Анна Милова
Слёзы на белом кружеве

Часть I

В коридоре застучали чьи-то шаги. Она вздрогнула, и мигом спрятала свою книгу под диванную подушку. Главное сейчас не разозлить её гувернантку мадам Элен тем, что она читает, иначе сразу получит "на орехи" – "Эти романы не для Вас!" Читать нужно так, как и делать всё в доме – тихо и никого не раздражая, иначе день будет испорчен выволочкой. Но читать она любит, и особенно "взрослые" романы о любви рыцарей и прекрасных дам. За ними она тайком пробирается в библиотеку дяди Сергея – обычно там никогда никого нет – великий князь не любит читать, а у тётушки довольно других забот.

Её тётя Элла может часами одеваться у себя в будуаре, перебирая каждую бусинку, завиток и ленточку на своих бесконечных платьях. Затем, насладившись нарядами, она спускается в сад, и при этом шлейф её платья легко сбегает за ней вниз по ковровой дорожке лестницы. Позавтракав с мужем в садовой беседке, она возвращается к своим любимым занятиям – пишет тонкие акварели или играет на рояле.

И ей тоже нравятся уроки живописи, сочный запах красок и свежих бумажных листков.

– Картину сначала нужно нарисовать головой, и затем уже красками на листе, – объяснил им с братом учитель-художник месье Попов. Втроём они часто сидят с мольбертами на берегу Москвы-реки, рисуя живописную долину и вид усадьбы "Ильинское", где они каждый год проводят лето; услышав это, её братец громко рассмеялся, и начал крутить головой кругами и в стороны, изображая рисование. Митя любит шутить и всех передразнивать: сестру, прислугу, фрейлин тётушки, и даже адъютантов самого великого князя. И, если это заметит дядя Сергей, он страшно рассердится, схватит того за ухо и пригрозит лично выпороть Митю перед людьми на конюшне – юному великому князю, а тем более внуку царя-освободителя не гоже зазнаваться перед ближними, и, чтобы заслужить их любовь, нужно быть учтивым со всеми.

А она не может долго усидеть за одним занятием – ей хочется петь и прыгать, как балерина, вытягивая ногу в изящной туфельке, и играть, как дядя на его тоненькой золотой флейте, изображая целый оркестр музыкантов.

Изредка, в жаркие дни они с братом и дядей ходят купаться на широкую реку, и там он, переодетый в купальный костюм, и уже совсем не похожий на великого князя, дурачиться с ними, как маленький, обсыпая их с Митей брызгами ледяной воды. Потом он долго плавает, ныряет и даже переплывает реку на другой берег, где земля густо заросла мхом, и где стоят огромные сосны и начинается похожий на тёмную чащу лес; и машет им оттуда рукой. Вскоре, чтобы и самим побывать на том берегу, они с братом научились плавать, и поплыли туда все вместе.

Привыкли они и к долгим походам в лес. Набрав полные корзины грибов и ягод, довольные, они каждый раз выходят на поляну, где дядя разжигает большой костёр, и пекут в золе картошку с грибами. Но больше всего ей нравится собирать не грибы, а чернику, и после Митя долго смеётся над её "чернильными" руками.

Тётя Элла никогда не ходит с ними ни на реку, ни в лес: она боится, что от огненных лучей солнца покраснеет и обгорит её белая, нежная кожа, и потому всегда выходит из дома с кружевным зонтом на плече, а ей самой так нравится разглядывать себя в зеркале, когда кожа на её лице из бледной станет светло-коричневой.

Со временем она узнала, что дядя и тётя вообще редко остаются наедине, и у них нет даже общей спальни. И за обедом дядя Сергей больше разговаривает с ней и с Митей, и глаза его сияют теплом, и, глядя на их разговоры, тётя Элла всегда молчит и хмурится.

С раннего детства она любила разглядывать тонкие руки тёти, когда та иногда сажала её к себе на колени. Она помнила такое: как-то раз летним вечером на веранде их усадебного дома тётя сидела в кресле-качалке, а она, совсем ещё крошечная, подбежала к ней, и та легко подхватила её на руки и посадила к себе на колени, и они стали покачиваться вдвоём. Она тогда начала перебирать длинные, нежные с розовыми лепестками ногтей пальцы тёти, но та почему-то сразу резко оттолкнула от себя её руку.

Тем же вечером, услыхав из детской звуки рояля внизу, она выбежала на веранду – там, тяжело топая ногами по полу, танцевали незнакомые ей дамы и господа, а обеденный стол был уставлен бутылками с вином и бокалами. Оробев, она замерла на пороге: тётушка совсем не была такой серьёзной и строгой, как днём – она смеялась со всеми вместе и хлопала в ладоши в такт музыке. Никто из гостей не замечал маленькую княжну, но вдруг тётя Элла повернула голову к двери и улыбка тут же исчезла с её лица:

– Что ты здесь делаешь, Мари? – холодно спросила её великая княгиня, – немедля ступай в свою комнату!

Она быстро убежала к себе, и разревелась от тяжкой обиды, и только горничная Таня, милая её Танюся утешала её, обнимая, гладила по голове, и убаюкала её, как младенца.

Наверное, Танюся одна из всех людей, и даже из всей её семьи, кто любит её и Митю: для горничной её Машенька "ягодка" и "ласточка". Так не любит её, наверное, даже их бабушка греческая королева Ольга, но она почти и не помнит её: в Греции, где родилась их покойная матушка, они с papan и братом гостили совсем маленькими, ездили туда с целой свитой: придворными и слугами, а бабушка весёлая и смешная называла их всех "цыганским табором" – потому что они едва разместились на её небольшой вилле на берегу Средиземного моря. Но бабушка так далеко, а матушки, которая любила бы её больше всех на свете – она это точно знает, у неё нет.

И она тоже любит Таню, эту простую и добрую крестьянскую девушку, у которой нет своей семьи. Она любит бывать в её комнатке, где стоит большая, со сложенными друг на друга, пышными, накрытыми кружевным покрывалом, подушками, кровать; и разглядывать лежащие на комоде разные Танины забавные вещички – статуэтки, баночки с одеколоном и пудрой, костяные гребёнки.

В один из воскресных дней Таню не званно пришли навестить её подруги из деревни, но горничная сказала им, что сейчас ей и угостить-то их нечем, а кушанья господ брать нельзя – такова воля его высочества. Услышав это, она ко всеобщему ужасу и протестам, тут же побежала вниз на кухню, и сама поразившись своей смелости, строго велела повару подать ей лучших пирожных, яблок и конфет. Лакей внёс на подносе целую гору всякой снеди, и все они попили чаю в комнате Тани, и были так довольны, что даже пели песни и плясали. После этого случая мадам Элен в ярости сделала ей большую сцену, а Танюся испугалась, что её Машеньку сильно накажут, а её саму прогонят со службы. Крестясь, она клялась гувернантке, что сама взяла грех на душу, а дитя ни в чём не повинно. Она призналась тогда Тане, что если горничную выгонят, то и она уйдёт вместе с ней в её деревню и поселится там с ней. Но на их с Танюсей счастье об этой истории узнал сам великий князь Сергей Александрович, и, успокоив преданную горничную, прислал ей в подарок золотой рубль и тёплую шаль.

С раннего детства и позднее великая княгиня никогда не брала их с братом на руки и никогда не обнимала. И даже запретила детям делать ей комплименты – однажды она, ещё совсем кроха, вырвавшись от своей няни-англичанки, вбежала в будуар тёти Эллы, где та в это время в окружении трёх своих горничных, примеряла бальное платье и что-то радостно щебетала. От восторга она замерла на пороге:

– Ах, тётушка, в этом наряде Вы так похожи на сказочную фею! Великая княгиня тут же нахмурилась: – Фрай, прошу Вас, научите княжну не делать лишних замечаний, – приказала она подоспевшей вслед за ней няне.

– Мари, чем Вы были сейчас заняты? – Высокая, худощавая дама в тёмном платье быстро раскрыла дверь её комнаты и грозно застыла на пороге.

– Ничем, – вскочив с дивана, пролепетала она, – то есть нет, я хотела учить уроки.

– Значит, Вы всегда заняты ничем, так Мари? То есть ничем не заняты? Мадам Элен не сводила с неё своих зловещих глаз. Этого, будто пронизывающего её насквозь взгляда она боялась даже больше, чем её нотаций. – Так Вы будете повторять урок русского языка?

– Простите меня, мадам. Да, я сейчас же буду.

Она виновато опустила голову, и тут её взгляд отметил в руках мадам Элен почтовый конверт с торчащим из него листком какого-то письма, и край фотографической карточки. Она осторожно взгяделась в снимок:

– О, кажется, там papan! – бестактно вскрикнула она. – Мадам, пршу Вас, позвольте мне взглянуть на него.

– Что за манеры, княжна? Зачем так кричать? Разумеется, я покажу Вам papan и не только его, для этого я к Вам и пришла. Присядьте и послушайте меня.

Она покорно уселась на диван.

– Сегодня великий князь получил от Павла Александровича важное письмо, и её высочество поручила мне поговорить с Вами. Ваш papan сообщает, что давно уже любит одну женщину и недавно он с ней обвенчался.

– Обвенчался?! – удивилась она. Как же он мог…

– Почему же Вас это так удивляет? Великий князь давно вдовец, и вот он встретил достойную женщину, они полюбили друг друга и хотят быть вместе перед Богом и людьми.

– И кто же сия дама? Она принцесса, как и maman? Она красивая?

– Нет, она не принцесса, – слегка улыбнулась мадам Элен, – а простая, незнатная женщина. Но ведь любят не только принцесс, верно? Ваш papan благородный человек, и потом у них уже есть общие дети, – чуть смутившись, добавила мадам.

– Дети? – Она вздрогнула и даже невольно поморщилась. – У нашего papan уже есть дети, и это мы с братом. И что же, теперь мы будем жить с братом, papan, этой дамой и её детьми?

– Нет, Мари, вы с братом, как и прежде будете жить с вашими дядей и тётей. И ещё я хочу обрадовать Вас – скоро вы все вместе поедете во Францию и встретитесь там с вашим отцом, ведь вы уже так давно не виделись с ним.

– Но я не хочу остаться здесь навсегда, я всё равно хочу жить с papan! – бормотала она, уже закипая тихим гневом.

– Успокойтесь, княжна! Разве Вам здесь плохо? И к тому же Вы должны знать, что так повелел государь.

Она вздохнула, и покорно опустила голову.

– И что же, papan не сможет жить с нами, потому что он женился на этой женщине?

– Да, Мари.

– Всё ясно! – Она вскочила, больше не в силах удержать в себе ярость. Такое случилось с ней впервые. – Во всём виновата эта гадкая женщина и её дети, иначе он остался бы с нами. Выходит, мы с братом круглые сироты.

– Успокойтесь и не говорите глупостей, Мари! – тоже возмутилась мадам Элен, – и я запрещаю Вам говорить такие слова о вашем отце и его жене и о взаимоотношениях взрослых людей. Вам только двенадцать лет, но когда-нибудь и Вы встретите свою любовь и поймёте его. Papan очень любит вас с братом.

– Нет, никогда я не выйду замуж, и всегда буду жить с дядей, тётей и с Вами! – уже кричала она.

– Погодите – не повышая голоса, мадам села на диван, притягивая её за собой, – Павел Александрович так ждёт встречи с вами. Вы познакомитесь с его женой и детьми. Вот, прочтите, что он пишет вам, – мадам Элен протянула ей раскрытое письмо отца, – и взгляните на их фотокарточки…

– Познакомитесь?! Я ничего и слышать о них не хочу! Ни о ней, ни о нём – резко перебила её она, и отбросила руку мадам так, что та чуть не выронила из рук увесистый конверт, – Какая гадкая женщина! – осмелилась выкрикнуть она прямо в лицо мадам, и быстро выбежала прочь из своей комнаты.

Закутанные в тёплые халаты, вдвоём они сидели в её будуаре перед остывающим камином. Это был один из немногих уютных вечеров ранней петербургской осени, когда Нева за окном Зимнего дворца ещё не отливает своим мрачным, свинцовым блеском.

– Решился всё-таки жениться, и даже о детях не подумал! Похоже, что с этой женщиной он надолго. Подумать только, какая ловкая бестия, – возмущалась она.

– Ну, Аликс… – протянул он детским, капризным голоском. – В сущности, ничего ужасного дядюшка не сделал, и к тому же он не претендендует на трон.

– Возможно, ты и прав, – чуть смягчившись, сказала императрица, – но ты слишком мягок, мой милый, и все этим пользуются. Если сейчас нам с тобой закрыть на это глаза, то скоро целая колония великих князей будет жить с незаконными жёнами за границей, а это безнравственно.

– Солнышко, а тебе хотелось бы для них самого строгого наказания?

– Ну зачем же так, Ники? Пусть дети Павла и дальше живут с Сергеем и Эллой – сестре с ними не плохо. Как жаль, что у них нет своих детей… – вздохнула Аликс. А он пусть живёт, где хочет, но только не в России. Да, и ещё я думаю, что его здешние чины и капиталы тоже будут им не нужны.

– Аликс, а не слишком ли это сурово для дядюшки?

– Что же ты хочешь, Ники? Он сам выбрал себе такую жизнь.

Государь взял в руку серебряные щипцы и расшевелил ими дотлевающие в камине багряные поленья. – А что, если и нам с тобой стать опекунами Марии и Дмитрия?

– Я думаю, дорогой, это возможно. Но пусть для начала они погостят у нас в Царском селе – нашим девочкам нужно общество сверстников, а дети Павла всё же благоразумны.

– И всё же, Аликс, не забывай, что дядюшка женился по любви, как и мы с тобой, милая, ведь так? Ники подошёл к жене и бережно укутал пледом её стройные ноги.

– И он так же любит свою жену, как и ты, верно? – зорко взглянула она на мужа.

Ники прижался своей щекой к её тёплой, нежной руке.

В один из воскресных дней уже в Москве, Таня помогла ей надеть тёмное суконное платье с белым воротничком, заплела и обернула ей голову, как канатом, её длинной, русой косой, а стройный, большеглазый Митя в матросской форме стал похож на маленького денди. Они собирались ехать в гости в дом генерала Владимира Александровича Лайминга, начальника военного училища и нового наставника Мити по военному делу. Генерал Лайминг плотный господин с густыми и длинными, как стрелки усами и его милая, улыбчивая жена Ирина понравились ей с первых минут знакомства.

Молча сидя в гостиной и делая вид, что поглощена игрой в пазлы с детьми Лаймингов Мишей и Катей, она жадно вслушивалась в беседу сидящих неподалёку от них госпожи Лайминг и мадам Элен.

– Мои дети так нуждаются в семейном тепле! Великий князь и княгиня заинтересованы в том, чтобы их племянники узнавали простую семейную обстановку и росли милосердными – Мари и Дмитрий уже посещали больницу для бедных горожан и сиротский приют, но всего этого не достаточно. Их матушка великая княгиня Александра умерла, когда они с супругом гостили у великого князя в Ильинском, а Марии было лишь полтора года. Бедняжка княгиня едва успела родить сына. Она была хороша, как ангел и так добра – её любили все. Крестьяне сами вызвались нести её гроб до станции железной дороги. Дмитрий родился таким слабым – Сергей Александрович сам выходил его, купал в ванной, укутывал ватой колыбель малыша. Он стал детям отцом и матерью, а великая княгиня, ну, как бы это сказать… – замялась мадам Элен, видимо, подбирая удачные слова, чтоб описать равнодушие к детям тёти Эллы.

"И ведь всё это правда!" – отметила она про себя, удивившись честному рассказу своей гувернантки. И представила, как дядя Сергей в своей военной форме с эполетами и орденами, такой же красивый и статный, как papan, брал новорожденного, закутанного в пелёнки Митю и укачивал его на своих руках с длинными, унизанными кольцами, пальцами. И ей невольно стало смешно.

– Дорогая мадам Элен, мы с супругом и наши дети всегда будем рады видеть вас в своём доме, и вы всегда можете рассчитывать на наше участие, – любезно говорила хозяйка дома.

– Мари, не сутультесь!

– Катя, сядь прямо! – взглянув на своих детей, не сговариваясь, разом крикнули своим детям её мадам и госпожа Лайминг.

В уютной столовой они сели пить чай за круглый стол под синим абажуром – Ирина Фёдоровна сама разлила его по чашкам, и тогда в её душе тоже разлилось тепло: в великокняжеских покоях Кремлёвского дворца всегда так холодно и мрачно, и даже электричество горит там каким-то тусклым светом, а в квартире генерала так благостно, будто на праздничной службе в храме, что даже их простая еда кажется ей по-особому вкусной и ароматной.

Госпожа Лайминг положила каждому из детей большой кусок пирога с капустой:

– Наши русские пироги от Филлипова и мёд. Всё, как вы любите.

– Пирог, как рог, начинка, как плешь, подковыривай, да ешь, – с невозмутимым видом произнёс Митя. Все дети дружно рассмеялись.

– Дмитрий Павлович, как Вам не совестно говорить такое в гостях? – сильно краснея, обрушилась на брата мадам. – Прошу прощения, таким шуткам учат детей наши люди.

– Я прошу Вас, Элен ни о чём не беспокойтесь, – сама еле сдерживая улыбку, ответила Ирина Фёдоровна, и стала для неё ещё приятнее и добрее.

Но как бы ни была любезна на людях мадам, вернувшись с ними домой, она тут же сбросит с себя маску доброты, и опять станет сердитой и опасной, и ещё раз напомнит им, как следует вести себя в гостях – никаких разговоров самим не начинать, отвечать на вопросы взрослых только о том, о чём они сами у них спросят, не болтать о себе лишнего, за всё благодарить и сидеть, потупя взор.

– Откуда эта маленькая собака? – бестактно вырвалось теперь у неё, – в столовую, робко перебирая хрупкими, неуклюжими лапами, вбежал щенок шотландской овчарки.

– Китмир, Китмир, сюда, ко мне! – подозвал его Миша.

– Почему Китмир? – удивилась она, – я никогда не слышала такого имени, и чтобы так звали собаку.

– Китмир это и есть собака, восточный символ верности и мужества, – объяснила ей госпожа Лайминг, – нашим детям очень понравилось это имя.

После того вечера у Лаймингов они с братом часто вспоминали о них, и решили, что учитель Мити похож на генерала только с виду, а сам добряк, и всё время теперь просились поехать к нему в гости. Она призналась тогда брату, как ей хотелось бы пожить так, как живут обычные, даже совсем бедные люди. Она уже читала Чарльза Диккенса о трущобах Лондона, и Виктора Гюго про бедняжку Козетту, а некоторые, особенно задевшие её душу отрывки из этих книг даже читала вслух Танюсе, и фантазировала – вот они с Митей тайно убегают из дворца и свободно гуляют по широким улицам Москвы, и вольно идут, куда пожелают, обутые в простые башмаки и одетые в кофты с большими дырами.

– Дурочка! – рассмеялся на это её брат. – Я его императорское высочество, великий князь и потому должен мечтать только о лучшем – плавать по океану на огромной яхте и жениться даже не на принцессе, а на дочери миллионера северо-американских штатов. Я должен ходить с высоко поднятой головой.

Она тогда подумала, что это всё ей не нужно, и даже такая бедная жизнь для них будет гораздо лучше. У тех людей есть главное в жизни – свобода, а они с братом живут в своём дворце, как узники. А сколько часов, к примеру, крадут у них нудные, неинтересные ей уроки, когда время никак не хочет уходить из их классной комнаты, и кажется вечностью: из всех предметов больше всего ей нравится французский язык, история и география.

Но никакой свободы нет даже у дяди Сергея: как генерал-губернатор Москвы он руководит всем так, как и распоряжается всеми в доме. Он всегда говорит даже с тётей Эллой и детьми суровым, властным голосом, порой бывает грубым, но при выездах даже за его каретой всегда скачет конвой казаков.

Но и охрана не спасла великого князя от его горькой участи.

В тот день она долго сидела у себя в детской – на улице была тяжелая февральская погода, густо сыпал мокрый снег, а Танюся учила её вышивать крестиком шёлковыми нитками по канве, и она решила научиться этой вышивке, чтобы потом тайно вышить какой-нибудь узор и подарить его Тане. Митя сидел рядом с ними и читал вслух мифы древней Греции, как вдруг где-то совсем рядом раздался сильный хлопок, ей тогда показалось, будто от дворца отвалились и рухнули вниз все его колонны. В окнах комнаты дрогнули стёкла.

– Взрыв! Держите его, великий князь в карете! – громко закричал кто-то с улицы.

– Анархисты! Ой, убии-ли! – тут же протяжно завыл другой голос.

– Господи Исусе! – вскрикнула Таня, пяльце с вышивкой выпало из её рук, она вскочила и выбежала из детской. Митя бросился вслед за ней, но споткнулся об порог и упал ничком на каменный пол лестничной площадки. Она кинулась к брату, помогая ему встать. Мимо них, никого не замечая, по леснице вниз уже бежала тётя Элла, за ней спешили лакеи и горничные, адъютант великого князя и доктор. Она вдруг вся окаменела, и не могла даже шевельнуть ногами, чтобы бежать вслед за всеми, и выдавить из себя хоть какие-то звуки, и покачнувшись, провалилась в густую тьму.

В день убийства дяди она узнала новые слова – анархисты и социалисты. Этим анархистом был убийца дяди Сергея Иван Каляев. Танюся рассказала ей, что великая княгиня сама ходила в тюрьму к этому извергу и говорила с ним, но он так ни в чём и не покаялся, а после она даже просила государыню помиловать его, так и сказала – "Если его сейчас казнить, то от этого в мире будет ещё больше зла", да только не послушала её царица, – горько рыдала Таня, – Ох, светлая лебёдушка, осталась вдовушкой.

После смертельного покушения на мужа тётя Элла в своём чёрном траурном платье превратилась в скорбную тень, и напоминала ей уже не сказочную фею, а даму с картины "Вдовушка", о которой ей рассказывал месье Попов:

– Она хотя и в глубокой тоске, но рядом с ней мы видим святой образ, а это значит здесь есть надежда на то, что у неё всё образуется.

И ей впервые в жизни стало жаль тётю Эллу, но к тому, что дяди Сергея больше нет, и что он, любящий детей, как она думала, даже больше, чем их родной отец, всегда занятый своей жизнью; никогда больше не войдёт к ним в детскую и не перекрестит и не поцелует их на ночь, привыкнуть было нельзя. В её жизни образовалась пустота, и теперь каждому из них нужно было учиться жить без него.

Танюся говорила детям, что те анархисты хотят разрушить государство и сами занять трон – захватить власть в России.

– А чем же им так не нравится власть царя? – спросила она горничную.

– Да вот поди ж ты, у них спроси… Потому как супротив богатых идут. Думают, где какая другая власть есть лучше. Да нету её такой нигде. Говорят, они, мол, за бедных. А бедными у нас, Машенька, только одни лодыри да пьяницы бывают.

Выходит, что этих бедных людей и анархистов всегда так боялся дядя Сергей и боится тётя Элла, а больше всех боится их царь Николай II, их с Митей родной дядя Ники. Но и он, когда они видели его ещё совсем маленькими на коронации в Успенском соборе Кремля, был добрым и совсем не похожим, на злого и плохого царя. Но как же они все будут жить, если те анархисты вдруг захватят власть? Да и будут ли они живы? Они с Митей ещё не взрослые, но уже и не маленькие дети, и она видит, что её руки уже не такие пухлые, как в детстве, такие совсем "взрослые" уже руки, и тело её почти уже взрослое, и никто из близких, и тем более мадам Элен и тётя Элла не считают их детьми. Кроме, конечно, Танюси – она по-прежнему помогает ей одеваться и каждый раз застёгивает ей, как ребёнку пуговицы на платье, и надевает ей на ноги ботинки.

– Оставь меня, я уже могу одеться и сама, – твёрдо сказала она одним утром горничной, и начала возиться со своими петлями на платье и шнурками на ботинках.

А вот к бедной жизни и к простой еде им и привыкать не нужно. Каждое утро Таня будит их в половине восьмого часа, но просыпается она ещё раньше, особенно зимой, когда жарко натопленная голландская печка в детской к утру остывает, и под тонким одеялом и ночной рубашкой её тело начинает покусывать острый холодок. Зимнее утро кажется ей таким чёрным и страшным, будто за ночь по дворцу прошли все грозные века Руси. Они идут умыватся чуть тёплой водой, а затем на молитву, после завтракают овсяной кашей, одним варёным яйцом и булкой с чаем. Никаких особых кушаний им самим выбирать нельзя, и кроме особых праздничных дней простить себе сладости и шоколад.

– Мы и есть бедные, потому что, если бы мы были богаты, то могли бы купить себе всё, что душа пожелает, – сказал ей Митя. Дядя Сергей говорил мне, что это всё потому, что я ещё не великий князь. А вот великим князем я стану богатым, и так и быть, отведу тебя в лучший ресторан Москвы, а себе куплю гору самых лучших костюмов и золотые, как у papan запонки, – мечтал брат.

– Значит, если сейчас у нас нет денег, то социалисты нас не убьют, – сказала она.

– И бояться их нам ни к чему, – согласился с ней Митя.

– Мы – бедные! – каждый раз, садясь завтракать, смеялись они над собой.

В гости к семье государя в Царское Село они с братом впервые приехали на рождественские каникулы. В начале она страшно волновалась от предстоящей встречи с дядей, который, как они решили, должен быть с ними строг из-за женитьбы papan на этой ужасной женщине, которая одна во всём виновата – обидеться на царя или отца она никогда бы не посмела. А тётя Аликс, наверное, такая же строгая, как и мадам Элен, будет мучить их нотациями или вообще будет равнодушна к ним, как тётя Элла. Но жизнь в Царском оказалась совсем иной, чем они могли её себе вообразить.

В громадном Александровском дворце даже студёным зимним вечером оказалось так же тепло и уютно, как и в доме Лаймингов, и он сам будто сузился для них до размеров небольшой квартиры генерала. В бальном зале дворца установили пышную – от пола и почти до потолка украшенную игрушками и свечами, ёлку. В новогоднюю ночь им с Митей, так же как и четверым маленьким великим княжнам позволили дождаться полуночи. А на утро тётя и дядя оставили каждому из них под ёлкой подарки – ей, как уже взрослой барышне, досталось нарядное платье от мадам Ламановой, и книга "Три мушкетёра" на французском языке. В комнате Мити установили рельсы и настоящую железнодорожную станцию с вокзалом, паровозом и вагонами, и сидящими в них крохоными куколками-пассажирами.

И тётя Аликс была совсем не похожа на свою родную старшую сестру Эллу – четыре царские дочери, старшей из которых было восемь лет, а младшей Анастасии ещё не минуло и двух, могли целый день играть в комнатах maman, возиться с любыми игрушками, вольно бегать и валяться на огромной шкуре белого медведя. Государыню это ни капли не сердило, и каждый вечер она, аккомпанируя себе на рояле, пела детям своим чудным голосом английские рождественские песни.

С тяжким комком в горле глядела она, как её счастливые кузины бросаются крепко обнимать maman, и как ужасно она завидовала им в те минуты, она не могла бы признаться даже Танюсе и Мите. Завидовала она и тому, как часто сидят рядом со своими детьми, и с нежностью глядят то на них, то друг на друга, их родители.

Зависть же Мити вызвал большой гараж новых автомобилей, на которых к общему восторгу всех детей их изредка катали по парку. Брат каждый день бегал туда, подолгу разглядывал "моторы", расспрашивал шофёров об их устройстве, забирался в обитые кожей салоны, жал на педали, крутил руль.

Детям позволяли заходить и в необычный, наполненный лазурной водой бассейн дяди Ники в мавританском стиле, и даже в его кабинет, когда там не было приёмов министров. На втором этаже обшитого массивом дуба кабинета, куда снизу вела деревянная лестница, высились от пола до потолка книжные шкафы, а внизу, посередине кабинета стоял большой бильярдный стол. Дети с восхищением смотрели, как государь ставил на его зелёное сукно свою руку, и, пропуская между унизаных кольцами пальцев кий, прицеливался и ударял им по тяжёлому белому шару, тот быстро катился, боком задевая соседние шары, и всякий раз один или два из них падали в висящую сбоку стола сетку.

Ежедневно с государем, братом и девочками они гуляли в парке, играли в снежки, а дядя Ники в шутку по-мальчишески дрался с Митей. А после они все вместе катались с высоких ледяных гор на санках.

В пять часов пополудни, замёрзшие и усталые, они бежали к вечернему чаю, ели румяные калачи, варенье и мёд, а тётя Аликс сама разливала по чашкам чай с молоком, намазывала сливочным маслом большие куски калача и с застенчивой улыбкой говорила:

– Дети должны есть много хлеба и масла.

И только в семье государя она, впервые прикоснувшись к счастью другой семьи, произнесла одно главное для себя слово. Государыня много времени проводила в детской, с играми и уроками дочерей, и часто сама купала в ванной и одевала младшую дочь. Однажды, когда дети обирались на прогулку, тётя Аликс, закутывая Настю в шубку, попросила её подать ей шапочку дочери. Она быстро отыскала эту меховую шапку в ворохе детской одежды и подала тётушке:

– Пожалуйста, возьмите, … maman, – неожидано вырвалось у неё. Она тут же густо покраснела и отвернулась. Вот сейчас и государыня, как тётя Элла, рассердится и попросит её не болтать лишнего.

– Не смущайся милая, – тётя Аликс нежно коснулась её плеча, – ты всегда можешь называть меня – мама!

Сердце внутри неё зашлось в ликовании.

Они с братом мечтали бы остаться в Царском навсегда, и обрадовались, что отныне будут гостить здесь каждую осень и зиму. Месяц их каникул пролетел незаметно и при прощании с семьёй, которую она уже считала своей родной, она едва сдерживала слёзы – пришлось возвращаться в Москву к тёте Элле.

После гибели любимого супруга великая княгиня, решив отойти от земной суеты, посвятила себя благим делам: она принялась за обустройство Марфо-Мариинской обители милосердия в Москве, где собиралась разместить храм, больницу и приют для детей-сирот. Этот её поступок удивил многих. Она помнила, как однажды они с тётушкой и Митей ехали в карете из Ильинского в Москву. Уже темнело, и она выглянула из окна кареты: по жёлтой ленте тропинки брёл, еле передвигая грязные, босые ноги, сгорбленный, бедно одетый старик. Лицо его искажала боль.

– Почему этому человеку так тяжело идти, а мы в это время едем в дорогой карете, это несправедливо, – пробормотала она, не сдержавшись, и с испугом взглянула на тётю. Та как обычно сидела, чуть склонив голову набок, и её профиль превратился в изящную камею.

– Ах, Мари! – и не взглянув в окно, небрежно отозвалась тётушка, – потому что Господь повелел жить на белом свете и богатым и бедным.

И вот теперь великая княгиня Елизавета Фёдоровна, не управлявшая прежде никем, кроме своих горничных и фрейлин, и не знавшая жизни далее своего дворца, начала жить интересами своей обители, и проводила всё своё время на богослужениях и в общении со святыми отцами и сёстрами – монахинями монастыря. "От чего вдруг проснулось в ней такое милосердие? – не могла понять она, – или тем самым тётя Элла исполняет волю своего покойного мужа?"

Между тем из-за многих выпавших на его долю испытаний, подрастающий Митя успел рано вырасти, возмужать, и всё более напоминал ей их отца, по которому она всё так же тосковала. Брат уже успел поступить в кавалерийскую школу, азартно занимался конным спортом, гимнастикой и бегом, и никакого интереса к чтению и искусству не проявлял. Впрочем, как и к чувствам своей родной сестры. Ей казалось, что он всё меньше и меньше, как в детстве, хочет оставаться с ней наедине и болтать обо всём на свете. Всё чаще у него появлялись всякие нетложные дела. Ей начало казаться, что теперь она больше стремится к отцу и к его новой семье, как к своему спасению, а брата, наоборот, ей только ещё предстоит потерять.

В светлом монашеском облачении тётя Элла сидела за письменным столом у себя в кабинете. Занятая делами своей обители, она проводила всё меньше времени во дворце, и почти не уделяла внимания домашним делам и племянникам: холодный разум великой княгини был направлен лишь на своё дело. А она по-прежнему ощущала разлитое в атмосфере дворца холодное напряжение.

– Присаживайся, Мари, – своим привычным сухим голосом предложила ей тётя, указав рукой на кресло. Она, как всегда, присела на самый его краешек.

– Мне хотелось бы рассказать тебе об одном симпатичном юноше, – как всегда склонив голову, как-то непривычно ласково улыбнулась ей тётя. Но эта её улыбка не предвещала ничего доброго. – Молодой шведский принц Вильгельм, сын короля Густава V в скором времени готовится посетить Москву и познакомиться с тобой.

Она кивнула, не зная, что ответить. Совсем скоро эти знакомства будут значить для неё сватовство. Ещё на днях, не застав тётю в кабинете, ей на глаза попались разложенные веером на столе великой княгини фотокарточки нескольких молодых людей в военной форме и в элегантных костюмах. Это означало, что тётя, подыскивая ей подходящую партию, начала приглядываться к неженатым европейским принцам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.