Наталия Яронская
Портрет одалиски

Пролог

Все началось с пустяка: у Софии украли кошелек.

С тех пор произошло убийство, афера, погоня и пожар, ее дважды пытались убить.

Но что за число такое два? Бог любит троицу.

София стояла посреди ночной улицы. У нее мерзло лицо, мучительно болела лодыжка, подвернутая в неравной схватке. Кровь стучала в ушах, в висках, в груди, во всем онемевшем теле. Вокруг под свист и вой ветра танцевала снежная метель.

Целый город закрыт холодной тьмой, завален снегом. Каждый далекий звук – крик флюгера, хлопок ставен, скрип вывески – раздавался в ночном воздухе печальным предзнаменованием, от которого дрожала душа.

Нервы были напряжены до крайности. Вот уже в тенях мерещился лохматый, кривляющийся черт, который только ждет часа, как выпрыгнуть и унести ее…

Ах, только бы это оказался черт! С ним хоть договориться можно. Кузнец Вакула договорился, и она сможет. Уж лучше попасть на зубок к нечистому, чем к тем, кого София дожидалась в полуночный час. Эти отчаянные головорезы уже убивали и готовы убить снова за те два свертка, которые она держала в руках…

Жутко давило под сердцем.

В свете далекого фонаря вынырнула одинокая фигура и опять исчезла во мраке.

София напряглась, как перед прыжком в пропасть.

Давно пора.

Часть I. Как София породнилась с великими

Три дня назад

На черной двери крупно, белыми буквами, значилось: «Фотографiя В. Ф. Бражниковъ».

А ниже, мелко, черными буквами по белому листу: «Колокольчикъ сломанъ. Стучите!»

София стушевалась повелительного тона записки и постучала тихонько. Из квартиры зашуршало домашними туфлями, свистнула дверь от сквозняка и скрипнул паркет, но никто не открыл.

Всякий воспитанный человек мучается от своей деликатности. Перед глазами Софии вдруг вырос образ ее гувернантки – личности, напрочь лишенной этого свойства. Бум! Бум! Бум! Грохотал ее кулак о двери в детскую. Хлипкие баррикады из стульев сотрясались от ударов, а люстра звенела, когда в комнату врывался низкий голос: «Ну! Что вы там затеяли? Сейчас Прохора позову, дверь выломаю! А?!».

Звали гувернантку Анна Генриховна, а за глаза – немецкий черт. Такой попробуй не открой! Замучаешься, кости собирая.

София застучала усерднее.

Дверь притворилась на ширину железной цепочки. Из проема выглянула встревоженная барышня с заостренным личиком и носом-пуговкой. Голодно и тоскливо смотрели ее большие глаза, каждый размером с серебряный пятак.

– Я к Василию Феодосьевичу.

– Федосеевичу. Не принимают.

– Да как же так? Я от Оли Кудрявцевой. Она вчера сюда приходила к шести часам, договориться за меня. Вот и я тоже пришла. Фотографироваться.

– До полудня у нас закрыто, – барышня попыталась закрыть дверь, но София уже втиснулась в проем. – Василий Федосеевич отдыхает. А после – милости просим.

– Ничего не понимаю! Мне Оля сказала ровно в девять, – София достала из кармана сложенный листок бумаги. – Вот, у меня от нее рекомендация есть, возьмите…

– Барышня, сегодня заговенье¹. Кто будет с утра трудиться? Вы, видно, что-то перепутали.

– Как я могла перепутать!.. Послушайте, это очень срочно и мне очень надо.

– Сожалею, – туфля девушки медленно, но решительно оттесняла из дверного проема сапожок Софии. – Приходите позже.

– Ай!.. Пустите ногу!

– Лизавета! – окликнул за дверью мужской голос и вновь послышалось шарканье домашних туфель. – Откуда такой ужасный шум? Это становится невыносимо! Ты не сказала, что я не принимаю?

Лизавета – так, видимо, звали барышню – сверкнула на Софию взглядом, полным горячего упрека, и прибавила почти умоляюще:

– Уходите, прошу вас! Если вы продолжите шуметь, он рассердится.

В глазах барышни сгустился такой ужас, что София смутилась. Наверное, от гнева Василия Федосеевича и вправду должно произойти что-то страшное. Схватит треногу и начнет буянить. Или со злобы съест последние блины перед постом, и этой бедной Лизавете ничего не останется.

София машинально убрала рекомендацию в карман. Там захрустел билет на конку², фантик от конфеты и квитанция из ломбарда. И ни одной ассигнации.

Даже самого деликатного человека излечивает от этого недуга пустой карман. София опомнилась и в последний момент сунула нос в жалкую щелочку, которая осталась от дверного проема:

– Василий Федосеевич, вы меня слышите? Я София Камнеева, подруга Оли Кудрявцевой. Она должна была обо мне сообщить…

– Ну что за глупое упорство! – рявкнул мужчина из-за двери. – А, впрочем, черт с вами! Лизавета, отправь в приемную, и пусть ждет.

Софию пропустили. Лизавета проводила ее в небольшую комнатку с ширмой и синим бархатным диваном, полинявшим до белизны. Напротив стоял столик, на котором возвышалось уродливое кашпо в виде цапли. В ее фарфоровых глазах застыло жалобное, немного туповатое выражение.

Цапля удивительно напоминала Лизавету.

– Ждите, пока вас позовут, – сказала барышня.

Она промокнула мокрые глаза и дрожащие губы кружевным платочком, напоследок взглянула с обидой и ушла, прихрамывая на правую ногу.

За ширмой виднелась приоткрытая дверь, оттуда доносился сухой кашель. Там, видимо, заседал Василий Филосовьевич. Федоносович? Филарентьевич?

В полоске света, ползущего по стенам, кружились клубы табачного дыма. Почти всю поверхность обоев закрывали картины, но София лишь разок глянула на них рассеянно и уселась на диван. Она впервые «искала место» и даже не представляла, какой это ужас. Неудивительно, что родители Даши так горько плакали, когда та устраивалась гувернанткой к Вислоушкиным. Через год она приняла предложение руки и сердца от старшего сына семейства, счастливого выпускника больницы для душевнобольных.

Чувства родителей очень понятны. Совсем не страшно провести жизнь с дураком. Страшно, что и после смерти ты останешься Вислоушкиной.

Нервы Софии были натянуты до предела. От праздности и тревоги она стала перебирать в уме все свои достоинства, устыдилась бессовестного вранья и пришла к выводу, что зря пришла и отняла время у занятых людей. Но уходить после поднятой суеты уже было неловко.

С ее сапожек, обернутых в мокрые грязные гамаши³, натекло на ковер. София тревожно обернулась на дверь кабинета и шустро убрала ноги под стол. А затем, сделав невозмутимое лицо, стала читать свежий «Петербургский листок» от 7 марта 1897 года. Первая полоса извещала о неудачном вечере во Всероссийском братстве трезвости, члены которого отравились неочищенным самогоном, дебоше в кафе-шантане и барышне, недавно бросившейся в Неву с Дворцового моста… Вот живут же люди! За неделю в столице вскипало столько жизни, сколько их губерния не сварит за целый год.

Пару раз София с надеждой оглянулась на дверь за ширмой, но там все было тихо – даже кашель прекратился. Так прошло десять минут… двадцать…

Цапля равнодушно наблюдала за ее переживаниями фарфоровым глазом.

Когда София уже не выдержала и собралась напомнить о себе, взгляд ее упал на толстую книгу в кожаном переплете. Анна Генриховна часто говорила, что манера Софии хватать чужие вещи в гостях говорит о «порочных наклонностях», и что от настоящей уголовщины ее отделяет только лень и малодушие.

Ну, так она и не в гостях.

Пружинная бронзовая застежка щелкнула и легко отскочила. Это оказался альбом для фотокарточек. Посреди акварельных шишек и порхающих голубок была вставлена карточка девушки возраста Софии, едва за двадцать. Камера запечатлела ее в домашнем халате за завтраком. На столе: кулебяка, сливочник, печенья и булочки с джемом.

София тоскливо вздохнула. Пустота в желудке отзывалась той же болью, что и пустота в кармане, только в животе еще и гудело. Чем дольше она смотрела на довольную барышню, уплетающую булочку, тем больше укреплялась в мысли, что если не закроет глаза, то с ней точно произойдут всякие ужасы.

Она перевернула страницу. Здесь художник изобразил снежную вьюгу и черных ворон. Они вились над головой завтракающей барышни совсем как в небезызвестном романсе.

Барышня лукаво подмигивала и была уже без халата.

София будто бы не удивилась и не испугалась, только стала совсем красная и как-то странно засмеялась. Она пролистала альбом, окинула взглядом картины на стенах и тихо, как вор, покинула ателье.

***

На втором лестничном пролете София села прямо на ступеньки.

– Черный ворон… – бормотала она и все нервно посмеивалась. – Что ты вьешься? Ты добычи не дождешься: не твоя, нет, я не твоя!

Впереди раздался шорох, стук. На нее пахнуло смесью табака, масляных красок и тяжелого одеколона.

– Трагичные песни поете, сударыня!

София подняла голову. Ее с интересом рассматривал господин средних лет – рыжий, щегольски одетый, с гладко выбритым лицом. Оно у него было сглаженное, без выступающих частей и напоминало отшлифованную яшму. Тонкий рот и изгиб бровей придавал этому лицу выражение то ли насмешливое, то ли капризное.

– А вы случайно не от Бражникова? – спросил он.

Господин был неподвижен, но его глаза, юркие и деятельные, быстро ощупывали пространство вокруг: окно с цветными стеклами, ступеньки, прикрытые потертым зеленым ковром, барышню на этих ступеньках…

Тут София заметила, что в глазу у него блестел монокль. И снова, сама не зная отчего, рассмеялась.

Все сейчас казалось безумно, чрезвычайно смешным – и «работа», которой ей предложили заняться, и господин с моноклем, напомнивший ей пингвина, и то, что она сидит на лестнице, как побирушка, без гроша в кармане.

– От него, сударь. Он, оказывается, настоящий мастер натуры (ха-ха!). Очень, очень художественно. А подход какой к украшению: шишки, вороны, голуби… В этом виден замысел. Сразу видно серьезного человека. Подумала даже, сфотографируюсь и маме пошлю (хи-хи!). Да только… не сложилось!

Господин приподнял бровь в вежливом недоумении.

– Похоже, у вас истерика, – он окинул ее любопытствующим взглядом и хмыкнул. – Или же, позвольте мне это дерзкое предположение… Никак Вася вас опоил?

Отчего-то София сразу поняла, о ком говорил этот смешной господин – о фотографе. И таким небрежным, панибратским тоном он произнес свое «Вася», будто речь шла о ближайшем товарище…

Чувство неизъяснимой злобы и горечи наполнило ее.

– Нет. К чему? – София вытерла глаза вязаной перчаткой. – Жизнь меня хорошо пьянит. А вы, значит, друг этого фотографа?

– Помилуйте!.. Какая дружба? У нас с Васей честные торговые отношения.

– Ах, вот как! Значит, вы за этими фотографиями. Что ж, желаю вам всего хорошего. Вам и этому своднику.

– Вася не сводник, он деятель искусства… Ну, и что он вам сделал? Мало заплатил? Или запечатлел вас, гм… в невыгодном свете?

София подобрала юбки и вскочила со ступенек. Будет она еще слушать насмешки и гадости от какого-то развратника, циника и паразита. Уж с этим сразу ясно, что паразит, с его-то увеселительной физиономией!

– Ничего он мне не платил!

Увидев огоньки в глазах смешного господина, София нашла его совершенно несмешным и на редкость омерзительным. Она распалилась:

– Тоже мне, ателье… ха! Ателье… Я в столице всего неделю и уже все поняла. Люди здесь гадкие, и если видят, что ты – провинциалка, так сразу принимают за дуру и простушку. Вчера украли кошелек, и я уже кругом должна. И соседке должна, и домовладелице должна. Она особо гадкая, у нее лицо процентщицы. Ну а сегодня – держи еще пинок от судьбы. Как будто я кошка дворовая… А у меня и так все усы уже вырваны и все бока опалены!

– Вот это игра! – рассмеялся господин. – Монолог достойный драматического театра. Что ж, Сара Бернар Троцкого уезда…

– Ямбургского, – поправила София.

– Да пусть и Ямбургского. Отчего вам в провинции не сиделось?

– Я приехала поступать на высшие женские курсы. А это, между прочим, не какой-нибудь курс для телеграфисток или танцевальная студия, а серьезное дело, с ботаникой и физикой, как в настоящем университете…

– Знаю, знаю! – нетерпеливо ответил господин. – Похвальное устремление. И как, поступили?.. Впрочем, можете не отвечать, все ясно по вашему лицу. Мой вам совет: напишите папеньке с маменькой, пусть вас выручают.

– Я скорее умру, – с мрачным отчаянием ответила София, – я брошусь в Неву с Дворцового моста.

– О! – неожиданно воскликнул господин, и огоньки в его глазах лихорадочно забегали. – Charmant⁴! Сможете это повторить, только еще безутешнее? С надрывом, как про эту вашу… кошку.

– Что?..

Неожиданно господин подхватил ее под локоток и поволок вверх по лестнице, ловко и бодро перепрыгивая через ступеньки и отстукивая ей в ухо речитативом:

– Наша встреча – судьба. Та девица, которая должна была сопровождать меня, сломала ногу. Не отменять же из-за этого удачную сделку! Думал, придется одному вертеться, а тут вы… Да не волнуйтесь, не волнуйтесь! От вас только требуется выглядеть достаточно несчастной и играть со мной на одной ноте… Заплачу больше чем Василий Федосеевич, и даже не придется раздеваться. Ах да! – спохватился господин. – Видел он вас в лицо?

– Нет, – пробормотала София в растерянности, но ноги ее против воли летели по ступенькам, пытаясь поспеть за шустрым господином. – Только эта Лизавета, помощница его.

– Ну, от нее мы как-нибудь избавимся.

Трость незнакомца отбивала неровный ритм по ее ногам, шуршал и хрустел большой прямоугольный сверток, который он сжимал под мышкой. Они бежали по лестнице, и мысли Софии тоже бежали и наскакивали одна на другую, как вагоны поезда, сошедшие с рельсов. Кто этот господин? Что он задумал и для чего ему понадобилась София? И, наконец, почему она все еще несется вверх, а не сбегает вниз, подальше от этой неизвестной, но явно сомнительной затеи?

Ответ на последний вопрос был уже известен. Тем, кому бог не дал ума, дал куража.

Наверху господин немного отдышался, вытер платком взмокший лоб и виски, стряхнул снег с волос и повернулся к Софии:

– Ваша роль вам понятна?

София кивнула.

Понятно было решительно ничего.

– Замечательно!

Он постучал в дверь тростью. Большой стеклянный шар в виде набалдашника заискрился на свету, отливая рубином.

На сей раз открыл косоглазый мужчина с темной бородкой клинышком и подкрученными усами. В зубах у него была трубка, в руке – чашка с какой-то бледной мерзостью, вроде стылого кофе с молоком.

– Василий Федосеевич, любезный мой! – воскликнул господин и так усердно засиял лицом, будто стремился затмить им блеск своей рубиновой трости. – Доброго вам утра. Выглядите прекрасно. Вижу, вы уже расправились со своей бессонницей?

– Доброго, доброго. Помаленьку-с… – Василий Федосеевич уставился на Софию подозрительным косым глазом.

– Мы к вам по деликатному делу, – господин внушительно зашуршал свертком, боком показывая его фотографу. – Пойдемте, не на пороге же говорить.

Василий Федосеевич стряхнул табак в чашку и пустил их внутрь. Лизаветы нигде не было видно, но откуда-то из глубины квартиры слышался звон посуды, плеск воды и громкое шмыганье носом.

Руки у Василия Федосеевича были длинными и болтались, словно деревянные колотушки. Двигался фотограф резко, дышал с тяжелым присвистом и часто вытирал лоб рукавом. Он вел их сквозь уже знакомые Софии комнаты и на ходу оборачивался:

– Чаю, кофе не предложу-с, нет-с. Была тут одна девка, черт знает что вышло. Довела до слез мою новую помощницу, теперь ее не дозовешься… Лизавета! – гаркнул он вдруг сиплым фальцетом. – Лизавета!.. Тьфу! Истеричка. Хоть бы прогулялась к своему хахалю из аптеки за нашатырем, заодно купила бы мне капли… Сердце сегодня расшалилось.

– Мы живем в тревожное время, – бледно улыбнулся господин. – Разве вы не знаете, милейший мой, что все болезни от нервов? Особенно переломы и ожоги.

София кашлянула и прижала к губам вязаную перчатку. Здоровый глаз Василия Федосеевича остановился на ней.

– Позвольте представить вам госпожу Анну Петровну Энгрову… Анна Петровна, Василий Федосеевич Бражников. Лучший фотограф в Петербурге – рекомендую!.. Так, минутку, минутку мне…

Господин завозился со свертком. София отвернулась и принялась изучать апартаменты Василия Федосеевича новыми глазами. Тот провел незваных гостей в комнату за ширмой и здесь, как и в приемной, все стены были увешаны картинами:

Обнаженные женщины в морских волнах, турецких купальнях и красных шторах.

Обнаженные женщины на диванах, оттоманках, скалах и вороных конях.

Обнаженные женщины с попугаями, лебедями, собачками и другими обнаженными женщинами.

Обнаженные женщины смотрят на закат, на морских чудищ и на свое отражение в зеркале.

Обнаженные женщины принимают ванну, пищу, гостей и яд.

Налюбовавшись картинами, София почувствовала зависть к такой многосторонней и остросюжетной жизни, которую вели эти дамы. Она пригляделась к остальной обстановке. Посреди комнаты – квадратный паук на ножках, фотоаппарат. Перед ним голая стена в узорах бежевой штукатурки. Это был единственный пустой угол комнаты.

Остальным же пространством завладела софа и гора пыльных безделушек, которая высилась на ней, под ней и вокруг нее. Посреди всякой шелухи можно было разглядеть старый торшер, фарфоровую куклу, жемчужные бусы, чайный сервиз и свалявшуюся шкуру белого медведя. Рядом с софой стоял стол, а на нем стопками лежали фотоальбомы.

– Готово, – вдруг подал голос рыжий господин и драматическим жестом сорвал бумагу. – Представляю вашему вниманию – «Одалиска в купальнях»!

В свертке оказалась картина в узорчатой позолоченной раме.

На ней обнаженная женщина возлежала на оттоманке в окружении желтых штор. Как требовал того жанр, дело происходило в турецких купальнях. За шторами виднелся закат. Обнаженная женщина смотрела вдаль и ела персики.

– Анна Петровна, отвернитесь! Ах, поздно… Она становится очень сентиментальна, когда видит картины своего покойного дедушки, – пояснил господин фотографу. – Великий был творец, но еще более великий человек…

Выдержал паузу, кашлянул, повертел в руках трость.

– Анна Петровна становится очень сентиментальна, – протянул он выжидательно и любезно улыбаясь.

София поспешно вытащила платок и принялась утирать глаза. Пару раз всхлипнула. Получилось натурально. Она уже испытывала неподдельное горе при виде сытобокой барышни, поглощающей персики.

– Дедушки? – переспросил Василий Федосеевич с недоверчивым интересом, одним глазом поглядывая на Софию, а вторым – будто бы на картину. – А, случаем, фамилия Энгрова не по имени grand artiste⁵ Жана Огюста?

– Именно! Анна Петровна – его единственная наследница по крови. Так уж получилось, что отпрыск великого живописца провел свои лучшие годы в наших краях и – как это, безусловно, водится за молодыми людьми в их лучшие годы – заимел интрижку с одной дамой… из татарского княжеского рода… Но тс-с! Не будем об этом. Ребенка отдали на усыновление, сами понимаете… Бедная, бедная Анна Петровна! Сколько выдержала ее чистая, непорочная душа! С юных лет воспитывалась в черном теле…

Слагал так сладкозвучно, как Чичиков, покупающий мертвые души на развес. София даже успела проникнуться своей горькой судьбой.

– Анна Петровна воспитывалась в черном теле, – повторил господин сквозь зубы.

София засопела еще печальнее и принялась усердно тереть нос платком, будто пыталась согнать с него веснушки.

– К последним годам жизни старый греховодник признал дочь, однако рулетка, женщины, излишества… Ну, вы понимаете. Запутался месье в долгах как в шелках. К счастью, я имел удовольствие знать семью Анны Петровны и обещал ей оказать содействие. Жаль родовое наследие, безумно жаль! Но что поделать? Такая уж судьба!

– Это все очень прискорбно-с… Однако что же, промотался, а картины не продал? – хмыкнул Василий Федосеевич.

– Не мог, рука не поднялась! Даже самый последний картежник, развратник и пьяница иногда вспоминает, что он не свинья, а в каком-то роде человек…

– О-о! – сообразила оскорбиться София.

– Простите, Анна Петровна, – состроил господин скорбную физиономию. – Я, безусловно, говорю о натуре абстрактной, а не конкретной. Как бы то ни было, обстоятельства вынуждают вас продать наследство вашего papa⁶, а меня позаботиться о его наилучшем устройстве. Да-с… Ну, что скажете об этом образце?

– Недурно-с. Был у меня один Энгр… – Василий Федосеевич нацепил на нос пенсне и бодро двинулся к стене, дальней от софы. – Не то чтобы я не доверяю вам, госпожа Энгрова, но, сами понимаете, таков наш век, все во всем требует проверки. Сейчас поищем-с и сравним-с…

София вынырнула из печального забвения. При тусклом свете из неплотно зашторенного окна она увидела, что губы рыжего господина, раньше насмешливо кривившиеся, теперь плотно сомкнулись. Он тер подбородок и сверлил взглядом залысины Василия Федосеевича, который запрокинул голову к потолку.

Смотрел нехорошо. Воображение, на которое София никогда не жаловалась, сразу пустилось вскачь. Этот субъект уже сговорил ее на обман, от него всякого ожидать можно. Права была Анна Генриховна, когда пророчила ей блестящее уголовное будущее. Сейчас он хвать картину – и как саданет фотографа по затылку тяжелой рамой! А она отправится на каторгу за соучастие…

София содрогнулась.

– Вот, похоже, он!

Господин сделал шаг в сторону фотографа и приподнял трость.

Тут неодолимая сила бросила Софию вперед. Она кинулась грудью на картину, которую снимал со стены Василий Федосеевич.

– О, papa, mon pauvre papa!⁷

Трясясь всем своим существом, София оставляла на раме поцелуи губами, которые тут же стали пушистыми от пыли.

– Госпожа Энгрова, ну что же вы! – воскликнул ошеломленный Василий Федосеевич.

– Ah, mon cher papa!.. Ma souffrance!⁸

– Нехорошо, милейший, нехорошо! – вклинился господин, сочувственно поблескивая моноклем. – Неужели не видите: Анне Петровне стало дурно от ваших проверок?

– Вижу-с, – крякнул фотограф, было сконфузившись, но тут же прибавил строго: – Успокойтесь пожалуйста, госпожа Энгрова! Сядьте на софу!

– Quelle «софа»? – с мрачной иронией ответствовал ему господин, взмахивая рукой над грудой хлама. – Ça c'est⁹ – «софа»?

– Да пусть уж куда-нибудь!

Василий Федосеевич достал лупу и стал сверять мазки на картинах.

София шумно вздыхала, утирала глаза и прижимала платок к груди. Душой и сердцем она уже почти уверовала, что являлась утерянной княжной древнего татарского рода и наследницей великого французского художника. На мгновение ей стало так жаль себя, несчастную сироту, что горькие слезы едва не полились из глаз. Но она крепко держалась и громкими вздохами показывала, как тяжело ей это дается.

Василий Федосеевич то и дело сгибался и разгибался над картиной, бросал на нее неодобрительные взгляды и терзал ус. Лицо его раскраснелось и блестело от пота. Пару раз он окликнул Лизавету, а когда та не отозвалась, выругался.

Вдруг в глубине квартиры хлопнула дверь. София подскочила на медвежьей шкуре.

– Ну наконец-то! – гаркнул Василий Федосеевич. – Лизавета, ты?

Но в комнату заглянула не Лизавета, а незнакомая молоденькая барышня, белокурая, с очаровательно круглым крестьянским лицом, вся увешанная стеклянными бусами.

– Рыбонька моя Васильфедосич… – заворковала она.

– Потом, Настасья! – замахал на нее руками фотограф. – Не мешай, видишь, занят-с. Вот, возьми желтенькую¹⁰ – сходи мне за каплями. Иди, иди, что ты лезешь со своими глупостями!

Явление барышни, очевидно, дамы сердца, сконфузило Василия Федосеевича. Он повозился еще пару минут, и то лишь для вида, а под конец швырнул лупу на чайный столик и подтвердил подлинность картины.

– Видит бог, у вас есть склонность к добрым делам, дражайший мой Василий Федосеевич, – заверял его господин, пересчитывая деньги. – Уверен, этот христианский подвиг вам зачтется. Анна Петровна, прошу, после вас…

Стоял погожий праздничный день. Рядом с двухэтажным домом, где находилась фотография Бражникова, позолотой блестели вывески дорогих магазинов. София провела в Петербурге уже несколько дней, но до сих пор не могла привыкнуть к пестроте витрин, откуда на нее смотрела куча вещей, потребности в которых она до сих пор даже не подозревала. Там лежали крема для интеллигентности лица, средства для ращения волос, мыло «Огурец» в форме огурца, приспособления для растягивания носа и втягивания щек. Там стояли манекены в шубах с телом, но без головы, и манекены в шляпках с головой, но без тела. А в одном из магазинов – подумать только! – продавали люстры, плюющиеся водой, и бильярдные столы, которые превращались в ванные.

Под одной из вывесок висела реклама ананасной воды и бромистой микстуры, видно, здесь и трудился Лизонькин аптечный кавалер.

– Неплохо придумано, – заметил господин и протянул Софии платок. – Очень, очень неплохо. Однако ваше произношение… le kozel juet travu. Уж простите мне это замечание, и другие тоже… Но было бы преступлением держать вас в неведении относительно ваших способностей в языках, раз вы приехали завоевывать столицу.

София пожала плечами и вытерла губы от пыли.

– Что ж, и вы меня простите. В меня будто бес вселяется, когда я сержусь, – она тут же добавила поспешно: – Но вы не подумайте, это не воспитание! У меня родители достойные, просто я в них не пошла. Отец – коллежский асессор¹¹ в отставке… А его предок служил в одном полку с Суворовым.

– Армия великого полководца расширяется с каждым обновлением гербовника. Становится ясен секрет его непобедимости, – господин достал и закурил сигару. – Кстати и некстати: Константин Андреевич Рунов. Будем знакомы.

Он кивнул с достоинством. София подобрала юбку и шаркнула башмачком по мостовой.

– София Алексеевна Камнеева.

– Что ж, царевна Софья, на обратный путь в ваш Ямбургский уезд вы уже заработали. Чем думаете заняться дальше?

– Никуда я не поеду, – пробормотала София. – Я остаюсь в Петербурге. Правда, не представляю как и на какие средства.

– Вот пока думаете, прокатитесь со мной еще по паре дел. Заодно денег подзаработаете, лишними не будут.

– Постойте, но сначала мне нужно отдать долг за квартиру…

– Это еще что такое «отдать долг за квартиру»? Разве царевны платят за квартиры? Разве царевны знают, что это за зверь такой – «квартира»? Опомнитесь! – Константин содрогнулся и взмахнул тростью, подзывая извозчика. – Carpe diem! Ловите день, ловите момент и скорей полезайте, нам предстоит много работы. А вы, сударь, держите двугривенный и на Большую Морскую, к «Кюбе»!

***

«Кюбой» оказался дорогой ресторан с белой дорожкой ковра на лестнице, швейцарами во фраках и мраморными умывальниками. Столы разделяли тропические растения, скрывая с глаз обедающего соседа. Изредка его присутствие выдавал звон оброненной вилки и дым, курящийся над пальмой. По утверждению Константина, в этих джунглях прятался весь петербургский бомонд.

Софию и Константина усадили под люстрой с дрожащими хрусталиками. Официант тотчас принес шампанское, газету и карандаш с ручкой из слоновой кости.

– Прошу простить за газету. Для меня это дело чрезвычайной важности. Заказывайте, не стесняйтесь, – бросил Константин, шелестя газетными страницами. – У меня тут бессрочный кредит.

С соседнего столика полыхнуло жаром: там официант тушил горящий ананас на серебряном блюде.

– Рекомендую говядину а ля мод с трюфелями.

Софии было уже не до говядины и не до трюфелей. Ее совершенно загипнотизировал горящий ананас, пальмы и зеркала, в которых за трепещущей листвой иногда мелькали совершенно экзотические птицы. Их плечи украшали кружевные вуали, бюсты – жемчуг в два ряда, а головы – шляпки с букетами цветов, перьями и птичьими гнездами.

Яркое впечатление на мгновение вытеснило и голод, и мысли о враждебном будущем.

К их столу подошла пара: мужчина с застывшим красивым лицом и немолодая, но молодо держащая себя женщина.

– О, mon cher ami¹², рада вас видеть…

Константин приподнялся из-за стола, они с дамой расцеловались.

– Моя дальняя кузина, София Николаевна. Sofie, баронесса фон Ливен и ее спутник – господин Зубов.

Раскланялись.

– Вижу, и вас зацепила эта лихорадка с чемпионатом по атлетике! – воскликнула баронесса, указав веером на газету. – Признаюсь вам честно, мой дорогой друг: я собираюсь поставить неприличную сумму… Мой George будет бушевать, а я все равно поставлю.

– Ставьте на Гвидо Мейера, – ответил Константин, вбрасывая в глаз монокль. – Наш петербургский фаворит. Не прогадаете, уверяю вас.

– Думаете?

– Знаю! Видели бы вы его фигуру – двенадцать вершков¹³… Настоящий колосс! Такой даст фору любому атлетишке из Риги или Иваново. Победа гарантирована – это известно мне из источников достовернейших, но секретных, – Константин понизил голос. – А потому я прошу вас хранить молчание. Запомните: никому ни слова!

Зубов нетерпеливо кашлянул и нахмурил тонкие брови.

– Ах, ну что же, – заторопилась баронесса, подхватывая своего спутника под локоть. – Я всецело доверяю вам, граф. Непременно последую совету и – будьте покойны – никому не расскажу о вашей любезности. Merci, merci, merci. À bientôt!¹⁴

Едва парочка удалилась, София повернулась к Константину:

– Отчего же вы сразу не представились графом, ваше сиятельство?

– Обстоятельства к этому не располагали, – пожал плечами Константин. – И давайте без «сиятельств», просто «граф». Глупо церемониться после того, что между нами было. О, а вот и Львовский. Улыбайтесь.

Возле столика вырос высокий мужчина с физиономией, помятой недавним сном. Оказалось, прокурор. На время разговора София породнилась не только с самим Константином, но еще и с неким Краевским, доктором медицины и «гением русской атлетики». Это родство произвело на прокурора самое благожелательное впечатление, и Константин легко уговорил его ставить на атлета Кравченко.

Затем подошли еще двое, по виду – финансисты. На сей раз Софию представили как сестру «великого темповика Эдельмана» из Риги, который в своей Лифляндской губернии пек атлетические рекорды как блины. Банкир из Юрьева довольно крутил усы и соглашался, что против кулака рижанина нет приему у петербургских «михрюток».

Последним был большеглазый щеголь с напомаженными волосами. На его шее болталась какая-то красная тряпка вместо галстука. Ему Константин рекомендовал другого рижанина – Лааса, человека, основательного во всем: и в животе, и в кулаках. София приходилась этому Лаасу племянницей.

Разумеется, все эти сведения были сообщены каждому в обстановке строжайшей секретности.

– Что-то я не понимаю, – невнятно заметила София, прикрывая рот платком (она пыталась доесть трюфели, пока ее еще с кем-то не породнили). – Ведь вы каждому назвали разные имена шампиньонов. Ой! Чемпионов.

– Ну да. Я вообще не разбираюсь в спорте.

– Но, получается, выиграет деньги только один из ваших друзей.

– Именно, – Константин повернул к ней газету, она была в карандашных пометках. – У меня все они, голубчики, записаны. После соревнований погляжу, кто сорвал куш и будет меня благодарить.

София выронила ложку.

– Не понимаю, – пробормотала она в растерянности. – Сначала – картина. Теперь вот эти ставки. Чушь какая-то. Как может человек с вашим титулом заниматься подобными вещами? А я ведь думала, что вы – обыкновенный…

Она замялась, но все же прибавила шепотом:

– Мошенник.

– Обыкновенный? – сморщил нос Константин. – Как вы решились, как вы смели, в глаза все это мне сказать¹⁵… Я, если хотите, виртуоз. Другого такого, как я, вы не сыщете во всей империи. Вы только что сами убедились, что мой титул прекрасно охраняет меня от всяческих подозрений в приличном обществе. Другие же субъекты, не вхожие в это общество (вроде нашего друга Василия), и вовсе не знают моего настоящего имени. А если узнают, то сами себе не поверят.

– Но зачем вам все это? – недоумевала София.

– Есть причина. Надеюсь, вам этого ответа достаточно. Мы с вами не настолько близко знакомы, чтобы я рассыпал перед вами откровения. Впрочем, если говорить о той штуке с атлетами, я так забавляюсь.

Чувства Софию захватили неоднозначные. С одной стороны – дела Константин проворачивал отменно некрасивые. А с другой – как ловко вышло-то!

Кроме того, возмущаться было не в ее положении. До повторного поступления в Бесстужевку нужно еще как-то продержаться, а как продержишься-то с пустым карманом? Комнатка, чайник чая, самый постный борщ да хлеб с перышком масла – все стоит денег. Перспектива ходить по рабочим объявлениям вызывала холод в руках и неприятное замирание в желудке. Не приведи господи снова нарваться на какого-нибудь Василия Федо…Феодо… А, не все ли равно, как этого черта по батюшке!

– Я вас, конечно, не осуждаю, граф, – подумав, сказала София. – Но мне деньги нужны, только потому и не осуждаю. Можете рассчитывать на мою помощь сегодня… А что, та картина и правда кисти этого француза-Энгра?

– Вы мне скажите, – ответил Константин равнодушно. – Ваш же дедушка.

Он опрокинул в себя бокал шампанского и поднялся из-за стола:

– Ладно, хватит нам с вами рассиживаться! А то, что согласились – молодец. Люблю людей хватких и здравомыслящих.

Уже у гардероба, где София спрятала под верхнюю одежду свое единственное парадное платье, а Константин сибаритское брюшко, произошла еще одна неожиданная встреча.

– Граф! Граф Константин!

К ним приблизился невысокий господин с бронзовым лицом и южным прищуром тяжелых, морщинистых век. Он опирался на трость из черного дерева. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, однако ни возраст, ни хромота не производили впечатления немощи: он был необыкновенно широк в плечах, и в каждом движении чувствовалась выправка военного.

– Здравствуйте, полковник, – Константин пожал ему руку. – Позвольте представить, моя кузина, София Алексеевна. Полковник Давид Михайлович Чагодаев – старый друг семьи.

Давид Михайлович едва взглянул на Софию темными, строгими глазами и отрывисто кивнул.

– Чрезвычайно соболезную вашей потере, – продолжил Константин. – Как вы себя чувствуете?

– Скверно, граф. Однако не воротишь. А я каждую неделю обедаю здесь с акционерным обществом. Ничего не поделать. Это закон.

– Ужасная трагедия… И, право, совершенно непредсказуемая. Броситься в ледяную Неву! – Константин покачал головой. – Бедная девушка. Кто бы мог подумать, что она так мучилась. И из-за чего?

На лбу Давида Михайловича сдвинулись морщины, а выдающаяся нижняя челюсть дрогнула, будто слова Константина рассердили его.

В памяти Софии всплыла заметка из Петербургского листка про несчастную утопленницу. Неужели о ней речь?

– Душа – потемки, – отрезал Давид Михайлович. – А я по делу. Заберите книгу.

– Какую?.. Ах, вы про Толстого. Право, не стоит. Это подарок.

– Теперь без надобности. Неприятные воспоминания. И этого нехристя проклятого я терпеть не могу. Это она была без ума.

– Что ж, если вы уверены… Я пришлю кого-нибудь на неделе. Был рад вас видеть, пусть и в таких обстоятельствах.

Давид Михайлович еще раз кивнул им обоим, отдал лакею пальто и удалился в зал, где разгоревался румынский оркестр.

– Его невеста покончила с собой, – сказал Константин вполголоса. – Я видел ее месяц назад. Она мне казалась вполне здравомыслящей девушкой. Ума не приложу, откуда такой фортель.

– Может, оттого, что она выходит замуж за старика? – возразила София.

– Кому – старик, а кому – завидный жених. Я же сказал, что она была здравомыслящей девушкой, – усмехнулся Константин. – Чагодаев – полковник в отставке, владелец железных рудников. Миллионер.

София обернулась, чтобы еще раз посмотреть, как выглядят миллионеры. Но в зале Давида Михайловича уже не было видно.

– А о какой книге вы говорили?

– По просьбе полковника я заказал невесте в подарок Анну Каренину в превосходнейшем золоченом переплете. Еще и раздобыли автограф автора. Она просто обожала Толстого. Наверное, в этом и разгадка. Я всегда подозревал, что у почитательниц его таланта не все в порядке с нервами.

***

Остаток дня вышел таинственный, суетливый и тревожный.

Они помчали до ювелирного, который находился на самых окраинах Петербурга. В магазин София уже зашла графиней Каменской, заказавшей бриллиантовое колье в зеленом футляре и брошь с алым камнем – чисто сгусток запекшейся крови.

Сразу же после извозчик довез их до каменного двухэтажного особняка на берегу Невы. Безмолвные слуги проводили их в темную приемную, замурованную со всех сторон занавесками. В приемную вошел господин Зубов с футляром из синего плюша. В полном молчании он и Константин обменялись футлярами, кивнули друг другу и разошлись.

Синий футляр в скором времени оказался в руках престарелого мужчины с холеной седой бородой, доходящей ему до груди. Константин представил его антикваром Иваном Иванычем, Софию барышней Анной Николаевной. У Ивана Иваныча не было вывески и даже магазина, только квартира, набитая всяким барахлом.

Проходить дальше порога София отказалась. Мало ли что. Одно дело особняк на Неве, а тут все-таки квартира в нехорошем переулке, где пахнет спиртом и солеными огурцами…

Пока она топталась на входе, Иван Иваныч открыл футляр. Внутри оказалось еще одно бриллиантовое колье – двойник предыдущего.

Иван Иваныч сквозь лупу осмотрел колье, удовлетворенно крякнул, отодвинул ящик письменного стола и достал пачку кредиток¹⁶. Прикинув издали, сколько было в этой пачке, Софии страшно стало не только за себя, но и за Константина.

Тот небрежным жестом пересчитал деньги. Часть перекочевала в его карман, а вторую он зачем-то аккуратно свернул и уложил в серебряный портсигар.

Когда они вышли из квартиры антиквара и взяли извозчика, уже начало темнеть. Возница ловко тряхнул вожжами, и сани покатили бодрой рысью вдоль набережной. Легкий мороз колол щеки, а холодный ветер с реки свистел в ушах и распахивал пальто.

К концу путешествия гамаши Софии покрылись инеем и стали будто каменные. Когда она соскочила с саней вслед за Константином, то стучала зубами от холода. Вокруг – густая темень, и в этой темени одиноко качались огоньки фонарей.

Тоскливой и жуткой казалась черная река, в которой среди льдин плавал едва различимый обрезок луны.

– Здесь через мост находится больница для душевнобольных, – зачем-то поделился Константин.

У Софии не было сил поддерживать светскую беседу.

Они зашли в двухэтажный особняк с башенкой. Тотчас повсюду загремела жизнь: голоса, смех, звон бокалов, чье-то пение. На них набросились лакеи и освободили от верхней одежды.

Константин вдруг оказался одетым во фрак.

– Но как?! – изумилась София.

– Своих секретов не выдаю ни за какие деньги, – невозмутимо ответил Константин.

Их проводили в зал. София завертела головой, потерявшись в окружении живых и неживых фигур – гости во фраках и роскошных платьях прогуливались меж мраморных статуй. Посреди зала, облаченная в красный бархат, стояла баронесса фон Ливен под руку с господином Зубовым. На ее груди блестело знакомое бриллиантовое колье.

Константин поцеловал руку фон Ливен и пожелал всего лучшего в честь именин. А затем вытащил из-за ее ушка кровавую брошь, приведя немолодую баронессу в состояние ребяческого восторга.

Нацеловавшись с баронессой, Константин пожал руку Зубову и незаметно вложил в нее серебряный портсигар.

– Смотри не профинти все в рулетку, как в прошлый раз, – вполголоса сказал Константин.

Тот криво улыбнулся в ответ и медленно моргнул холодными глазами.

Спустя час София с Константином уже вышли из особняка. Все это время на ее лице отражалась напряженная работа мысли. Она вдруг воскликнула:

– Ах, с этим колье все ясно! Но как же так?.. Ваша подруга, баронесса…

– Одним бриллиантом меньше, одним рубином больше, – Константин поправил в глазу монокль и свистнул, подзывая извозчика. – Как видите, по-настоящему никто ничего не потерял и вышло изящно.

– С вашей стороны, похоже, всегда все изящно выходит…

– С моей? – Константин выразил вежливое удивление. – Позвольте, я ничего не делал. Это графиня Каменская приобретала копию бриллиантового колье из богемского хрусталя и брошь с рубином. Это барышня Анна Николаевна продавала бриллиантовое колье своей покойной матушки. А я всего лишь посредник, дорогая моя.

Константин всунул ей в руку заработанные деньги, а затем прибавил кратко и сухо, будто резанул ножом:

– Всегда посредник.

Кредитки начали двоиться в глазах. София крепко зажмурилась. Тут-то ее молнией поразила здравая мысль, но, как это всегда бывает, слишком поздно. По телу пробежала неприятная дрожь.

– А… а меня не отправят в тюрьму?

– Хотите, чтобы я убедил вас, что этого не произойдет? – Константин с кряхтением забрался в сани. – Извините, я не всеведущий бог, таких гарантий не предоставляю.

Софии вдруг остро захотелось оказаться дома.

– Что, уже струсили? – усмехнулся Константин. – Подвезти вас до вокзала?

– Не до вокзала, – отрезала София и тоже залезла в сани. – А до квартиры. И я только так спросила, по неопытности. Надо же понимать…

Небо над Петербургом было чистое, звезды горели ярко. Под мерный стук копыт их сани плыли в темноту.

Константин смотрел вверх с задумчивым, невеселым вниманием, подперев подбородок набалдашником трости. София разглядывала вязаные перчатки – синие, с белым узором. Их старшая сестра Тася связала из фильдеперса¹⁷. Смешная вещица – совсем не греет. И зачем только она ее взяла?

Воспоминание о Тасе заставило Софию нахмуриться. Жутко представить, что бы сказала сестра про ее приключения в столице! Ночь, пустая дорога. Рядом с ней незнакомец, пусть и граф. Весь день София ходила с ним по особнякам и квартирам других незнакомцев, помогала обмануть их на большие деньги…

Но не все ли равно, что сказала бы Тася? Старшая уже взяла свое. Ей всегда во всем уступали, «уважали личность». Теперь настал ее, Софии, черед жить по своей совести.

– Я вот одного никак не пойму, граф, – она первой нарушила молчание. – В деньгах у вас, похоже, нет нужды. Так для чего вы всем этим занимаетесь?

– А вы у каждого картежника спрашиваете, отчего он играет? – усмехнулся Константин. – Его мучает каждый свободный рубль в своем кармане… Ну, а меня – в кармане чужом.

– Так значит, для вас это игра?

– Разумеется. Обдумывание стратегии, просчет каждого шага, учет разного рода вероятностей… азарт от высокой ставки… опьянение от победы. Кто-то за этим идет на войну, мое же дело безобидное, относительно, – он помолчал и продолжил задумчиво. – В азарте с человека спадают все маски и намерения его оголяются. Взять хоть вас, например. Ваша поездка в Петербург – это же чистой воды авантюра, и бестужевские курсы тут не при чем.

София посмотрела на него с недоумением.

– Раз вы скорее броситесь в Неву, чем напишете своей семье и попросите их о помощи, речь идет о побеге. А для побега любой предлог сгодится, пусть даже и высшее образование, – Константин нетерпеливо кашлянул. – Хотите упрочить свое положение в Петербурге? Я могу попробовать пристроить вас к Чагодаеву. Утешите его после кончины невесты. Сердце пустоты не терпит, знаете ли.

– Ну это уж слишком! – возмутилась София. – Я приехала поступать на курсы, это чистая правда. И провалилась, и это тоже правда. Но в письме черным по белому было: «принята». Я только по приезду узнала, что произошла ошибка, и мне в месте отказано. Что же до вашей идеи, то я скорее сбегу в Америку, буду охотиться за леопардами и торговать бисером с туземцами, чем пойду замуж, да еще и за этого вашего Чагодаева!

Константин в изумлении слушал эту исповедь, то и дело поправляя в глазу монокль и запахивая шубу.

– Бог мой! – пробормотал он под конец. – И к чему такие страсти? Я же не предлагаю вам заживо хоронить себя. Рассчитывайте лет на пять: старому князю недолго осталось.

– Благодарю покорно, мне этого добра даром не нужно. У меня со старшей сестрой был уговор: мы вместе должны были поступить на курсы. Да только Тася вышла замуж и началось: Митя то, Митя се… Она совсем помешалась и умерла ко всему, что не Митя. И вот теперь я одна здесь… – София резко замолчала и поежилась, хотя холода уже не чувствовала. – Людей с образованием уважают. Но уважение другого – это не так важно, уважают и за глупости всякие. Страшно, когда к себе уважения нет. А откуда ему взяться, если ничего в жизни не смыслишь? Может, вы правы, я и бегу… от собственной глупости. Я твердо решила, снова поступать буду, только деньги нужны.

– Что ж, поговорим о материальном, – хмыкнул Константин. – Вы сегодня неплохо справились. Есть одно дело, которое нужно провернуть на завтрашних скачках. Мне бы пригодилась ваша помощь: утром вы пронесете на ипподром ведро с рыбой…

– Благодарю за предложение, – поспешно сказала София. – Только я тут подумала, что с вашей работой я долго в Петербурге не пробуду. А на Сахалин не хочется¹⁸. Мне бы устроиться в какое-нибудь тихое место, чтобы в свободное время подготовиться к экзаменам. Делать много что умею, а что не умею – научусь. У меня натура способная.

Вдруг Константин встрепенулся, стряхнул снег с шубы и окинул Софию оживленным взглядом.

– Зря я вас Чагодаеву сватал. Знаю я одно место, где все стабильно, как в могиле. Извозчик, на Литейную!

***

Сани домчали их до каменного четырехэтажного дома. Он принадлежал к новому типу, который местные остряки прозвали многоквартирной гробницей: в меблированных комнатах подороже хоронилось по человеку, а подешевле – по десять человек. Всем кучно и душно, все дышат друг другу в затылки, и уж кажется, будто мертвым свободнее на кладбище, где на каждого нежильца приходится по шесть аршин¹⁹.

Первый и второй этажи украшали вывески торговых заведений: шляпное ателье Огарева, аптека Мори, музыкальная торговля Эллера. На углу мрачный, похоронного вида магазин с рядом узких окон, занавешенных плотными шторами. Двумя зелеными точками мерцали фонари по бокам от дверей, подсвечивая широкую черно-золотую вывеску – «Антиквариатъ». Имя владельца не значилось.

На часах заполночь.

– Второй этаж горит, – бросил Константин, указав тростью на светлые окна. – Трудится допоздна, как всегда.

Он поднялся на порог магазина, а София застыла в нерешительности. Несмотря на откровенные разговоры в санях, личность Константина все еще не вызывала у нее доверия. Он так и не объяснил, кто такой «чудеснейший Яков Сергеевич» и почему нужно непременно ехать к нему в такой поздний час. А вдруг это обыкновенное сводничество? Пристроить ее Чагодаеву он уже предлагал.

– Уже поздно, – сказала София. – Я лучше завтра приду.

– Что-что? А, не беспокойтесь. Для Якова не поздно. Сейчас мы его с вами немного расшевелим.

Константин забарабанил тростью в дверь.

Внутри магазина зашевелились тени, раздались шаги. Константин обернулся, щуря глаза с улыбкой, будто хотел сказать: «ну, что я вам говорил?».

Дверь резко распахнулась. Зеленоватый свет фонаря упал на лицо с кровожадным оскалом, перекошенное неистовой злобой.

Неизвестный обеими руками схватил Константина за шиворот и легко поднял в воздух.

София от неожиданности отпрянула, поскользнулась и шлепнулась наземь. Весь мир перевернулся, перед глазами замелькали звезды и яркие разноцветные огоньки, а во рту от крови стало солоно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Заговенье (здесь: Прощеное воскресенье) – последняя неделя перед Великим Постом. В Российской империи считался праздничным днем.

Вернуться

2

Конка – вид рельсового общественного транспорта. Конка представляла собой открытый или чаще закрытый экипаж, иногда двухэтажный с открытым верхом (империал). Вагон по рельсовым путям тянула пара лошадей, управляемая кучером. Предшественник современного трамвая.

Вернуться

3

Гамаши – чехлы, закрывающие щиколотки. Надевались поверх ботинок, застегивались на пуговицы сбоку и предназначались для защиты обуви и ног.

Вернуться

4

Прелестно! (фр.)

Вернуться

5

Великий художник (фр.).

Вернуться

6

Отец (фр.).

Вернуться

7

О, отец, мой бедный отец! (фр.)

Вернуться

8

Мой дорогой отец! Мое несчастье! (фр.)

Вернуться

9

Какая софа? Это – софа? (фр.)

Вернуться

10

«Желтенькая» – один рубль бумажной купюрой (жарг.).

Вернуться

11

Коллежский асессор – чин VIII класса. Ценился очень высоко, и достичь его было нелегко даже дворянину – как правило, требовался университетский или лицейский диплом, либо сдача соответствующего экзамена. (Ю.А. Федосюк. «Что непонятно у классиков»).

Вернуться

12

Мой милый друг (фр.).

Вернуться

13

Вершок – 4,45 см. В старину рост человека часто определялся в вершках свыше обязательных для нормального человека двух аршин (то есть 1 м 42 см). Таким образом, Константин утверждает, что рост атлета достигает двух метров. (Ю.А. Федосюк. «Что непонятно у классиков»).

Вернуться

14

Спасибо, спасибо, спасибо. До скорой встречи! (фр.)

Вернуться

15

Цитата из драмы «Арбенин» авторства М. Лермонтова.

Вернуться

16

К 1843 году вместо ассигнаций (бумажных денег) ввели государственные кредитные билеты, которые принимались в банках к обмену на монеты. В быту они назывались кредитками (Ю.А. Федосюк. «Что непонятно у классиков»).

Вернуться

17

Фильдеперс – вид пряжи. Использовалась во второй половине XIX – первой половине XX веков для изготовления тонких трикотажных изделий, прежде всего чулок и перчаток.

Вернуться

18

С 1869 года на острове Сахалин находилась каторга.

Вернуться

19

«По шесть аршин» – около трех квадратных метров.

Вернуться