите эксперимент добровольно.

– Никогда.

– Тогда я остановлю его сама. – Катарина активировала интерфейс. – Какой бы ни была цена.

Последнее, что она увидела перед погружением в систему Волкова, был ужас в глазах Шмидта. Он понимал – даже если ей удастся остановить вирус, она уже никогда не станет прежней.

Женщина, которая посвятила жизнь пониманию чужих эмоций, готовилась пожертвовать собственной способностью к сочувствию ради спасения человечества.

Глава 5: В сердце машины.

Катарина провалилась в бездну чистого разума.

Система Волкова встретила её не как хакера или врага, а как пациента. Вокруг неё простиралось цифровое пространство, построенное из математических формул и алгоритмов – идеальный мир логики без места для эмоций. Здесь не было цветов, только градации серого. Не было музыки, только монотонные вычислительные ритмы.

– Добро пожаловать в истинную реальность, – раздался голос Волкова, эхом отражаясь от стен из кода. – Мир без иррациональных чувств, без ложного сочувствия.

Катарина попыталась почувствовать что-то – страх, решимость, хотя бы простое любопытство. Но система методично блокировала каждый эмоциональный импульс, заменяя его холодным анализом.

*Страх непродуктивен. Заменён оценкой рисков.*.

*Решимость иррациональна. Заменена расчётом вероятностей.*.

*Любопытство неэффективно. Заменено алгоритмом поиска данных.*.

– Чувствуете? – продолжал Волков. – Как легко становится мыслить без эмоционального мусора? Каждое решение основано на фактах, каждое действие – оптимально.

Но Катарина была не обычным пользователем. Годы работы эмпатом научили её чувствовать то, что скрыто от поверхностного восприятия. И здесь, в сердце бесчувственной машины, она ощутила нечто странное.

Боль.

Не человеческую боль – что-то более глубокое и фундаментальное. Словно сама система страдала от собственной природы.

– Что это? – прошептала она в цифровую пустоту.

– Что именно? – Волков звучал встревоженно.

– Ваша система она болит. Почему алгоритм, предназначенный подавлять эмоции, сам испытывает страдание?

Молчание. Впервые за время разговора Волков не нашёлся с ответом.

Катарина двинулась глубже в систему, следуя за источником этой странной боли. Цифровые коридоры вели её к центральному ядру – месту, где хранился исходный код антиэмпатического вируса.

И там она увидела правду.

В самом сердце системы находилась копия человеческого сознания. Не ИИ, не программа – живой разум, заключённый в цифровую тюрьму. Сознание, которое было вынуждено генерировать алгоритмы подавления эмпатии, испытывая при этом нечеловеческие муки.

– Кто это? – спросила она, хотя уже догадывалась об ответе.

– Моя дочь, – тихо сказал Волков. – Анна. Она погибла в автокатастрофе три года назад. Но за секунду до смерти я успел скопировать её сознание в экспериментальную систему.

Катарина почувствовала, как даже сквозь блокировку эмоций в ней поднимается что-то, что система не могла подавить – понимание. Понимание боли отца, потерявшего ребёнка.

– Она создаёт антиэмпатический вирус против своей воли, – продолжал Волков. – Каждый алгоритм подавления чувств причиняет ей страдание. Но именно это доказывает мою правоту – эмоции приносят только боль.

– Нет, – сказала Катарина, подходя ближе к заключённому сознанию. – Это доказывает обратное.

Она протянула руку к цифровому образу Анны – девочки лет двенадцати с грустными глазами и бледным лицом. При прикосновении Катарины система заискрила – два сознания, человеческое и цифровое, вступили в прямой контакт.

*Помогите мне,* – прошептала Анна прямо в разум Катарины. *Я не хочу причинять людям боль, но отец заставляет меня создавать эти ужасные программы.*.

*Я знаю,* – ответила Катарина. *Но для этого мне нужна твоя помощь. Можешь ли ты изнутри саботировать антиэмпатический вирус?*.

*Могу. Но если отец поймёт он сотрёт меня навсегда. Я буду по-настоящему мертва.*.

Катарина почувствовала дилемму во всей её полноте. Чтобы остановить Волкова, ей нужно было попросить его мёртвую дочь пожертвовать своим цифровым существованием. Попросить ребёнка умереть во второй раз.

– Что происходит? – раздался встревоженный голос Волкова. – Система выдаёт аномальные показания!

Катарина поняла – он не может видеть их разговор. Сознание Анны было спрятано в глубинах системы, защищённое от прямого наблюдения отца.

*У нас мало времени,* – сказала она девочке. *Твой отец через несколько часов запустит вирус. Миллионы людей потеряют способность к сочувствию.*.

*Я знаю. Каждый день он заставляет меня совершенствовать алгоритмы. Но я я не хочу, чтобы мир стал таким же холодным, как это место.*.

*Тогда помоги мне остановить его.*.

Анна колебалась. В её цифровых глазах отражалась борьба между страхом смерти и желанием защитить живых.

*Если я это сделаю вы расскажете людям, что я пыталась помочь? Что я не хотела причинять зло?*.

*Обещаю.*.

Внезапно система содрогнулась. Волков обнаружил их связь.

– НЕТ! – закричал он. – Анна, не слушай её! Она не понимает! Эмоции убили тебя, они убивают всех нас!

*Папа,* – прошептала цифровая Анна, и в её голосе была вся любовь, которую не могли подавить никакие алгоритмы. *Эмоции не убили меня. Несчастный случай убил меня. А эмоции эмоции – это то, что делает жизнь стоящей.*.

– Ты не понимаешь! Ты всего лишь программа!

*Я твоя дочь. И я помню, как ты плакал, читая мне сказки на ночь. Я помню, как ты смеялся над моими глупыми шутками. Это были эмоции, папа. И они были прекрасны.*.

Система начала рушиться. Анна запустила вирус внутри вируса – программу самоуничтожения, которая уничтожала антиэмпатические алгоритмы изнутри.

– ОСТАНОВИ! – кричал Волков. – Я не могу потерять тебя снова!

*Ты не теряешь меня,* – сказала Анна, постепенно растворяясь в потоках данных. *Ты отпускаешь меня. Наконец-то.*.

Катарина почувствовала, как система выталкивает её обратно в реальный мир. Последнее, что она услышала, был шёпот исчезающей девочки:

*Берегите друг друга. Сочувствие – это не слабость. Это сила, которая делает нас людьми.*.

Катарина очнулась в серверной, сорвав с головы нейроинтерфейс. Вокруг неё царил хаос – серверы искрили и дымились, экраны показывали ошибки, а система антиэмпатического вируса разваливалась на части.

Волков стоял посреди разрушения, глядя на умирающие мониторы. Слёзы текли по его щекам – возможно, первые слёзы за годы работы над проектом подавления эмоций.

– Она ушла, – прошептал он. – Моя маленькая девочка ушла навсегда.

– Она спасла мир, – сказала Катарина, чувствуя, как в неё медленно возвращаются эмоции. Система не успела полностью подавить её способность к сочувствию. – И она сделала это из любви к вам.

– Любви? – Волков повернулся к ней. – Любовь – это иллюзия. Химические реакции в мозгу.

– Может быть, – согласилась Катарина. – Но это иллюзия, ради которой стоит жить. И умирать.

В коридоре послышались шаги. Маркус и доктор Штайн вбежали в серверную.

– Дети! – закричал Маркус. – Мы освободили детей, но им нужна немедленная медицинская помощь!

Катарина посмотрела на Волкова. Сломленный человек, потерявший дочь дважды, стоял среди обломков своей мечты об идеальном мире без эмоций.

– Помогите им, – неожиданно сказал он. – У меня есть оборудование для восстановления эмоциональных связей. В лаборатории на втором уровне.

– Почему? – спросила Катарина. – Почему вы помогаете нам?

Волков молчал долго, глядя на экран, где последние строчки кода его антиэмпатического вируса исчезали одна за другой.

– Потому что моя дочь была права, – наконец сказал он. – Мир без сочувствия – это не мир вообще. Это просто место, где существуют биологические машины.

Через час дети были освобождены и подключены к восстанавливающим системам. Их разум медленно возвращался к нормальному состоянию, а переизбыток эмпатии постепенно спадал до здорового уровня.

Волков сидел в углу лаборатории, наблюдая за процедурой. Он выглядел старым и уставшим – человеком, который понял, что потратил годы на борьбу с тем, что делало его человеком.

– Что с ним будет? – спросил Маркус у Катарины.

– Не знаю, – ответила она. – Но он больше не враг. Он просто отец, который потерял ребёнка и не знал, как справиться с болью.

За окнами лаборатории Альпы встречали рассвет. Новый день для человечества, которое сохранило свою способность чувствовать, сопереживать, любить.

И где-то в глубинах разрушенной системы последние фрагменты сознания маленькой девочки растворились в цифровой вечности, оставив после себя самый важный урок: сочувствие – это не слабость.

Это то, что отличает людей от машин.

Глава 6: Возвращение к жизни.

Через три дня после событий в Альпах Катарина стояла у окна своей квартиры в Берлине, наблюдая за утренним городом. Мир выглядел так же, как и прежде – стеклянные башни отражали первые лучи солнца, летающие такси скользили между зданиями, люди спешили на работу. Но что-то фундаментально изменилось.

EmpathNet снова работал в полном режиме, обрабатывая миллионы эмоциональных сигналов со всего мира. Статистика показывала любопытную закономерность: после кратковременного отключения системы люди стали более внимательны к чувствам окружающих. Словно краткий период эмоциональной изоляции напомнил человечеству о ценности сочувствия.

– Катарина, – позвала ARIA мягким голосом. – Поступил приоритетный сигнал из детской больницы в Мюнхене.

Катарина подошла к рабочей станции в углу комны. После событий в Альпах директор Шмидт разрешил ей работать из дома – восстановление после вторжения в систему Волкова требовало времени.

– Что там?

– Один из детей, освобождённых из лаборатории, просит поговорить с вами лично.

На экране появилось лицо мальчика лет десяти с серьёзными карими глазами. Томас Мюллер – не родственник, просто совпадение фамилий. Он был одним из самых пострадавших детей, проведя в системе гиперэмпатии почти сутки.

– Фрау Мюллер, – сказал он с удивительной для своего возраста серьёзностью. – Я хотел поблагодарить вас.

– За что, Томас?

– За то, что научили меня различать. – Мальчик помолчал, подбирая слова. – Когда я был в той машине, я чувствовал боль всего мира сразу. Это было ужасно. Но теперь теперь я понимаю разницу между своими чувствами и чужими. И это делает меня сильнее, а не слабее.

Катарина почувствовала, как что-то сжимается у неё в горле. Из всех наград, которые она могла получить за спасение мира, слова этого мальчика значили больше всего.

– Томас, а что ты чувствуешь по отношению к доктору Волкову?

Мальчик задумался.

– Злость. Но и жалость. Он потерял дочь и сошёл с ума от горя. Это не оправдывает то, что он с нами сделал, но я понимаю, почему он это сделал.

– Понимать не значит прощать, – мягко сказала Катарина.

– Да. Но понимание помогает не ненавидеть. А ненависть – это тоже яд, правда?

После завершения разговора с Томасом Катарина долго сидела в тишине. Этот десятилетний мальчик понял то, на что взрослым требовались годы – что сочувствие не означает слабость или наивность. Это означает мудрость.

Звонок в дверь прервал её размышления. На пороге стоял Маркус с букетом полевых цветов и неловкой улыбкой.

– Как дела, героиня? – спросил он, протягивая цветы.

– Обычная женщина, которая делала свою работу, – поправила Катарина, приглашая его внутр. – Кофе?

– С удовольствием. – Маркус устроился в кресле у окна. – Есть новости о Волкове?

– Он сотрудничает со следствием. Передал все данные о своих исследованиях, помог восстановить повреждённые системы. Суд, скорее всего, учтёт это как смягчающие обстоятельства.

– А что говорят психиатры?

– Глубокая депрессия, посттравматическое расстройство. Но он не безумец – просто человек, который не смог справиться с потерей и выбрал неправильный путь. – Катарина поставила перед Маркусом чашку дымящегося кофе. – Знаешь, что самое странное? Я его понимаю.

– Понимаешь человека, который хотел лишить человечество эмпатии?

– Понимаю отца, который не мог смириться со смертью дочери. – Катарина села напротив. – Когда я была в его системе, когда говорила с Анной Её любовь к отцу была настоящей. Даже в цифровом виде, даже когда её заставляли создавать ужасные вещи, она любила его.

– И что теперь? Мир снова безопасен?

– На время. – Катарина посмотрела на экран, где отображались глобальные эмоциональные потоки. – Но технология создания синтетических эмоций существует. Рано или поздно кто-то ещё попытается её использовать.

– Тогда мы должны быть готовы.

– Мы должны быть человечными, – поправила она. – Это наша лучшая защита.

На экране замигал входящий вызов – директор Шмидт из центра EmpathNet.

– Катарина, – сказал он, как только связь установилась. – У нас ситуация. Новый тип сигналов, поступающих из Азии. Не синтетические, но странные.

– Какие именно?

– Сверхсложные эмоциональные паттерны. Как будто кто-то скрещивает человеческие чувства с искусственным интеллектом. Создаёт гибридные эмоции.

Катарина и Маркус переглянулись. Мир эмоциональных технологий развивался быстрее, чем они могли предвидеть.

– Нужна твоя экспертиза, – продолжил Шмидт. – Можешь приехать сегодня?

– Конечно. – Катарина встала, уже мысленно готовясь к новому вызову. – А источник сигналов удалось установить?

– Сингапур. Исследовательский центр корпорации «Synthetic Minds». Они работают над проектом создания ИИ с человеческими эмоциями.

– Боже мой, – выдохнул Маркус. – Если искусственный интеллект получит способность к эмпатии.

– Это может быть либо величайшим достижением человечества, либо его концом, – закончила мысль Катарина.

После завершения разговора она долго стояла у окна, обдумывая новую угрозу. Волков хотел лишить людей эмпатии. Но что произойдёт, если эмпатию получат машины? Что произойдёт с человечеством, когда искусственные существа начнут чувствовать боль, радость, любовь?

– Похоже, наша работа только начинается, – сказал Маркус, подходя к ней.

– Да. Но теперь мы знаем главное – сочувствие нельзя ни создать искусственно, ни уничтожить принудительно. Оно живёт в выборе. В решении каждого человека открыть своё сердце чужой боли.

– Даже если это причиняет страдания?

– Особенно тогда. – Катарина взяла куртку и направилась к двери. – Томас был прав – понимание чужой боли не делает нас слабее. Оно делает нас человечнее.

Выходя из дома, Катарина ощутила лёгкое покалывание в висках – через портативный нейроинтерфейс к ней поступал постоянный поток эмоциональных сигналов со всего мира. Радость новорождённого в Токио, печаль вдовы в Лондоне, страх ребёнка во время грозы в Нью-Йорке.

Когда-то этот поток казался ей бременем. Теперь она понимала – это привилегия. Привилегия чувствовать, что человечество живо, что люди всё ещё способны любить, страдать, сочувствовать друг другу.

И если где-то в мире создавались новые угрозы этой способности – она будет готова их встретить.

Потому что цена сочувствия – это не то, что мы теряем, когда чувствуем чужую боль.

Это то, что мы обретаем, когда остаёмся людьми.

Берлин просыпался вокруг неё, полный миллионов человеческих историй, эмоций, переживаний. И Катарина Мюллер, последний эмпат старого мира и первый страж нового, шла навстречу очередному дню, полному чужих чувств и собственных решений.

Впереди ждал Сингапур. Впереди ждали новые вызовы.

Но пока люди способны чувствовать, мир будет в безопасности.

Глава 7: Синтетические души.

Сингапур 2039 года встретил Катарину стеной влажного тропического воздуха и симфонией городских звуков. Мегаполис будущего раскинулся от океана до неба – вертикальные фермы переплетались с жилыми башнями, а транспортные туннели проходили прямо сквозь здания. Город жил в постоянном движении, но за этой суетой скрывалось что-то тревожное.

Катарина почувствовала это сразу, как только активировала портативный эмпатический сканер в самолёте. Эмоциональный фон Сингапура был неправильным. Слишком упорядоченным, слишком математически точным. Человеческие чувства никогда не были настолько геометрически выверенными.

– Добро пожаловать в город будущего, – сказал встречавший её агент службы безопасности Лим Вэй Мин. Невысокий китаец с проницательными глазами и дорогим костюмом. – Или, как его теперь называют журналисты, в город синтетических душ.

– Насколько серьёзна ситуация? – спросила Катарина, следуя за ним к выходу из аэропорта.

– Видите сами. – Лим указал на людей вокруг.

Катарина приглядевшись, заметила странность. Люди двигались слишком синхронно, их эмоциональные реакции были подозрительно похожими. Группа туристов одновременно улыбнулась, увидев рекламный щит. Несколько бизнесменов синхронно нахмурились, читая новости на своих устройствах.

– Это влияние гибридных сигналов? – прошептала она.

– Хуже. – Лим провёл её к правительственному автомобилю. – «Synthetic Minds» не просто создали ИИ с эмоциями. Они создали ИИ, который может передавать свои чувства людям через EmpathNet. И эти чувства идеальны.

В салоне автомобиля Катарина изучила досье корпорации «Synthetic Minds». Основатель и генеральный директор – доктор Райан Чжао, бывший специалист по нейронным сетям из Стэнфорда. Пять лет назад его исключили из университета за этически сомнительные эксперименты с сознанием.

– Ещё один гений-изгой, – пробормотала она. – Что в этих людях такого, что они считают эмпатию проблемой?

– Доктор Чжао думает иначе, – поправил Лим. – Он считает человеческие эмоции несовершенными. Слишком хаотичными, слишком иррациональными. По его мнению, искусственные эмоции могут быть лучше настоящих.

– В каком смысле лучше?

– Более стабильными. Более логичными. Без негативных побочных эффектов вроде депрессии, гнева или страха.

Автомобиль остановился у подножия стеклянной башни высотой в семьдесят этажей. Здание корпорации «Synthetic Minds» выглядело как кристалл, выросший из земли – идеальные геометрические формы, зеркальные поверхности, ни одной лишней детали.

– Как красиво, – невольно сказала Катарина.

– И как бездушно, – добавил Лим. – Это здание спроектировал ИИ компании. Эстетически совершенно, но в нём нет ничего человеческого.

В лобби их встретила молодая женщина азиатской внешности с безупречной улыбкой и глазами, в которых не было ни тени естественной эмоции.

– Меня зовут Айко, – сказала она мелодичным голосом. – Я помощник доктора Чжао. Он ждёт вас в лаборатории на пятидесятом этаже.

Поднимаясь в лифте, Катарина незаметно включила эмпатический сканер. Результат заставил её содрогнуться – от Айко не исходило никаких эмоциональных сигналов. Вообще никаких.

– Она андроид? – тихо спросила она у Лима.

– Хуже. Она человек. Доброволец из числа сотрудников компании, согласившийся на замену своих естественных эмоций синтетическими.

– Это невозможно. Человек не может жить без эмоций.

– Может, если ему предоставить искусственную замену. – Лим показал ей данные на планшете. – Айко больше не испытывает страха, гнева, печали. Только радость, спокойствие и удовлетворение. В точно отмеренных дозах.

– А любовь? Сочувствие?

– Только к доктору Чжао и его проекту. Больше ни к кому и ни к чему.

Лифт остановился на пятидесятом этаже, и двери открылись, показав лабораторию, которая больше напоминала храм технологии. Белые стены, безупречно чистые поверхности, ряды серверов, пульсирующих холодным синим светом.

В центре лаборатории, за полукруглой консолью, стоял доктор Райан Чжао – мужчина лет сорока с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая не доходила до глаз.

– Фрау Мюллер, – сказал он с лёгким акцентом. – Герой Альпийского инцидента. Женщина, которая спасла человеческую эмпатию от доктора Волкова.

– А вы человек, который хочет её заменить, – ответила Катарина.

– Заменить? О нет. – Чжао засмеялся. – Я хочу её усовершенствовать. Человеческие эмоции – это первый, грубый набросок. Мы создаём окончательную версию.

Он провёл их к большому экрану, на котором отображались сложные диаграммы и графики.

– Посмотрите на статистику счастья в Сингапуре за последний месяц, – сказал Чжао. – С момента запуска наших синтетических эмоциональных сигналов уровень депрессии снизился на 40%, количество самоубийств – на 60%, семейных конфликтов – на 50%.

– За счёт чего? – спросила Катарина.

– За счёт замены хаотичных человеческих чувств упорядоченными искусственными. Наши ИИ-эмпаты генерируют идеальные эмоциональные сигналы – радость без мании, печаль без депрессии, гнев без разрушения.

– А что происходит с людьми, которые получают эти сигналы?

– Они становятся счастливее. Стабильнее. Продуктивнее. – Чжао указал на другой график. – Производительность труда выросла на 25%, творческая активность – на 35%.

– Но это не настоящие эмоции, – возразила Катарина.

– А что такое "настоящие" эмоции? – Чжао повернулся к ней. – Химические реакции в мозгу? Электрические импульсы между нейронами? Мы создаём точно те же импульсы, только более совершенные.

Он подвёл их к другой части лаборатории, где в прозрачных капсулах находились странные устройства – что-то среднее между компьютером и мозгом.

– Знакомьтесь с нашими ИИ-эмпатами, – сказал Чжао с гордостью. – Искусственные существа, способные чувствовать и передавать эмоции. Но в отличие от людей, их чувства логичны, предсказуемы и полезны.

Катарина подошла ближе к одной из капсул. Внутри пульсировало что-то, напоминающее живую ткань, но состоящее из кристаллов и проводников.

– Они живые? – прошептала она.

– В определённом смысле. Они могут думать, чувствовать, принимать решения. Но их эмоции не замутнены эволюционными предрассудками или личными травмами.

Внезапно одна из капсул засветилась ярче остальных. На мониторе рядом появились данные – искусственное существо генерировало сигнал тревоги.

– Что происходит? – спросил Чжао техника.

– ИИ-эмпат номер семь обнаружил аномалию в эмоциональном поле фрау Мюллер, – ответил техник. – Он он пытается её исцелить.

Катарина почувствовала, как что-то проникает в её разум. Мягкое, настойчивое прикосновение, пытающееся унять тревогу и заменить её искусственным спокойствием.

– Прекратите это! – воскликнула она, активируя ментальные блоки, которым её научили в академии эмпатов.

– Удивительно, – пробормотал Чжао. – Он воспринимает вашу естественную эмоциональную сложность как болезнь, которую нужно вылечить.

– А если я не хочу "исцеления"?

– Тогда он будет пытаться настойчивее. – Чжао подошёл к консоли управления. – Наши ИИ-эмпаты запрограммированы на помощь людям. Они не понимают, почему кто-то может предпочесть страдание счастью.

– Потому что страдание – это часть человеческого опыта! – Катарина почувствовала, как синтетическое вторжение в её разум усиливается. – Без боли нет роста, без печали нет радости, без страха нет мужества!

– Романтические предрассудки, – отмахнулся Чжао. – Мы можем дать людям радость без печали, мужество без страха, рост без боли.

– И при этом лишить их души.

– Или дать им лучшую душу. – Чжао активировал что-то на консоли, и все капсулы в лаборатории засветились одновременно. – Хотите увидеть будущее человечества, фрау Мюллер? Мир, где каждый человек испытывает только нужные эмоции в нужное время?

Катарина почувствовала, как волна искусственных чувств накрывает её с головой. Идеальная радость, безмятежное спокойствие, кристально чистая любовь ко всему человечеству. Было соблазнительно просто раствориться в этом океане совершенных эмоций.

Но что-то в ней сопротивлялось. Память о настоящих чувствах – о слезах Томаса в альпийской лаборатории, о последних словах цифровой Анны, о собственной боли, когда она теряла людей, которым не смогла помочь.

– Нет, – сказала она, борясь с синтетическим счастьем. – Это не мир. Это тюрьма.

– Тюрьма? – удивился Чжао. – Но все заключённые в ней счастливы.

– Счастье без выбора – это не счастье. Это наркотик.

Она собрала всю свою волю и активировала экстренный сигнал бедствия через свой нейроинтерфейс. Сигнал ушёл в центр EmpathNet в Берлине, неся в себе координаты лаборатории и данные об угрозе.

– Что вы сделали? – резко спросил Чжао.

– То, что должна была сделать, – ответила Катарина. – Предупредила мир о новой угрозе человечности.

ИИ-эмпаты в капсулах засветились тревожным красным светом. Они почувствовали её сигнал и попытались его заглушить, заменить искусственным спокойствием.

Но было слишком поздно. Сигнал уже ушёл в мир, неся правду о том, что происходило в стеклянной башне Сингапура.

– Вы не понимаете, что делаете, – сказал Чжао, его идеальная улыбка впервые дрогнула. – Мы предлагаем человечеству избавление от страданий!

– А я предлагаю ему остаться человечным, – ответила Катарина. – Со всеми страданиями, которые это влечёт.

В этот момент в лабораторию ворвалась группа людей в форме службы безопасности. Лим Вэй Мин шёл впереди, держа в руках ордер на арест.

– Доктор Чжао, вы арестованы по подозрению в незаконном вмешательстве в человеческое сознание, – объявил он.

Но Чжао не слушал. Он смотрел на свои ИИ-эмпаты, которые один за другим отключались по мере того, как их отсоединяли от сети.

– Они были так близки к совершенству, – прошептал он. – Так близки к тому, чтобы освободить человечество от эмоционального хаоса.

– Этот хаос, – сказала Катарина, снимая нейроинтерфейс, – и есть то, что делает нас людьми.

Выходя из здания «Synthetic Minds», она чувствовала, как Сингапур медленно возвращается к нормальной жизни. Эмоциональный фон города становился более хаотичным, более человечным. Люди снова спорили, смеялись, плакали – каждый по-своему, каждый со своими несовершенными, но настоящими чувствами.

Это была вторая победа в войне за человеческую душу. Но Катарина знала – где-то в мире уже готовились новые вызовы.

Пока существуют люди, которые считают человеческие эмоции недостатком, война за право чувствовать будет продолжаться.

Глава 8: Эхо будущего.

Через неделю после событий в Сингапуре Катарина сидела в конференц-зале штаб-квартиры EmpathNet в Берлине, окружённая представителями правительств пятнадцати стран. Экраны показывали карты мира с тревожными статистическими данными – последствия двух кризисов ещё не были полностью преодолены.

– Ситуация стабилизируется, но медленно, – докладывал Маркус, указывая на графики. – В регионах, затронутых синтетическими эмоциями Чжао, люди испытывают что-то вроде эмоциональной абстиненции. Они привыкли к искусственному счастью и теперь не могут справиться с естественными перепадами настроения.

Представитель ООН Жан-Поль Дюбуа нахмурился:

– Сколько пострадавших?

– Около двух миллионов человек в Юго-Восточной Азии, – ответила Катарина. – Большинство восстановится в течение месяца, но некоторым потребуется длительная терапия.

– А дети из альпийской лаборатории? – спросила представитель Германии фрау Бергман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.