# Повешенный

Алексей Вязовский

Попытка самоубийства переносит героя в тело дворянина XIX века, приговорённого к казни.
Выжив после виселицы, он открывает мир древней магии и заговоров Романовых.
Бегство из тюрьмы – лишь начало пути в эпической битве за престол.
Попытка самоубийства оборачивается для нашего современника переносом в тело русского дворянина XIX века, приговоренного к казни за участие в заговоре. Чудесным образом пережив две казни, герой оказывается за стенами секретной тюрьмы, скрывая свою истинную личность под видом потери памяти. В новом мире он узнает о магии «дара», древних богах и тайной истории Романовых, отличной от нашей. При содействии неожиданных союзников ему и другим заключенным удается бежать из крепости в разгар небывалого наводнения. Вскоре он оказывается втянут в масштабный заговор за престол, где прошлое тесно переплетено с магией и интригами.

Серия «Боевая фантастика»


Иллюстрация на обложкеБориса Аджиева


© Алексей Вязовский, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Глава 1

Дерьмовая турецкая водка встала в пищеводе колом, я закашлялся, схватил пластиковую бутылку с водой, чтобы запить ракию. Прислушался к себе… Нет, прошла и так. В горле стоял мерзкий ком, но это уже был привычный спазм, а не последствия анисовой сивухи.

Ракия почему-то лучше всего помогала давить в себе чувство вины. И безысходности. Виски, вино, коньяк не помогли, а турецкая водка смогла. Загадка… После пятой порции я уже мог с волчьей тоской смотреть на фотографии семьи в телефоне, а после восьмой отвечать на звонки и читать мессенджеры. Там творился форменный ад. Сотни людей, даже совершенно незнакомые, писали мне, спрашивали, чем помочь, перечисляли деньги на мой счет – кто-то из родственников додумался опубликовать в соцсетях мои банковские реквизиты, и теперь на карте скопилось больше пяти миллионов рублей. Даже если бы не было страховки, этих денег вполне хватило, чтобы увезти тела родных домой и похоронить их там по-человечески.

– Только тел нет! – я ударил со всей силы рукой по столу. Боль пробила сквозь опьянение и немного привела в чувство. Снова и снова вспоминал я тот страшный день…


…Лена и девочки спали после вечерней дискотеки с аниматорами и на рыбалку со мной ехать категорически отказались. Ну да… удовольствие для начала мая малоприятное. Это на суше сейчас тепло, а днем даже жарко. Но в открытом море такой ветродуй, что дочкам там точно делать нечего. Я встал, собрался по-тихому, чтобы никого не разбудить, и вышел из нашего номера. Ранним утром все лифты свободны, но я с удовольствием спустился по лестнице. Третий этаж – не бог весть какая высота, а небольшая разминка мне не помешает. Выйдя на улицу, потянулся, с хрустом расправляя плечи, и быстрым шагом направился к самому дальнему пирсу.

Там меня уже ждал катер с оплаченной экскурсией на морскую рыбалку. Зубан, золотистый спар и даже огромный трехметровый групер – чего только не обещали ушлые турки! Какой же нормальный рыбак устоит перед таким искушением? И мы уже почти погрузились на катер, когда я почувствовал под ногами сильные толчки и увидел, как вода быстро отступает в море, оголяя дно.

– Депрем, депрем![1]

Смуглолицые гиды начали разбегаться с пирса, и я увидел, как вдалеке на нас надвигается длинная, во весь пляж волна. Рванул следом за турками и вместе со всеми взбежал по лестнице на открытую террасу на крыше трехэтажной прибрежной виллы. Землю еще несколько раз сильно тряхнуло, мини-цунами хлынуло на берег, добралось до крыльца здания, но этим дело и ограничилось.

После новых толчков по стене виллы побежали трещины, обрушилась часть стеклянного ограждения на крыше, вдалеке завыла сирена. Только подумал, что все успокоилось, – ударили афтершоки. Упал электрический столб, обрывая провода, сирена заткнулась.

Ждать я уже не мог – помчался к зданию своего отеля. Так быстро в жизни не бегал! Двести метров преодолел секунд за сорок. Но вылетев на открытую площадку, с ужасом увидел, что двенадцатиэтажного здания нашего отеля больше не существует – оно сложилось, как карточный домик. В воздухе висело огромное облако пыли, вокруг кашляли и чихали люди, которым удалось спастись.

Я стоял, оглушенный увиденным, а потом бросился карабкаться по груде камней, пытаясь столкнуть вниз куски плит. Что-то кричал, требуя от турок немедленно начать разбирать завалы. Меня схватили за руки, силком стащили вниз. Так я выучил еще одно турецкое выражение, которое слышал теперь постоянно: «Техликили!» – «Опасно!»

Искать своих мне никто не дал. Да это было и невозможно… Пыль, обвалы… И руины целых девяти этажей, похоронивших наш номер на третьем. Жена и дочки сгинули под обломками современного пятизвездочного отеля «Си Бич ресорт». Двенадцать этажей дерьмовой строительной конструкции, владельцы которой сбежали из страны в тот же день.

Спасателей мы ждали три часа. А еще сутки – строительные краны. Их на побережье Сиде оказалось раз-два и обчелся, а разрушения были катастрофические. И отправляли первым делом краны туда, где шансов спасти людей было больше.

За одни сутки я полностью поседел. Стал белый, как лунь. Я и ночью бродил по развалинам, пытаясь расслышать крики о помощи. Но увы – в том крыле, где когда-то был наш номер, стояла могильная тишина. Ни стонов, ни криков, ни шепота. Вот странно все же… «Си Бич» превратился в пыль, а рядом стоящий «Мелас», куда переселили всех выживших, остался цел. Небольшие трещины по фасаду и покосившиеся опоры открытой террасы не в счет. Хоть бы что ему, а ведь оба отеля строили примерно в одно время…

Я почти сошел с ума, когда наконец-то следующим утром появились спасатели с техникой.

Потом неделю шел разбор завалов. И… ничего! Сегодня мне сообщили, что, возможно, тела моей жены и дочерей вообще не найдут. Они скорее всего дефрагментированы. В течение полугода будет сделан генетический анализ останков, которые удастся собрать. Хотите сдать слюну на ДНК?


…Сегодня до меня добралась русскоязычная дама – психолог. Пыталась убедить, что пора возвращаться домой. На мой равнодушный вопрос «зачем?» она устало вздохнула. И тогда я заметил, насколько сама она вымотана – и морально, и физически. Можно было только догадываться, сколько людского горя она увидела за эти семь дней. Милая женщина, имени которой я так и не запомнил, изо всех сил пыталась помочь, не понимая, что ничья помощь мне уже не требуется. Я всё твердо решил. И нет в мире такой силы, которая заставит меня изменить свое решение.

Но, пожалев психолога, я сделал вид, что поддался ее уговорам. Пообещал, что завтра же пойду во временный консульский центр и попрошу отправить меня в Москву. Кажется, она поверила моему вранью… а может, просто сделала вид. Потому что встрепенулась и начала убеждать меня, что жизнь, оказывается, продолжается, и я теперь должен жить ради светлой памяти о своей семье. Я равнодушно кивал ей, заранее соглашаясь со всем, что она скажет, а в душе надеялся, что меня побыстрее оставят в покое…

* * *

…Достав припрятанную недопитую бутылку, я один за другим сделал несколько жадных глотков ракии. Прямо из горла. Во-от. Теперь анестезия окончательно подействовала, значит пора. Нет, не сдавать ДНК, и уж тем более не бежать в консульство за билетами в Москву. Мне пора встретиться с моими любимыми девочками. Знаю, что они там, наверху, ждут. Зовут меня. Я ведь постоянно слышу их голоса. И не стоит заставлять их долго ждать.

Забравшись на стол, я тщательно закрепил веревку, найденную на пирсе, на крюк люстры. Выдержит? Должна вроде… Накинул петлю на шею, затянул ее, отбросил ногой недопитую бутылку. Она с шумом разбилась, упав на пол, в дверь номера тут же застучали.

– Мистер Никитин! А ю о’кей?

– Ай эм нот о’кей, – я оттолкнул стол ногами и повис в петле. – Хр… хр… Хр!!!

Мир завертелся перед глазами, как в калейдоскопе, потом резко погас свет.


…И тут же включился обратно. Клац-клац.

Я растерянно проморгался, попытался прокашляться. Но не смог. Вокруг моей шеи была по-прежнему затянута веревка, а ногами я теперь стоял на какой-то узкой скамье. Захотел ослабить веревку, но вдруг обнаружил, что руки мои крепко связаны за спиной. А вместо футболки на мне какая-то странная длинная рубаха с широкими рукавами и нагрудник, на котором что-то написано, но что именно, не разглядеть – верёвка не позволяла сильно наклонить голову. Что за хрень?!. Но самое поразительное, что я находился где-то на улице, а рядом говорили по-русски.

– …За то, что, по собственному его признанию, имел он умысел на убийство помазанника Божьего, – монотонно, без остановки бубнил чей-то нудный голос, – всяко изыскивал к тому средства, избирал и назначал лиц к совершению оного злодеяния, умышлял истребление членов императорской фамилии и с хладнокровием исчислял всех на жертву обреченных. Возбуждал к тому других преступников, учреждал и с неограниченной властию управлял тайным обществом, имевшим целью своей бунт и введение республиканского правления. При этом до конца дерзко упорствовал в своих заблуждениях и не раскаялся в содеянном…

Господи, а это что еще за бред?!.

– …Приговорить бывшего капитана лейб-гвардии Павла Стоцкого к разжалованию из всех чинов, к лишению дворянского титула и иссушению дара. А за сим приговорить оного к повешению. Казнь осуществить немедленно, сразу же после оглашения сего приговора.

Глаза наконец-то привыкли к яркому свету, и я увидел, что стою на длинной скамье не один – с двух сторон от меня еще шестеро мужчин с веревками на шее и в таких же белых рубахах. Весь спектакль происходит на высоком деревянном помосте, который находится в центре большой площади. На брусчатке лежит снег. Вдалеке, за цепью солдат, толпится народ, одетый в какую-то дурацкую, допотопную одежду. Наша семерка стоит лицом к трибуне, на которой, словно разряженные петухи на насесте, сидят военные в мундирах с регалиями и накинутых сверху плащах, подбитых мехом. Их шляпы-двууголки украшают высокие плюмажи. Некоторые из них наводят на нас лорнеты, а один не постеснялся и подзорной трубой воспользоваться. Театр, блин… только оркестра здесь не хватает. Хотя вон какие-то военные с барабанами стоят перед трибуной.

Это я уже умер, и у меня такие посмертные видения? Или так выглядит ад для грешников?

– …Поручик третьей артиллерийской бригады Петр Южинский… – бубнёж за спиной снова обрел силу, словно в занудный голос прибавили громкости, – …сей преступник сам вызвался на убийство блаженные памяти государя императора и ныне царствующего государя императора, избирал и назначал себе в помощь лиц к совершению оного…

Подул порыв ледяного ветра, и меня кинуло в дрожь – зубы помимо воли начали отбивать чечетку. Стоять в одной рубахе на пронизывающем ветру было чертовски неприятно. Голос то и дело пропадал, будто его отключали на время, а потом снова включали. А вот видел я теперь просто отлично. И это с моими-то минус два! Я поднял глаза к небу – низкие хмурые облака закрывали солнце, не удивлюсь, если сейчас еще и снег пойдет. Господи, какая же здесь холодрыга…

Осторожно повернув голову, насколько позволяла веревка, я обвел взглядом площадь, но ничего не узнал. Здания вокруг совершенно незнакомые. Хотя мне показалось, что слева я вижу шпиль Адмиралтейства, но где тогда Исаакиевский собор? На предполагаемом месте идет какая-то стройка, установлены леса и никакого парка перед ним. Скосил глаза направо – там привычного здания Сената с аркой тоже нет, лишь какой-то незнакомый дворец. Ничего не понятно… Вроде Питер, а вроде и нет.

Вернулся взглядом к трибуне. Перед глазами вдруг потемнело и начало двоиться – а потом резкость снова «включилась», я увидел среди фигур военных одного странного человека. Правильные черты лица, довольно молодой – лет тридцати, темноволосый, высокий – гораздо выше остальных ростом. Он невольно притягивал взгляд, да и сидящие рядом с ним военные с подчеркнутым почтением и даже льстивым подобострастием обращались к нему. А кому у нас испокон веков льстить привыкли? Богатеям да начальству. Значит, это какой-то большой начальник… или генерал.

Незнакомец словно почувствовал, что я на него смотрю, и встретился со мной взглядом. По тонким губам скользнула неприятная, какая-то змеиная улыбка, и все очарование этого по-настоящему красивого мужчины моментально померкло. Я равнодушно перевел взгляд с незнакомца на строй солдат в старинных мундирах, что стояли перед трибуной, потом на зевак, столпившихся на краю площади…

– …к повешению!

Звук будто опять включили, я услышал отчетливый шепот слева:

– Паша, друг, прости меня за всё, свидимся на том свете! …Если он есть.

Я повернулся, как смог, и обнаружил, что рядом на скамье стоял, покачиваясь, красивый молодой парень со щеточкой светлых усов над губой и грустными ярко-синими глазами – прямо «девичья погибель». Ветер трепал вьющиеся русые волосы, сыпал мелкой снежной крупой в лицо. Как и я, одет он в простую белую рубашку с широким воротом, руки тоже связаны за спиной, на шее такая же веревка.

– Приговор привести в исполнение незамедлительно!

В поле моего зрения наконец-то попал тот самый глашатай, что озвучивал приговор. Длинноногий, в расстегнутой шубе, высоких сапогах и двууголке. На лице – румянец, глаза бледно-голубые, во взгляде застыл лед. Нос прямой, как у древнеримской мраморной статуи. Ариец, блин… Какие-то они «неправильные» тут – все с четкими чертами лица – сплошь «алены делоны». Хотя нет… Лица у солдат перед трибуной вполне ведь обычные, это лишь офицеры здесь писаные красавцы.

По кивку «арийца» на помост взобрался толстый поп в черной рясе, пробасил: «Господу помолимся!» Тоже, кстати, нормальный человек. Одутловатое лицо, под глазами набрякли мешки – будто у священника больные почки. Хотя нет… Кое-что необычное и у него есть. Черный, почти антрацитовый крест на груди. Очень странный.

Поп начал подносить крест слева направо каждому приговоренному. Двое поцеловали, еще двое отказались. Светловолосый сосед закрыл глаза, его губы беззвучно зашевелились, словно он и правда истово молился про себя. Поп назвал его Петром, надо так понимать, это и есть Южинский.

Священник подошел ко мне, спросил равнодушным голосом:

– Раскаиваешься ли в совершенном злодеянии, раб божий Павел? Готов ли предстать перед Господом нашим?

Попытался ответить ему и подался вперед, но веревка сдавила горло, и я лишь закашлялся. Ко мне подошел «ариец» и, скорчив брезгливую мину, слегка ослабил удавку.

– Господа, тут какая-то ошибка вышла, – прохрипел я, – меня вообще-то зовут Константин.

– Павел Алексеевич, – укоризненно покачал головой поп, – грешно лгать перед встречей с Создателем. Ежели не из тайных язычников, примирись с Господом!

Самоубийцы царства Божьего не достойны. Это я знал точно. Так что в местном аду на снисхождение мне рассчитывать не стоит.

– Не то чтобы я против, только я не Павел Алексеевич, а Константин Алексеевич!

– Батюшка, заканчивайте, – красавец в шубе снова затянул веревку на моей шее и деловито произнес: – Инквизиторы ждут.

Священник вздохнул и, дав поцеловать крест последнему из приговоренных, спустился с помоста. Теперь к нам приблизились двое в черных масках с прорезями для глаз. Палачи, что ли?.. Прямо как в плохом кино. Но нет. Эти странные люди начали по очереди обходить каждого приговоренного, прикладывая к груди в распахнутом вырезе рубахи странный предмет, издалека напоминающий то ли равносторонний крест, то ли звезду.

Я слегка наклонился вперед, насколько мне позволяла веревка, чтобы рассмотреть, что там происходит. И офигел: у жертвы, прямо над левым соском мерцала восьмиконечная звезда, сантиметров семи в диаметре. Инквизитор приложил к ней свой черный «крест» – звезда запульсировала… и погасла. А мужчина тут же обмяк, чуть не свалившись со скамьи.

Я опустил глаза на «свою» грудь. Мать моя родная… И у меня на этом месте проступал едва заметный контур звезды!

Один из приговоренных начал извиваться, кричать что-то невразумительное. Но бесполезно. Инквизиторы и его звезду «выключили». Не знаю, что это действо означало, но мои товарищи по несчастью один за другим подвергались странной экзекуции, и после этого все впадали в какое-то заторможенное состояние. Короткий стон – вот уже и глаза Южинского остекленели. Наступила моя очередь.

«Крест» обжег мою грудь, но не холодом, как я ожидал, а жаром. Это было больно! Он реально был таким горячим, будто его только что вытащили из кипятка! Звезда замерцала, мигнула раз, другой, но почему-то не погасла окончательно. Только потускнела.

– Не пойму, в чем дело… – тихо проговорил инквизитор.

– Так повтори, все равно он скоро сдохнет! – приказал ему второй.

Инквизитор приложил «крест» еще раз, но теперь «ожог» уже не был таким сильным, боли я почти не почувствовал. Зато на глаза снова сумеречная пелена упала. И то ли ветер усилился, то ли резко похолодало, но меня начала бить такая дрожь, что я готов был уже сам свалиться со скамьи, сил почему-то совсем не осталось.

Дождавшись окончания странного ритуала, инквизиторы повернулись к трибуне. Оттуда последовал взмах белым платком, и сразу еще двое инквизиторов в масках дернули за канаты, привязанные к ножкам скамьи. Рывок, опора вылетела из-под наших ног, и мы все беспомощно повисли в своих петлях. Нам даже не успели надеть на головы приготовленные мешки. Хр… хр… Хр!!!

Бумц! И я лечу вниз, ударяясь со всего размаха спиной о помост. Дух из меня вышибает, и я начинаю судорожно хватать ртом воздух.

Бам! Рядом падает мой сосед Южинский, суча ногами по помосту, словно хочет сбежать отсюда. Глаза его вытаращены, он жадно ловит воздух ощерившимся ртом. Жуткое зрелище! Но еще страшнее видеть, как слева и справа от нас извиваются в предсмертных судорогах тела остальных повешенных. Никто кроме нас с Петром больше не сорвался…

Я с трудом переворачиваюсь на бок, и до меня окончательно доходит, что я все еще жив. Жив! Удушье постепенно отступает, и голова начинает работать. Поднимаю глаза к небу – вижу, что наши веревки оборвались, не выдержав веса.

– Что за страна… – хрипит рядом Южинский. – Даже повесить толком не могут!

## Глава 2

– Да будет так, да свершится воля Вышеня, да воздастся всем клятвопреступникам по делам их!

Пять фигур в длинных домотканых рубахах склонились над алтарем и по очереди вонзили ритуальные ножи в тельце небольшого теленка, связанного и лежащего на камне. Короткие судороги, предсмертный хрип животного – и вот уже кровь из перерезанного горла потекла в подставленную чашу, пачкая алтарь и руки седовласого хмурого старика, державшего ее. Под ногами ощутимо дрогнула земля, а в факелах, установленных вокруг деревянного резного столба с суровыми ликами древних богов, ярко вспыхнуло пламя, подтверждая, что жертва ими принята.

– Свершилось… свершилось… свершилось… свершилось… свершилось…

Каждый из присутствующих на жертвенном ритуале склонил голову, признавая проявленную волю богов. Чаша с кровью животного перешла в руки следующего жреца, а вернее жрицы. Юная девушка успокоенно выдохнула и смело поднесла чашу к губам. Сделала маленький глоток, потом обмакнула указательный палец в еще теплую кровь и, передав чашу дальше по кругу, нанесла себе на запястье несколько древних рун. Довольно улыбнулась, наблюдая, как они впитываются, оставляя на коже едва заметный след.

Успели!.. Хотя еще час назад все казалось зыбко. Двое из жрецов чуть было не опоздали к началу ритуала. А какой ритуал, коли круг не полон? Теленка вообще пришлось нести по длинному тайному ходу, проходящему под Невой, поскольку весь центр города был оцеплен солдатами. К Адмиралтейству и к храму, под которым надежно скрыто древнее святилище истинных богов, не пробиться. Удача, что попы недавно снова затеяли там стройку. И еще большая удача, что мстительный самозванец решил казнить главных заговорщиков на том месте, где они устроили свой бунт. Повесили бы их по-тихому в Петровской крепости, и нынешний ритуал мог бы вовсе не удаться – слишком далеко она от святилища и от Гром-камня. А так жизни заговорщиков тоже стали благой жертвой древним богам…

Чаша прошла весь круг и вернулась к главному жрецу. Последний глоток сделал он сам, а остатками крови снова окропил алтарь. Двое жрецов перенесли тушу теленка в жертвенную яму, выкопанную позади столба с ликами богов. Аккуратно уложили ее, сверху присыпали землей.

– Великое дело мы сегодня сделали, братия. Теперь все во власти богов. Скоро Комоедица, свидимся в Старой Ладоге. А сейчас нам лучше разойтись. На площади вот-вот поднимется переполох, лучше всем поторопиться и оказаться отсюда подальше.

Все обнялись на прощанье, расцеловались и поспешно разошлись.

Девушка тоже пошла было к двери, за которыми скрывался проход в тайные катакомбы, но старик остановил ее:

– Василисушка, погоди… – Он уставился на жрицу пристальным взглядом, заставляя ее виновато опустить глаза. – Скажи мне без утайки: что пошло не так?

– Все так, Володар. Просто вначале Навь неожиданно быстро откликнулась на мой призыв. Призванная душа будто на пороге стояла. И пришла она чуть раньше, чем стоило. – Девушка вздохнула и успокаивающе погладила старика по сморщенной руке. – Это не плохо… Но и не хорошо. Потому что неприкаянная душа даже не успела осознать, что с ней случилось и куда она попала. Хотя… может, это и к лучшему, кто знает?

– Может, и так… – старик задумчиво уставился на огонь. – Знать бы еще, кем нас твоя богиня одарила. И в чьем теле теперь ее гостинец.

– В чьем он теле, понять легко: под кем веревка оборвется, тот и призванный, – усмехнулась Василиса. – А вот дальше уж Мокошь-матушка сама решит: Доля его поведет, или же он Недоле достанется. Всё по его заслугам. И уже не в наших с тобой силах это изменить.

– Не в наших, – согласился Володар, – будем уповать на то, что богиня негодного не явила бы.

– И ждать.

– И ждать… – эхом повторил старик ее слова. – Если уж боги не спасут многострадальную нашу землю и наш народ, тогда и не знаю, на кого нам уповать. Кругом ложь да измена…


…Через какое-то время из ворот старого заброшенного особняка на Малой Морской вышла вполне обычная молоденькая горожанка в скромном сером пальто с пелериной, отороченной меховой отделкой, и в капоре такого же цвета. Девушка с опаской оглянулась по сторонам и поспешила по пустынной заснеженной улице в сторону Мойки.

На следующем перекрестке она неожиданно столкнулась с полицейским, явно мерзнущим там не просто так. Было заметно, что пожилому мужчине с пышными усами скучно стоять без дела на опустевшей улице. Ветер с Невы задувал, да и первые хлопья снега уже начали падать с потемневшего неба, грозя вот-вот перерасти в настоящий снегопад.

– Барышня, что же вы в такое неспокойное время одна по улицам ходите? – неодобрительно покачал он головой, разглядывая юную горожанку.

– Неспокойное? – удивленно переспросила девушка и испуганно округлила глаза. – Что-то случилось?!

Ну что за глупышка… Городовой окинул снисходительным взглядом молоденькую девицу, явно из небогатых дворян, и пояснил:

– Заговорщиков сегодня казнили, да двое из них выжили.

– Двое?! – девица пораженно приложила руку в перчатке к губам, прикрывая рот. – Не может быть!

– Может, – с уверенностью умудренного жизнью человека припечатал городовой. И подумав, доверительно склонился к ее капору: – А еще на Сенатской площади Золотой всадник упал с Гром-камня. И никто не поймет, почему.

– А из-за же чего такая напасть стряслась?! – испуганная барышня с таким восхищением смотрела на пожилого полицейского, будто у того были ответы на все ее вопросы.

Мужчина заколебался: говорить или нет? Да, и как устоять против восхищенного взгляда такой миленькой наивной особы. Потом все-таки пересилил себя.

– Извиняйте, служебная тайна.

Девушка хотела еще что-то спросить, стрекоза любопытная, но тут уже полицейский проявил нужную твердость:

– А теперь, барышня, быстро бегите домой! Вас там, наверное, маменька обыскалась.

Глупышка испуганно ойкнула, видимо вспомнив, что давно должна быть дома, присела перед ним в ловком книксене и бегом припустила в сторону Мойки.

Полицейский улыбнулся в пышные усы, глядя ей вслед, и покачал головой. Стрекоза, как есть стрекоза…

* * *

…На помост взбегают солдаты, грохоча сапогами по деревянному настилу. Спустя минуту нам ослабляют удавки на шеях и помогают сесть, прислоняя спинами к опрокинутой скамье. Мой взгляд тут же натыкается на скрюченные тела в петлях. В голову лезет всякая глупость из «Бриллиантовой руки» – «на их месте должен был быть я…». Горло и легкие горят огнем.

А на площади в это время царит суматоха. Судя по отборной брани, военное начальство подозревает кого-то из подчиненных в саботаже, ищет виноватых и грозит им карами.

Двое важных господ подходят к помосту. И снова красавцы, хоть один и постарше возрастом будет… Но таким даже седина к лицу, хоть сейчас на рекламу дорогих лимузинов. Штампуют их, что ли, здесь? Очередные «Аполлоны» брезгливо разглядывают мертвецов, молча качают головами. Не сказать, что они сильно опечалены. А вот на нас с Южинским смотрят, как на восставших из ада, стараясь при этом не встречаться взглядом.

– Что прикажете делать с преступниками, ваше высокоблагородие? – спрашивает один из солдат, с испугом косясь в нашу сторону.

– Верните двух этих висельников в Петровскую крепость. До особого распоряжения государя, – помедлив, приказывает тот, что постарше. И уже отвернувшись от нас и отходя от помоста, говорит второму: – Кто мы такие, чтобы оспаривать Божий промысел? Видно, Господь не желал их смерти, и им на роду другая смерть написана.

– Ну да… – зло усмехается тот, – кому суждено утонуть, повешен не будет.

– Скажи лучше, как мне обо всем этом императору теперь докладывать? – доносятся до меня обрывки их разговора. – Государь в ярости.

– Не представляю даже, Сергей Ильич. Я не суеверен, но как-то мне не по себе от всего произошедшего…

Они снова останавливаются и долго всматриваются во что-то за нашими спинами. Южинский видит, куда они глядят, и его глаза удивленно округляются. А у меня сил нет даже повернуть голову. Все словно не со мной происходит, еще и пелена эта дурацкая перед глазами…

Не успели мы прийти в себя, как нас с Петром грубо хватают за плечи, заставляя подняться на ноги, и чуть ли не пинками и штыками сгоняют вниз с помоста по сходням. Чтобы тут же засунуть в какую-то странную черную карету с зарешеченными окошками, установленную на большие широкие полозья. От любопытных взглядов толпы нас в это время загородили несколько всадников. Увидев лоснящиеся шкуры лошадей так близко от своего лица, что почувствовал запах конского пота, исходящий от них, я впадаю в легкий ступор. За что тут же получил болезненный тычок в спину и чуть ли не кубарем влетел в карету.

– Пошевеливайся, висельник, залазь в возок…

Двое солдат сели с нами на неудобные узкие скамьи, двое вскочили на запятки кареты, еще двое забрались на козлы. Дверцы захлопнулись, отряд всадников окружил «возок», и мы тут же тронулись в путь. Нас явно торопились побыстрее увезти с площади, видимо, чтобы не смущать приличную публику.

Через мутные зарешеченные окошки кареты мало что можно было рассмотреть, но кое-что я все-таки увидел: мы практически сразу въехали на мост и пересекли широкую реку. Если бы это был Питер, то я бы предположил, что эта река – Нева, а мост ведет с Сенатской площади на Васильевский остров. Но в «моем» прошлом моста в этом месте точно не было. Как и некой Петровской крепости, в которую нас сейчас везли. Так что я даже не уверен в том, что город, в котором сейчас нахожусь, Питер. Если это и он, то какой-то странный и мало узнаваемый. Где я? В другой реальности? Или это странный бред умирающего?

Съехав с моста, возок повернул направо и поехал по заснеженной набережной вдоль реки. И вот тут я во всей красе увидел на другой стороне реки знакомое здание Адмиралтейства, которое ни с чем не спутаешь. Значит, все-таки Питер. Вернее, Санкт-Петербург. А с Зимним тогда что? Но с неба, как назло, повалил снег, причем такой густой, что окрестные пейзажи скрылись за его пеленой. Вроде какой-то дворец на месте Зимнего стоит, только отсюда его сейчас не рассмотреть. Мы свернули еще раз, и еще раз, и еще… я быстро сбился со счета и перестал следить за дорогой…

* * *

– Не спать! – меня больно толкнули в бок, и я открыл глаза, выныривая из полудремы.

Увидел все тот же возок и носатого солдата напротив себя. Рядом с ним сидел, съежившись от холода, Петр Южинский. Из-за пара, вырывающегося изо рта, его усики покрылись белым инеем, застывший взгляд ярко-синих глаз был устремлен в пустоту и ничего не выражал. Кажется, я нечаянно задремал, но вряд ли это продолжалось долго. За решеткой мелькнули каменные стены выступающего к дороге бастиона, и вскоре мы въехали под свод крепостной стены. Громко застучали копыта лошадей, мерзко заскрежетали полозья возка по брусчатке. И вдруг мы резко остановились.

Раздались зычные голоса, отражаясь гулким эхом от низких сводов, где-то рядом затопали солдатские сапоги. Нас с Петром вытолкнули из кареты, и я, ступив на брусчатку, уткнулся взглядом в кирпичную стену.

– Не стоять! Развести арестантов по казематам!

Так и не успев оглядеться, мне пришлось тут же нырнуть в распахнутую дверь. Здесь царил сумрак, и смотреть особо было не на что – все тот же кирпич. Мы попали в длинный коридор с низкими потолком и с выступающими из стен полукруглыми арками. В небольших нишах стояли фонари, освещая неровную кладку стен. Но по сравнению с улицей здесь было хотя бы тепло. Относительно тепло.

Под конвоем из четырех солдат – но не тех, что привезли с места казни – нас повели куда-то по коридору. Южинский с трудом переставлял ноги. То ли они у него замерзли, то ли затекли после арестантского возка, то ли Петр просто сильно устал. Мы оба находились в таком подавленном состоянии, что ехали всю дорогу молча и даже не делали попыток поговорить. Да и вряд ли бы нам это позволили, судя по суровым лицам наших конвойных.

Но сейчас я замедлил шаг, чтобы дать Петру время прийти в себя. Солдаты сделали вид, что ничего не замечают, но при этом тоже пошли намного медленнее. Что было удивительно – ведь те, которые ехали с нами в карете, таким снисхождением не отличались.

В конце коридора мы свернули и попали на узкую лестницу, по которой поднялись на два пролета вверх. А я почему-то всегда считал, что казематы расположены исключительно в подвалах. Впрочем, все это я отмечал скорее на автомате. Поскольку чувствовал адскую усталость и мечтал лишь о том, чтобы упасть где-нибудь и свернуться калачиком. И вскоре моя мечта сбылась – немного пройдя по очередному коридору, мы остановились, и перед нами, наконец, открыли двери в камеры. Я зашел в ту, что была ближе, Петр в соседнюю. И мы снова не сказали друг другу ни слова, даже не обменялись взглядами на прощанье…

Моих сил хватило только на то, чтобы оглядеться. Ну, камера. Самая настоящая одиночка. Длиной метра четыре и шириной два с половиной. В одном углу стояла деревянная кровать с грубым шерстяным одеялом, а в другом – столик и чугунная печь. Свет проникал через небольшое зарешеченное окно, расположенное почти под потолком. Но поскольку нижняя часть окна была замазана известью, а выше небо заслонял нависающий козырек крепостной стены, в камере сейчас царил полумрак.

Я дошел до кровати и упал на нее, даже не сняв сапог. Все, на что меня хватило – так это завернуться с головой в колючее одеяло, отвратительно пахнущее сырой шерстью. Плевать. Сон – вот единственное, что мне нужно было сейчас. И желательно без сновидений. А еще лучше – никогда не просыпаться и больше не видеть этот мрачный мир с его хмурым зимним небом, с заговорами, непонятными звездами на груди и варварскими казнями…

* * *

– …Ваше благородие… ваше благородие… – кто-то осторожно трясет меня за плечо, и я открываю глаза. Надо мной склонилось лицо незнакомого мужчины в странной фуражке. От него дико несет луком и, кажется, чесноком. Нескольких секунд хватает, чтобы понять, где я нахожусь. Ненавистный сон даже и не думает заканчиваться.

– Слава тебе, Господи, очнулись! А то уж я за лекарем думал бежать, все спите да спите. И обед проспали, и ужин. Давайте-ка поешьте, Павел Алексеевич. Нехорошо получится, если слухи пойдут, что вы себя голодом вздумали морить. Воронье налетит, дознание начнут…

– Какое может быть дознание после казни?! – я спускаю ноги с кровати и сажусь, опираясь локтями о колени.

Только сейчас замечаю, что сапоги с меня сняты и стоят рядом с кроватью. А поверх одеяла лежит еще и серая шинель из грубого сукна. Явно не офицерская. За окном темно, в камере тоже. Лампа, стоящая на столе, дает так мало света, что мне даже лица солдата толком не рассмотреть. Ну усатый, подбородок бритый. Так здесь многие усы носят, причем разной формы и степени пышности. Некоторые с бакенбардами. Рядом с лампой стоит миска с какой-то едой, лежит ложка и стопкой несколько кусков хлеба.

– Не нужно отчаиваться, Павел Алексеевич! Бог милостив, глядишь, и все еще обойдется. – Солдат подходит к двери и выглядывает в коридор, прислушивается к чему-то. Потом с заговорщическим видом возвращается и переходит на шепот: – Слухи по городу идут, что военные сильно недовольны, как вас напоказ казнили. Негоже, мол, так с героями войны поступать! Петицию вроде как императору написали. Так что надежда еще есть.

– Надежда на что?! – усмехнулся я, растирая ладонью лицо. – На каторгу? На рудники? Или на то, чтобы остаток своих дней провести в подземных казематах?

– Господь не оставит страждущих детей своих! – убежденно произнес солдат и размашисто осенил себя крестом.

Надо же… а ведь он и правда в это верит… Смешные они здесь: в Бога верят, а казнят, как варвары – на виселице. Патронов, что ли, на семерых заговорщиков пожалели? Спасибо еще, что на плахе голову не отрубили или вообще четвертовали. Порубили бы на колоде, как мясник свинину.

– Давайте, ваше благородие, не упрямьтесь, поешьте! – уговаривает он меня, как капризного ребенка. И мне не остается ничего другого, как перебраться за стол.

В миске пшенная каша. Остывшая, конечно, и комковатая, но вполне съедобная. Только есть мне совсем не хочется. Поковырялся для вида, проглотил, сколько смог, и отставил миску в сторону. Чай в глиняной кружке тоже еле теплый. Но вот пить мне как раз хотелось, поэтому кружку я с удовольствием опустошил. Продолжать молчать было уже как-то неприлично, но о чем говорить с этим солдатом, я совершенно не представлял. Хотя он явно ждал от меня каких-то слов, переминаясь с ноги на ногу. Что ж…

– Снег уже закончился? – начал я с самой нейтральной и безопасной во все времена темы.

– Идет еще, но уже не такой сильный, как днем, – охотно вступил в беседу служивый, – а к ночи ветер поднялся, так что метет на улице. Хотя чего ж тут удивляться? В феврале оно завсегда так – как начало мести, так теперь до Масленицы.

Как-то странно он произнес название праздника. С другим ударением… Да тут все странное, непонятное. Адмиралтейство есть, а Исаакия нет. Мосты через Неву в непривычном месте. Люди странные. У некоторых лица и фигуры такие, что хоть сейчас на подиум или в фотомодели. А другие совершенно обычные… Как этот солдат.

Может, все-таки галлюцинации? На всякий случай нажал пальцем на свой левый глаз. Если это бред, то видимые реальные предметы просто раздвоятся, тогда как галлюцинации останутся слитными. Нет, увы, но солдат и камера не были галлюцинацией.

Служивый обеспокоенно на меня посмотрел, смущенно кашлянул в кулак:

– Стало быть, весна-то в этом годе изрядно запаздывает. Не торопится к нам…

Я кивнул, соглашаясь. Для себя вычленил главное – сейчас здесь у них февраль. Даже скорее вторая его половина, раз на носу Масленица. Словно в подтверждение моих выводов, солдат сочувствующе заметил:

– Вам бы пять дней продержаться. А там Масленичная неделя и Прощеное воскресенье. Ну, не басурмане же они, казнь в Большой пост устраивать! Все теперь надеются, что накануне поста о вашем помиловании и объявят.

Вот все-то у них здесь вокруг церковных праздников крутится. Наверное, поэтому и с казнью так торопились. А то потом жди, когда Пасха пройдет. Хотел спросить еще, какой сейчас год, но неожиданно зашелся в кашле. В горле першило нещадно. Подумал сначала, что простыл на площади, но нет – похоже, это всего лишь дурацкая масляная лампа так нещадно коптит. Задохнешься здесь с ними и до следующей казни так и не доживешь. Лучше уж в кромешной темноте сидеть. Поднялся из-за стола и от греха подальше снова перебрался на кровать.

– Что еще в городе говорят? – вежливо поинтересовался я, пока солдат подкидывал дрова в печку, а потом собирал в корзину грязную посуду и смахивал крошки со стола. Не так чтобы меня это сильно волновало, но почему не спросить хорошего человека?

– Да все о том же: как веревка у вас оборвалась и как Золотой всадник с Гром-камня сверзился. В народе говорят – плохой знак.

Золотой всадник? Это он про что?.. Неужели они здесь памятник Петру золотом покрыли? Тогда понятно, чего так все засуетились, и на что с таким ужасом смотрел Петр Южинский. Кстати…

– Как там поручик?

– Подавлен. Других-то ваших еще днем в Кронверк перевели. Завтра им приговор огласят. Жаль, что не довелось вам с ними проститься. А с Петром Михайловичем ночью свидитесь, я его приведу.

– Жаль… – соглашаюсь я. А про себя думаю, что с этим мне как раз повезло. Как изображать из себя Павла Стоцкого перед людьми, которые его хорошо знали? Выглядел бы я полным идиотом. Мне вон еще непростой разговор с Южинским предстоит, и это засада полная! Не могу же я признаться, что в теле его друга теперь посторонний человек? Все равно ведь не поверит. И от встречи не откажешься – обидится человек…

– Лампу погаси, пожалуйста, – прошу я солдата, который собрался уходить. – Посплю еще, пока Петр не пришел…

## Глава 3

Конечно, спать я уже не стал, просто коптящая лампа меня жутко раздражала. Лежал на кровати, накрывшись шинелью, и обдумывал, что мне делать дальше. Понятно, что от меня теперь мало что зависело, но… жить пока придется под именем Павла… я напрягся, вспоминая фамилию в приговоре. Ага, Стоцкого.

Что бы эти взрослые парни ни натворили, не мне их судить. Они явно знали, на что шли, и знали, что им грозит. Рискнули и проиграли. Похож ли их заговор на восстание декабристов? Не имею понятия. Поскольку ничего о них не знаю, и влезать в их дела даже не собираюсь. Будем считать, что я вышел на минутку на чужой станции, но скоро зайду в вагон и поеду дальше – туда, где меня ждут.

Хотя не скрою: было бы интересно увидеть в зеркале Павла, в чье тело я так неожиданно попал. Только откуда в крепости зеркалам взяться? Но кое о чем можно судить и по косвенным признакам. Например, рост у него явно выше среднего – это было понятно даже по солдатам, которые нас конвоировали. Мы с Южинским выделялись среди них. Но если у Петра были светло-русые волосы, то Стоцкий, как и я сам, брюнет – в широком вороте рубахи видна темная поросль на его груди. Бедра узкие, тело поджарое и до моего 52-го размера точно не дотягивает. Да и грудная клетка поуже будет, чем моя.

Провел рукой по голове, потом ощупал лицо. Волосы довольно короткие, кажется, вьются немного. Усов, как у Южинского, нет, зато брови густые. Нос… нос чуть с горбинкой, прямой и сравнительно длинный, с моим прежним не сравнить. Про губы и рот ничего сказать не могу, видимо обычные. А вот зубы все до одного на месте и довольно ровные, если только клыки выступают чуть больше, чем у меня. Еще я успел чужие руки рассмотреть, пока ужинал. Не сказать, чтобы они у Павла холеные, но ладони заметно уже, чем мои, да и пальцы длиннее, с аккуратными ровными лунками ногтей.

Похоже, Павел Стоцкий следил за собой, что для гвардейского офицера вполне нормально. И со шпагой наверняка умел обращаться, а от верховой езды офицеру никуда не деться – здесь без этого вообще никак. Поэтому мышцы на руках и ногах не дряблые – это даже через одежду чувствуется. Тело, в которое я попал, в целом тренированное, что не может не вызывать у меня уважения. Я сам со спортом с детства дружу, поэтому терпеть не могу, когда люди тела свои запускают. Особенно мужчины.

Как ни странно, о своей прошлой жизни я уже думал относительно спокойно. Хоть и был сейчас трезв как стекло. Что-то такое хрустнуло во мне после второй петли, и истерика ушла. Но желание довести дело до логического конца никуда не делось. Просто рассуждать об этом я стал более рационально.

Наконец, я добрался до самого любопытного. До звезды. Потрогал лучи, присмотрелся к слабому мерцанию. Вообще, не ощущается как посторонняя штука в теле. Никак не мешает, ничего не болит. Очень необычная штука. Надо разбираться. Как и со всей местной суетой.

Похоже, умереть мне пока не дадут, хоть я и не собираюсь отступать от своего решения. Просто не удивлюсь, если и в третий раз все сорвется. А буду сильно упорствовать, еще неизвестно, куда потом закинет. Здесь хотя бы язык родной и места более или менее знакомые. Так что можно считать, что со мной еще сравнительно гуманно обошлись. В качестве наказания за самоубийство я вполне мог бы и в гораздо худшие времена попасть, где снятие кожи в порядке вещей. Но не мешает понять, зачем же меня все-таки сюда забросило?

Не для того же, чтобы следующие лет сорок я просидел в какой-нибудь крепости за чужое участие в заговоре? Или отправился в Сибирь на каторгу? Хотя возможно и такое. Но верни меня сейчас назад в день смерти, ничего бы не изменилось. И во мне нет раскаянья. Потому что без моих девочек мне жизнь не нужна. Она просто не имеет смысла, и это вовсе не красивые слова. Главное ведь – я сам не могу себя простить за то, что меня не было с ними в последнюю минуту. И поэтому сам вынес себе заслуженный приговор…

* * *

К тому моменту, как ночную тишину нарушили чьи-то шаги и раздался скрежет ключа, поворачивающегося в замке, я уже примерно выстроил в голове линию своего общения с Петром Южинским. Мозг теперь работал на удивление адекватно – то ли из-за того, что больше не плавал в алкогольном дурмане, то ли я наконец выспался нормально, то ли вообще какая общая «перезагрузка» произошла. А Петр сейчас был единственным, кто мог рассказать мне о Павле Алексеевиче Стоцком. И этим глупо не воспользоваться.

В камеру вошел бледный Южинский. Под глазами круги, в волосах солома. Он забрал лампу из рук солдата, поставил ее на стол. Дверь закрылась, мы уставились друг на друга.

Я принял вертикальное положение и пересел к изголовью, освобождая в ногах место «другу». Подтащить к кровати стул нет возможности – его ножки намертво прикручены к полу, да и лишние уши нам не нужны. Солдат дал возможность поговорить, но где гарантия, что он не подслушивает и не напишет потом донос с обстоятельным пересказом нашего разговора?

– Выспался? Везунчик ты, Поль… – вздохнул Петр, потирая шею. – А я так и промучился в полудреме. Все какие-то кошмары снились…

Полем меня назвал. Это они так свои имена на французский манер переделывают, а я его, видимо, Пьером должен называть. Терпеть такого не могу – коверкать родной язык. И смешно будет, если он сейчас перейдет на французский. С пятого на десятое я еще что-то смогу понять, но картавить с таким прононсом, как они, – точно нет. Получается, права была моя умница жена, когда говорила, что знание французского лишним быть не может. Так ладно, пришла пора внести некоторую ясность.

– Слушай, Петр, я должен сказать тебе кое-что важное…

– Все-таки хочешь написать императору прошение о помиловании? – вскинул он на меня печальные глаза.

– С ума сошел? – опешил я.

– Ну, слава богу! – и этот ненормальный бросился ко мне, сжимая в крепких объятьях. Аж кости хрустнули. Мне даже показалось, что он тихо всхлипнул. Потом Южинский неловко отстранился и вытер глаза ладонью. Какие они тут все чувствительные, даже неловко как-то…

– Поль… если бы еще и ты сдался, то я вообще веру в людей потерял! Ты сегодня так странно вел себя после казни, что я уже подумал…

– Подожди, Петь. Вот именно об этом и хочу тебе рассказать. В общем… после казни я память потерял.

– Как это? – удивился Южинский и даже привстал.

– Откуда я знаю как? Отдышался на помосте, когда веревка оборвалась, оглянулся – и понял, что даже не знаю, где нахожусь. Вроде как места знакомые, но все непривычное и названия в голове путаются. Людей не узнаю, имена их не помню, – я расстроенно покачал головой. – Нева – Невка, ну и так далее.

# Примечания

1

Землетрясение, землетрясение! (Турецк.)